Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 10.

Торговля и разграничение владений России, США и Англии на северо-западе Америки (1824-1825)

1. Русская Америка и провозглашение доктрины Монро

Провозглашение указа от 4 (16) сентября 1821 г., расширявшего границу русских владений в Америке до 51-й параллели и запрещавшего иностранным судам приближаться к берегам Русской Америки ближе 100 итальянских миль, вызвали серьезное недовольство в США и Англии. Первые сведения о новых постановлениях появились в американской печати в конце 1821 г. Почти одновременно в конгрессе возобновились дебаты по поводу оккупации бассейна р. Колумбия для содействия торговле на северо-западном побережье Америки. В январе — феврале 1822 г. богатейший бостонский торговец Уильям Стургис (фирма «Брайант энд Стургис») опубликовал в «Бостон дейли адвертайзер» целую серию статей, где доказывал важность для США всей территории Северо-Запада вплоть до 60° с. ш. {1367} Наконец, государственный секретарь Дж. К. Адамс, получив текст указа через официальные каналы, не замедлил потребовать у русского посланника объяснений. «Этот указ, — писал Адаме, — так сильно затрагивает права Соединенных Штатов и их граждан, что мне поручено запросить, уполномочены ли Вы дать объяснения правовой основы, в соответствии с принципами, признаваемыми повсюду законами и обычаями наций, которая может подтвердить притязания и правила, содержащиеся в нем»{1368}. [396]

В пространном ответе российского посланника в Вашингтоне П. И. Полетики содержалось подробное обоснование прав России на северо-западное побережье вплоть до 51-й параллели{1369}. По мнению Полетики, законные притязания России на эти территории основывались на первооткрытии, первозанятии и, наконец, на праве, которое вытекает из мирного и никем не оспариваемого владения в течение более чем полстолетия, т. е. со времени, когда Соединенные Штаты еще не заняли свое место среди независимых наций. Вместе с тем посланник успокаивал Дж. К. Адамса тем, что царское правительство, определяя границу русских владений по 51-й параллели, «только умеренно использовало свое неоспоримое право». Русские мореплаватели впервые исследовали эту часть Американского континента еще в 1741 г. 51-я параллель была всего лишь средним пунктом между Ново-Архангельском, расположенным ниже 57-й параллели, и американской колонией в устье р. Колумбия ниже 46-й параллели. Наряду с известными и вполне достоверными фактами П. И. Полети-ка ссылался также на сомнительную версию о том, что «в 1789 г. испанский пакетбот «Сан-Карлос» под командованием капитана Аро обнаружил на широте 48° и 49° восемь русских поселений, в которых проживало 20 семей, всего 462 человека. Эти люди, — писал Полетика, — были потомками спутников капитана Чирикова, которые считались до того времени погибшими»{1370}.

В дальнейшем в связи с предстоящим отъездом Полетики из Вашингтона было решено перенести обсуждение этой проблемы в С.-Петербург, а американский посланник в России Г. Миддлтон получил предписание добиться отмены распоряжений, которые могли быть даны русским военным кораблям, направленным к северозападным берегам Америки{1371}.

Царское правительство, и в первую очередь Александр I и Нессельроде, явно не хотело обострять отношения с Соединенными Штатами и Англией из-за интересов Российско-американской компании на северо-западном побережье далекой Америки. Уже 3(15) июля 1822 г. [397] управляющий МИД России сообщил Д. А. Гурьеву, что Александр I, «желая всемерно сохранять наилучшее согласие в отношениях своих с иностранными державами и особенно имея в виду избегнуть, чтобы между российскими и американскими кораблями не дошло до самоуправства», распорядился снабдить русские корабли предписаниями «производить свои наблюдения сколь можно ближе к твердой земле и не простирать оного далее той широты, под которою Американская компания действительно пользовалась преимуществами своими в звериной и рыбной ловле». Из отношения К. В. Нессельроде видно, что император распорядился также, чтобы Ф. В. Тейль «назначен был к замещению г-на Полетики в качестве российского императорского чрезвычайного посланника и полномочного министра при Соединенных Штатах и немедленно отправился в Вашингтон, дабы с сим правительством условиться о мерах, кои могут быть с общего согласия приняты к отвращению всякого дальнейшего спора»{1372}.

Излагая общие принципы политики России в отношении США, К. В. Нессельроде отмечал, что эта политика всегда продолжает основываться на чувстве естественного доброжелательства, на «неизменном желании способствовать сохранению спокойствия», на «решимости уважать все признанные права» и на стремлении поддерживать с ними отношения «мира и доброго согласия». Управляющий МИД указывал далее, что, поскольку американское правительство в письме от 25 февраля 1822 г. выразило сожаление об отсутствии возможности согласовать с Россией путем предварительных переговоров договор для примирения интересов обеих сторон, император в настоящее время согласен на открытие соответствующих переговоров. «Нашим крейсерам даны указания как можно меньше удаляться от берега и ни в коем случае не распространять своего патрулирования [398] за пределы, где наша Американская компания действительно осуществляла свою привилегию на охоту и рыболовство»{1373}. Поскольку переговоры по урегулированию взаимных притязаний на Севере-, Западе Америки касались трех держав: России, Соединенных Штатов и Великобритании, было решено, что наиболее целесообразно проводить их в С.-Петербурге. Сразу же по прибытии в Вашингтон Ф. В. Тейлю поручалось передать американскому правительству пожелание императора, «чтобы г-н Миддлтон незамедлительно был снабжен полномочиями, необходимыми для окончания с императорским кабинетом путем соглашения, основанного на принципе взаимного удобства, всех споров, которые были подняты между Россией и Соединенными Штатами в результате опубликования указа от 4(16) сентября 1821 г. Вы добавите, что мы уже сделали такое же предложение британскому правительству и что мы имеем все основания полагать, что оно будет принято»{1374}. Уже в июне 1822 г. Д. А. Гурьев сообщил в общих чертах о принятых решениях руководству Российско-американской компании. Одновременно он дал Главному правлению указание подготовить «изложение мер, коих мы могли требовать от правительства Американских Соединенных Штатов» с тем, чтобы не было «более нужды запрещать плавание иностранных судов до расстояния, определенного правилами 4-го сентября 1821 г.» В соответствии с пожеланием К. В. Нессельроде министр финансов поручил правлению представить «ясное показание тех мест, в которых Российско-американская компания доселе пользовалась правом звериного и рыбного промысла и торговли», а также «означения градуса», который мог бы служить «последней границей наших владений, не подав повода к представлениям и доказательствам, какие ныне последовали»{1375}. [399]

Встречаясь с И. А. Каподистрией, К. В. Нессельроде, М. М. Сперанским и другими русскими государственными деятелями, американский посланник в С.-Петербурге был прекрасно информирован о фактическом отказе царского правительства от проведения в жизнь указа 1821 г. и о стремлении России урегулировать разногласия на Северо-Западе Америки на приемлемой для всех сторон основе. «С некоторых пор я начал замечать, — писал Г. Миддлтон Дж. К. Адамсу в августе 1822 г., — что на условиях указа не будут настаивать. По-видимому, он был подписан императором без достаточного изучения и справедливо может рассматриваться как полученный обманным путем. Едва ли можно сомневаться поэтому, что при большом терпении и умении он примет менее нежелательную форму». Когда 24 июля (5 августа) 1822 г. Миддлтон сообщал Каподистрии о своем намерении просить официальной встречи с Нессельроде, чтобы в соответствии с полученными из Вашингтона инструкциями представить вербальную ноту протеста против указа 1821 г., ему был дан совет воздержаться от этого. Каподистрия откровенно сообщил посланнику, что русское правительство не намерено строго придерживаться положений указа. Император уже убедился в том, что «в этом деле не следует заходить слишком далеко». Военным судам даны распоряжения ограничиться предотвращением контрабандной торговли в пределах, признаваемых другими державами, и взяв за основу существующие поселения{1376}.

Еще в 1927 г. проф. Декстер Перкинс справедливо обратил внимание, что провозглашение Дж. К. Адамсом «принципа неколонизации» было связано в первую очередь не с территориальными, а с торговыми интересами. «Именно потому, что колониальная система исключала торговлю, государственный секретарь объявил о ее изгнании с американских континентов». Вместе с тем Перкинс признавал, что ему не удалось «проследить какой-либо прямой связи между [400] купцами Новой Англии и позицией Адамса»{1377}. На основании изучения бумаг Дж. К. Адамса в Массачусетском историческом обществе в Бостоне, переписки Дж. Монро в Нью-Йоркской публичной библиотеке и материалов Национального архива в Вашингтоне можно с полным основанием сказать, что прямая связь между государственным секретарем Адамсом и торговыми кругами Новой Англии установлена документально{1378}.

Осенью 1822 г. в известном бостонском журнале «Норт Амери-кэн ревю» была опубликована обширная статья «Изучение русских притязаний в отношении северо-западного побережья Америки», в которой подробно оспаривались аргументы Полетики в защиту указа 1821 г. и подчеркивалась важность торговли американских граждан на Тихоокеанском севере{1379}. «Несмотря на дружественные отношения, существующие между Соединенными Штатами и Россией, мы рассматривали бы как серьезную опасность наличие на нашей западной границе грозного населения, подданных честолюбивого и деспотического правительства; и все почтение, которое мы испытываем к великому лидеру Священного союза, — с тонким юмором указывалось в статье, — не возбуждает в нас желания быть свидетелями более близкого проявления его величия и силы»{1380}.

Автором статьи, как установил С. Ф. Бимис, был все тот же Уильям Стургис, наживший большое состояние на меховой торговле и прекрасно знавший по своим плаваниям Северо-Запад Америки{1381}. Примечательно, что еще до выхода в свет упомянутой статьи Стургис поспешил переслать ее текст Дж. К. Адамсу, поскольку полагал, что приводимые в ней сведения могут быть полезны для американского правительства{1382}. [401]

Позднее, в мае 1823 г., Стургис обратил на эту статью внимание сенатора Джеймса Ллойда (Массачусетс), который также принимал деятельное участие в обосновании прав Соединенных Штатов на Северо-Запад Америки. Отсылая Дж. Ллойда к статье в «Норт Аме-рикэн ревю», У. Стургис писал, что сенатор найдет в ней «его мнение о ценности и значении северо-западной торговли». «Могу только добавить, — продолжал Стургис, — что с октября прошлого года к этому побережью и островам отправились четыре корабля и только один вернулся; 17 судов остаются в настоящее время в плавании. Все суда, занятые в северо-западной торговле, большую часть времени находятся севернее 50 параллели; наиболее ценные меха (шкуры морских бобров) редко встречаются южнее 51°... Монополия на всю торговлю к югу от 50° не заставит меня послать за сезон ни одного корабля... Обычная стоимость груза для такого путешествия составляет около 30 000 долл., стоимость корабля и снаряжение дают еще 20 000, а товары, предназначенные для этой торговли, малопригодны в других целях; я предвижу, что суда, отсутствующие в настоящее время, будут лишены русским указом права продолжать свое путешествие, в результате чего последует общий и разорительный убыток»{1383}.

Несколько дней спустя, 16 мая 1823 г., сенатор Ллойд направил пространное (на 29 страницах!) письмо президенту Монро с подробным обоснованием значения торговых интересов США на северо-западе побережья Америки и с приложением письма У. Стургиса. «Все эти факты, — делал вывод сенатор Ллойд, — показывают настоятельную необходимость дать отпор необоснованным претензиям России в отношении ее юрисдикции на море: доступ к ее берегам в пределах признаваемой за ней территории, без сомнения, имел бы для нас огромное значение»{1384}.

Полученные от Ллойда материалы как относящиеся к делам государственного департамента президент незамедлительно переслал Дж. К. Адамсу. В распоряжении государственного секретаря оказался в это время и ряд других документов, связанных с конфликтом на Северо-Западе. В апреле 1823 г. Брайант и Стургис обратились с официальной жалобой по поводу инцидента с бригом «Перл» (Pearl), которому правитель русских поселений в Америке и командир военного корабля «Аполлон» приказали покинуть район северо-западного побережья к северу от 51 параллели. «Мы знаем, — писали далее Брайант и Стургис, — что русские власти на северозападном побережье приняли меры для того, чтобы отогнать от этого побережья другие американские суда, и со дня на день ожидаем сообщения от них с Сандвичевых островов, куда они должны пристать. [402] Вложив более 200 тыс. долл. в северо-западную торговлю, мы крайне заинтересованы в результате и не можем не надеяться, что правительство предпримет такие меры, которые обеспечат нам вознаграждение за огромные потери, которые нам угрожают»{1385}.

Систематическим нападкам сентябрьский указ подвергался также на страницах американской печати и в стенах конгресса. Рассматривая континент Северной Америки чуть ли не в качестве своего «естественного владения», наиболее ярые защитники американских прав на Северо-Западе не скупились на угрозы. Выступая в палате представителей 24 января 1823 г., Френсис Бейлис (Массачусетс) решительно заявил: «У того самого берега, на который он (Александр I. — Я. ?.) претендует, он встретит наши военные суда». В той же речи оратор подробно обосновал необходимость оккупации северо-западного побережья Америки. «Джентельмены толкуют о естественных границах. Сэр, наша естественная граница — это Тихий океан. Расширяющаяся волна нашего населения должна и будет катиться до тех пор, пока воды этого великого океана не ограничат нашу территориальную империю. Тогда, когда два океана будут омывать наши берега, торговое благосостояние мира будет наше, и воображение с трудом может оценить силу, величие и власть, которые ожидают нас»{1386}.

В лице государственного секретаря, бывшего, кстати говоря, представителем Массачусетса, купцы и судовладельцы Новой Англии нашли последовательного защитника своих интересов.

Разделяя общий дух и чувства своих корреспондентов, а также конгрессменов, инициаторов проекта оккупации бассейна р. Колумбия, Дж. К. Адамс счел возможным открыто заявить о своих взглядах по этим вопросам в целом ряде официальных и частных документов.

Одним из таких документов было письмо государственного секретаря сенатору Ллойду от 15 июля 1823 г. «Президент Соединенных Штатов просил меня выразить Вам свою благодарную признательность за Ваше письмо от 16 мая и приложения, относящиеся к торговым интересам нашей страны в Тихом океане и на северозападном побережье Америки, — писал Дж. К. Адамс и обосновывал далее права США на весь бассейн р. Колумбия: — В соответствии с нашими самыми последними картами, воды Колумбии простираются к югу до 41-й или 42-й параллели и к северу по крайней мере до 50-й или 51-й. Обладание устьем реки дает нам право на линию побережья примерно в этих пределах, а также на все внутренние [403] воды вплоть до того, как они почти смыкают свои истоки с истоками Миссури, Платы и Арканзаса».

В заключение письма государственный секретарь в самой категорической форме выдвигал «принцип неколонизации»: «Я не думаю, что 100 итальянских миль закрытого моря будут непреодолимым препятствием в переговорах. Но какое право имеет Россия на любое колониальное владение на континенте Северной Америки? Имеет ли она что-нибудь, что мы должны признавать? И не настало ли время для американских стран передать государствам Европы, что американские континенты не должны быть впредь открытыми для учреждения новых европейских колоний?»{1387}.

Два дня спустя, 17 июля 1823 г., Дж. К. Адамc официально выдвинул этот принцип в своей ставшей знаменитой беседе с русским посланником в Вашингтоне Ф. В. Тейлем, «Я специально сказал ему, — записал Адаме в дневнике, — что мы будем оспаривать право России на любое территориальное владение на нашем континенте и вполне определенно выдвигаем принцип, что американские континенты не могут впредь быть объектами для любых новых европейских колониальных владений»{1388}. Сообщая об этой беседе в С.-Петербург, царский дипломат отмечал: «Американское правительство, вероятно, воспользуется представившимся случаем и потребует, чтобы был установлен общий принцип, в силу которого иностранные державы окончательно и навечно обязывались бы не основывать новых колоний в обеих частях Америки»{1389}.

Надо сказать, что при обсуждении содержания инструкций американскому посланнику в С.-Петербурге Г. Миддлтону на заседании кабинета в конце июня 1823 г. точка зрения Дж. К. Адамса, оспаривавшего права России на любое территориальное владение в Америке, не встретила поддержки. Было решено, что Соединенные Штаты признают русские владения к северу от 55-й параллели, а в обмен будут настаивать на праве свободной торговли{1390}. Именно в соответствии с этим решением и был подготовлен окончательный текст инструкции Миддлтону от 22 июля 1823 г. {1391}

С другой стороны, в инструкциях американскому посланнику в Лондоне Р. Рашу от того же числа «принцип неколонизации» не только был прямо упомянут, но получил наиболее развернутое обоснование. Показательно также, что, возражая против распространения [404] владений европейских держав в Америке, Дж. К. Адамс считал экспансию самих Соединенных Штатов вполне естественной и законной. «Невозможно представить, чтобы в сложившихся в настоящее время в мире условиях какая-либо европейская страна одобрила бы проект учреждения колонии на северо-западном побережье Америки: то, что Соединенные Штаты создадут там поселения с целью приобретения абсолютного территориального права и развития внутренних коммуникаций, не только должно ожидаться, но и указано перстом природы и было в течение многих лет предметом серьезного обсуждения в конгрессе»{1392}.

Ссылка государственного секретаря на предначертания «перста природы» звучит в дипломатических инструкциях несколько необычно. Впрочем, Адаме уже не в первый раз привлекал в качестве аргументов «законы природы», «предначертания судьбы», «намерения творца» и пр. Приходится только удивляться, что подобные «указания» свыше всегда оказывались в полном соответствии с его собственными стремлениями.

Позднее, представляя президенту Монро записку о деятельности госдепартамента в связи с подготовкой годового послания конгрессу, Дж. К. Адамс писал: «По предложению русского императорского правительства, сделанного через русского посланника в Вашингтоне, посланнику Соединенных Штатов в С.-Петербурге переданы полномочия и инструкции для переговоров по урегулированию соответствующих прав и интересов двух стран на северо-западном побережье этого континента и примыкающих к нему морях. Аналогичное предложение было сделано е. и. в-вом правительству Великобритании, чей посол в России соответственно был снабжен полномочиями для урегулирования интересов Великобритании в этом же районе. Присоединяясь к этому дружественному образу действий, правительство Соединенных Штатов стремилось продемонстрировать огромное значение, которое оно неизменно придает дружбе е. и. в-ва, и свою неослабеваемую заботу сохранять и развивать самые гармоничные отношения с его правительством. В переговорах, явившихся результатом этой заинтересованности, и в соглашениях, которыми они могут закончиться, случай сочли подходящим для утверждения в качестве принципа, с которым равным образом связаны права и интересы народа Соединенных Штатов, что американские континенты ввиду свободного и независимого положения, которого они достигли и которое они сохранили, не должны впредь рассматриваться в качестве объектов для будущей колонизации любой европейской державой»{1393}. [405]

С самыми незначительными редакционными изменениями и сокращениями президент Дж. Монро включил этот абзац в текст годового послания конгрессу от 2 декабря 1823 г. «Принцип неколонизации» стал неотъемлемой частью знаменитой доктрины.

2. Подготовка переговоров по урегулированию противоречий на Северо-Западе Америки

Переходя к истории переговоров России с США и Англией по разграничению владений трех держав, а также торговли на Тихоокеанском севере, следует напомнить, что в свое время в литературе получило распространение мнение, что русское правительство отступило перед лицом объединенных действий Соединенных Штатов и Великобритании и в результате провозглашения доктрины Монро. Эта точка зрения была вполне определенно сформулирована С. Б. Окунем (1939 г.), и с тех пор ее неоднократно воспроизводили на страницах советских и американских работ.

«На Петербургской конференции, обсуждавшей вопрос о границах русских владений в Америке, «доктрина Монро» впервые одержала победу», — писал С. Б. Окунь и отмечал далее, что эта победа была достигнута в первую очередь благодаря совместному выступлению США и Англии. Автор известной книги об американском влиянии в России М. М. Лазерсон рассматривал конвенцию 1824 г. как первое международное соглашение, которое явилось следствием провозглашения доктрины Монро, «великой моральной победой» американской республики над «тысячелетней русской монархией», а У. Х. Гоетцманн писал, что Россия отступила не только перед лицом Соединенных Штатов, но и под давлением Великобритании{1394}.

Наиболее осведомленные исследователи не были согласны с подобной точкой зрения, а приводившиеся ими документальные материалы свидетельствовали скорее об обратном{1395}. Совместные [406] действия США и Англии в переговорах с Россией первоначально действительно намечались, но сепаратное провозглашение в декабре 1823 г. доктрины Монро не только им не содействовало, но оказало решающее влияние на провал англо-американского сотрудничества.

Так, весной 1823 г. государственный секретарь США Дж. К. Адамc, информируя британского посланника в Вашингтоне С. Каннинга о предложении России начать переговоры в С.-Петербурге, выразил пожелание, чтобы представители Соединенных Штатов и Великобритании были уполномочены действовать «по взаимному соглашению» (on a common understanding). Дж. К. Адамс добавил, что «Соединенные Штаты не имеют собственных притязаний выше 51-й параллели, но возражают против размеров притязаний, выдвинутых Россией, ... а особенно оспаривают экстравагантное намерение запретить иностранным судам приближаться к побережью в пределах 100 итальянских миль»{1396}. Показательно также, что инструкции Г. Миддлтону от 22 июля и его полномочия от 29 июля 1823 г. исходили из целесообразности ведения в С.-Петербурге совместных переговоров представителей России, США и Англии, в связи с чем предусматривалась и возможность заключения общей конвенции трех держав{1397}.

Наиболее определенно идея совместных действий Великобритании и США в переговорах с Россией была сформулирована британским министром иностранных дел Дж. Каннингом в его беседах в Ливерпуле с Х. Юзом во второй половине августа 1823 г., представлявших собой составную часть широкого плана вовлечения США в орбиту английской политики. В подчеркнуто дружелюбной и конфиденциальной манере Дж. Каннинг сообщил американскому дипломату, что петербургский двор отказался от «всех экстравагантных требований и притязаний на Тихом океане».

Единственный вопрос, подлежащий урегулированию, — это вознаграждение, которое Англия и США согласятся получить за «ошибку» России. Британский министр считает, сообщал Х. Юз в частном письме к Дж. К. Адамсу 27 августа 1823 г., что интересы США и Англии «в этих вопросах о России» совпадают{1398}.

Не следует, конечно, думать, что летом 1823 г. между Англией и США в отношении Северо-Запада Америки существовало полное единомыслие. Такого единомыслия между этими странами вообще никогда не существовало, а в вопросах разграничения и торговли на [407] Северо-Западе особенно{1399}. Но в том, что касалось указа 1821 г., особых препятствий для совместных действий обеих держав в то время действительно не предвиделось. Как подчеркивал Дж. Каннинг в письме британскому послу в С.-Петербурге Ч. Баджету в июле 1823 г., совместные действия с Соединенными Штатами были бы особенно выгодными в переговорах по вопросу о торговле и мореплавании на Тихоокеанском севере. Вопросы же территориального разграничения, по мнению британского министра, лучше было бы урегулировать путем соглашения между Россией и Англией, причем в качестве возможной границы русских владений предлагалась... 57-я параллель{1400}.

Соответственно в августе 1823 г. Ч. Баджет сообщил К. В. Нессельроде, что ему даны инструкции о совместных действиях в переговорах по вопросам морского права на севере Тихого океана. Что же касается территориального разграничения, то, поскольку США не выдвигали притязаний к северу от 51-й параллели, этот вопрос, по мнению посла, затрагивал лишь Россию и Англию и поэтому он должен стать предметом сепаратного соглашения между этими двумя государствами. Баджет без особого смущения заявил при этом, что английские притязания простираются вплоть до 59-й параллели, а затем великодушно согласился удовлетвориться границей по 57° с. ш. {1401}

Предпринимая эти действия, Ч. Баджет стремился опередить Г. Миддлтона и переговорить с К. В. Нессельроде еще до того, как к американскому дипломату прибудут инструкции из Вашингтона. Британскому послу представлялась также чрезвычайно заманчивой идея ограничить русские владения в Америке не по широте, а по долготе, например, по 139° з. д. Тем самым было бы сразу покончено с разногласиями по поводу восточной границы русских владений, а с юга они ограничивались бы где-то около 59° 30' с. ш. Впрочем, у самого Баджета не было особых надежд, что русское правительство согласится обсуждать подобное предложение. Кроме того, из бесед с Миддлтоном посол уже знал, что США вовсе не собираются устраняться от переговоров по территориальным вопросам и даже выдвигают собственные притязания, основываясь на правах, унаследованных ими по договору с Испанией{1402}.

Покидая столицу вместе с императором, К. В. Нессельроде сообщил дипломатическим представителям США и Англии о том, что [408] обсуждение спорных вопросов, возникших в связи с указом 1821 г., уполномочен начать с ними П. И. Полетика. «Эти переговоры, — писал министр иностранных дел, — имеют своей целью подготовить путь к окончательному урегулированию разногласий, и я не сомневаюсь в том, что они будут способствовать тому результату, к которому так искренне стремится император»{1403}.

Прежде чем приступать к переговорам с Миддлтоном и Баджетом, П. И. Полетика решил более основательно познакомиться с состоянием дела и взглядами руководства Российско-американской компании. С этой целью он несколько раз беседовал с авторитетным экспертом по восточным делам графом Я. О. Ламбертом, который представлял интересы компании от Министерства финансов{1404}.

Сам Ламберт придерживался негативных взглядов в отношении перспектив расширения русского влияния на Тихом океане и в Америке и был твердо убежден, что «России вследствие ее географического положения» не предначертано большое развитие морских сил{1405}.

Из бесед с Ламбертом Полетика вынес убеждение, что компания была бы удовлетворена, если бы южную границу ее владений удалось установить по 54° с. ш. и если бы в качестве линии разграничения на востоке была принята долгота (по Гринвичскому меридиану), оставляющая р. Макензи за пределами русских колоний. «В то же время, — писал Полетика, — граф Ламберт не оставил меня в неведении о том, что наша Американская компания ни в коей мере не расположена делать какие-либо уступки как англичанам, так и американцам в отношении торговли и мореплавания в пределах ее признанных границ. Напротив, она твердо намерена сохранить за собой исключительные права, и эта решимость с ее стороны должна быть отмечена, поскольку, по всей видимости, она будет представлять главную и даже единственную трудность в переговорах с правительством Соединенных Штатов Америки»{1406}.

В середине октября 1823 г. в С.-Петербург прибыл Х. Юз, доставивший Миддлтону инструкции Дж. К. Адамса от 22 июля, и американский посланник смог наконец приступить к переговорам. Однако довольно быстро Миддлтон обнаружил, что между позициями держав существует очень большое расхождение. К тому же [409] выяснилось, что и Полетика, и Баджет имели полномочия лишь для переговоров, а не для заключения официального соглашения (полномочия английского посла касались к тому же только морских дел). Под этим предлогом американский дипломат решил на некоторое время прервать переговоры (пока Баджет не получит соответствующих полномочий от Дж. Каннинга), а тем временем подготовил «конфиденциальный меморандум», в котором детально изложил позицию США в северо-западном вопросе{1407}. Месяц спустя этот примечательный документ, предназначавшийся для Александра I и занимавший 18 страниц убористого французского текста, был препровожден для сведения в Вашингтон. «Я надеюсь, — писал Миддлтон Дж. К. Адамсу, — что Вы одобрите позицию, которую я занял, и найдете, что я правильно изложил как факты, так и принципы»{1408}.

«Конфиденциальный меморандум» подводил итоги длительной аналитической работы. В нем были обобщены как собственные изыскания Г. Миддлтона, так и материалы, привезенные Х. Юзом из Вашингтона. Интересно отметить, что, ссылаясь на введение Флерио (M. de Fleurieu) к путешествию Маршода (Marchaud), американский посланник указал на ошибку местоположения восьми русских селений, обнаруженных испанским капитаном Аро в 1789 г. в районе 48°-49°(вместо более правильного 58°-59°). «Весьма вероятно, — писал Миддлтон, — что это не единственная ошибка в данной реляции, поскольку история происходит от двух частных писем (одно из Сан-Бласа, а другое из Мехико), направленных французскому консулу в одном из испанских портов, а этим последним — морскому министру во Францию».

Хотя Г. Миддлтон не отрицал русских прав на «длинную цепь островов между восточным и западным континентами и даже на очень значительную часть Американского континента», тем не менее он стремился ограничить владения России чуть ли не 60-й параллелью. Правда, ему пришлось признать, что Ново-Архангельск расположен много южнее (57°5Г), но это поселение, как подчеркивал американский дипломат, находилось на острове, что не могло давать России прав на территорию континента{1409}. [410]

В это время Миддлтон все еще оптимистически оценивал возможность взаимопонимания с британским послом в отношении Северо-Запада Америки. «Ни он, ни я, — доносил американский посланник в декабре 1823 г. — не предвидим какого-либо затруднения в примирении и урегулировании интересов наших соответствующих стран по этому вопросу»{1410}. Поскольку, однако, к середине декабря Ч. Баджет все еще не получил новых инструкций от своего правительства, Миддлтон решил не терять времени и передать свой «конфиденциальный меморандум» К. В. Нессельроде. Посланник очень гордился убедительностью приводившихся им аргументов и рассчитывал, что после ознакомления с этим документом царское правительство пересмотрит некоторые свои взгляды{1411}.

Между тем обстановка в Лондоне начала меняться. По мере того как Дж. Каннингу становилось очевидным, что его августовские предложения не встречают одобрения в Вашингтоне и план вовлечения США в орбиту английского влияния вряд ли возможно осуществить, его позиция в переговорах с Россией стала изменяться. Х. А. Ливен, сообщая в ноябре 1823 г. о стремлении американского правительства вести переговоры в связи с сентябрьским указом совместно с Англией, отмечал в то же время, что Каннинг предпочел бы вести эти переговоры отдельно, но не настаивал на своем мнении{1412}.

До конца года позиция британского правительства все еще оставалась не вполне ясной. 17 декабря 1823 г. Раш был приглашен в дом английского министра иностранных дел для предварительного выяснения позиции США. Посланник заявил, что территория между Скалистыми горами и Тихим океаном должна быть открытой для граждан и подданных трех держав в течение всего периода действия совместной конвенции, заключенной Россией, Англией и США. При условии, если Великобритания согласится не учреждать поселения к югу от 51°, а Россия — к югу от 55°, Соединенные Штаты выражали готовность дать обязательство не создавать свои поселения севернее 51-й параллели. В ходе беседы Р. Раш заметил также, что Соединенные Штаты больше не считают какую-либо часть побережья Америки открытой для европейской колонизации.

Все эти рассуждения явно не устраивали британского министра, но он воздержался от решительных возражений, ограничиваясь контрвопросами и уточнением позиции американской стороны. Это [411] не помешало, однако, Рашу обратить внимание на сильную оппозицию предложению ограничить британские владения территорией между 51-й и 55-й параллелями. Дж. Каннинг не без ехидства заметил, что готов понять причину, почему США хотели бы «ограничить распространение британских поселений к югу, но он не знал ранее о том, что они желают остановить их продвижение к северу, особенно за пределы, уступаемые России»{1413}.

Окончательный удар идее совместных действий США и Англии в переговорах с Россией нанесло известие о сепаратном провозглашении Соединенными Штатами доктрины Монро и, в частности, «принципа неколонизации» американских континентов европейскими державами. В беседе с Рашем 2 января 1824 г. Дж. Каннинг указал на трудности, возникающие при установлении границ на Северо-Западе, и сообщил, что он не посылал еще соответствующих инструкций Ч. Баджету. Британский министр отметил, что известие о послании президента США в огромной мере увеличило его затруднения и поэтому он считает «самым лучшим вообще взять назад инструкции сэру Чарлзу Баджету в той части, в которой они касаются согласования действия трех держав, и разрешить ему действовать лишь сепаратно, не смешивая свои переговоры с переговорами посланника Соединенных Штатов в С.-Петербурге»{1414}.

То, что раньше могло считаться целесообразным для обеих сторон, в новых условиях, после провозглашения доктрины Монро, Дж. Каннинг считал уже явно нежелательным. «Из бесед, которые я имел с г-ном Каннингом с начала этого месяца, — доносил Раш в Вашингтон 9 января 1824 г., — я обнаружил, что он откажется послать инструкции сэру Чарлзу Баджету для ведения совместно с нашим правительством и правительством России переговоров относительно северо-западного побережья Америки». Баджет будет информирован, что Великобритания намерена действовать сепаратно{1415}.

Действительно, вскоре английскому послу было дано распоряжение вести переговоры в С.-Петербурге независимо от США. В качестве основания Дж. Каннинг прямо ссылался на послание президента Монро. «Принцип, выдвинутый президентом Соединенных Штатов, внес расхождение между соответствующими позициями США и Великобритании в отношении России, которого ранее не существовало». Британский министр не скрывал своего отрицательного отношения [412] и к ряду других американских предложений. Он обратил, в частности, внимание, что, как следует из донесения Ч. Баджета от 17(29) октября 1823 г., П. И. Полетика склоняется к проведению пограничной линии между владениями России и Англии по 55-й параллели. Эта же параллель выдвигалась в качестве границы и американским посланником в Лондоне Р. Рашем. В подобном совпадении Дж. Каннинг усматривал либо существование предварительного соглашения между Россией и Соединенными Штатами, либо намерение последних содействовать осуществлению желания русского правительства. В своих инструкциях британский министр категорически требовал от Баджета ни в коем случае не признавать возможности распространения русских владений вплоть до Скалистых гор{1416}.

В феврале 1824 г. Баджет информировал Миддлтона о намерении Великобритании действовать в переговорах с Россией независимо от Соединенных Штатов. Сообщая в Вашингтон об этом «крайне неожиданном обороте дела», американский посланник первоначально воздержался от каких-либо комментариев{1417}. Спустя некоторое время он изложил свои соображения по этому поводу в частном письме. Как отмечал Миддлтон, в первый момент, когда в С.-Петербурге было получено сообщение о неожиданном отказе Великобритании от совместных переговоров, имелось много оснований полагать, что положение Соединенных Штатов ухудшится. Решение британского правительства свидетельствовало о резком расхождении во взглядах в вопросе, по которому интересы сторон рассматривались ранее почти идентичными. Следовало предположить, что Россия воспользуется этим для того, чтобы отстаивать притязания, которые теперь уже не оспаривались совместно. «Я имею основания полагать также, — писал Г. Миддлтон, — что не было недостатка в инсинуациях, чтобы придать неблагоприятное толкование доктрине, которую мы выдвинули, и представить ее как направленную исключительно против России. Я затратил немало труда, чтобы сгладить подобное впечатление, и дал ясно понять, что буду самым решительным образом протестовать против любого разграничения территории без участия Соединенных Штатов»{1418}. [413]

В своих предположениях об инсинуациях американский дипломат, как известно, не ошибся. Передавая свой разговор с Дж. Каннингом, Х. А. Ливен писал, что британский министр доверительно сообщил ему, что «счел необходимым потребовать от г-на Раша объяснения относительно решения США не признавать в будущем за европейцами права колонизации любой части Американского континента». Будучи явно уязвлен декларацией Соединенных Штатов, Каннинг стремился, однако, внушить Ливену, что послание Монро направлено прежде всего против России, и тем самым спровоцировать протест по поводу преувеличенных притязаний американского правительства{1419}. В секретном меморандуме, предназначавшемся для Ч. Баджета, Дж. Каннинг подчеркивал: «Принцип, выдвинутый в речи президента Соединенных Штатов в отношении колонизации (с которым Великобритания не согласна), должен вызвать столь сильное неудовольствие в России, что можно ожидать возникновение затруднений в переговорах между Россией и США». В результате переговоры в С.-Петербурге станут гораздо более трудными для Соединенных Штатов, чем для Великобритании{1420}.

Прогноз британского министра иностранных дел не оправдался, и уже в донесении от 25 февраля (8 марта) 1824 г. Миддлтон сообщал в Вашингтон, что он предвидит не менее успешную перспективу переговоров как без участия «наших друзей» за Ла-Маншем, так и с их помощью. Посланник не скрывал удовлетворения по поводу «доброй воли и умеренности», проявленной русским правительством в отношении Соединенных Штатов, «несмотря на совершенно противоположные позиции, в которых мы находимся политически». С завидной проницательностью американский дипломат заметил, что в С.-Петербурге позицию Англии в отношении Испанской Америки считают «менее оправданной», так как у британского кабинета не было столь сильных побудительных причин для действий, как у США. «Каковы бы ни были чувства и взгляды, в соответствии с которыми они (т. е. русские уполномоченные. — Н. Б.) действуют, — заключал Миддлтон свое частное письмо Адамсу, — я имею основания надеяться, что результатом наших переговоров будет принятие Вашего проекта конвенции с очень небольшими изменениями»{1421}. [414]

3. Заключение русско-американской конвенции от 5 (17) апреля 1824 г.

Ход дипломатических конференций в С.-Петербурге в общем подтверждал оптимистический вывод американского посланника. Официальное открытие переговоров состоялось 9(21) февраля 1824 г. в доме русского министра иностранных дел. С самого начала Нессельроде дипломатично обошел обсуждение «принципа неколонизации», заявив, что было бы лучше перенести дискуссию из области абстрактных принципов права в сферу действительных фактов и постараться урегулировать разногласия между обоими правительствами «на наиболее приемлемой для наших взаимных интересов почве»{1422}. Г. Миддлтон согласился с подобной процедурой и в ответ на запрос К. В. Нессельроде о конкретных предложениях для урегулирования спорных вопросов представил два документа: краткую записку о состоянии вопроса и проект соглашения из трех статей, в точном соответствии с инструкциями Дж. К. Адамса от 22 июля 1823 г.

Проект Соединенных Штатов предусматривал свободу навигации и рыбной ловли в любой части Тихого океана, а также высадки в еще не занятых местах для торговли с местными жителями (ст. 1) с оговоркой, что во избежание незаконной торговли американские граждане не будут высаживаться в тех местах северо-западного побережья, которые действительно заняты русскими поселениями, «без разрешения губернатора или коменданта» (ст. II). Аналогичные ограничения налагались на русских подданных в районах американских поселений. В последней, третьей, статье обусловливалось, что граждане США не будут впредь основывать поселения к северу от 55-й параллели, а русские подданные — к югу от этой параллели{1423}. Следующая встреча состоялась 20 февраля (3 марта). К. В. Нессельроде и П. И. Полетика познакомили Г. Миддлтона со своими полномочиями, подписанными императором 12 (24) февраля 1824 г., и стороны официально обменялись копиями соответствующих документов. Вслед за этим Нессельроде вручил американскому уполномоченному русский контрпроект соглашения, который хотя и совпадал в общей форме с предложениями США, но включал одно важное дополнение к ст. II, запрещавшее американцам торговлю на всей территории русских владений, кроме Ново-Архангельска. [415]

Линия разграничения проводилась не по 55°, а по 54°40' с. ш., что обеспечивало за Россией всю территорию о-ва Принца Уэльского{1424}. В ответ на категорические возражения американского уполномоченного П. И. Полетика, в свою очередь, заявил, что никогда не подпишет документ, в котором содержался бы принцип свободного доступа судов Соединенных Штатов к берегам русских владений{1425}. В конечном итоге стороны согласились встретиться через три дня, с тем чтобы Г. Миддлтон имел время для внимательного ознакомления с русским проектом и мог представить предложения, которые он сочтет нужным сделать.

Когда в назначенный срок состоялась третья конференция, то выяснилось, что американский посланник готов признать 54°40' с. ш. в качестве линии разграничения, но настаивает на том, чтобы суда обеих держав имели право в течение 10 лет заниматься рыбной ловлей и вести торговлю с местными жителями на всем протяжении северо-западного побережья Америки. Чтобы склонить русских представителей к принятию своего предложения, Миддлтон представил также альтернативный проект ст. III, в котором отмечалось, что, поскольку в настоящее время стороны не смогли прийти к соглашению о линии разграничения своих владений на северо-западном побережье Америки, весь этот район в течение ближайших 10 лет остается свободным для судов граждан и подданных обеих стран{1426}.

Обсуждение линии разграничения между владениями России и Соединенных Штатов косвенным образом поставило и вопрос о судьбе селения Росс в Калифорнии. Первоначально Нессельроде предполагал изменить формулировку американского проекта с тем, чтобы обеспечить в случае необходимости сохранение в будущем селения Росс в руках компании. Он согласился, однако, принять формулировку Миддлтона, поскольку «то, что лежит южнее мыса Мендосино, не может, строго говоря, рассматриваться частью северо-западного побережья»{1427}.

Наиболее трудным для согласования оставался вопрос о свободе торговли американских граждан в русских владениях в Америке к северу от 54°40'. Как уже отмечалось, в начале 1824 г. руководство Российско-американской компании существенно изменило прежнюю позицию и признало необходимость восстановления торговых связей с «бостонцами» в Ново-Архангельске. Как видно из протокола от 8 (20) февраля 1824 г., Совет компании, рассмотрев донесения М.И. Муравьева, нашел, что «от всеобщего запрещения иностранцам [416] приставать к нашим американским портам проистекали весьма невыгодные последствия». Совет пояснял далее, что российские колонии в Америке «по географическому положению своему отдалены на большое пространство от отечественной страны, а посему и не могут всегда получать своевременно потребные для них пособия... В сих крайних случаях прибегал всегда покойный Баранов к гражданам Соединенных Американских Штатов и покупал у них разные припасы, материалы и корабли гораздо дешевле, нежели бы чего они стоили правлению компании. Нынешний главный колоний правитель пользовался также сими пособиями, но новые привилегии, полученные им октября 2 дня 1822 года, положили ему преграду снабжаться от американцев нужными ему вещами».

Разрешение на открытие иностранной торговли в Ново-Архангельске, по мнению руководства компании, необходимо предоставить не позднее «начала будущего марта», с тем чтобы известие о нем успело дойти в Охотск ко времени отправления оттуда судов в Русскую Америку. «Хотя Совету известно, что о колониальных сношениях с иностранцами происходят теперь дипломатические совещания, но как окончание оных может еще продлиться, то он считает, необходимо нужно ныне же испросить позволение главному колоний правителю Муравьеву иметь с ними по усмотрению надобности торговые сношения в одном только ново-архангельском порте, где он имеет постоянное пребывание...»{1428}.

Три дня спустя директора компании М. М. Булдаков, А.И. Северин и И.В. Прокофьев обратились с официальным письмом к министру финансов Е. Ф. Канкрину с просьбой оказать содействие для получения соответствующего разрешения, а последний в секретном порядке сообщил об этой просьбе управляющему Министерством иностранных дел{1429}. К. В. Нессельроде, занятый в это время переговорами с Г. Миддлтоном и Ч. Баджетом, не торопился с ответом, и 24 марта (5 апреля) 1824 г. министр финансов направил ему повторное отношение с просьбой ускорить решение по данному вопросу{1430}.

На этот раз Нессельроде незамедлительно доложил Александру I «о ходатайстве Главного правления Американской компании», и 27 марта (8 апреля) высочайшее «соизволение» было получено. «Е. в-во, — сообщал Нессельроде Канкрину и Мордвинову, — находя, что причины, побуждающие сие правление желать возобновления существовавшей в колониях наших торговли с иностранцами, [417] заслуживают уважения, высочайше повелеть соизволил: разрешить производство с приходящими туда иностранными судами торговли на известных правилах и в одном назначенном порте»{1431}. В апреле 1824 г., благодаря Е. Ф. Канкрина за оказанное содействие, Главное правление сообщало, что оно «сделало нужные распоряжения касательно проведения в исполнение сего высочайшего соизволения»{1432}.

Судя по донесениям М.И. Муравьева, «торговля с иностранцами в Ново-Архангельске возобновилась к очевидной пользе компании и к удовольствию всего народонаселения». В конце 1824 г. в Русской Америке побывал американский бриг под управлением шкипера Т. Мика, а в феврале следующего, 1825 г. в Ново-Архангельск прибыло другое американское судно из Бостона под командованием Бланшарда. Обе «расторжки» оказались весьма выгодными, поскольку каждую котовую шкуру «давнишнего промысла и не высшего достоинства» удалось продать по 12 руб. ассигнациями. Успешные торговые связи с американцами продолжались и в дальнейшем, хотя постепенное уменьшение морских котов привело к тому, что после 1829 г. колониальное начальство предпочитало покупать иностранные товары, переводя платеж векселями на Главное правление{1433}.

Добиваясь весной 1824 г. восстановления иностранной торговли в Ново-Архангельске, руководство компании, по всей видимости, оказало косвенное влияние на ход дипломатических конференций в С.-Петербурге, хотя далеко не в том направлении, в каком оно этого хотело. Во всяком случае, когда 8(20) марта переговоры с Миддлтоном после двухнедельного перерыва возобновились, К. В. Нессельроде пошел на уступки и в предварительном порядке выдвинул предложение, которое в дальнейшем открыло путь к соглашению. Речь шла о возможном согласии России допустить свободу торговли в своих американских владениях на 10 лет при условии запрещения продажи местным жителям оружия и военного снаряжения. Две недели спустя П. И. Полетика посетил Г. Миддлтона и передал ему новый проект конвенции, состоявший из семи статей. В соответствии с этим проектом американские граждане получали право рыбной ловли и торговли в русских владениях на северо-западном побережье сроком на 10 лет. Одновременно предусматривалось запрещение продажи местным жителям всякого рода оружия и военного снаряжения{1434}.

Полетика сообщил Миддлтону, что запрещение торговли оружием [418] и снаряжением рассматривается как непременное условие всего соглашения и что император желал бы, чтобы в благотворительных целях к этому списку были добавлены также все виды спиртных напитков. В письменной форме Нессельроде специально подтверждал, что «немедленное запрещение торговли оружием и боеприпасами с туземцами является условием, которому е. и. в-во придает первостепенное значение, условием, отсутствие которого не позволило бы императору дать свое согласие на остальную часть договора.

Что касается запрещения торговли спиртными напитками, — писал Нессельроде, — то император горячо желает, чтобы оно было объявлено, и он не сомневается, что г-н Миддлтон и правительство Соединенных Штатов отнесутся самым благожелательным образом к этому пожеланию, продиктованному соображениями человеколюбия и морали»{1435}.

После некоторых колебаний Г. Миддлтон согласился с запрещением торговли как спиртными напитками, так и всякого рода оружием при условии, что это обязательство «никогда не будет предлогом ни для обыска и задержки судов, ни для захвата товаров и любых других принудительных мер в отношении владельцев или команды кораблей, которые могут проводить подобную торговлю»{1436}.

Последний вопрос, который вызвал острые дебаты во время встреч Г. Миддлтона с К. В. Нессельроде и П. И. Полетикой 31 марта (12 апреля), 1(13) и 2(14) апреля 1824 г., был связан с 10-летним сроком свободной торговли американских граждан в русских владениях. Русские уполномоченные настаивали на безусловной отмене этой привилегии по истечении 10 лет. Возражая против этого, Миддлтон доказывал, что торговля с американцами сделается для русских поселений ценной и незаменимой еще до истечения 10-летнего срока, и, кроме того, подчеркивал, что у него нет полномочий соглашаться на подобное условие. Выход был найден в подписании 2(14) апреля 1824 г. специального протокола. Русская сторона приняла американский вариант ст. IV, но в протоколе отмечалось: «... Взаимное право торговли, предоставленное этим условием, не может быть продлено сверх установленного срока иначе, как с обоюдного согласия»{1437}. [419]

Официальное подписание конвенции между Россией и США «о непоколебленном сохранении состоящей между ними дружественной связи» состоялось в С.-Петербурге 5(17) апреля 1824 г. В первой статье с общего согласия торжественно провозглашалось, что подданные обеих держав «могут пользоваться беспрепятственно и с полной свободой мореплаванием, производством рыбной ловли и правом приставать к берегам в таких местах, которые еще не заняты», во всех частях Тихого океана. Далее, однако, оговаривалось, что «граждане Соединенных Штатов не могут приставать в тех местах, где находится российское селение, без позволения тамошнего правителя или начальника, а равным образом и российские подданные не могут приставать без позволения к селениям Соединенных Штатов на северо-западном берегу» (ст. 2).

Линия разграничения между владениями обеих держав «на северо-западном берегу Америки» устанавливалась по 54°40' с. ш. (ст. 3). В важной ст. 4 конвенции указывалось, что «в продолжении десяти лет, считая со дня подписания сей конвенции, кораблям обеих держав... будет позволено взаимно заходить без малейшего помешательства во все внутренние моря, заливы, гавани и бухты, находящиеся на берегу, в предыдущей статье обозначенном, для производства там рыбной ловли и торговли с природными той страны жителями». Из этого «торга» исключались «всякие спиртовые напитки, огнестрельное и белое оружие, порох и военные снаряды всякого рода». Это запрещение не должно было, однако, «служить предлогом или быть истолковано в том виде, что оно дает право корабли осматривать или задерживать, или товары захватывать, или, наконец, принимать какие-либо меры принуждения... ибо высокие договаривающиеся стороны взаимно предоставили себе определять наказания и налагать денежные пени за нарушение сей статьи» (ст. 5). В последней, шестой, статье предусматривалось, что ратифицированные грамоты будут разменены в Вашингтоне «чрез десять месяцев или, буде можно, и прежде»{1438}.

4. Борьба мнений по поводу условий соглашения с США в России

Так закончились переговоры, которые привели к подписанию первого официального договора между Россией и Соединенными Штатами. С самого начала они носили, как мы видели, деловой и конструктивный характер. «Вся обычная дискуссия о праве и факте», [420] по обоюдному согласию, полностью исключалась, и лишь в отдельных случаях американский посланник прибегал к дополнительным аргументам, когда считал необходимым поддержать американские притязания. В общем же все, что носило характер обсуждения, писал Миддлтон, по-видимому, «тщательно избегалось противной стороной»{1439}.

Соединенные Штаты могли быть довольны. Они получили по существу все, на что рассчитывали, уступив России незначительную территорию, которая им не принадлежала и на которую они практически никогда не претендовали (южная граница русских владений устанавливалась по 54°40' вместо 55° с. ш., как предлагалось в первоначальном американском проекте).

Петербургские переговоры 1824 г. весьма показательны и в другом отношении. Если американское и британское правительства самым внимательным образом относились к защите торговых интересов своих граждан на Северо-Западе Америки (вспомним, например, представление бостонской фирмы «Брайант энд Стургис» Дж. К. Адамсу или записки компании Гудзонова залива Дж. Каннингу), то о руководителях царского ведомства иностранных дел этого сказать нельзя. Более того, ход переговоров с США и Англией совершенно определенно свидетельствовал о том, что интересы Российско-американской компании не имели для К. В. Нессельроде решающего значения, хотя он и был о них своевременно информирован.

Уже в первом своем отношении управляющему МИД от 8(20) января 1824 г. адмирал Н. С. Мордвинов отмечал, что выгоды компании «требуют удержания 52 градуса, чертой коего заключается остров Шарлот. Но если невозможно будет удержать и сего предела, то необходимо нужно остановиться на 53°40', т. е. по N [северный] мыс острова Шарлот». Поскольку «в северных широтах Америки нет возможности производить ни хлебопашество, ни завести скотоводство», Мордвинов решительно настаивал на сохранении «порта Росс, лежащего по 38°40'» и удержании по крайней мере территории «от Бодеги на один градус к N [северу] и на один градус к востоку»{1440}.

Развивая свои соображения в письме от 20 февраля (3 марта) 1824 г., Н. С. Мордвинов вполне обоснованно подчеркивал, что «приморские [421] колонии требуют для благосостояния своего не одного обладания берегом, но потребны для них нивы и леса, площади и горы для удовлетворения многочисленных для жителей нужд». Если же дело ограничится предоставлением во владение России узкой прибрежной полосы в 30-40 миль к северу от Ново-Архангельска, то, по мнению Мордвинова, компания неизбежно в дальнейшем будет отодвинута «за 60-й градус» и оставит свои селения «ниже сего градуса».

Для обоснования русских притязаний на все пространство «матерой земли до самых Кордильерских гор, или Каменных гор», адмирал ссылался не только на «природой положенные границы», но и на давние исторические права. «Северо-западный берег Америки открыли первые россияне и на оном соделали первые заселения; они первые познакомились, подружились и соединились торговыми обменами и даже семейственными союзами с жителями матерой земли сего края. Для удержания в зависимости коренных жителей Россия не щадила ни трудов, ни издержек, подвергалась многолетней опасности, понесла многие кораблекрушения и приобрела права, каковых никакой другой народ предъявить не может». Что касается Англии, то она «в недавних токмо временах открыла течение реки Макензии, которая протекает по восточную сторону» Скалистых гор. Учитывая, что в данный момент обстоятельства могут не благоприятствовать «к справедливому и выгодному означению на матерой земле границ наших», Н. С. Мордвинов рекомендовал «за благополезное отложить до других времен переговоры с английским министром и ограничить себя открытием порта новоархангельского для свободного входа в оный иностранных судов с постановлением правил торговых и с удержанием воспрещения иметь им непосредственный торг с дикими и притом не снабжать их оружием и порохом, которые они обращают против нас и против них самих, ибо известно, что несколько из американцев Соединенных Штатов убиты были ружьями, от европейцев данными». Для более обстоятельного объяснения адмирал Мордвинов просил Нессельроде назначить удобное время для личной встречи{1441}.

Глава ведомства иностранных дел не проявил особого желания принять некогда влиятельного царского сановника, который отличался завидной независимостью своих убеждений. К тому же переговоры с американским посланником вступили в завершающую стадию, и К. В. Нессельроде, по всей видимости, не очень хотелось посвящать в их ход представителя Российско-американской компании. В результате проект «отношения к адмиралу Мордвинову» был представлен царю и получил его одобрение лишь 5(17) апреля 1824 г., [422] т. е. одновременно с подписанием конвенции, а подписан управляющим МИД еще позднее — 11 (23) апреля{1442}.

Сообщая, что император принял отношение Н. С. Мордвинова с благосклонностью и что права российских подданных на Северо-Западе Америки не будут выпущены из виду, К. В. Нессельроде недвусмысленно намекал, что могут существовать «другие важнейшие государственные потребности и пользы и проистекающие оттого важнейшие обязанности для правительства». Он писал также, что «надлежит принимать в соображение не только степень обоюдных требований, но и степень возможности достигнуть цели оных без вредного напряжения сил». Учитывая эти соображения, Нессельроде замечал далее, что «простирать наши притязания на внутренность твердой земли Америки до средних Каменистых гор (Rocky Mountains) мы не имеем ни права, ни возможности; такое притязание может лишь быть причиной не только споров, но и других неприятнейших происшествий, и, как мне кажется, даже нет видимой пользы в сем мысленном расширении наших пределов». Руководитель ведомства иностранных дел явно недооценивал значение обширных территорий, лежавших к западу от Скалистых гор, и отмечал, в частности, что «в тамошних местах земля почти бесплодна».

Переходя к содержанию конвенции от 5 (17) апреля 1824 г., К. В. Нессельроде доказывал, что ее условия «взаимно и совершенно удовлетворительные». Согласие США запретить торговлю оружием давало, по его мнению, «первое прочное основание спокойному существованию поселений наших» и уничтожало «главный повод бывших доселе в том краю беспорядков, распрей и кровопролитий». Что касается разрешения американским гражданам производить рыбную ловлю и торговлю в русских владениях в течение 10 лет, то Нессельроде отмечал, что компания «до сих пор не находила средств им препятствовать в том», а после истечения «немногих срочных лет мы имеем законную власть совершенно воспретить им торговлю и рыболовство в сем крае».

В целом управляющий МИД не без оснований утверждал даже, что в результате заключенного соглашения русские колонии «выигрывают более», поскольку этот акт «есть в некотором смысле начало политического бытия их и безопасности, ибо в первый раз определяются их отношения к иностранным государствам». Не очень полагаясь, однако, на убедительность своих доводов, К. В. Нессельроде не забыл упомянуть, что «государь император благоволил одобрить все постановления сей конвенции, в коей по возможности соглашены требования и пользы обеих договорившихся сторон», и в заключение выражал надежду, что члены Российско-американской компании [423] оценят «новое великое благодеяние августейшего покровителя, столь неутомимо пекущегося о их благе»{1443}.

Неблагодарные члены Российско-американской компании не оценили «новое благодеяние» своего «августейшего покровителя». В адрес царского правительства посыпались записки и жалобы на условия заключенной в апреле 1824 г. конвенции. В ответ на запрос Н. С. Мордвинова о последствиях предоставления «иноземному народу... права ловли в водах, омывающих берега наших колоний», директора Главного правления утверждали, что эта мера «потрясет компанию в самом ее основании и будет причиной самых гибельных последствий для ее благосостояния». Получив одинаковые права, «предприимчивые граждане Соединенных Штатов, влекомые надеждой верных выгод, в самое короткое время покроют судами все места, доставляющие богатый промысел или посредством ловли, или посредством торговли». В итоге будет нанесен ущерб торговле «в Кяхте с Китаем, на границах Турции и Персии, а равно на ярмарках Ирбитской и Макарьевской»{1444}.

Сам Мордвинов сразу же после получения текста конвенции обратил внимание Нессельроде, что французское слово «pêche» означает не только рыбную ловлю, но и всякого рода ловлю вообще — «pêche de poissons, pêche de corail, pêche de perle и проч.» Между тем, без исключительного права «ловли морских зверей, котов и морских бобров компания наша, — отмечал Мордвинов, — существовать не может»{1445}. По согласованию с Александром I управляющий МИД ответил, что под этим словом имелась в виду именно ловля [424] «всяких водяных животных и вообще всех произведений моря»{1446}. Стремясь как можно быстрее покончить с оппозицией, К. В. Нессельроде уже 10 (22) мая 1824 г. добился официальной ратификации конвенции императором Александром I{1447}.

Десять дней спустя документы, связанные с заключением конвенции между Россией и США о «непоколебимом сохранении состоящей между ними дружественной связи», были направлены посланнику в Вашингтоне Ф. В. Тейлю. Касаясь причин согласия России пойти на отмену условий сентябрьского указа 1821 г. и заключить данную конвенцию, Нессельроде обращал внимание, что «без развертывания морских сил, сопряженного с трудностями и значительными расходами, мы не в состоянии помешать американским кораблям проникать» в русские владения в Америке, а, с другой стороны, свободная торговля иностранцев ограничивалась десятью годами. «Переделы границы наших владений» по соглашению оказались закрепленными, «а наши поселения огражденными от любого иностранного посягательства». Кроме того, отдельной нотой было объявлено, «что запрещение торговли огнестрельным оружием и боеприпасами рассматривается императором как условие sine qua non, a запрещение торговли спиртными напитками вызвано соображениями гуманности и морали». В заключение Нессельроде настоятельно рекомендовал Тейлю «приложить все усилия к тому, чтобы обмен ратификационными грамотами конвенции 5 (17) апреля состоялся как можно скорее»{1448}.

Предотвратить дальнейшие протесты не удалось, тем более что о заключении соглашения с Соединенными Штатами стало в мае месяце известно и руководству компании. «В мае месяце 1824 г., — указывало Главное правление, — дошло посторонним образом до сведения компании, что нашим правительством и Северо-Американскими Штатами заключена 5 (17) апреля конвенция. Один из директоров тогда же явился к управляющему министерством иностранных дел, который приказал ему явиться у тайного советника Полетики, а от сего лично получил словесное уведомление, что таковая конвенция действительно сделана»{1449}.

Уже 14 (26) мая 1824 г. Главное правление обратилось к министру финансов Е. Ф. Канкрину с официальным протестом по поводу [425] заключения конвенции от 5 (17) апреля, ссылаясь при этом на личное заявление К. В. Нессельроде одному из директоров компании, А.И. Северину{1450}. Правление считало, что условия конвенции и прежде всего предоставление американцам свободы торговли и рыбной ловли в русских владениях на 10 лет нарушают привилегии компании и ставят под угрозу не только благосостояние, но и само ее существование. «В сей крайности Компания имеет полную причину опасаться, что не только в 10 лет, но гораздо в кратчайшее время иностранцы, при неисчислимых своих средствах и преимуществах, доведут ее до совершенного уничтожения» (см. рис. 52, фото архивного подлинника).

Переевшая протест компании К. В. Нессельроде, министр финансов просил его «войти в рассмотрение означенного дела»{1451}. Управляющему ведомством иностранных дел явно не хотелось возвращаться к обсуждению условий уже ратифицированной конвенции, и первоначально он ограничился пересылкой текста самой конвенции и своей переписки с адмиралом Мордвиновым с пожеланием, чтобы Е. Ф. Канкрин обратил внимание руководства «Компании на важные доставляемые ей сею конвенциею выгоды», а также необходимость «рассеять возникшие... опасения и неудовольствия»{1452}.

Разумеется, убедить руководство РАК в выгодах заключенного соглашения было невозможно, и в июне 1824 г. последовала новая записка правления компании к министру финансов: «Менее нежели в десять лет, — указывалось в этом документе, — дозволенное совместничество иностранцев обратиться не к разрушению только Компании и к разорению акционеров ее, но к лишению государства обильного источника богатства, открытого предприимчивостью, трудами и пожертвованиями его подданных». Компания утверждала, в частности, что она строго придерживалась правила, «чтобы ловить одних молодых котов, оставляя маток для приплода... Но американцы в чужих водах, куда допускаются на срочное время, не только не будут иметь причины наблюдать сию осторожность, но устремятся к совершенному искоренению зверей и того достигнут». В результате, по мнению правления, «весь тот край... обратится в бесплодную [426] пустыню»{1453}. Царскому правительству приходилось как-то реагировать на новый протест РАК, и Александр I распорядился создать для окончательного решения дела специальный комитет, в состав которого, помимо К. В. Нессельроде, вошли такие лица, как Е. Ф. Канкрин, М. М. Сперанский, Я. А. Дружинин и П. И. Полетика.

Решение комитета во многом было предопределено проектом отношения К. В. Нессельроде министру финансов. «Сей проект, — указывалось в протоколе, — будучи представлен государю императору, удостоин высочайшего одобрения, но е. и. в-во возлагает на членов комитета еще однажды пересмотреть оный». И хотя в проект в дальнейшем были внесены определенные дополнения, основное содержание — защита заключенной конвенции — осталось прежним. Управляющий МИД обращал внимание, что «конвенция нами заключенная ни в чем не изменяет состояние торговли американцев». Еще в 1801 г. «в тамошних морях было до 16-ти иностранных больших судов, в том числе 15 американских, для добывания мехов», и практически с самого начала непосредственных сношений России с США споры по поводу этой торговли не прекращались. По конвенции, США «наконец признали власть Российской державы над северо-западным берегом Америки и прилегающими островами». С другой стороны, из всех выгод, которые могли желать американцы, «им дарованы на немногие лета лишь те, коими они пользовались доселе и продолжали бы пользоваться не десять лет, а долее»{1454}.

Открывая заседание комитета 21 июля (2 августа) 1824 г., К. В. Нессельроде доложил о состоянии вопроса: напомнил условия конвенции, заключенной с Соединенными Штатами, содержание двух представлений Российско-американской компании, а также проект своего ответа на эти представления. Как записано в «протоколе конференции 21-го июля», члены комитета «обратили величайшее внимание на причины опасений, изъясненных оною компанией, равно как и на причины, говорящие в пользу постановления, заключенного с полномочным вашингтонского кабинета, также и на средства, которые императорское министерство считает удобнейшими к предупреждению всех вредных и несправедливых толкований».

Большинство членов комитета, К. В. Нессельроде, П. И. Полетика (лица, подписавшие конвенцию) и М. М. Сперанский полагали, [427] что конвенция от 5 (17) апреля выгодна для интересов России и должна быть поэтому утверждена. «Не должно выпускать из виду, — указывалось в протоколе, — что условием 5 (17) апреля прекращаются все споры, к которым дало повод постановление 4 (16) сентября 1821 г., постановление, изданное по формальной и неоднократной просьбе Российско-американской компании; что сии споры делались уже весьма важными и, конечно, возобновятся опять, если Россия не утвердит условий, и что в таком случае невозможно будет предвидеть ни конца их, ни последствий». Заключенное соглашение «относится только к спорным землям на северо-западном берегу Америки и прилегающим островам». Что касается побережья Сибири и Алеутских о-вов, то власть России над этими территориями «издавна признана всеми державами». Кроме того, «Россия основала прочные заведения как по берегам Сибири, так и на Алеутской гряде островов, почему подданные американские в силу ст. 2-й условия 5 (17) апреля не могли бы ни приставать в приморских тамошних местах, ни же производить звериную и рыбную ловлю без позволения наших комендантов или губернаторов».

Министр финансов Е. Ф. Канкрин и директор департамента мануфактур Я. А. Дружинин внесли в протокол особое мнение, в котором предложили вменить русскому посланнику в Вашингтоне Ф. В. Тейлю в обязанность «истребовать, дабы свободный промысел звериной и рыбной ловли... производился только от 54°40' до высоты залива Креста (Cross Sound)». Большинство членов комитета «почло за нужное вникнуть» в существо предложений Канкрина и Дружинина и нашло, что они относятся к двум главным пунктам: «К бухте Якутатской под параллелью 59°30'» и к бухте или заливе Креста (Cross Sound) под параллелью 57°. Первый из этих пунктов «находится под такой широтой, где права России никогда не составляли предмета споров», и это «позволило заключить его в общей декларации касательно Алеутских островов и других северных мест», которую Ф. В. Тейлю поручалось сделать «во избежание всякого несправедливого толкования» конвенции. «В рассуждение же второго (Cross Sound)», находившегося «под 57° северной широты и, следственно, в пределах тех островов и земель, о коих права владычества России были оспариваемы», то исключить его из действия конвенции оснований не было. Тем не менее, для того чтобы продемонстрировать «попечительность» правительства о выгодах компании, Ф. В. Тейлю, по единодушному мнению комитета, поручалось попытаться убедить вашингтонский кабинет, «что, приняв за благо ограничение, касающееся до бухты Креста (Cross Sound), он предупредит все неприятные встречи между подданными обеих держав». Посланник должен был, однако, упомянуть об этом предложении только тогда, когда убедится, что оно будет принято «за [428] благо» и не воспрепятствует Соединенным Штатам «утвердить условие 5 (17) апреля»{1455}.

Соответственно 16 (28) августа российскому посланнику в Вашингтоне была направлена специальная депеша, в которой ему предписывалось заявить американскому правительству, что право торговли с местными жителями и промысел морского зверя в прибрежных водах Русской Америки распространяется только на район, расположенный между 59°30' и 54°40' с. ш. Кроме того, Тейлю предлагалось добиваться ограничения северных пределов действия соответствующих условий конвенции 57° с. ш., если, однако, это не помешает Соединенным Штатам ратифицировать соглашение{1456}. Вместе с инструкцией посланнику пересылались протокол конференции от 21 июля (2 августа) 1824 г. и другие связанные с ним материалы.

Сообщая в сентябре 1824 г. Главному правлению компании «протокол конференции 21-го июля» и другие документы, связанные с рассмотрением жалоб на условия конвенции, Е. Ф. Канкрин и Я. А. Дружинин отмечали, что для предотвращения всех недоразумений русскому посланнику в Вашингтоне направлены необходимые инструкции с тем, чтобы ограничить пределы, в которых американским гражданам разрешаются рыбная ловля и торговля с местными жителями, территорией между 54°40' с. ш. и зал. Якутат{1457}.

5. Ратификация соглашения 1824 г. Соединенными Штатами

Если в С.-Петербурге в кругах, связанных с Российско-американской компанией, условия соглашения с Соединенными Штатами вызвали решительные протесты, то в Вашингтоне не скрывали своего удовлетворения. Оригинал конвенции был отправлен Г. Миддлтоном со специальным курьером 12 (24) мая и получен в Вашингтоне 26 июня 1824 г. {1458} В беседах с Ф. В. Тейлем летом 1824 г. Дж. К. Адамс отмечал, что не предвидит каких-либо затруднений при ратификации конвенции сразу же после открытия сессии конгресса в декабре 1824 г. Сам государственный секретарь был особенно заинтересован в заключенном соглашении, так как это увеличивало его шансы на [429] президентских выборах осенью 1824 г. {1459} Полное одобрение правительства США получили и действия Миддлтона в ходе переговоров в С.-Петербурге{1460}.

Комментируя содержание русско-американской конвенции, президент Дж. Монро специально выделил три главных момента: отказ России от притязаний на закрытое море (mare clausum), утверждение в качестве пограничной линии «очень высокой северной широты» и предоставление Соединенным Штатам свободной торговли с индейцами в течение 10 лет. «Начав переговоры только с нами и уступив нам в этих вопросах, особенно в том, что касается навигации, император проявил огромное уважение к Соединенным Штатам», — писал президент и подчеркивал далее, что дополнительное значение этот договор приобретает потому, что он был заключен до подписания аналогичного соглашения с Великобританией и после получения в С.-Петербурге известия о послании конгрессу от 2 декабря 1823 г., содержащего принципы, «противоположные тем, которые разделялись Священным союзом»{1461}. В целом президент отмечал в своих письмах Т. Джефферсону и Дж. Мэдисону, что договор относительно северо-западного побережья и Тихого океана предоставляет все, о чем США могли бы просить или желать{1462}.

Вполне благоприятный прием конвенция получила и в американской печати, в частности на страницах «Нэшнл интеллидженсер». Вашингтонский официоз поздравил администрацию президента Монро с успешным завершением переговоров с Россией и высоко отозвался о личных качествах и талантах Г. Миддлтона. Газета особо отмечала, что новое соглашение явилось результатом мудрой политики США, способствовавшей на протяжении последних 10 или 12 лет «доброй воле русского правительства»{1463}.

6 декабря 1824 г., незадолго до того, как конвенция была передана в сенат США для ратификации, барон Тейль пришел к государственному секретарю и не без некоторого замешательства сообщил ему о содержании инструкций, только что полученных из С.-Петербурга. В соответствии с новыми указаниями, явившимися результатом протестов Российско-американской компании, при обмене ратификационными грамотами Ф. В. Тейль должен был вручить ноту с разъяснением, что правительство России исходит из того, что [430] свобода торговли американских граждан не распространяется на побережье Сибири и Алеутских о-вов. Посланнику надлежало также предложить изменение условий конвенции с тем, чтобы американским судам было запрещено торговать на северо-западном побережье к северу от 57-й параллели.

По мнению Адамса, подобный демарш, предпринятый до или во время ратификации, может привести к отклонению сенатом всей конвенции. Поэтому государственный секретарь советовал посланнику подождать ратификации и посмотреть, как конвенция будет действовать, поскольку сам он уверен, что никаких поводов для жалоб не будет. Если же такие жалобы действительно возникнут, то в этом случае наступит время для переговоров по модификации конвенции, причем со стороны правительства Соединенных Штатов будет сделано все возможное, чтобы устранить причины для неудовольствия. «Мое частное мнение состоит в том, — заявил Дж. К. Адамс, — что наши граждане не имеют никаких намерений распространять свои торговые предприятия ни на Сибирь, ни на Алеутские острова... Официальный демарш по этому поводу мог бы, однако, заронить первую мысль об этом». Государственный секретарь особо отметил, что конвенция произвела в общественном мнении Соединенных Штатов «самый желательный результат» и создала «настроение в пользу России». Более того, в цитируемой нами протокольной записи прямо указывалось, что государственный секретарь Соединенных Штатов рассматривал обе страны «как естественных друзей» (Je considère les deux pays comme amis naturels}.

Все эти соображения показались русскому посланнику достаточно убедительными, и он попросил государственного секретаря считать, что их беседа как бы не имела места (non avenu). При этом Тейль зарезервировал за собой право представить соответствующую ноту уже после ратификации конвенции или, информировав о происшедшем свое правительство, запросить новые инструкции. Адаме сразу же с этим согласился, и путь к ратификации конвенции сенатом США был открыт{1464}.

В годовом послании конгрессу от 7 декабря 1824 г. Монро с удовлетворением сообщил о заключении конвенции с Россией, которая урегулировала «важные вопросы относительно северо-западного побережья этого континента и примыкающих к нему морей». Президент счел также необходимым специально добавить, что метод созыва и проведения переговоров со стороны России был [431] весьма удовлетворителен{1465}. Несколько дней спустя текст конвенции вместе с сопроводительными документами был направлен в сенат для ратификации{1466}.

Прохождение конвенции через сенат не встретило серьезной оппозиции. Лишь сенатор ДжЛлойд в частном письме Дж. К. Адамсу обратил внимание, что запрещение продажи спиртных напитков лишает американских мореплавателей «самой соблазнительной торговли». Он также отметил, что ограничение свободной торговли десятью годами может в действительности оказаться и предельным сроком допущения иностранной торговли в русских владениях{1467}. Со своей стороны, Тейль напомнил Адамсу, что ограничение продажи оружия и спиртных напитков является условием, которому русское правительство придает самое большое значение, и просил государственного секретаря использовать все свое влияние для того, чтобы это стало ясным для сената{1468}.

В конечном итоге подавляющее большинство членов сената (41), включая Дж. Ллойда, проголосовали за ратификацию, а единственный голос против конвенции был подан Дж. Де Волфом (штат Род-Айленд). Обмен ратификационными грамотами состоялся 11 января 1825 г., и первый договор между Россией и США, таким образом, официально вступил в силу{1469}. Не имела уже практического значения и запоздалая памятная записка Ф. В. Тейля, в которой указывалось, что свобода торговли, предоставляемая американским гражданам, не распространяется на территорию севернее 59°30'{1470}.

Итоги своих переговоров с Дж. К. Адамсом Тейль подвел в пространном донесении Нессельроде в январе 1825 г. Надо сказать, что посланник с самого начала усомнился в возможности выполнить возложенное на него поручение и решил «возложить всю вину» за [432] дополнительные предписания на «Американскую компанию». Новый демарш, по мнению Тейля, «был бы бесполезен и, следовательно, вреден». Доброе согласие между обеими странами легко может уступить место «потоку мерзкой брани, к которой так легко прибегают журналисты Соединенных Штатов и до которых так падки в основном революционно настроенные массы американского народа». Объясняя в заключение причины, не позволившие ему в полной мере исполнить намерения императора, Тейль прямо ссылался на существование препятствий, преодолеть которые оказалось не в его силах{1471}. Осторожная позиция российского посланника в дальнейшем получила полное одобрение петербургского правительства.

Касаясь возможных требований об изменении условий соглашения в будущем, Дж. К. Адамс в инструкциях Г. Миддлтону в январе 1825 г. отмечал целесообразность для обеих сторон подождать практических результатов и, если будет установлено, что конвенция не удовлетворяет Россию, дополнить ее путем новых переговоров, проводимых в том же дружественном и примирительном духе, как и те, которые привели к заключению данного соглашения{1472}.

Следует сказать, что, хотя ратификация конвенции прошла в конгрессе очень быстро и гладко, американские законодатели не слишком торопились принять в соответствии со ст. 5 этого соглашения постановление о наказании лиц, занимающихся незаконной торговлей оружием и спиртными напитками. Лишь несколько лет спустя, 19 мая 1828 г., палата представителей и сенат приняли специальный акт, предусматривавший, что американские граждане, занимающиеся в нарушение ст. 5 русско-американской конвенции от 5 (17) апреля 1824 г. незаконной продажей оружия, военного снаряжения и спиртных напитков местным жителям северо-западного побережья и прилегающих островов, подлежат штрафу в размере от 50 до 200 долл. или заключению в тюрьму сроком от 1 до 6 месяцев{1473}.

6. Англо-русская конвенция от 16 (28) февраля 1825 г.

Значительно более сложными и продолжительными оказались переговоры между Россией и Великобританией. Они начались почти одновременно с русско-американскими конференциями в конце [433] февраля 1824 г. и продолжались с перерывами около года. С самого начала наиболее трудными оказались вопросы, связанные с территориальным разграничением русских и английских владений на Северо-Западе Америки. Желая продемонстрировать свою умеренность, русские уполномоченные сообщили британскому послу Ч. Баджету о том, что они отказываются от распространения своих владений вплоть до 51-й параллели и согласны удовлетвориться границами 1799 г., т. е. 55° с. ш. Для того чтобы сохранить во владении компании всю территорию о-ва Принца Уэльского, К. В. Нессельроде и П. И. Лолетика предложили установить границу по 54°40' с. ш. и вдоль побережья провести границу по горному хребту, что сохранило бы за Россией узкую полосу континента вплоть до пересечения с 140° з. д. Нессельроде и Полетика соглашались, кроме того, на открытие Ново-Архангельского порта и свободную навигацию по рекам, которые протекают через русские владения.

Возражая против этих предложений, Ч. Баджет ссылался на то, что Российско-американская компания не имеет поселений южнее 57-й параллели, и предлагал, чтобы русские владения вдоль Американского континента начинались от 56-й параллели. «Эта разница, если смотреть по карте, — сообщал Нессельроде русскому послу в Лондоне 5(17) апреля 1824 г., — может с первого взгляда показаться незначительной; тем не менее она столь существенна, что для нас совершенно невозможно принять план разграничения, предложенный уполномоченным е. британского в-ва».

Касаясь существа разногласий между Россией и Англией в переговорах в С.-Петербурге весной 1824 г., Нессельроде отмечал: «Мы настаиваем лишь на привилегии, которой наша торговля пользовалась еще с 1799 г., тогда как английские компании Гудзонова залива и Северо-западная появились поблизости этих широт едва ли три года назад и они еще до сих пор не занимают какого-нибудь места на берегу океана. Хорошо известно, что они стремятся обеспечить себе выгоды от охоты и рыбной ловли только еще для будущего. Таким образом, если мы хотим сохранить (conserver) то, что имеем, то английские компании хотят приобрести (acquérir). Одного этого обстоятельства достаточно для того, чтобы оправдать наши предложения. Не в меньшей мере они соответствуют и принципу взаимного удобства (principe des convenance mutuelles), который должен служить основой для переговоров».

Позиция России усиливалась также тем, что Великобритания, заключив 20 октября 1818 г. конвенцию с США о совместном владении на протяжении 10 лет территориями между Скалистыми горами и Тихим океаном к югу от владений России, не могла уже претендовать на свои исключительные права в этом районе. Юридически Соединенные Штаты имели совершенно аналогичные притязания и к этому времени уже признали в качестве южной границы [434] русских владений 54°40'. Стремясь подчеркнуть умеренность своих предложений, К. В. Нессельроде указывал, что Россия не стремится к получению каких-либо преимуществ и желает избежать серьезных осложнений{1474}.

Британский кабинет не был, однако, склонен принимать подобные условия. Как огромную уступку России Дж. Каннинг преподносил свое согласие на включение в состав русских владений всего о-ва Принца Уэльского{1475}. В то же время британский министр настаивал, чтобы уступаемая России полоса земель вдоль побережья не превышала 10 морских лиг (морская лига = 5,56 км), а желательно была бы даже уже{1476}. Английская сторона настаивала также на правах своих подданных охотиться, ловить рыбу и торговать с туземным населением на вечные времена в пределах территории, составлявшей предмет спора, т. е. от 59° с. ш. до 54°40', и сроком на 10 лет в другой части русских владений — от 59° с. ш. и до Берингова прол. Наконец, британское правительство требовало открытия на вечные времена Ново-Архангельского порта. Русские уполномоченные не могли пойти на принятие подобных предложений, поскольку это было «равносильно отречению от своего территориального суверенитета»{1477}.

В результате Ч. Баджет уехал из С.-Петербурга, так и не подписав никакого соглашения. В частном письме Дж. Каннингу от 24 августа 1824 г. он объяснял, что публикация русско-американской конвенции привела к такому взрыву протестов, что Нессельроде и Полетика теперь боятся подписать документ, который не содержал бы значительных и очевидных преимуществ{1478}.

Заключительная часть переговоров в С.-Петербурге велась уже новым английским уполномоченным — С. Каннингом, который получил инструкции добиваться, чтобы ширина русских владений вдоль побережья не превышала 10 морских лиг и разграничение к северу шло не по 139°, а по 141° з. д. (т. е. было отодвинуто на 2° к западу){1479}.

В конечном итоге царское правительство решило уступить, и 16 (28) февраля 1825 г. К.В. Нессельроде, П.И. Лолетика и С. Каннинг [435] подписали конвенцию «о разных предметах, относящихся как до торговли, мореплавания и рыбных промыслов обоюдных их подданных на Тихом океане, так и до границ обоюдных владений их на северо-западном берегу Америки»{1480}.

В соответствии со ст. III конвенции граница между русскими и английскими владениями устанавливалась от южного окончания о-ва Принца Уэльского (54°40' с. ш.) «вдоль по проливу, называемому Портландский канал, до той точки твердой земли, где она касается 56 градуса северной широты. Отсюда черта разграничения последует по хребту гор, простирающихся в параллельном направлении с берегом, до точки пересечения на 141 градусе западной долготы» и далее на север вдоль той же меридианной линии до Ледовитого океана. Специально оговаривалось также (ст. IV), что пограничная линия вдоль побережья по хребту гор не должна отстоять от берега более чем на 10 морских лиг, т. е. не более чем на 55,6 /ел{1481}. Британские граждане получали право свободного плавания по всем рекам, которые, впадая в Тихий океан, пересекали русскую границу (ст. VI), а также в течение 10 лет производить рыбную ловлю и торговлю с местными жителями (ст. VII). Запрещение делалось лишь в отношении торговли «спиртовыми напитками, огнестрельным и белым оружием, порохом и другими военными снарядами» (ст. IX).

Уже после того, как конвенция была ратифицирована, 3 (15) марта 1825 г. Нессельроде поручил Ливену вновь возвратиться к предложению провести границу вдоль побережья по хребту гор. Послу поручалось заявить, что император усмотрел бы в принятии этого предложения доказательство особенного к нему расположения со стороны британского правительства{1482}. Как и в случае с русско-американской конвенцией, предпринимать новую инициативу уже после ратификации договора было, разумеется, делом совершенно безнадежным.

7. Провал попыток РАК добиться пересмотра условий соглашений 1824-1825 гг.

Уступки, сделанные царским правительством во время переговоров с США и Англией, ставили Российско-американскую компанию в положение, с которым Главное правление не хотело мириться. [436] В отношении министру финансов Е. Ф. Канкрину от 17 февраля (1 марта) 1825 г., направленном И.В. Прокофьевым, А.И. Севериным и К. Ф. Рылеевым, сообщалось о предписании Главного правления колониальному начальству «устраивать крепостицы на северозападном берегу Америки по Медной реке от морского берега внутрь земли».

Правление просило Е. Ф. Канкрина сообщить об этом в Министерство иностранных дел, «дабы при переговорах с великобританским кабинетом оно обратило внимание на сей предмет... Известно, — писали руководители компании, — что англичане уже распространили свои приобретения до самого хребта Каменных гор (Rocky mountains) и, вероятно, пожелают перенести оные даже и по сию сторону тех гор. Хотя же компания желает со своей стороны распространить заселения свои до помянутого хребта (Rocky mountains), что необходимо для прочного существования ее, чему уже сделано начало и чего она, без сомнения, достигнет, если не будет иметь опасного совместничества; но как компания не имеет столь обширных средств, ибо не может войти в противоборство с английским правительством.., то, дабы правительство английское не присваивало себе страны, лежащей по сю сторону гор, Главное правление компании осмеливается заметить, что Каменные горы (Rocky mountains) могут и должны быть в тамошнем крае границей обеих держав. Взаимная польза, справедливость и сама природа того требуют»{1483}.

Первоначально министр финансов был склонен отнестись к письму Прокофьева, Северина и Рылеева вполне благожелательно. «Находя сие представление уважительным, — писал он К. В. Нессельроде десять дней спустя, — я долгом поставляю препроводить к в. с-ву копию с оного»{1484}. Реакция главы МИД оказалась, однако, совершенно иной. Конвенция с Великобританией была уже подписана, и Нессельроде был решительно против обсуждения вопроса, по которому он пошел на такие значительные уступки Англии. 3 (15) марта 1825 г. Александр I официально ратифицировал англо-русскую конвенцию, а на следующий день Е. Ф. Канкрин записал на I полях вышеупомянутого представления грозную резолюцию: «Получено от е. с-ва лично с высочайшим повелением предписать Компании, чтоб она тотчас отменила построение крепостцов, а буде сделано уже распоряжение, послала бы об отмене нарочного, при том заметить Компании, что самое требование ее не соответствует ни обстоятельствам тамошнего края, ни же правилам, Компании предоставленным; сверх того, призвав директоров, сделать им строжайший [437] выговор за неприличность как самого предложения, так и выражений, с тем чтобы они беспрекословно повиновались распоряжениям и видам правительства, не выходя из границ купеческого сословия»{1485}.

Несколько фраз, в том числе слова, «что Каменные горы могут и должны быть в тамошнем крае границей обеих держав», были подчеркнуты как «неприличные». Кроме того, на документе имеется также карандашная надпись рукой Е. Ф. Канкрина: «6 февр[аля — надо марта! — Н. Б.] сделан выговор»{1486}.

Позднее, переевшая Главному правлению компании тексты конвенций 1824-1825 гг., Канкрин счел необходимым присовокупить ряд замечаний, полученных им 1 (13) августа 1825 г. от Нессельроде. «Его сиятельство пишет ко мне, — указывалось в письме министра финансов в ноябре 1825 г., — что он не преминул доложить государю императору по содержанию отношения моего от прошлого февраля о желании Российско-американской компании вместо прибрежной черты на твердой земле Америки приобрести полосу земли, которая к востоку граничила бы только с горами, известными под именем "Rocky mountains"». Подобное желание, однако, не получило высочайшего «соизволения». Еще ранее было отклонено и соответствующее обращение адмирала Мордвинова. Александр I и Нессельроде считали, что «побережная черта», закрепленная за Россией конвенцией от 16 (28) февраля 1825 г., «с избытком достаточна для нужного обеспечения заведений наших на близ лежащих островах».

Кроме того, для сведения компании доводилось, что при ратификации конвенции от 5 (17) апреля 1824 Г.Ф. В. Тейль «не нашел возможности сделать формальную декларацию, о которой было ему поставлено на вид, вследствие конференций наших в июле 1824 г. и состоявшегося на основании оных протокола». Когда русский посланник «объявил вашингтонскому кабинету словесно и посредством вербальной ноты о настоянии нашем», то Дж. К. Адамс «представил ему, что правительство Соединенных Штатов никогда не может в сем акте найти ни одной оговорки, которую можно было бы приспособить к берегам Сибири; в рассуждении же северной части северо-западного берега Курильских и Алеутских островов никогда граждане Соединенных Штатов не замышляли к тем местам какого-либо торгового предприятия».

Официальная декларация, по мнению государственного секретаря, не только крайне затруднила бы ратификацию конвенции, но и могла «произвести действие, вовсе противное ее цели, возбудив [438] такие намерения». Тейль, «будучи убежден: в неосновательности опасений Российско-американской компании и имея, впрочем, только на случай предписание, показанное в протоколе 21-го июля 1824 г., сделать вышеозначенную декларацию, удержался подать оную г-ну Адамсу официально» и приступил к ратификации соглашения, заключенного 5 (17) апреля 1824 г. «Поведение сего посланника в полной мере одобрено государем императором», который, по сообщению Нессельроде, был «совершенно удостоверен в существенных выгодах» конвенции с США{1487}.

Не встретил поддержки царского правительства и проект нового устава о плавании иностранных судов на Тихоокеанском севере (ноябрь 1825 г.), в соответствии с которым руководство РАК стремилось исключить из действия конвенции 1824-1825 гг. территорию от 59° до 54°40' с. ш., получив право досмотра и конфискации грузов и т. д. В замечаниях МИД на этот проект указывалось: «Конвенциями с Великобританией и Америкой при самом начале признано равное за подданными сих держав и нашими право свободного плавания по всему Южному океану». Эта свобода плавания в некоторых статьях ограничивается, «но притом определяется формально и ясно, что нарушение сих постановлений не дает ни которой из договаривающихся сторон права конфисковать, даже секвестировать суда или груз и употреблять какие-либо насильственные меры»{1488}.

Всего этого оказалось недостаточным, чтобы руководство РАК примирилось с условиями конвенций, заключенных Россией с США и Англией. Особое возмущение правления компании вызвало поведение Тейля, который «не нашел возможным сделать формальную декларацию». Не без основания правление предполагало, что МИД только условно поручил ему сделать подобную декларацию, в связи с чем посланник счел возможным ограничиться вербальной нотой{1489}.

«Посланник доносит, — писало руководство РАК Николаю I летом 1826 г., — что он не мог сделать формальную декларацию, о коей поставлено было ему на вид. Поставив на вид, если предписание положительное, неприменное или только условное, предоставляемое собственной его воле?.. Не потому ли посланник не [439] нашел возможным сделать формальную декларацию, что не имел точного на то предписания, которое следовало ему исполнить?» — задавала вопрос РАК в своем протесте на высочайшее имя 29 июля 1826 г.

Ранее компания пользовалась всеми привилегиями «без участия иностранцев». Ныне США и Англия «вымогли себе на 10 лет соучастие, но соучастие сие дозволено им полное, безусловное, не ограниченное... Пользуясь оным только срочное время, они употребят все способы истребить даже источники промышленности и торговли и оставят нам места совершенно опустошенные. Еще важнее то, что американцы всегда возмущали противу нас обитающих тут диких (колюжей), которые суть самые свирепые, кровожадные. Ныне американцы могут иметь на них влияние неограниченное, снабжать их оружием и всеми военными припасами, научать их действовать оными и сделают народом воинственным. И до сего они наносили вред и раззорение нашим селениям и служителям, а тогда мы и противустоять им будем в совершенной невозможности». Компания утверждала, что иностранцы «по ближайшей им удобности, по превосходству их способов, по большому числу их людей... приведут нашу промышленность и торговлю в самое бедственное положение и даже в уничтожение».

Обращаясь к Николаю I за заступничеством, руководство РАК приходило к выводу, что «Компания находится в таковом сомнительном и даже бедственном положении, что угрожается не только для себя уничтожением существования своего, но и для всего тамошнего края совершенным оного разрушением». Более того, в записке даже указывалось, что «в сем положении Компания почитает необходимым совсем оставить Ново-Архангельский порт и все заведения свои перевести на остров Кадьяк»{1490}.

Настойчивость руководства РАК вынудило управляющего МИД вновь вернуться к подробному рассмотрению всего круга вопросов, связанных с заключением конвенций 1824-1825 гг., и выделить ряд важнейших документов по этой теме в «особую папку» (АВПРИ. — Ф. К. — Д. 2995). Не без раздражения К. В. Нессельроде отмечал, что руководство РАК в «записке своей от 29-го июля изъявляет те же опасения, повторяет те же самые жалобы, на кои Министерство иностранных дел уже несколько раз ответствовало». Тем не менее в обширном докладе царю ему вновь пришлось вернуться к детальному анализу всей проблемы в целом. Сам же К. В. Нессельроде с самого начала и не без оснований полагал, что соглашение, заключенное с иностранными державами, в первую очередь выгодно русским колониям в Америке. Этот акт «в некотором смысле есть [440] начало политического бытия их и безопасности, ибо ныне в первый раз определяются их отношения к иностранным государствам». Именно в результате соглашения с США и Англией Россия смогла «приобрести на сие место действительнейшее право владения»{1491}.

Возражая против мнения РАК, будто конкуренция иностранцев, и прежде всего американцев, приведет в упадок не только промысел компании, но и вообще «торг Сибири и всей Империи с Китаем», глава ведомства иностранных дел напоминал: «Наш торг с Китаем простирается до 50 миллионов, в том числе Американская Компания доставляет товары на 800 000 и не может доставлять более, ибо ее товаров свыше сего количества китайцы не требуют». Самого критического мнения К. В. Нессельроде придерживался и в отношении возможностей защиты русских владений в случае вооруженного конфликта с морской державой. Ссылаясь на мнение «известного нашего морехода» капитана В. М. Головнина, он отмечал, «что для истребления всех заведений Компании довольно одного хорошо вооруженного фрегата»{1492}.

Что касается конфискации «кораблей с грузом, осмотра их в море не в военное время и купеческими судами», то К. В. Нессельроде считал, что эти «предположения» РАК «противны и общему праву, и точным условиям договоров с Англией и Америкой». Пересматривать же условия заключенных конвенций представлялось ему совершенно нецелесообразным. «Прежде вступления по сему в какие-либо политические объяснения и переговоры, — делал вывод автор доклада, — не надлежит ли дождаться исполнения хотя бы одного из нескольких доселе несбывающихся предсказаний Российско-Американского Общества?» Заранее же высказывать опасения, как это делает руководство РАК, «противно и достоинству Двора нашего, и самим выгодам Компании»{1493}.

Как мы видим, несмотря на повторные жалобы и протесты, РАК не удалось добиться пересмотра конвенций 1824-1825 гг. Однако твердая позиция Компании и ее протесты сыграли свою роль в том, что по истечении 10-летнего срока условия о свободе торговли гражданам США и Англии в Русской Америке не были возобновлены. [441]

Том III