Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 1.

Торгово-промысловая деятельность российско-американской компании в 1825-1840 гг.

1. Проблема перемещения «столицы» Русской Америки

Конвенции, заключенные Российской империей с Соединенными Штатами и Великобританией в 1824 и 1825 гг., окончательно оформили территорию Русской Америки. Теперь России в лице управлявшей колониями Российско-американской компании (РАК) следовало думать уже не столько о расширении своих владений за океаном, сколько о более интенсивном освоении отведенных ей территорий. В связи с тем, что южные рубежи были уже четко определены, а возможности дальнейшей экспансии в этом направлении полностью исчерпаны, перед компанией вставал вопрос о переориентации интересов на север и в глубинные районы материка. К такому решению подталкивала и экономика: все большее значение в торговле начинают играть шкурки речного бобра и выдры, получаемые компанией с северных территорий Аляски. Поэтому неслучайно в Главном правлении (ГП) РАК в 1825 г. с новой силой возобновились дискуссии о перенесении главной компанейской конторы из Ново-Архангельска, располагавшегося на крайнем юго-востоке Русской Америки, к северу.

С предложением о переносе «столицы» Русской Америки на север выступил еще в 1819 г. тогдашний главный правитель колоний С.И. Яновский. Основной причиной для такого шага он считал враждебность окружавших Ново-Архангельск воинственных и независимых индейцев тлинкитов (колошей). Яновский писал в Главное правление: «... С тех пор как сделали заселение на остров Баранов и до сего времени, если разчислить потерю людей и проч. при разграблениях колошами и сравнить с приобретением, сколько мы получили от занятия сего места, то последние едва ли составят и четвертую часть против потери...». Далее Яновский указывал, что калан в окрестностях Ситхи (о-в Баранова) уже почти полностью истреблен, а покупка пушнины у тлинкитов весьма незначительна. [15]

Кроме того, здешнее русское население постоянно нуждалось в подвозе продовольствия как из-за рубежа, так и из других российских колоний. Единственным резоном сохранения Ново-Архангельска Яновский считал удобство постройки и ремонта судов. Но в целом поддержание этого поселения обращалось в прямой убыток для РАК из-за необходимости иметь здесь усиленный гарнизон против враждебных и хорошо вооруженных индейцев. Поэтому главный правитель ратовал за перемещение центра колониального управления на Кадьяк или на п-ов Кенай, где местные жители были давно покорены русскими и не было проблем с продовольствием. В самом же Ново-Архангельске он предлагал оставить всего 50 промышленников для содержания этого практически единственного опорного пункта РАК на всем северо-западном побережье{19} (Озерский редут, располагавшийся в 20 верстах к югу от Ново-Архангельска, был не в счет, так как не имел бухты для остановки судов).

Руководство РАК колебалось в принятии окончательного решения и запросило мнение по этому вопросу М.И. Муравьева, сменившего С.И. Яновского на посту главного правителя Русской Америки. Директора компании писали о том, что полностью покинуть Ново-Архангельск пока «не можно без воли Вышняго Начальства».

При этом обращалось внимание на сложности с переводом имущества и людей на Кадьяк. Да и само по себе перемещение столицы колоний было рискованным шагом перед лицом возможного нападения со стороны опасных соседей — воинственных тлинкитов, «по коему они могли бы возмечтать о удобности разорить остающееся на Ситхе»{20}.

В ответном послании от 17 января 1821 г. М.И. Муравьев сообщал, что с его точки зрения новый колониальный центр надо заложить не на Кадьяке, а на п-ве Кенай в районе бывшего Александровского редута на берегу зал. Чатам{21}. Обсудив это предложение Муравьева, Главное правление РАК все-таки рекомендовало ему в качестве будущего колониального центра о-в Кадьяк. При этом перебазирование туда предписывалось начать немедленно, не дожидаясь дополнительных указаний из Петербурга{22}. Тем не менее до конца своего правления Муравьев так и не приступил к выполнению директивы Главного правления. Этому, несомненно, помешал недостаток средств и людей, а также известные события, последовавшие за [16] царским указом от 4 сентября 1821 г. (см. т. 2), в результате чего колонии следовало спасать от угрозы голода, а не заниматься перемещением главной конторы РАК в соседний отдел колоний.

Поэтому весной 1825 г. проблема опять была вынесена на обсуждение Главного правления РАК. В качестве экспертов были приглашены С.И. Яновский и В. М. Головнин. В результате дискуссии директора постановили сделать колониальным центром Павловскую Гавань на о-ве Кадьяк. В депеше от 16 апреля 1825 г. директора РАК писали М.И. Муравьеву: «Для отвращения излишних расходов и разного рода неудобств Главную факторию должно будет перевести в Гавань Св. Павла на Кадьяк; для удержания же Ситхи и как для видов правительства, так и для собственных польз Компании, предполагалось достаточным занять Озерский или Шмаковский{23} редут пятьюдесятью промышленниками, который потом можно назвать Новоархангельск»{24}. Старый же Ново-Архангельск надлежало сжечь, а промысел калана в его окрестностях полностью ликвидировать. Тем самым ГП надеялось уничтожить главную причину вражды тлинкитов к русским. Общее собрание акционеров РАК, состоявшееся 17 июня 1825 г., единодушно поддержало это постановление, хотя и оставило за главным правителем колоний последнее слово в реализации принятого решения{25}.

Подобные указания были даны также П. Е. Чистякову, занявшему пост главного правителя Русской Америки после М.И. Муравьева{26}. По мнению Главного правления, необходимо было предпринять все меры для ускоренного строительства в Павловской Гавани, так, чтобы уже к 1831 г. можно было переместить туда людей и имущество компании, полностью оставив Ново-Архангельск.

Однако Чистяков был вынужден докладывать Главному правлению о невозможности выполнения намеченных планов. Во-первых, содержание в Озерском редуте большого числа людей обращалось для РАК в сплошной убыток из-за трудностей их снабжения (в частности, из-за отсутствия здесь удобной гавани). Во-вторых, недостаток людей в колониях не позволял главному правителю выделить для строительства в Павловской Гавани более 25 человек, что было явно недостаточно. В-третьих, текущие дела и развитие промысловой деятельности РАК не давали возможности реально заняться переносом колониального управления на Кадьяк. Уже в 1828 г. Чистяков писал об этом в Главное правление, ссылаясь на реорганизацию недавно присоединенного к общему колониальному управлению [17] Атхинского отдела и основание нового поселения на Курильских о-вах. Кроме того, главный правитель указывал на возросшую опасность нападений со стороны тлинкитов в случае упразднения Ново-Архангельска{27}.

Несомненное влияние на отказ выполнять распоряжение ГП РАК помимо объективных причин оказала, очевидно, и позиция влиятельного начальника Новоархангельской конторы К. Т. Хлебникова. В «записках», которые этот чиновник вел в течение своего почти 15-летнего пребывания в колониях, дан детальный анализ всех преимуществ и недостатков размещения колониальной столицы на Ситхе. С его точки зрения, к положительным факторам сохранения главной конторы в Ново-Архангельске относились: защищенная от ветров обширная незамерзающая гавань; высокие приливы, позволявшие легко спускать на воду построенные суда (и, если было нужно, вытаскивать их на берег для ремонта); изобилие в окрестностях леса (необходимого для кораблестроения, сооружения зданий и для экспорта в другие страны); возможность получать хороший урожай картофеля и изобилие рыбы; наконец, Ново-Архангельск представлял собой выгодный торговый пункт, хорошо известный иностранным купцам. Но существовали, однако, и немаловажные отрицательные моменты. Сырой климат способствовал гниению и быстрому разрушению деревянных строений и судов. Все тот же климат, а также горный рельеф, дикие лесные чащобы и воинственные индейцы препятствовали развитию земледелия и скотоводства. При недостаточном завозе хлеба и других припасов поселению угрожал бы голод. А такая ситуация могла быть логическим следствием войны с крупной морской державой. Тем не менее главная опасность, с точки зрения Хлебникова, таилась в угрозе русским со стороны тлинкитов, которые при появлении кораблей противника легко могли превратиться в своеобразную «пятую колонну» и напасть на Ново-Архангельск со стороны суши. Он отмечал в своих записках, что «предосторожность от враждебных соседей заставляет содержать излишний гарнизон в Ситхе, и сей излишек есть уже превышающий меру потребностей в людях; и следовательно, составляет перевес со стороны убытка. Можно сказать, что сто человек составляют сей излишек, и содержание их в убыток»{28}.

Тем не менее, К. Т. Хлебников был убежденным сторонником сохранения колониального центра именно в Ново-Архангельске. В этом его поддерживал и главный бухгалтер ГП РАК П. В. Боковиков, писавший Хлебникову из Петербурга: «... К чему торопиться с переноскою? Ведь Ситху содержит компания не первый год. Да притом [18] хорошо ли будет по политическим видам если мы оставим Ситху и вместе весь американский берег..?»{29}.

И все же несмотря на отсутствие в самом Главном правлении единодушия по вопросу об эвакуации Ново-Архангельска и тем более энтузиазма со стороны администрации Аляски директора РАК продолжали настаивать на исполнении уже принятого решения. В депеше Чистякову от 15 апреля 1827 г. они писали: «Ситха не приносит и не может приносить Компании никакой пользы, а между тем защита сего острова составляет первейшую заботу Колониального Начальства, отнимает у колоний главное людство и вообще требует неумеренных и неуместных пожертвований и потому чем скорее оставить сие место, тем для Компании будет полезнее»{30}.

Однако Чистяков и другие противники эвакуации Ново-Архангельска неожиданно получили существенную поддержку со стороны известного российского мореплавателя Ф. П.Литке (впоследствии ставшего видным деятелем ГП РАК). Литке дважды посетил Русскую Америку в 1818 и 1827 гг. и знал ситуацию там не понаслышке. Используя в качестве аргументов «записки» К. Т. Хлебникова и собственные наблюдения, он тщательно проанализировал преимущества и недостатки Ново-Архангельска по сравнению с Павловской Гаванью на Кадьяке. Хотя, по его данным, затраты РАК на гарнизон для защиты от возможного нападения тлинкитов составляли ежегодно 50 тыс. руб. и более, тем не менее, он предполагал, что их враждебность — дело временное, и в перспективе они изменят свое отношение к русскому поселению. Более того, наличие воинственных соседей, по мнению Литке, благотворно сказывалось на внутренней жизни «столицы» Русской Америки. «Соседство колошей, — писал он, — не только не вредит, но приносит пользу поселению, поддерживая дух порядка и дисциплины в столь разнородной и частью из неугомонных стихий составленной массе, каковой является население Ново-Архангельска». С оставлением последнего, указывал Литке, весь берег Северо-Западной Америки будет неминуемо потерян для России, так как место русских быстро займут иностранцы. Кроме того, на Кадьяке не было столь удобной и обширной гавани, как на Ситхе, и того изобилия лесов, необходимых для строительства домов и кораблей{31}.

В конце концов, столкнувшись с объективными трудностями, отрицательным мнением ряда известных компетентных людей, а [19] также с активизацией на северо-западном побережье англичан из Компании Гудзонова залива в конце 1820-х гг., Главное правление РАК уже не настаивало столь категорично на переносе «столицы» колоний на Кадьяк и предписало приостановить все ведущиеся там работы. Барону Ф. П. Врангелю, сменявшему в то время П. Е. Чистякова на его посту, было дано поручение разобраться на месте, стоит ли оставлять ее на Ситхе или все же учредить ее в Павловской Гавани на Кадьяке. 21 марта Л 830 г. директора РАК писали новому правителю Русской Америки: «... обстоятельства, требовавшие перемещения Фактории, ныне в существе своем изменились. Выгоды сего предприятия ныне не могут быть столь значительны, как предполагалось прежде. С другой стороны, нельзя упускать из вида, во-первых, что Гудзонская Компания намеревается сделать заселение близь самой Ситхи, а, во-вторых, что в 1834 г. кончается срок Конвенции, заключенной с Соединенными Штатами Северной Америки. Может быть, что при сих обстоятельствах оставление Главной Фактории на острове Ситхе будет не только выгодно, но даже необходимо, но во всяком случае, решить сие здесь совершенно невозможно. Посему Главное правление покорнейше просит Вас, по прибытии в колонии, обратить на сей предмет особенное внимание, тщательно исследовать выгоды и невыгоды сего предположения и сообщить Главному Правлению Ваше мнение об оном; а до получения от него отзыва, остановиться перемещением Главной Фактории, продолжая между тем исподволь начатые в Кадьяке постройки, которые и без переноса туда Главной Фактории требовали по ветхости прежних строений возобновления...»{32}.

Прибыв в колонии и исследовав проблему на месте, Врангель отрицательно отнесся к решению оставить Ново-Архангельск. По его мнению, угроза русским со стороны тлинкитов постепенно слабеет и в будущем исчезнет вовсе. С другой стороны, существовала реальная опасность захвата англичанами и американцами территории Юго-Восточной Аляски в случае ее оставления РАК{33}.

Еще не дождавшись этого донесения Врангеля, ГП РАК весной 1831 г. окончательно отказалось от планов по перемещению колониального центра на Кадьяк. Врангелю было рекомендовано «производящиеся на Кадьяке постройки приказать вовсе остановить и всех людей, находящихся там для построек, вывести в Ситху и употребить к другим занятиям»{34}. Так Ново-Архангельск остался «столицей» Русской Америки вплоть до продажи Аляски США. [20]

1. Русские колонии под управлением П. Е. Чистякова (1825-1830)

В 1825 г. истекал срок контракта с РАК М.И. Муравьева, который, ссылаясь на ослабленное здоровье, настоятельно просил Главное правление компании прислать ему достойного преемника. Выбор директоров РАК пал на опытного моряка — капитан-лейтенанта Петра Егоровича Чистякова, уже побывавшего в Русской Америке во время кругосветного путешествия на корабле РАК «Бородино» в 1819-1821 гг. Теперь ему было поручено командование кораблем компании «Елена», который вышел из Кронштадта в колонии 31 июля 1824 г. с грузом продовольствия и товаров. Спустя год, 29 июля 1825 г., Чистяков благополучно достиг Ново-Архангельска, где сдал порученный ему груз. 4 ноября 1825 г. на этом же судне, но уже загруженном пушниной и другими колониальными товарами, отправился на родину М.И. Муравьев. Незадолго до его отъезда, 26 октября 1825 г., П. Е. Чистяков занял пост главного правителя Русской Америки, а 21 декабря 1826 г. он был официально утвержден царем в этой должности с одновременным присвоением ему звания капитана 2-го ранга{35}.

В этот же год к колониальному управлению был окончательно присоединен Атхинский отдел, ранее зависевший от распоряжений Охотской конторы РАК. В 1825 г. счета Атхинского отдела были переведены из Охотска в Новоархангельскую контору, а сам отдел официально подчинен главному правителю российских колоний в Новом Свете{36}.

На следующий год Чистяков лично посетил Атху, знакомясь с новым колониальным отделом и «нашел тамошнее заселение в самом жалком состоянии и множество других беспорядков, происходивших от дурного управления и от небрежности Охотской конторы»{37}. Прислав еще до своего прибытия на остров много леса для построек, главный правитель приказал заново заложить на новом, более удобном месте, центральное селение РАК в Атхинском отделе, отстранил от должности начальника отдела Петра Выходцева, назначив на его место Ивана Сизова, после чего отбыл на Уналашку{38}.

Здесь главный правитель уделил внимание улучшению работы местной школы в сел. Иллюлюк, где до 1825 г. обучалось 22 учащихся. П. Е. Чистяков распорядился установить штат (расходы по содержанию) на каждого ученика местной школы для 30 учащихся, а [21] в 1827 г. подобные штаты были введены и в отношении уналашкинской больницы на 8 человек и воспитательного дома для девочек-сирот{39}. Основное учебное заведение колоний располагалось в то время в Ново-Архангельске. Кроме того, еще одна начальная школа существовала на Кадьяке в Павловской Гавани, где получали образование 17 учащихся; еще три ученика обучались ремеслам при местных мастерских. Здесь же имелся маленький воспитательный дом на шесть девочек-сирот. Но все эти заведения пришли в полный упадок к началу 1830-х гг., о чем с сожалением писал позднее Ф. П. Врангель{40}. Тем не менее, попытки заложить в колониях основы образования и здравоохранения можно, безусловно, отнести к заслугам РАК.

Летом 1826 г. на время инспекционных поездок П. Е. Чистякова управлять делами в Ново-Архангельске был оставлен начальник местной конторы К. Т. Хлебников. В подробной инструкции ему предписывалось соблюдать особую осторожность в отношении живших у крепости тлинкитов, являвшихся и ранее объектом постоянного беспокойства для русских. В крепости и на каждом судне в гавани постоянно находились часовые (на мелких — по два, а на крупных — по три вахтенных). Все пушки крепости были заряжены картечью и проверялись еженедельно. За каждым орудием и постом было закреплено определенное количество людей в случае внезапного нападения индейцев{41}.

Такие меры предосторожности были отнюдь не излишни. Уже в самом начале правления П. Е. Чистякова у стен Озерского редута произошел случай, который мог иметь весьма серьезные последствия. В ночь с 5 на 6 декабря 1825 г. несколько каноэ с тлинкитами, занимавшимися ловлей рыбы, приблизились к русскому укреплению, не отвечая на отклики часовых. Начальник редута, опасаясь внезапного нападения, приказал открыть огонь, в результате чего один индеец был убит. К счастью, враждебных действий не последовало, так как тлинкитам был известен запрет приближаться к редуту в ночное время, и они вполне осознавали правомочность действий русских. Чтобы окончательно исчерпать инцидент, П. Е. Чистяков подарил родственникам убитого товаров на 250 руб., что соответствовало индейским представлениям о выплате компенсации за смерть сородича{42}.

Главное правление РАК, получив сведения об этом происшествии, одобрило все распоряжения колониального начальства. В своем [22] послании главному правителю от 31 марта 1827 г. директора писали: «Решительный поступок Начальника Озерского редута был необходим и заслуживает всяческую похвалу; Правление Компании совершенно одобряет принятые Вами меры для исследования сего дела и приведения диких (индейцев. — А.Г.) к сознанию в своей вине. Происшествие сие случилось при самом начале Вашего колониями управления и тем лучше может оно действовать на обуздание диких от неприязненных покушений и на внушение в них должного к Вам уважения, доверенности и подобострастия». Тем не менее «Правление Компании, — указывали директора Чистякову, — желает не только сохранять с Колошами всегдашний мир и доброе согласие, но и упрочить с ними торговые связи»{43}.

Такая политика давала свои плоды. Как отмечал посетивший в 1827 г. Ново-Архангельск капитан-лейтенант Ф. П. Литке, тлинкиты стали относиться заметно лояльнее к русским, чем во времена Баранова. Незадолго до прихода его корабля в «столицу» Русской Америки обезумевший промышленник проломил камнем голову индейцу, а позднее двое индейских рабов сбежали от своих хозяев и укрылись в русской крепости, но ни один из этих инцидентов не имел серьезных последствий, как это обычно случалось ранее. Более того, индейские вожди в проливах арх. Александра сами приглашали русских основать у них фактории. Со своей стороны администрация колоний стремилась привлечь индейскую «аристократию» на свою сторону. Для этого вождям вручали мундиры военного образца, а наиболее дружественно настроенным — серебряные медали с надписью «Союзные России» на одной стороне и российским двуглавым орлом на обратной. Кроме того, главный правитель колоний и капитаны кругосветных судов время от времени устраивали для тлинкитов празднества, сопровождавшиеся торжественными речами о необходимости поддержания мира, угощением гостей рисовой кашей с патокой и стаканом грога, после чего обычно следовали индейские песни и пляски{44}.

Главное правление РАК всячески поощряло развитие товарообмена с тлинкитами. В послании к главному правителю Русской Америки от 16 апреля 1826 г. директора компании предупреждали его, что после заключения конвенций с Великобританией и США конкуренция с иностранными торговцами может усилиться. Поэтому для удержания торговли с индейцами в своих руках ГП разрешало платить тлинкитам за капанью шкуру не менее, чем американские капитаны, и даже более. С этой же целью ГП готово было, если потребуется, пойти и на такой радикальный шаг, как полный запрет на промысел в районе архипелага Александра. В послании главному [23] правителю говорилось: «Правление Компании просит Вас сколько можно усиливать и поддерживать сию торговлю не только около Ситхи, но и по всему спорному пространству до 59°, где иностранцам позволено совместничество с нами. Собственная наша около Ситхи промышленность давно уже стала весьма малозначительной и конечно не может приносить Компании пользы, а между тем служит, как известно, главнейшею причиною всегдашней вражды диких (индейцев. — А.Г.) против Русских, и без сомнения в теперешних обстоятельствах может вредить успехам предполагаемой с ними торговли. А посему, если Вы усмотрите, что прекращение собственной около Ситхи промышленности будет иметь полезное для нас на торговлю с дикими влияние и Компания за потерю промышленности может вознаградиться торговлей, в таком случае Правление Компании согласно собственную около Ситхи промышленность оставлять, а партовых Алеут перевести в другой отдел»{45}.

Еще до получения этого распоряжения предыдущий главный правитель М.И. Муравьев незадолго до сдачи своей должности П. Е. Чистякову также приказал всемерно способствовать торговле с тлинкитами. В предписании конторе РАК в Ново-Архангельске от 14 октября 1825 г. он указывал, что «сею торговлей рассчитывать не на одни барыши компании, но от оной и та польза, что может [компания] приобрести от колош дружество и расположение к русским». В соответствии с этим Муравьев распорядился платить тлинкитам по 100-150 руб. товарами за одну каланью шкурку, что в 10-15 раз превышало сумму, которую получали за нее зависимые алеуты и кадьякцы (последним увеличили платеж за калана в 2 раза только в 1828 г.){46}.

Сама торговля с тлинкитами по новому положению стала производиться уже при П. Е. Чистякове с 1826 г., и увеличение покупной цены заметно сказалось на количестве приобретаемых у индейцев мехов, которое возросло сразу в несколько раз. Если в 1825 г. приказчики РАК выменяли у тлинкитов только 22 каланьи, 22 лисьи и 74 бобровые шкурки, то уже в 1826 г. их число соответственно увеличилось до 95, 169 и 374 шкурок. А с 1830-х гг. в торговле с независимыми индейцами стал широко использоваться ром — как для удешевления стоимости приобретаемых мехов, так и для противодействия американским и английским торговцам-конкурентам, снабжавшим тлинкитов спиртными напитками. Обычными же предметами обмена со стороны РАК были шерстяные одеяла, различная материя, чугунная и медная посуда, виргинский табак{47}. [24]

Торговля с независимыми индейцами Юго-Восточной Аляски позволяла получать хоть и очень незначительный, но все же доход. А вот некогда богатые охотничьи угодья в районе о-ва Ситха (Баранова), где находился Ново-Архангельск, к середине 1820-х гг. настолько оскудели, что РАК отказалась от ведения здесь интенсивной добычи калана крупными байдарочными флотилиями. Промысел этого ценного зверя осуществлялся только в зал. Якутат и Льтуа под прикрытием двух вооруженных парусных судов из-за опасения нападения на промысловые партии местных тлинкитов. Так, летом 1826 г. П. Е. Чистяков доносил в Петербург: «Главному правлению известно, что у нас ныне только и остались два пункта — Якутат и залив Льтуа или Порт Франсе, который тоже в границах позволенной (иностранцам. — А.Г.) торговли, где мы промышляем бобров (каланов. — А.Г.) и жители тех мест, хотя и негодуют на сие, но по малочисленности препятствовать не могут»{48}.

На запрос Главного правления относительно возможности восстановления русского поселения в Якутате Чистяков ответил отрицательно, так как, по его словам, иностранцы и так туда не ходят, промыслы же незначительны, а местные индейцы враждебны и опасны{49}. Количество двухлючных байдарок, высылаемых РАК на промысел в Якутате в 1820-х гг., составляло от 60 до 80-ти. Они добывали в среднем около 250 каланьих шкур в год{50}.

Куда большее количество пушнины приобреталось в Кадьякском и Уналашкинском отделах. Как и прежде, каждую весну отправлялись промысловые партии, но это были лишь бледные копии тех огромных байдарочных флотилий, которые посылал на промысел в начале века А.А. Баранов. «Главной» или «дальней» партии больше не существовало, так как калан был уже почти полностью выбит на всем северо-западном побережье, да и зависимое туземное население, из которого рекрутировали партовщиков, значительно сократилось за прошедшие годы. И если в 1820-е гг. с Кадьяка еще отряжали 30-40 двухлючных байдарок в «ситхинскую» партию, базировавшуюся в Ново-Архангельске, то в 1830-х гг. эта практика фактически прекратилась. Соответственно основная масса байдарок (50-80) принадлежала собственно «кадьякской» партии, которая вела с апреля по август промысел у Кадьяка и прилегающего побережья материка. Еще две мелкие партии высылались из Александровской одиночки на п-ве Кенай (10-12 байдарок) и Катмайской одиночки на северном побережье прол. Шелихова (до 15 байдарок). Около 30-38 двух- трехлючных байдарок снаряжалось в Константиновском редуте из подведомственных эскимосов чугачей. [25]

В Уналашкинском отделе на промысел калана выходило несколько десятков байдарок, образуя пять небольших партий: около 30 байдарок высылалось с о-ва Акун, еще примерно столько же снаряжалось на о-вах Умнак и Уналашка, а четвертую и пятую партии (до 50 байдарок) составляли из алеутов о-ва Унга и п-ва Аляска. Всего в Уналашкинский отдел выделялось для каланьего промысла до 140 байдарок. Еще около 60 снаряжалось в Атхинском отделе{51}.

Поскольку в начале 1820-х гг. каланы опять появились у о-ва Медного, в 1825 г. с о-ва Атту туда была переброшена небольшая партия алеутов (17 байдарок) с семействами. Позднее их стали использовать для добычи котиков и песцов, переселив на соседний о-в Беринга. Алеуты сильно тосковали по родным островам, и правитель Атхинского отдела решил вернуть их на родину. Его предложение было одобрено главой Новоархангельской конторы К. Т. Хлебниковым, посетившим Командорские о-ва с инспекционной поездкой в 1827 г. Однако последний был против полной эвакуации служащих РАК с островов. «Оставить же острова вовсе без людей опасно, — писал Хлебников, — потому что всюду проникающие Американцы или по известиям или по случаю могут узнать об оставлении оных и не упустят пользоваться, нанеся тем для нас вред ничем не восполнимый»{52}. Поэтому на Командорах, по его мнению, должны были остаться одни русские промышленники с их алеутскими женами.

За добытые шкуры туземцы получали строго установленную плату по так называемой таксе. И хотя при М.И. Муравьеве в 1825 г. плата за шкуры сухопутных животных, птиц и тюленей была увеличена, новый главный правитель П. Е. Чистяков посчитал это недостаточным и в 1826 г. предложил директорам РАК увеличить платеж за некоторые виды пушнины еще на 50%. К этому шагу Чистякова подтолкнули волнения среди алеутов и кадьякцев, содержавшихся в Ново-Архангельске, которые стали выражать недовольство, узнав, что их давние враги и соперники тлинкиты получили прибавку при продаже мехов компании. Чтобы успокоить партовщиков, Чистяков взял ответственность на себя и без санкции Главного правления распорядился увеличить в полтора раза расценки на меха, приобретаемые у зависимых туземцев. Он опасался, что в противном случае у них совершенно пропадет стимул к труду и придется силой рекрутировать их в промысловые партии для добычи калана{53}.

Главное правление пошло навстречу Чистякову и в 1828 г. утвердило новую таксу. Так, если по прежнему положению кадьякец получал [26] за шкуру калана товарами или марками РАК только 10 руб., то с 1829 г. (когда новая такса вступила в силу) — 20 руб., а уналашкинский алеут соответственно начал сдавать шкурки чернобурых лис по 6 руб. (до этого действующий тариф оценивал их в 2 руб. 50 коп., а положение 1825 г. — 4 руб.). В то же время остались практически без изменений расценки на меха, получаемые путем «зольной» покупки у индейцев танаина (кенайцев), эскимосов чугачей и других «полунезависимых» и независимых, племен, а платежи алеутам за котиков на Командорских о-вах даже уменьшились с 1827 г. с 75 до 45 коп. за каждую шкуру{54}.

Не исключено, что такое снижение тарифа на котиковые шкурки отрицательно сказалось на их добыче к концу 1820-х гг., хотя сама РАК и историки усматривают главную причину этого в хищническом промысле. Так, если в 1826 г. было получено 30 050 котиковых шкурок, то в 1832 г. — только 16 034, т. е. почти в 2 раза меньше{55}. По мнению И. Е. Вениаминова, виноват в этом был прежний управляющий о-вами Прибылов, который, несмотря на распоряжение М.И. Муравьева в 1822 г. отпустить для размножения 40 000-50 000 животных, оставил в пять раз меньше. В результате, когда в 1828 г. П. Е. Чистяков предписал добыть 40 000 котиков, с о-вов Прибылова едва было получено 28 000{56}. А ведь именно котики приносили РАК четверть всего дохода от продажи пушнины.

Некоторой компенсацией падения добычи морского зверя к началу 1830-х гг. послужило увеличение вымена шкурок речных бобров и выдр у внутриматериковых племен. Наиболее важной факторией РАК, где приобреталась пушнина сухопутных животных во второй половине 1820-х гг., был Ново-Александровский редут в устье р. Нушагак. Во время пятилетнего управления колониями П. Е. Чистякова приказчики РАК ежегодно скупали здесь у местных эскимосов в среднем по 1750 бобровых шкурок{57}.

За пушнину туземцы получали от РАК различную материю, одежду, одеяла, железные и медные котлы, топоры, ножи, табак, голубой и красный бисер, крупные синие и мелкие зеленые бусы, а также высоко ценившиеся в качестве украшения «колошенские цукли» — трубчатые раковины моллюска Dentalium, которые русские, в свою очередь, покупали у тлинкитов, платя им товарами по 30 руб. за сотню раковин. Стоимость бобровой шкуры в зависимости от величину составляла по таксе 1825 г. от 60 коп. до 1 руб. 20 коп. асе. Соответственно всего за пару цуклей, т. е. за 60 коп. можно было [27] приобрести бобровую шкуру, за хлопчатобумажный платок стоимостью 4 руб. — 4 бобра, за 5 бобров эскимосы получали большой топор, а целых 20 бобров стоил большой железный котел вместимостью в полтора ведра. Другими словами, средняя цена бобра была всего 1 руб. товаром (без учета транспортных и накладных расходов РАК). В то же время на международном рынке стоимость крупной бобровой шкуры доходила до 40 руб. Аналогичным образом шкура выдры по таксе составляла всего 3 руб. 20 коп., а продавала ее РАК за 50 руб. В целом расходы компании в Ново-Александровском редуте, например, с 1 января 1831 г. по 31 января 1832 г. составляли всего 12 500 руб. (истраченные товары на обмен, годовое жалованье служащим и т. д.), а стоимость приобретенной пушнины, моржовых клыков и бобровых мускусных желез за этот период составила 118 850 руб. {58} Из этих цифр нетрудно сделать вывод о степени прибыльности для Российско-американской компании меновой торговли с аляскинскими туземцами.

В целом в период управления П. Е. Чистякова количество приобретаемых компанией мехов было достаточно стабильным, что позволяло вывозить из колоний в Европу пушнины на сотни тысяч рублей. Так, в начале августа 1828 г. Главное правление направило из Кронштадта в Русскую Америку корабль «Елена» под командованием капитан-лейтенанта В. С. Хромченко, который прибыл в Ново-Архангельск летом 1829 г., а уже в октябре взял курс на обратный путь. В Кронштадт корабль доставил груз пушнины на огромную сумму в 1 200 000 руб. асе. На следующий год ГП опять отправило в колонии снабжение почти на полмиллиона рублей, но уже на военном транспорте «Америка» под командой все того же Хромченко. И на этот раз корабль привез из Русской Америки мехов более чем на миллион рублей{59}.

К этому времени РАК развивает пушной промысел не только на Аляске, но и на Курилах. Главное правление компании, получив сведения с Камчатки и от своей Охотской конторы о появлении большого количества каланов в районе Курильских о-вов, решило возобновить здесь свое поселение, существовавшее на о-ве Уруп до 1805 г. Новое селение должно было стать промысловой базой для партии алеутских байдарок, направленных сюда для добычи ценного зверя.

О планах возобновить русскую колонию на Курильских о-вах писал в свое время еще М.И. Муравьев. ГП РАК благосклонно отнеслось к его предложению. Неуспех прежнего «заселения» на Урупе проистекал, по мнению директоров компании, от отсутствия там алеутских промысловиков. В ответном послании М.И. Муравьеву от [28] 16 апреля 1826 г. директора отмечали, «что не было там вопреки предложения покойного Шелихова алеут с байдарками, без которых всякое покушение на промысел в Курилах будет бесполезно». В нем же ГП предлагало главному правителю Русской Америки вновь завести на о-ве Уруп «прочную оседлость», а «партовых алеут» прислать туда из Ново-Архангельска, где они бесполезны из-за почти полного уничтожения калана в окрестностях Ситхи{60}.

Помимо чисто экономических соображений, существовали и политические причины для основания нового поселения на Курильских о-вах, особенно после заключенных в 1824 и 1825 гг. конвенций с США и Великобританией: РАК серьезно опасалась появления на своих промысловых территориях иностранных конкурентов. «Кроме надежды на выгоды от промыслов в Курилах, — писали директора РАК М.И. Муравьеву, — Правление Компании сделать там оседлость не менее побуждается и политическими видами, особливо в теперешних обстоятельствах»{61}.

По указанию директоров РАК, сменивший Муравьева П. Е. Чистяков направил в 1828 г. на бриге «Байкал» под командованием мичмана А.К. Этолина на о-в Уруп отряд из 12 русских промышленников и 39 кадьякцев с семействами во главе с опытным байдарщиком Сысоем Слободчиковым. На «Байкал» в Ново-Архангельске были погружены лес и доски для строений, товары и продовольствие, 2 большие байдары и 20 байдарок, а также четыре маленькие пушки для защиты будущего поселения в случае возможного нападения японцев, живших южнее на о-ве Итуруп{62}.

Этолин и Слободчиков с успехом справились с поручением, и на Урупе вновь появилось русское поселение. А в 1829 г. лейтенант П. Д. Липинский, посланный из Ново-Архангельска на бриге «Чичагов», высадил на Урупе подкрепления находившемуся там отряду и вывез в Охотск большое количество накопившейся там пушнины. Первые два года промыслов на Курилах были на редкость успешны, и в 1828-1829 гг. РАК получила оттуда мехов более чем на 800 000 руб. асе. Об этом директора компании с удовлетворением сообщали П. Е. Чистякову весной 1830 г. {63}

В отличие от своего предшественника М.И. Муравьева, прославившегося обширным строительством в Русской Америке, особенно в Ново-Архангельске, П. Е. Чистяков никак не проявил себя на этом поприще. Это было естественно: после получения распоряжения от [29] ГП РАК о перемещении штаб-квартиры из Ново-Архангельска на Кадьяк все новое строительство здесь было практически заморожено. С 1826 по 1828 г. в «столице» Русской Америки помимо нескольких незначительных амбаров, кладовок и кухонь был выстроен только склад в три этажа и двухэтажное здание с казармой и школой на первом этаже и квартирами чиновников на втором{64}. Лишь на Кадьяке строений значительно прибавилось, особенно в 1829 г. {65}

В обстановке полнейшей неопределенности с будущей столицей колоний П. Е. Чистяков решил обратить свою энергию на кораблестроение, тем более, что после смены на посту главного правителя колоний А.А. Баранова суда в Ново-Архангельске почти не строились. Уже в ноябре 1825 г. здесь был заложен небольшой парусный бот «Уналашка» (40 т водоизмещения). В июле 1826 г. он был спущен на воду, а в начале августа отправлен «для коммуникаций» в Уналашкинский отдел. Кроме него, на Уналашку в 1826 г. был послан старый шлюп «Константин», построенный в Охотске еще в 1803 г. Это был его последний морской поход, так как с этого времени корпус шлюпа использовался исключительно как склад для товаров РАК в гавани у сел. Иллюлюк.

Новое пополнение колониальной флотилии произошло в 1828 г.: со стапелей Ново-Архангельска сошли еще два небольших бота — «Бобр» и «Сивуч», строительство которых началось здесь в ноябре 1827 г. В мае 1828 г. «Сивуч» под командой шкипера Андрея Ингстрема (Ингестрома) был направлен на о-в Атха для поддержания сообщения между островами Атхинского отдела. А «Бобр» использовался для коммуникаций между Ново-Архангельском и Кадьяком. В декабре 1828 г. в адмиралтействе Ново-Архангельска был заложен трехмачтовый корабль «Уруп», вошедший в конце следующего года в состав колониальной флотилии. В марте 1830 г., когда уже завершался срок пребывания П. Е. Чистякова в Русской Америке, в Ново-Архангельске было начато строительство еще одного бота — «Алеут» (спущен на воду в марте 1831 г. уже при Ф. П. Врангеле). Кроме того, еще в 1827 г. у американцев был куплен за 8,5 тыс., котиковых шкурок небольшой бриг «Тэллиха», переименованный в «Чичагов»{66}.

Ф. П. Литке, побывавший в Ново-Архангельске в 1827 г., с большой похвалой отзывался о состоянии базировавшейся здесь колониальной флотилии. Он писал: «Управляемые офицерами императорского флота суда содержатся весьма чисто, некоторые даже [30] щеголевато и в воинской дисциплине, что делает равную честь как командирам, так и компании, доставляющей им к тому средства»{67}. И действительно, за время правления П. Е. Чистякова РАК не потеряла ни одного судна: мрачные времена чуть ли не ежегодных морских катастроф, которыми был так богат период правления А.А. Баранова, казалось, навсегда канули в лету.

Еще одним важным начинанием П. Е. Чистякова было снаряжение экспедиции прапорщика И. Я. Васильева для исследований бассейна рек Нушагак и Кускоквим в 1829-1830 гг. А в 1830 г. главный правитель отправил в район Берингова пролива на бриге «Чичагов» мичмана А.К. Этолина, который осмотрел зал. Нортон, о-в Св. Лаврентия и Чукотку, где торговал с местными жителями{68}. Эти экспедиции послужили прологом для более интенсивного проникновения русских на север, в глубинные районы материка, богатые речным бобром. Однако дальнейшая деятельность в этом направлении связана уже с именем барона Фердинанда Петровича Врангеля, занявшего пост главного правителя Русской Америки осенью 1830 г. Известный полярный путешественник капитан 1-го ранга Врангель, будучи хорошо знакомым с состоянием российских колоний в Новом Свете, успешно продолжил организацию географических экспедиций, равно как и хозяйственное развитие Русской Америки.

3. Ф. П. Врангель во главе Русской Америки (1830-1835)

Будучи высококлассным профессиональным моряком, новый правитель также уделял много внимания кораблестроению. В 1832 г. в Ново-Архангельске был спущен на воду гукер-яхт «Мореход», а затем шхуны «Квихпак» и «Чилькат» пополнили колониальную флотилию. Заметно улучшилась оснастка судов и подготовка экипажей кораблей РАК, о чем свидетельствовал сам Врангель: по его подсчетам, в период с 1799 по 1820 гг. в колониях потерпело крушение 18 судов (!), в то время как с 1820 по 1834 г. разбился только один маленький тендер{69}. Хотя это замечание было в целом справедливо, но не совсем точно: в 1830-1831 гг. потерпели крушение два бота — «Карлук» на Кадьяке и «Сивуч» у о-ва Атхи. В обоих случаях команда и груз были спасены{70}. [31]

В начале 1830-х гг. Главное правление РАК в Петербурге решило развивать только отечественное кораблестроение и поэтому вообще отказаться от покупки судов у иностранцев. Хотя оно прекрасно понимало, что российские суда и по качеству, и по отделке значительно уступали иностранным (в первую очередь американским). При этом директора РАК сделали ставку на возобновление строительства кораблей в Охотске, хотя Ф. П. Врангель и считал, что это дело здесь не могло принести компании ничего кроме убытков. Тем не менее, чтобы в период между навигациями занять людей, находившихся при Охотской конторе, компания готова была терпеть «запланированные» финансовые потери{71}. В 1829 г. на охотской верфи была спущена на воду шхуна «Акция», а в начале 1830-х гг. — трехмачтовый корабль «Ситха» и бриг «Полифем»{72}. Правда, в дальнейшем РАК все же отказалась от продолжения здесь судостроения, видимо, согласившись с мнением барона Врангеля о большей целесообразности его развития в российских колониях в Америке.

При Ф. П. Врангеле вновь развернулось широкое строительство в Ново-Архангельске. Это было связано, очевидно, с окончательным отказом от планов переноса «столицы» колоний на Кадьяк. Л.А. Загоскин писал по этому поводу: «Благодетельны труды гг. Муравьева и Чистякова, но можно сказать, что только с поступления в 1830 г. главным правителем г-на барона Врангеля, первого семейного правителя, началась новая эра для колоний. Вникнув в ход дела, он, можно сказать, воссоздал Ново-Архангельск. На месте обветшавших строений возвысились новые и красивые{73}.

Барон уделял внимание не только благоустройству «столицы» колоний, но и окрестным поселениям. В 1833 г. в Озерском редуте были сооружены мукомольная и пильная водяные мельницы. В нескольких верстах к югу от Озерского редута при целебных минеральных ключах РАК выстроила два маленьких домика для больных служащих. Это поселение стало известно в колониях как «Горячие Ключи».

Особое значение Ф. П. Врангель придавал усилению обороны Ново-Архангельска: в 1831-1832 гг. здесь была возведена новая стена с деревянной башней — так называемой «колошенской батареей» — чьи орудия и фальконеты были направлены непосредственно на примыкавшее к городу селение тлинкитов. «Вообще ограда сия, — писал Ф. П. Врангель директорам РАК, — кажущаяся Колошам чрезвычайною крепостью, такое произвела на них впечатление, что [32] они сделались весьма смирны и осторожны, не переставая удивляться, как она могла воздвигнуться в такое короткое время»{74}. С помощью новой крепостной ограды стало возможно предотвращать мелкие грабежи обывателей Ново-Архангельска со стороны беспокойных соседей. В то же время, отмечал Ф. П. Врангель, простым служащим РАК стало значительно трудней покупать ром у предприимчивых индейских торговцев, который те получали с американских кораблей, а затем перепродавали русским рабочим{75}. Кроме того, были построены также две невысокие кирпичные стены с амбразурами для орудий. Они прикрывали город со стороны моря. Эти сооружения еще более укрепили столицу российских колоний, на стенах и башнях которой находились несколько десятков орудий, включая даже тяжелые морские 24-фунтовые карронады{76}.

Новые стены крепости позволили колониальной администрации попытаться упорядочить закупку у индейцев продуктов питания и ввести здесь монополию РАК. Ф. П. Врангель объяснял необходимость такого шага стремлением избавить обывателей города от излишних трат: компания готова была взять на себя посредническую роль и покупать продовольствие по твердым и низким ценам, а затем уже снабжать им служащих РАК в Ново-Архангельске. В соответствии с этим решением главный правитель издал в начале 1831 г. специальную таксу, по которой, например, большой горный баран стоил 12 руб., палтус 1,5-3 руб., утка — 75 коп., а ведро брусники — 2 руб. Отныне свободная торговля жителей крепости с тлинкитами запрещалась, а всем ведал особый приказчик компании, который ежедневно выменивал у индейцев продукты на специально огороженном «колошенском рынке», где имел свою лавку. Всего за 1831 г. здесь было куплено у тлинкитов продовольствия на 8 тыс. руб. асе. {77}

Хотя такая торговля была выгодна для РАК, но от введения монополии пострадали в первую очередь простые служащие компании, поскольку свежие дефицитные продукты стали попадать почти исключительно на стол колониальной администрации, а работникам приходилось довольствоваться в основном соленой рыбой и солониной. С другой стороны, во время правления Ф. П. Врангеля централизованные закупки РАК у тлинкитов заметно выросли. Помимо свежей рыбы, дичи, ягод и жира компания приобретала древесную кору и глину для строительных нужд, а иногда также дрова для отопления. В свою очередь, индейцы стали закупать у РАК [33] больше товаров, в том числе табака, одеял, материи и даже хлеба. Усиление товарообмена весьма способствовало налаживанию добрососедских отношений между русскими и тлинкитами: жители Ново-Архангельска могли поодиночке и почти безоружными ходить по окрестным лесам, что немногим более десяти лет назад было совершенно немыслимо{78}.

Немало внимания Ф. П. Врангель уделял и облегчению положения зависимого туземного населения. При его непосредственном участии были пересмотрены тарифы китобойного промысла, который, несмотря на всю его важность для туземного населения колоний, занимал второстепенное место в промысловой политике РАК, заинтересованной в первую очередь в получении ценных мехов, а не продовольствия для коренного населения. Если по положению 1822 г. при добыче большого кита местные туземцы-китобои имели право на половину туши животного или плату товарами на 30 руб. (а за малого — 15 руб.), то в 1831 Г.Ф. П. Врангель, сочтя вознаграждение за столь опасный промысел недостаточным, предложил Кадьякской конторе увеличить плату за большого кита до 40 руб., за малого же — до 20 руб., а с 1834 г. отдельно выплачивать по 30 и 15 коп. за большие и малые китовые усы. Кроме того, если кита добывал охотник, не состоявший на службе РАК, то добыча принадлежала ему целиком (то же самое касалось и выброшенного на берег «неколотого» кита — он доставался ближайшему селению аборигенов{79}. Это было явным отходом от прежней практики РАК, когда большая часть туши животного поступала в распоряжение компании.

Несмотря на дважды повышающийся в 1820-х гг. тариф за пушнину, жизнь и благосостояние зависимых туземцев оставляли желать много лучшего, что удрученно констатировал в 1830-х гг.Ф. П. Врангель: «С весны по осень все мужчины, к работам способные, посылаются от компании в разъезды за бобрами (каланами. — А.Г.) и за птицами. С осени до весны они заняты земляными промыслами лисиц и выдр, и хоть эта мера необходима для существования компании, однакож островитяне мало через оную выигрывают. При слишком умеренной плате за промыслы и весьма высоких ценах на товары, которыми платят им, они не в состоянии одеть себя и семейства свои без нужды, не говоря уже о щегольстве. Прежде они не нуждались в природной их одежде, а теперь и сии парки и камлеи должны они по большей части покупать или другим образом выслуживать от компании, и весьма немногие имеют по рубахе или суконного платья. Ни в пище, ни в одежде состояние их не улучшилось. [34]

г ое огородство, к которому старались приохотить их, весьма много помогло их домашнему хозяйству; от недосуга, худого присмотра и неопытности сажается при алеутских жилах (селениях. — А Г.) такое ничтожное количество картофеля, что он более служит лакомству несколько дней осени, нежели способом продовольствия в течение года»{80}.

Путем нехитрого арифметического подсчета Врангель пришел к выводу, что средний заработок каждого взрослого обитателя Кадьяка за весь 1834 г. составлял всего 14 руб. 25 коп. в год. «Если рассудим, — писал он, — что алеуту без птичьих и еврашечьих парок и без камлеи обойтись нельзя, потому что это составляет природную его одежду, и что, несмотря на это, он сии вещи должен покупать в компании и платить по 4 р. за птичью парку, от 10 до 15 р. за еврашечью и по 5 р. за камлейки, и что все русские товарные вещи весьма дороги, то, конечно, бросится в глаза незначительность суммы, расходуемой на алеутов, и удивительная несоразмерность оной с пользою, от них извлекаемой»{81}.

Неудивительно, что многие туземцы влезали в долги, особенно когда промысел был неудачен. «Долгов на вольных алеутах накапливается весьма много», — свидетельствовал Ф. П. Врангель{82}. По его сведениям задолженность туземцев в 1820-х гг. росла особенно быстрыми темпами. Так, если к 1 января 1821 г. по Кадьякскому отделу она составляла 5 182 руб., то к 1 января 1826 г. — уже 20 569 руб. (т. е. рост в 5 раз!), а к 1 января 1830 г. — 29 963 руб. И лишь в 1830-х гг. данная неблагополучная тенденция была приостановлена благодаря распорядительности самого Врангеля и возглавившего Кадьякский отдел В. И. Кашеварова. Этому способствовало также списание Главным правлением РАК (как безнадежных) долгов за умершими туземцами на сумму 3 793 руб., равно как и всего остатка — 26 484 руб. асе. по Кадьякскому отделу{83}.

ГП РАК в депеше Ф. П. Врангелю от 31 марта 1833 г. выразило полное согласие с ним в отношении ликвидации долговой кабалы зависимых туземцев и даже разрешило полностью списать их задолженность по всем отделам на общую сумму 56 410 руб. 29 коп., исключив ее из капитала компании. Одновременно главному правителю было рекомендовано принять меры «решительно и повсеместно остановить задалживание алеутов» и не допускать ничего подобного в будущем{84}. В связи с этим Врангель смог с удовлетворением [35] отметить: «Главное правление весьма справедливо простило алеутам весь старый долг... Так что есть надежда при постоянном внимании правителя конторы и впредь не вводить алеутов в неоплатные долги; но вместе с тем необходимо нужно умножить прямые доходы алеутов от компании, т. е. потребно увеличить плату за промыслы и убавить цены на потребные им товары, особенно относящиеся до необходимой им одежды»{85}. Очевидно, именно по настоянию Ф. П. Врангеля в 1836 г. расценки за пушнину, приобретавшуюся у зависимых туземцев, были повышены на одну треть{86}.

Пойдя под давлением Врангеля на уступку зависимым туземцам, Главное правление РАК, с другой стороны, отказалось списать долги, накопившиеся на креолах. Такое решение было продиктовано, несомненно, тем, что алеуты и без отработки долгов обязаны были трудиться на компанию, в то время как срок службы креолов был ограничен определенным числом лет, после чего удерживать их на работах РАК могла только долговая кабала.

При этом надо иметь в виду, что основная масса долга числилась все же не за туземцами, а за русскими промышленниками и служащими. Так, например, в 1831 г. по Уналашкинскому отделу насчитывалось, по данным Ф. П. Врангеля, «долгу за людьми» 44 760 руб., а «кредиту за компанией» — только 9 тыс. руб. Почти все простые служащие РАК, прибывавшие в колонии из России, оказывались уже «задолжены» компанией на сумму от 400 до 700 руб., а некоторые чиновники — до 5 000 руб. и более. РАК обычно ежегодно вычитала из жалованья своих должников 1/3 в счет погашения долга, а некоторым бедным, больным и дряхлым и вовсе прощала его{87}.

Уменьшению долговой кабалы весьма способствовала развернутая Ф. П. Врангелем борьба с пьянством среди русских промышленников, а также уточнение конторских расчетов с туземцами. «Сильное ограничение в употреблении крепких напитков, — писал по этому поводу Л.А. Загоскин, — доставило промышленным способы к заведению необходимо нужных им вещей для хозяйственной жизни и столько же способствовало к погашению на них возросшего непомерного долга; жребий алеут улучшился: они, отправляясь в партии, не оставались в безнадежности о времени своего возвращения в дома; расчеты с ними приведены в ясность»{88}.

Определенное внимание колониальная администрация уделяла и улучшению здравоохранения. Главный госпиталь колоний и аптека при нем находились в Ново-Архангельске. Начиная с 1820 г. здесь постоянно находился медицинский чиновник с помощниками. По мнению К. Т. Хлебникова, это больничное заведение находилось в образцовом порядке. Он свидетельствовал: «Медикаменты расположены по шкафам в порядке и, конечно, не уступят ни количеством, ни выбором лучшей аптеке уездного города. Хирургические и анатомические инструменты превосходной работы. При докторе состоят ныне четыре мальчика из креол, кои обучаются медицине, анатомии и хирургии. Для больницы в связи с аптекою особая комната, в которой помещено 8 кроватей для тяжелобольных; прочие же, живущие по квартирам, являются по утрам в оную и получают лекарства»{89}. Для лечения больных, особенно ревматизмом, колониальные медики широко использовали такое местное средство как целебные минеральные воды, отсылая заболевших жителей Ново-Архангельска в маленькое поселение на горячих ключах к югу от города.

Во время правления Ф. П. Врангеля значительно улучшилось и медицинское обеспечение Кадьякского отдела. Так, в 1832 г. больница в Павловской Гавани, устроенная еще во времена М.И. Муравьева, была существенно расширена и переведена в отдельный большой дом, в котором находилось два отделения на 25 коек. Говоря об этой больнице, Ф. П. Врангель мог с удовлетворением отметить: «Порядок введен хороший, и присмотр за чистотою и пищей неослабный. Один опытный фельдшер, служивший многие годы при кронштадтской морской гошпитали, имеет главный присмотр за здешнею больницею»{90}. По заданию правителя в том же 1832 г. главный врач колоний Г. В. Мейер объехал весь Кадьяк и провел осмотр больных в туземных селениях, отсылая наиболее тяжелых на излечение в новую больницу в Павловской Гавани. Несомненно, что благодаря усилиям РАК в сфере здравоохранения в 1820-х — первой половине 1830-х гг. удалось приостановить падение численности зависимого туземного населения колоний, а затем и стабилизировать его.

Еще одной острой социальной проблемой, с которой пришлось столкнуться Ф. П. Врангелю после прибытия в Русскую Америку, было наличие там значительного числа старых и дряхлых служащих компании, которые по тем или иным причинам продолжали оставаться на службе несмотря на то, что уже не были в состоянии выполнять обычные работы. Многие из них женились на креолках или туземках, имели большие семейства и не желали возвращаться в Россию. Врангель предлагал решить эту проблему путем организации поселений престарелых колонистов на п-ве Кенай. Однако ГП РАК, хотя и признавало справедливость предложения Врангеля, [36] отнеслось к его идее достаточно сдержанно, поскольку от организации «инвалидных поселений» предвидело одни убытки. «Поселение колонистов, — писали директора Врангелю, — не только не принесет никакой пользы, но послужит к одному отягощению Компании...»{91}.

Тем не менее Врангель настаивал на решении этой проблемы и ГП РАК, не видя иного выхода из создавшейся ситуации, решило пойти ему навстречу. В феврале 1835 г. оно через министра финансов{92} подняло перед правительством вопрос о дозволении уволенным от службы старым и больным работникам, обремененным большими семействами, оставаться навсегда в Америке. Санкция царя и правительства была дана довольно скоро: 2 апреля 1835 г. последовало «высочайшее повеление» разрешить вольнонаемным русским мещанам и крестьянам селиться на п-ве Кенай или в местах, избранных самой РАК. При этом новые поселенцы избавлялись от всех государственных платежей и налогов, кроме подушной подати, платить которую за них обязывалась компания. Вместе с ними «на таковом же основании» было предписано селить и уволенных от службы креолов. На компанию возлагалась обязанность снабдить поселенцев жильем, инструментами, скотом и семенами, а также продовольствием на один год и в дальнейшем поддерживать их благосостояние на приемлемом уровне. При этом колониальное начальство должно было строго следить, чтобы при наделении своих бывших работников участками земли не страдали бы интересы туземцев, которых поселенцы также не должны были обременять в вопросах пропитания, а добывать его своими собственными силами{93}.

Все эти меры социального характера, предпринятые Ф. П. Врангелем, имели безусловно положительный эффект, но, с другой стороны, они делали более дорогим «содержание» колоний и тем самым уменьшали прибыли РАК. Особенно болезненно на них сказалось падение добычи морских котиков, начавшееся еще при П. Е. Чистякове. Главное правление писало Врангелю, что если в 1825 г. только за счет продажи котиков американцам компания могла полностью обеспечить колонии и еще оставалось 75 429 руб. чистой прибыли, то в 1831 г. убытки конторы в Ново-Архангельске составили 391 097 руб. {94} [38]

Уменьшение добычи котиков привело к дефициту их шкурок в сии и, как следствие, к резкому росту цен на этот мех в метропо-

Поэтому уже в 1830 г. ГП РАК специально предписало максимально сократить обмен котиковых шкур американским морским торговцам за поставляемые ими товары, а направлять все меха в Россию, обещая, со своей стороны, обеспечить снабжение колоний сем необходимым{95}. В свою очередь, Врангель также был весьма обеспокоен падением промысла котиков и дал предписание соблюдать в этом деле величайшую осторожность. В 1834 г. директора РАК согласились с мнением главного правителя ввести ежегодную квоту в 4000 шкур котиков вместо 12 000, поставлявшихся ранее с о-ва Св. Павла{96}.

Пытаясь компенсировать уменьшение добычи котиков, ГП РАК предприняло шаги к развитию промысла на новых территориях, и в частности на Курильских о-вах. Еще в 1830 г. руководство компании просило Ф. П. Врангеля учредить специальную контору для управления новым отделом колоний на о-ве Симусир, «прибавить на Курилы алеут» и активизировать торговые отношения с местными жителями — айнами{97}. Однако успехи промысла на Курилах были непродолжительны, и уже в 1831 г. отправленный туда на бриге «Чичагов» лейтенант Д. Ф. Зарембо доносил о невозможности без парусного судна вести добычу калана к северу от о-ва Уруп, где располагалась главная промысловая артель РАК{98}. Чтобы улучшить ситуацию в Курильском отделе, ГП РАК в 1833 г. рекомендовало Ф. П. Врангелю перебросить туда еще один отряд алеутов, поскольку имеющихся в отделе 20 двухлючных байдарок явно не хватало для ведения обширного промысла на большом пространстве Курильской гряды{99}. Впрочем, Курильский отдел так и не стал в дальнейшем сколько-нибудь важным источником доходов компании: пушные ресурсы здесь были уже основательно истощены еще в XVIII в., а рассчитывать на развитие торговли с айнами не приходилось из-за их крайней малочисленности и примитивного хозяйства. Неудачей закончились также попытки РАК начать в 1830-1833 гг. промысел на Шантарских о-вах в восточной части Охотского моря{100}.

Малоуспешным оказалось и возобновление промысла калана на северо-западном побережье Америки. В 1832 Г.Ф. П. Врангель отправил партию из 30 байдарок под прикрытием брига «Полифем» [39] в зал. Якутат и Льтуа. Добыча была невелика — всего 145 каланьих шкур{101}. Поэтому главные надежды сам Врангель и директора РАК связывали с расширением торговой деятельности компании на Севере. В 1831 г. Главное правление рекомендовало Ф. П. Врангелю учредить факторию на морском побережье в районе Берингова пролива: в этом случае корабли РАК могли бы посещать чукчей на противолежащем берегу Азии с целью развития торговли{102}.

Руководствуясь этими соображениями, Ф. П. Врангель распорядился послать в 1832 г. судно под начальством лейтенанта М. Д. Тебенькова к Берингову проливу для выбора подходящего места под поселение и для торговли с туземцами. Хотя Тебеньков так и не заложил здесь русскую факторию, однако собрал довольно много важных сведений о географии зал. Нортон и скупил немало пушнины у местных эскимосов.

В это же время из Ново-Александровского редута в глубь материка был послан отряд опытного байдарщика Ф. Л. Колмакова для основания там небольшой фактории (одиночки), призванной стать перевалочным пунктом при путешествиях из поселения в зал. Нортон в Ново-Александровский редут у устья р. Нушагак{103}. Колмаков устроил одиночку на р. Кускоквим при впадении в нее р. Холитны, где оставил своего заместителя — креола-толмача С. И Лукина с тремя нанятыми в Ново-Александровском редуте эскимосами{104}. В январе 1833 г. Колмаков послал Лукина вверх по Кускоквиму для дальнейшего изучения бассейна реки и скупки бобровых шкурок у туземцев{105}. Поход Лукина оказался весьма успешным: ему удалось выменять у индейцев Кускоквима и его притоков несколько сот бобровых шкур.

Весной 1833 Г.Ф. П. Врангель вновь отправил в район Берингова пролива два судна — «Квихпак» и «Уруп» под командованием лейтенантов Розенберга и Тебенькова. На последнего главный правитель возложил задание выстроить там торговый пост компании. Тебеньков успешно справился с поручением Ф. П. Врангеля и летом 1833 г. основал новую укрепленную факторию в зал. Нортон. Она была заложена на юго-восточной стороне маленького острова, рядом с более крупным о-вом Стюарт и побережьем материка невдалеке от устья Юкона. Устроить здесь поселение намеревался еще П. Е. Чистяков, о чем он писал в 1829 г. прапорщику И. Я. Васильеву перед [40] отправкой в глубинные районы Аляски{106}. Новая фактория была названа по имени его основателя М. Д. Тебенькова «редутом Св. Михаила». Первоначально здесь разместилось 25 служащих компании. Одновременно с освоением побережья Берингова моря РАК одолжала свои операции в бассейне р. Кускоквим. Обстоятельно исследовав эту территорию, байдарщик Ф. Л. Колмаков в 1834 г. перенес Хулитнакскую одиночку от устья р. Холитны (Хулитнак) вниз по течению Кускоквима в более удобное место — к устью р. Квыгым. В 1841 г. эта фактория была преобразована в редут, названный в честь Колмакова, умершего в 1840 г., «Колмаковским». Его начальником стал креол С.И. Лукин, успешно продолживший дело своего бывшего начальника. Хорошо разбираясь в психологии местных жителей и зная их обычаи, Лукин сделал очень много для распространения русского влияния в этом крае и даже окрестил несколько десятков туземцев в окрестностях редута. «На Кускоквиме, свидетельствовал Л.А. Загоскин, — мы видели пляску новокрещенных, которой содержание было благодарность тяте, как зовут туземцы управляющего редутом Колмакова, ... С. Лукина, за озарение их светом христианства, за прекращение между ними несогласий и за услуги, которые он оказывает им, продавая по сходным ценам табак, котлы и другие товары...»{107}.

Другой базой для торговой экспансии РАК в глубь материка в начале 1830-х гг. служил Николаевский редут на п-ве Кенай. Ф. П. Врангель, получив указание Главного правления усилить вымен речных бобров у туземцев Аляски, переадресовал это распоряжение Кадьякской конторе РАК. Он писал: «Но главнейше должно стараться из Кенайского (Кука. — Л. Г.) залива простираться далее к Северо-Востоку во внутренность Америки, где водятся речные бобры в изобилии. Колмаков из Александровского редута достиг до колчан кенайских (индейцев танана. — А.Г.), следовательно, необходимо Кенайскому (Николаевскому. — А.Г.) редуту искать себе новых источников промыслов далее к востоку и северо-востоку»{108}. С 1830-х гг. РАК начала особенно широко привлекать индейцев танаина (кенайцев) к скупке мехов у внутриматериковых племен. Для этого каждый сентябрь из Николаевского редута отправлялся на байдаре с товарами «доверенный кенаец» в селение Кнык, находившееся в северо-восточной части зал. Кука, где он зимовал у своих земляков и выменивал пушнину у них и приходивших туда индейцев атна и танана, для чего он также нередко посещал селения на р. Сушитне [41] (Суситне). Весной этот агент РАК отправлялся на байдаре, нагруженной мехами, обратно в Николаевский редут, причем индейцы-гребцы из тех селений, где он вел торговлю, оставались при редуте для работ на компанию (ловля рыбы, сенокос, заготовка леса и т. п.). Для подобных же работ, по данным Ф. П. Врангеля, каждый из 20 вождей танаина должен был отрядить летом по одному мужчине и женщине от своего селения, хотя реально эта цифра оказывалась вдвое меньше. Эти временные работники получали плату товарами по 7 руб. в месяц{109}. И хотя они трудились только в летний сезон (с апреля по сентябрь) и за плату, этот факт был свидетельством зависимости танаина от Российско-американской компании.

Привлечение танаина в качестве постоянных служащих позволило РАК значительно сократить гарнизон Николаевского редута. Если в 1820-х гг. в нем состояло 12 русских, 12 индейцев и 4 индеанки (при редуте жил еще один русский с семейством, уволенный от службы), то в 1834 г. гарнизон уже состоял всего из 6 русских, 5 индейцев и одной индеанки, не считая временных работников-туземцев. Служащие в нем разводили картофель и репу, при этом часть урожая выгодно сбывалась танаина. К этому времени при редуте имелось небольшое стадо коров, но увеличить их число не представлялось возможным. Ф. П. Врангель с сожалением писал, что помимо слабых навыков ухода за скотом у индейцев, для умножения поголовья не хватает рабочих рук, а набирать дополнительных работников из местных было невозможно без принуждения{110}.

Торговые операции Николаевского редута распространялись и на район оз. Илиамна, куда каждое лето посылался на байдаре еще один «доверенный кенаец» с товарами для скупки пушнины у его сородичей. За зиму он выменивал иногда до 600 бобровых шкур. В апреле-мае пушнина доставлялись в редут. Эта практика продолжалась до 1833 г., пока по распоряжению Врангеля на озере была возобновлена одиночка, байдарщиком и работником которой стали два лояльных к компании танаина, получавшие от РАК ежегодное жалование в размере 470 руб. и пайки на 60 руб. Как отмечал главный правитель, с устройством указанной одиночки количество получаемых из того района мехов почти удвоилось. По его данным, за одно одеяло стоимостью в 15 руб. индейцы должны были отдавать компании 6 больших или 10 малых бобровых шкур (по рыночной цене — около 240 руб.); один фунт бисера стоил 2 больших бобра, за четверть фунта пороха или табака приказчики РАК требовали целую бобровую шкуру{111}. [42]

Усиление активности РАК в глубинных районах Аляски в первой половине 1830-х гг. было обусловлено не только уменьшением добычи морских котиков, но и все более усиливавшимся торговым влияние англичан из сопредельных с Юго-Восточной Аляской территорий. Так, у индейцев атна, проживавших в бассейне р. Коппер (Медной), помимо обычных английских товаров появилось даже огнестрельное оружие. Оно попадало к ним из факторий компании Гудзонова залива, расположенных за Скалистыми горами, и частично от тлинкитов с побережья. Ф. П. Врангель сообщал, что атна даже продавали английские ружья своим соседям кенайцам{112}. Неудивительно, что главный правитель распорядился расширить торговлю компании в долине р. Коппер (Медной). «Меры эти, — отмечалось позднее в отчете ГП РАК, — увенчались успехом. Увеличенное число речных бобров, получаемых с наших, а отчасти и Английских владений, с избытком заменило в оборотах Компании уменьшившееся число котовых шкур»{113}.

Одновременно с операциями на севере колониальная администрация обратила пристальное внимание на южные рубежи Русской Америки, к которым с востока и юга неумолимо придвигались фактории компании Гудзонова залива. Кроме того, приближение окончания срока конвенций о свободе мореплавания и торговли в водах Русской Америки, заключенных Россией с США и Великобританией в 1824-1825 гг., заставило Ф. П. Врангеля загодя принимать необходимые меры с целью вытеснения иностранных конкурентов из Юго-Восточной Аляски. Здесь они на протяжении целых десятилетий вели выгодную торговлю с независимыми индейцами колошами — тлинкитами и хайда-кайгани, населявшими арх. Александра и прилегающий берег материка. Для этого следовало перехватить торговлю с колошами у иностранцев и выстроить несколько укрепленных факторий в устье наиболее крупных рек, чтобы пресечь поступление пушнины из глубин материка на побережье, где она попадала в руки иностранных купцов. «Предприятию сему, — писало Главное правление РАК в 1833 г., — в особенности благоприятствует теперешнее расположение к нам Колош, которые сами предлагают поселить к ним Русских и ручаются за безопасность сих поселений, как о том в прошлогоднем сведении было упомянуто. Главному Правителю колонии предписано было, на счет водворения на Колошенском берегу и самой торговли с Колошами, употребить все зависящие от него способы не теряя времени, тем более, что и срок, определенный конвенциями, приближается»{114}. [43]

Однако выполнить распоряжение Главного правления о расширении торговли с тлинкитами и кайгани было далеко не просто. Ф. П. Врангель писал по этому поводу: «Приученные торговцами Соединенных Штатов, колоши в проливах (арх. Александра. — А.Г.) не отдают пушной промысел по тем ценам, которые платим им в Ситхе и которые кажутся нам чрез меру высоки: они требуют и того еще более и с великим трудом могли склонить их сделать уступку такую, что платежом нашими товарами обходится нам речной бобр большой величины в 15 рублей, средний в 10, малый в 7... Таковые высокие цены становятся нам менее тягостны тем только, что с разрешения Главного правления платим колошам частью и ромом, ибо на ром накладывается здесь 180% на покупную цену, так что платя за речного бобра большой величины Vg ведра или по счетам 20 рублей, в самом деле обходится оный нам около 7 рублей»{115}.

Весной 1833 г., получив дополнительные инструкции Главного правления, Ф. П. Врангель направил в южные проливы арх. Александра бриг «Чичагов» под командованием своего помощника капитан-лейтенанта А.К. Этолина. Он должен был начать торговлю с местными индейцами и определить места, удобные для сооружения редутов{116}. Как раз в это время директора РАК отправили Ф. П. Врангелю депешу, в которой рекомендовали ему при удобном случае учредить укрепленные фактории в «Колошенских проливах», и в частности, у тлинкитского селения Хуцнуву на о-ве Адмиралти{117}.

В конце мая Этолин возвратился в Ново-Архангельск. Во время путешествия он посетил селение хайда-кайгани на южной оконечности о-ва Долл, а затем побывал в устье довольно крупной р. Стикин (Стахин), в верховьях которой англичане намеревались основать свою торговую факторию. Налаживание отношений с воинственными тлинкитами в проливах арх. Александра было нелегким делом.

8 связи с этим директора РАК сообщали в Министерство финансов: «По возвращении г[-на] Этолина, то же поручение было возложено на лейтенанта Зарембо, и, как видно из представлений тех офицеров, что они с великим трудом, постоянным терпением и значительными издержками едва успели привести в исполнение предписание Главного Правителя. Обитатели тех мест Колоши, народ многочисленный, военнолюбивый, суеверный и до дерзости наглый, быв [44] подстрекаем внушениями завистливых соперников в торговле (иностранными конкурентами. — А.Г.) о правах России на те места и что они будут порабощены Русскими, напитались сильным подозрением и негодованием к Русским. Одно только постоянно справедливое обращение помянутых гг. офицеров, пожертвование капиталом для подарков начальникам диких (индейцев. — А.Г.) и неизменная честность в меновой торговле, сперва смягчили и наконец привели их в необходимость просить, чтобы Главный Правитель сделал между ними Русское поселение»{118}.

С этой просьбой обратились к Ф. П. Врангелю жившие в устье Стикина тлинкиты, хотя они были не прочь иметь здесь и английскую факторию: опытные торговцы стикинцы умели извлекать максимальную выгоду для себя от торгового соперничества между европейскими скупщиками пушнины. Просьба стикинцев, которую передал Врангелю Этолин, а еще более желание не дать англичанам закрепиться в верховьях реки, побудили главного правителя ускорить устройство новой русской фактории. Для ее основания в конце августа 1833 г. был вновь отправлен бриг «Чичагов» с необходимыми материалами и людьми под начальством лейтенанта Д. Ф. Зарембо. Вскоре по прибытии его на место в устье Стикина был заложен укрепленный торговый пост, названный в честь его основателя «редутом Св. Дионисия» (Дионисиевский редут). А в мае 1834 г. русский гарнизон окончательно занял его и воспрепятствовал попыткам английских торговцев продвинуться вверх по реке для основания на британской территории новой фактории компании Гудзонова залива (см. подробнее гл. 5).

Последовавшее за этим обострение англо-русских отношений привело к тому, что руководство РАК сочло необходимым иметь во главе российских владений в Америке опытного боевого офицера, который в случае возникновения открытого конфликта с британцами мог бы успешно организовать оборону Русской Америки. Это было тем более актуально, что в 1835 г. заканчивался контракт Ф. П. Врангеля. В целом пятилетие его правления охарактеризовалось быстрым освоением РАК района Берингова пролива, устья Юкона и бассейна Кускоквима, активным противодействием торговой экспансии англичан на юге российских колоний, широким строительством в Ново-Архангельске и попытками проведения некоторых социально-экономических реформ, направленных на облегчение жизни населения колоний. Именно благодаря усилиям Ф. П. Врангеля правительство, наконец, разрешило простым русским людям на законных основаниях постоянно селиться в Новом Свете. [45]

4. Русская Америка в период правления И. А. Купреянова (1835-1840)

В качестве главного правителя колоний директора РАК пригласили заслуженного морского офицера, капитана 1-го ранга Ивана Антоновича Купреянова, имевшего большой военный опыт и награжденного несколькими орденами; медалями и золотой саблей за храбрость в войнах с поляками, турками и персами. Ему уже доводилось бывать в Русской Америке в 1823-1824 гг., когда он служил на фрегате «Крейсер» под командованием капитана М. П. Лазарева. По прибытии в Ново-Архангельск 25 октября 1835 г. на корабле РАК «Ситха» Купреянов принял у Врангеля бразды правления Русской Америкой.

Одной из задач, вставших перед новым главным правителем, стала отправка на родину четырех японцев, спасенных с потерпевшей крушение джонки и доставленных в 1835 г. в Охотск. В этом же году они были переправлены в Ново-Архангельск: царское правительство надеялось с их помощью при посредничестве Российско-американской компании наладить взаимовыгодные отношения с Японией{119}. Сама компания также была заинтересована в товарообмене с Японией, так как это сулило ей в перспективе большие выгоды. Поэтому уже летом 1836 г. И. А. Купреянов дал предписание возвратить японцев на родину. Бот РАК «Уналашка» под командованием подпоручика Орлова должен был доставить их на о-в Хоккайдо. 30 сентября 1836 г. Орлов доносил Главному правлению РАК из Охотска, что ему не без труда удалось выполнить поставленную перед ним задачу, так как враждебно настроенные к русским японцы обстреляли судно со своих укреплений{120}. Поэтому Орлов был вынужден высадить спасенных на о-ве Итуруп, где находились самые северные японские поселения на Курильской гряде. На обратном пути он собрал промыслы с Курильских о-вов, принадлежавших русским, и привез их в Охотск{121}. [46]

Попытка РАК наладить добрососедские отношения с Японией оказалась, таким образом, безуспешной. Аналогичные результаты имел позднее — в июне 1843 г. — визит брига «Промысел» на Итуруп с другой группой спасенных японских моряков, доставленных туда из Ново-Архангельска, куда они были перевезены из Охотска{122}. Не лучше складывались в это время и взаимоотношения между русскими и британцами в Америке (см. главу 5). Активизация торгового соперничества между РАК и, КГЗ в Юго-Восточной Аляске требовала укрепления колониальной флотилии. Еще в мае 1836 г. И. А. Купреянов в донесении Главному правлению РАК настаивал на постройке в колониях парохода. При этом он указывал на соседей — англичан, которые уже обзавелись своим пароходом «Бивер» на северо-западном побережье. Его преимущества при плавании среди островов и фьордов были настолько очевидны в сравнении с русскими парусными судами, что Купреянов опасался полного перехода торговли с индейцами арх. Александра в руки конкурентов{123}.

Главное правление согласилось с мнением И. А. Купреянова о необходимости иметь в колониях пароход и заказало для него в США паровой двигатель. 29 апреля 1838 г. в Ново-Архангельск прибыл из Бостона американский корабль «Суффолк» с машиной в 60 лошадиных сил для будущего парохода и специалистом — машинистом Эдуардом Муром для обучения русских моряков{124}. 5 июня 1838 г. на ново-архангельской верфи был заложен первенец российского парового флота в Америке — «Николай I»{125}. Корпус для него был выстроен корабельным мастером креолом Осипом Нецветовым. Летом 1839 г. пароход был спущен на воду, и сам главный правитель колоний решил добраться на нем до Кадьяка. Но судно было предназначено для каботажного, а не океанского плавания, и не имело достаточных мореходных качеств. Поэтому Купреянов вынужден был прервать свое путешествие и возвратиться с полдороги (от зал. Якутат){126}. В дальнейшем пароход использовался исключительно для плаваний по внутренним проливам арх. Александра — в основном для торговли с местными индейцами. Кроме того, он нередко занимался буксировкой парусных судов в гавань Ново-Архангельска или ходил со снабжением в Озерский редут и на Горячие Ключи, где продолжало действовать лечебное заведение компании.

Колониальная флотилия нуждалась также в замене старых, обветшавших парусников. В этих целях в 1837 г. в финском городе [47] Або были построены для РАК два корабля для кругосветных плаваний — «Николай I» (400 т водоизмещения) и «Наследник Александр» (300 т), а в 1839 г. в чилийском порту Вальпараисо был куплен американский бриг, получивший имя «Великий князь Константин» (или просто «Константин») в 170 т водоизмещения{127}.

Во время правления И. А. Купреянова не обошлось и без потерь судов. В 1837 г. при возвращении из Охотска на Ситху погибла шхуна РАК «Чилькат» под командованием штабс-капитана Корпуса флотских штурманов В. К. Воронковского. Из экипажа не спасся никто, а материальные потери составили 22 205 руб. сер. (включая стоимость судна и находившийся на нем груз мехов с Курильских о-вов и продовольственных припасов из Охотска){128}. Спустя два года — в декабре 1839 г. — бот «Алеут», зимовавший на Кадьяке, был выброшен бурей на берег. К счастью, при этом никто не пострадал. После ремонта бот был опять спущен на воду и отправлен на Ситху, где с того времени использовался только для сообщений с Озерским редутом{129}.

Заметно продвинулось при И. А. Купреянове школьное образование в колониях. В 1838 г. в Ново-Архангельске была учреждена первая школа для девочек под патронажем супруги главного правителя колоний. Ее официальное открытие состоялось 2 января 1839 г. В ней обучались дочери служащих компании и сироты, находившиеся на иждивении РАК. Вскоре маленькие женские школы появились и в других отделах колоний. В них обучали грамоте, различным рукоделиям и ведению домашнего хозяйства.

К началу 1840-х гг. в главных селениях четырех отделов колонии имелись: в Ново-Архангельске — мужская школа на 40 мальчиков и женская на 10 учениц; на о-ве Кадьяк в Павловской Гавани две школы соответственно на 20 мальчиков и 10 девочек; на о-вах Уналашка и Атха в маленьких местных школах обучалось по 5 учеников и столько же учениц. К 1 января 1840 г. в этих восьми начальных школах находилось 59 мальчиков и 24 девочки, а к 1 января 1842 г. их число возросло соответственно до 67 и 28-ми. Обучались в колониальных школах в первую очередь дети русских рабочих и креолы. Туземцев же было совсем немного: их образованием были заняты в основном священники в своих приходах. Сыновья и дочери чиновников администрации обучались частным образом на дому. В учебные заведения принимались дети не моложе 8 лет. Они проходили чтение, письмо, закон Божий и основы арифметики. После окончания курса большая часть из них поступала на службу компании [48] в колониях — матросами на суда, мастеровыми и рабочими, а девушки выходили замуж. Несколько наиболее одаренных подростков ежегодно посылалось для продолжения учебы в С.-Петербург, где они обычно зачислялись в Училище торгового мореплавания или постигали секреты ремесленного производства у известных мастеров на Адмиралтейских ижорских заводах. Некоторые даже заканчивали Технологический институт и Кронштадтское штурманское училище. Обучившиеся в России воспитанники компании обязаны были прослужить ей в колониях 10 лет. «Учреждение колониальных школ, писало по этому поводу Главное правление РАК, — не говоря уже о благодетельном влиянии на детей постоянного надзора и начатках просвещения, которое постепенно разливается в низших сословиях, дает Компании возможность оказывать благодеяния сиротам и старым усердным служителям, обремененным большими семействами; а с другой стороны, приносить и ту пользу, что воспитанники Компании, занимая в колониях разные должности, избавляют Главное Правление от необходимости приискивать для колониальной службы вольнонаемных»{130}.

Объемы благотворительной деятельности компании определялись в первую очередь развитием ее пушного промысла и торговли. Усиление в середине 1830-х гг. торговой конкуренции англичан из компании Гудзонова залива (КГЗ) на Юго-Востоке Аляски заставила И. А. Купреянова обратить особое внимание на развитие товарообмена с населявшими этот район племенами. Русские, стремясь не допустить утечки мехов из своих владений к англичанам, пользовались любой возможностью для вымена пушнины. Причем в ход шел даже запрещенный к продаже туземцам ром и огнестрельное оружие{131}. Особое место в противоборстве с англичанами занимали тлинкиты, жившие в устье Стикина. Купреянов отдал специальное распоряжение Игнатию Андреянову, начальнику находящегося там редута Св. Дионисия поднять расценки на пушнину на 25%. Для поощрения индейцев было разрешено делать прибавку за меха различными товарами: сухарями, патокой, ромом, жилетами и фуражками. Специально для продажи в редут были отправлены ружья с красными прикладами (индейцы превыше всего ценили вещи красного цвета). Особую милость Купреянова заслужил вождь Танахку за обещание не ездить со своими людьми в английские фактории, а [114] променивать всю пушнину русским{132}.

Такая политика в отношении стикинцев приносила свои плоды, что наглядно продемонстрировал трагический эпизод, произошедший [49] весной 1838 г. В конце апреля из Ново-Архангельска бежало трое служащих РАК: Никита Караулов, Николай Иванов и креол Ипполион Солтанов. Первые двое пытались дезертировать еще летом 1837 г. из Дионисиевского редута в британские владения, но были схвачены и доставлены обратно в редут нанятыми его начальником тлинкитами. Высланные в Ново-Архангельск, беглецы были наказаны розгами и оставлены для работ при порте. Однако наказание не сломило их. Сговорившись с креолом Солтановым, они украли у живших по соседству с Ново-Архангельском тлинкитов-ситкинцев каноэ и, прихватив с собой двух индеанок, бежали в проливы. Хотя местным индейцам была обещана награда за поимку беглецов, тем удалось благополучно скрыться{133}.

Почти два месяца дезертиры плутали среди поросших густым лесом островов и заливов арх. Александра. В пути они занимались грабежом и разбоем: сначала они убили двух тлинкитов-ситкинцев, а затем вырезали еще две индейские семьи (всего от их рук погибло 11 человек). Оставшихся в живых двух тлинкиток из этих семей они насильно увезли с собой. Наконец, в июне дезертиры вступили в перестрелку с семью индейцами, во время которой был смертельно ранен Караулов. Ранены были и двое других беглецов. Со стороны индейцев тлинкитов погиб их вождь, а остальные разбежались (большинство из них получили ранения). После этого дезертиры вынуждены были отправиться в Дионисиевский редут, где и сдались его начальнику Игнатию Андреянову.

Главному правителю, а также его помощнику Д. Ф. Зарембо пришлось принимать срочные меры, чтобы не допустить эскалации конфликта. Дело в том, что к Дионисиевскому редуту вскоре прибыл отряд вооруженных индейцев с намерением убить его начальника в отместку за смерть их вождя. Им не удалось совершить задуманное только потому, что дружески настроенные к русским местные тлинкиты-стикинцы силой остановили их. К этому времени к редуту подошел бриг «Чичагов» под командованием Д. Ф. Зарембо, и начались переговоры об уплате компенсации индейцам за смерть их убитых сородичей. Всего они получили от РАК товаров на сумму 1 237 руб. Оставшиеся в живых дезертиры (Иванов и Солтанов) после излечения от ранений, полученных в стычках с индейцами, были отправлены в Охотск, чтобы предстать перед судом, поскольку, как писал И. А. Купреянов, «вина их великой важности»{134}. [50]

Русские также стремились всячески примирить тлинкитские роды, враждовавшие между собой, поскольку тем самым укрепляли свое влияние на независимых индейцев, а главное — способствовали расширению и безопасности торговли. Например, в предписании командиру брига «Чичагов» Д. Ф. Зарембо от 23 марта 1838 г. И. А. Купреянов специально указывал на необходимость заключения мира между чилкатскими и стикинскими тлинкитами, для чего следовало употребить «всевозможные средства»{135}.

Однако когда дело касалось экономических интересов туземных торговцев-посредников, миротворческая деятельность служащих РАК была не всегда успешной. Так, основание в зал. Нортон редута Св. Михаила на одном из наиболее оживленных торговых путей вызвало недовольство эскимосов малеймютов и азиякмютов (кауверак), игравших видную роль в товарообмене между туземцами бассейна Юкона и Чукотки. Уменьшение притока пушнины побудило их попытаться уничтожить Михайловский редут в 1836 г. Для этого они послали 200 воинов на десяти больших байдарах и через запуганных ими местных эскимосов следили за каждым шагом гарнизона крепости. Напасть на нее открыто пришельцы не решались и хотели дождаться рассылки служащих РАК по делам из крепости, чтобы путем внезапной атаки покончить с ними по частям, а затем уже захватить и само укрепление. Их план едва не удался, когда 10 августа 9 человек из гарнизона были посланы на баркасе для сбора леса на морское побережье. На обратном пути они подверглись внезапному нападению эскимосов: один из служащих был тут же убит, а все остальные ранены, хотя и пытались отстреливаться из ружей. Русским удалось избежать гибели только благодаря мужеству и физической силе промышленника Курепанова, который, увлекая за собой раненых товарищей, топором проложил дорогу к неприятельской байдаре на берегу и, захватив ее, отчалил в море. Вскоре спасшиеся достигли Михайловского редута и подняли тревогу. Нападавшие, увидев, что внезапная атака не удалась, вернулись в свои селения, потеряв несколько человек ранеными и убитыми, в том числе одного влиятельного вождя. После этого они уже не смели появляться на южном берегу зал. Нортон, опасаясь мести русских за совершенное на них нападение{136}.

Не без трудностей шло при И. А. Купреянове и дальнейшее освоение глубинных районов Аляски. В 1836 г., после похода А.К. Глазунова в район нижнего Юкона, при эскимосском селении Икогмют поселилась артель служащих РАК, занимавшаяся выменом пушнины у местных жителей. Однако спустя три года, в 1839 г., она была вырезана эскимосами с низовьев Кускоквима. Главным виновником [51] трагедии был, вероятно, сам управляющий Икогмютской одиночки, часто обманывавший и обсчитывавший туземцев. Дополнительным стимулом к нападению было, возможно, желание устранить торговых конкурентов, нарушавших товарообмен кускоквимцев с туземцами долины Юкона, а равно и месть русским за эпидемию оспы, которую, по представлениям местных жителей, те напустили на них. После разорения Икогмютской одиночки, где погибло трое русских промышленников, враждебные эскимосы намеревались уничтожить и Колмаковскую одиночку на Кускоквиме, которой заведовал креол С.И. Лукин. Но тот вовремя заметил опасность и сумел разогнать нападавших. Шедший в это время в Икогмют после торговли на р. Инноко (левый приток нижнего Юкона) креол Петр Колмаков (сын Ф. Л. Колмакова) был предупрежден дружественными индейцами о нападении на Икогмют и повернул на Кускоквим к Лукину. Из своего похода на Инноко Колмаков привез более 800 бобровых шкур и представил колониальному начальству журнал своего путешествия{137}.

За год до этих событий штурман (помощник мореходства) креол П. В. Малахов исследовал Юкон до р. Коюкук. В ноябре того же 1838 г. он вновь отправился туда с людьми и товарами для основания постоянной фактории в глубинах материка. 28 марта Малахов достиг устья р. Нулато, впадавшей в Юкон, и вблизи индейского селения, жители которого почти поголовно погибли от оспы, заложил новую факторию РАК, известную как «Нулатовская одиночка» или просто «Нулато». Весной 1839 г. Малахов вернулся в Михайловский редут, доставив туда около 350 бобровых шкурок. Приказчиком при новом поселении на зиму 1839/40 г. был оставлен финский швед Карл Нордстрем, которому удалось выменять у местных индейцев еще до 500 шкур бобров. Весной 1840 г. он возвратился за товарами в Михайловский редут, а в августе опять отправился в Нулато, но заблудился в низовьях Юкона. Зазимовав в одном туземном селении, Нордстрем в течение нескольких месяцев скупил здесь более 700 бобров{138}.

Появление русских в районе среднего Юкона вызвало недовольство местных торговцев-посредников. В 1839 г. несколько враждебных индейцев инкаликов, явившись якобы для торговли, едва не зарезали совершавшего путешествие байдарщика Дерябина, которого спасло только то, что он вовремя заметил опасность и успел кинуть несколько патронов в костер: разрывы патронов заставили туземцев разбежаться. А в 1840 г. исключительно благодаря силе и отваге промышленника Дмитриева индейцам не удалось ограбить [52]
караван с товарами, шедший из Михайловского редута в Нулато. Эскимосы малеймюты, посредническая торговля которых особенно пострадала после основания фактории РАК в Нулато, неоднократно подстрекали своих соседей — индейцев коюкон — выжечь это русское поселение{139}. Весьма способствовала росту враждебности к русским со стороны туземцев и эпидемия оспы, поразившая Русскую Америку во второй половине 1830-х гг.

5. Великая эпидемия оспы 1835-1840 гг.

Эта эпидемия стала, пожалуй, наиболее страшным потрясением для коренного населения Русской Америки в XIX в. Зародившись на юге, в английских владениях, болезнь подобно степному пожару распространилась на север и вскоре достигла территории Аляски. В ноябре 1835 г. оспа появилась в селении тлинкитов у стен Ново-Архангельска и за три месяца болезнь унесла 400 жизней, т. е. около трети всего туземного населения. В самом городе ею переболело большинство живших здесь креолов (из них погибло около 10 человек), в то время как из русских на короткое время заболел только один человек{140}. Болезнь свирепствовала на Ситхе до середины ноября 1836 г., а в индейских селениях в проливах Архипелага Александра не утихала вплоть до лета 1837 г.

Поначалу борьбу с эпидемией очень затрудняло отсутствие в колониях надежных вакцин. И только с 1841 г., после доставки из британских владений «оспенной материи» хорошего качества эта проблема была решена. Сама эпидемия практически не затронула европейское и метисное население колоний (т. е. русских и креолов). В то же время зависимые туземцы жестоко пострадали от нее. Так, согласно колониальной статистике, в 1836 г. насчитывалось 6991 алеут и кадьяк, 1606 танаина и 471 эскимос чугач, а в 1841 г., после окончания эпидемии, в живых осталось соответственно 4163, 967 и 284 человека{141}. И если потери алеутов были относительно невелики вследствие своевременной вакцинации, то кадьякцы, упорно отвергавшие прививки, сотнями гибли от оспы. Их бедствия усиливались еще и оттого, что с октября 1836 г. до весны 1837 г. на Кадьяке свирепствовал грипп, а в июле 1837 г. здесь появилась оспа и со страшной быстротой распространилась по всему острову. Только на самом Кадьяке умерло 736 человек, не считая погибших [53] от болезни на близлежащих островах. Потери от эпидемии были столь велики, что РАК сочла необходимым вернуть на остров всех кадьякцев, находившихся до того в калифорнийском селении Росс (около 60 человек обоего пола){142}. Этому, правда, способствовала и продажа самого селения швейцарцу Дж. Суттеру.

К счастью, на соседнем с Кадьяком п-ове Аляска благодаря оперативным действиям байдарщика Костылева, который еще до прибытия фельдшера привил оспу 243 местным жителям, умерло только 27 человек. В 1838 г. оспа была занесена в Уналашкинский отдел и продолжалась там до 1840 г. Однако доктор Эдуард Блашке, командированный в этот отдел из Ново-Архангельска, успел привить оспу более 1000 алеутам, и потери от эпидемии составили только 130 человек. Одновременно проводилась вакцинация туземцев в окрестностях русских поселений в заливах Кука и Принс-Вильям и на севере у Ново-Александровского и Михайловского редутов. Всего в те годы в колониях оспа была привита не менее 4000 туземцам{143}.

Вакцинацию русские медики проводили и среди независимых индейцев Юго-Восточной Аляски: к 1838 г. оспа была привита более 300 колошам (тлинкитам и хайда-кайгани). Некоторые из них специально приезжали в Ново-Архангельск из отдаленных селений и привозили с собой детей для прививок оспы. Болезнь нанесла воинственным колошам серьезный урон: по данным И. Е. Вениаминова, из 10 000 человек, населявших российские владения в Америке до 1835 г., уцелело только 6 000 колошей{144}. Особенно пострадали тлинкиты Якутата, о чем летом 1839 г. И. А. Купреянов доносил в Главное правление РАК{145}. Не меньшие потери оспа нанесла и индейцам соседних британских владений: по мнению директора КГЗ Дж. Симпсона, эпидемия уничтожила треть индейцев северо-западного побережья{146}. Правда, очевидец эпидемии И. А. Купреянов называл более скромную цифру — около четверти туземного населения этого региона{147}.

Не менее жестоко болезнь обошлась и с туземцами Северного отдела российских колоний. Как свидетельствовал Л.А. Загоскин, оспа произвела страшные опустошения среди эскимосов Берингова моря и индейцев долины Юкона. Многие их селения совершенно обезлюдели и были заброшены. Поэтому вполне понятно, что даже [54] спустя почти пять лет после эпидемии во время встречи с экспедицией Загоскина индейцы молили своего главного духа о защите от русских, которые, по их убеждению, напустили на них оспу. С другой стороны, Загоскин писал, явно противореча сам себе, что от эпидемии 1835-1840 гг. на берегах Берингова моря погибло не более пятой части местных жителей, хотя реально таковых было, видимо, не менее трети{148}. Например, по сведениям П.А. Тихменева, опиравшегося, очевидно, на колониальную статистику, из числа заболевших 550 туземцев, живших у Ново-Александровского и Михайловского редутов и на р. Кускоквим, умерло 200 человек{149}. По данным же современных американских исследователей, эпидемия унесла жизни примерно 50% эскимосов в низовьях Кускоквима{150}. Крупные потери понесли и другие племена Восточной и Центральной Аляски.

Страшное заболевание спровоцировало ряд межплеменных столкновений (некоторые туземцы верили, что оспа явилась результатом колдовства соседей) и, с другой стороны, существенно усилило враждебность туземцев к русским, поскольку болезнь приходила к ним со стороны факторий РАК на морском побережье. Об этом говорилось в одном из официальных отчетов РАК: «Оспа, свирепствовавшая в колониях и на материке Америки с 1837 по 1839 год, и распространившееся среди туземцев мнение, что болезнь эта наслана на них русскими, была причиною, что дикие начали избегать сношения с нами и иногда, особенно в Северном отделе, оказывали неприязненные намерения. Благодаря Бога, до кровопролития не доходило, кроме одиночки Икогмютской близь Михайловского редута, где в 1839 году трое русских были умерщвлены дикарями с реки Кускоквима»{151}.

В 1836 г. волнения начались даже среди давно «замиренных» кенайцев — танаина, угрожавших напасть на Николаевский редут. Летом 1837 г. главный правитель И. А. Купреянов приказал в случае возобновления «буйства» схватить зачинщиков беспорядков и выслать в Ново-Архангельск{152}. А в 1838 г. Кадьякская контора РАК приостановила отправку на Медную реку (р. Коппер) фельдшера Калугина для вакцинации местных индейцев из-за столкновений между самими туземцами: верховые атна совершили набег на своих сородичей в низовьях реки, считая их, видимо, виновными в эпидемии оспы, опустошившей их селения{153}. [55]

Для преодоления неприязни танаина к русским, возникшей вследствие эпидемии оспы, и для налаживания дружеских контактов, к ним в 1840 г. был отправлен с товарами опытный приказчик А.И. Климовский. Он успешно справился со своей задачей, пройдя 400 верст по внутренним районам Аляски от зал. Кука до р. Нушагак{154}.

В целом эпидемия оспы 1835-1840 гг. явилась наиболее жестоким бедствием для всего туземного населения Аляски и привела к резкому сокращению его численности. Именно эпидемические заболевания, завезенные европейцами в Новый Свет, стали главной причиной вымирания американских аборигенов, поскольку те не имели против них иммунитета. Не стала исключением и Русская Америка. Тяжелые демографические последствия эпидемии оспы заставили колониальную администрацию обратить более пристальное внимание на сохранение коренного населения Кадьяка, особенно сильно пострадавшего от болезни. Большие людские потери ослабили независимых и воинственных индейцев Юго-Восточной Аляски, уменьшив их открытое и пассивное сопротивление российской колонизации: уже после эпидемии оспы среди тлинкитов начинается активное распространение христианства. С другой стороны, оспа породила отчуждение северных индейских и эскимосских племен и групп, дружеские отношения с которыми русские смогли восстановить только в 1840-х гг.

Дальше