Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 6.

Основание крепости Росс в Калифорнии в 1812 г. и отношения с Испанией

1. Начало продвижения РАК в Калифорнию: совместные промысловые экспедиции (1803-1812)

Проникновение русских в Калифорнию{641} началось с промысловых экспедиций. В водах Калифорнии в изобилии водилась морская выдра (калан, «морской бобр»), образуя здесь особый подвид, причем побережье к северу от Калифорнии (от зал. Тринидад до прол. Хуан-де-Фука) в силу географических условий было бедно каланом, превращая Калифорнию в далекий южный оазис, новое «эльдорадо» для торговцев драгоценным мехом.

Начало торговле шкурами калана здесь положили испанцы в 1786 г., но уже в начале 1790-х эта монополизированная колониальными властями торговля пришла в упадок, шкуры контрабандно начали скупать англичане, а с 1796 г. и американцы. Противодействие испанских властей и малый объем добычи местными жителями подтолкнули одного из американских капитанов, Джозефа О'Кейна, к идее самостоятельного промысла силами туземцев, предоставляемых РАК, но транспортируемых на американском корабле, на основе соглашения, по которому добыча делилась поровну{642}.

В октябре 1803 г. на Кадьяке О'Кейн заключил с А.А. Барановым такой контракт. О'Кейну было предоставлено 20 (по другим сведениям — 15) байдарок с 34 «алеутами» (обычно под этим названием фигурировали кадьякцы) под началом русских Афанасия Швецова и Тимофея Тараканова{643}. Реальный район предстоящего [190] промысла маскировался. Как сообщает К. Т. Хлебников, О'Кейн уведомил Баранова, что открыл у берегов Калифорнии новый остров с изобилием калана, и только в Калифорнии Швецов узнал, что О'Кейн не открывал никакого острова, но в 1801 г. видел здесь «много бобров и, не имея другого средства к улову оных, решился приманить к тому г. Баранова»{644}. Однако, скорее всего, Баранов знал или догадывался, куда на самом деле направляется американский капитан, и версия, изложенная Хлебниковым, могла представлять алиби для Баранова на случай конфликта с испанскими властями и международных осложнений{645}. Наше предположение подтверждает и специально оговоренное позднее в контракте с Дж. Эйрсом (1808 г.) неведение русской стороной районов промысла.

В другом месте К. Т. Хлебников описывает соглашение между Барановым и О'Кейном как более откровенное: О'Кейн прямо указал, что «пойдет для промысла бобров по берегам Калифорнии»{646}. Посылаемому с экспедицией «верному и смышленому служителю» Швецову Баранов «предписал замечать все страны, где будут они приставать», надеясь получить сведения о местах обитания каланов, а также о жителях Калифорнии и продукции этого края, о формах и методах торговли американцев с калифорнийскими испанцами и туземцами северо-западного побережья, включая цены и средства платежа{647}. Из этих предписаний ясна не только промысловая, но и разведывательная миссия экспедиции, связанная с планами экспансии РАК в южном направлении.

Предпосылки контрактной системы промысла уже рассматривались рядом исследователей{648}, а также анализируются в главе 5 этого тома. В комплексе интересов РАК, определивших данную форму ее экономической экспансии, которая в Калифорнии предшествовала колонизации, необходимо выделить следующее.

В целом к отправке именно в это время в Калифорнию промысловых партий Баранова побуждали и перспективы русской колонизации, и ситуация на Аляске (см. подробнее гл. 5). Удаленность Калифорнии от русских колоний делала необходимым сопровождение кораблем{649} (русским или американским) партии «алеутов»: корабль [191] служил и плавбазой флотилии байдарок, и ее защитой на случай инцидентов; по прибытии в район промысла «алеуты» рассредоточивались на побережье и островах. Использование же для этих экспедиций на начальном этапе исключительно или преимущественно иностранных судов отражало не только недостаток у РАК собственных кораблей и мореходов, но также, на наш взгляд, стремление уменьшить коммерческий риск дальних походов в малоизвестный регион и желание под прикрытием «бостонцев» избежать прямого конфликта с испанцами, во владениях которых браконьерствовали эти экспедиции.

Немалую роль играло и стремление РАК ослабить конкуренцию американцев, их давление на промысловые ресурсы побережья как в прежних, так и новых зонах промысла, ставя под контроль их деятельность, «выводя» ее за пределы Русской Америки в новые районы, при этом лишая «бостонцев» возможности их исключительной эксплуатации{650} и тем самым ограничивая ущерб от возможной упущенной выгоды. Контрактная система позволяла временно заменить конкуренцию на нейтрализующую ее кооперацию. Характерный пример: летом 1811 г. Баранов жаловался, что капитан Блэнчард прибыл «на беду нашей Компании»{651}, а уже в конце 1811 г. контракт сделал Блэнчарда (Бланшарда) временным компаньоном РАК.

Важно подчеркнуть, что при отсутствии официального разрешения испанских властей на торговлю с иностранцами, благодаря контрабандному посредничеству «бостонцев» во время совместных экспедиций или в связи с ними, обеспечивался канал снабжения русских колоний продовольствием из Калифорнии. И в промысловой, и в торговой деятельности «бостонцы» выступили в роли «буфера» между испанцами и РАК.

Вернемся к первому контракту. Согласно Резанову, О'Кейн обещал Баранову, «ежели где случится пристать ему в таких местах, где будут припасы (читай: в Калифорнии. — Л. Я.), то позволит прикащику покупать их в пользу компании, в них не участвуя», и что им было таким образом привезено несколько бочек муки, жизненно важной для русских колоний{652}. Таким образом, Швецов раньше Резанова вступил в контакты с калифорнийскими испанцами, положив начало русско-калифорнийским торговым связям, а первая совместная экспедиция доказала значимость подобных предприятий для снабжения Аляски. [192]

Покинув Кадьяк 26 октября, О'Кейн на корабле «О'Кейн»{653} с байдарками и алеутами на борту под началом Швецова и Тараканова прибыл в район Сан-Диего 4 декабря 1803 г., а затем проследовал далее на юг до зал. Сан-Кинтин в Нижней Калифорнии, где в соответствии с обычной практикой американских капитанов, притворившись нуждающимся в помощи, получил разрешение остаться на несколько дней. Фактически же «О'Кейн» пробыл в зал. Сан-Кинтин 4 месяца (по март 1804 г.), где, несмотря на бессильные протесты испанцев, успешно занимался промыслом калана. В результате, по словам губернатора Арильяги, «не осталось ни одной выдры от миссии Росарио до Санто-Доминго»{654}.

Швецов и Тараканов стали первыми русскими, побывавшими в Калифорнии, хотя и на борту иностранного судна. Первым русским кораблем, достигшим в июне 1806 г. калифорнийских берегов, стала «Юнона» с Н.П. Резановым, впервые установившим дипломатические контакты с испанскими властями (см. гл. З).

Для американцев контрактная система была чрезвычайно выгодной, чем объясняются та настойчивость, с которой они добивались совместного промысла, и то дополнительное влияние на них, которое приобретал Баранов{655}. Контракт на такой промысел с его стороны был знаком благосклонности и доверия{656}.

Осенью 1805 г. из Бостона вышли три корабля, капитаны которых рассчитывали на контракт с русскими. Один из них, известный нам О'Кейн, шел на корабле «Эклипс»(«Иклипс»){657}. Прежний корабль О'Кейна, носивший его имя, шел под командой Джонатана Уиншипа (побывавшего на нем в Калифорнии в 1803-1804 гг.). Помощником капитана с ним шел его брат Натан. Заключив в мае 1806 г. на Ситхе контракт с Барановым, Дж. Уиншип получил от него 50 байдарок, сотню зверобоев-кадьякцев во главе с русскими Сысоем Слободчиковым и двумя его помощниками, а также 12 туземных женщин для обслуживания промысла{658}. Район промысла устанавливался [193] от устья р. Колумбия до м. Барро-де-Арена (совр. м. Арена, Пойнт-Арина) в Северной Калифорнии{659}. Без особого разрешения Уиншипу возбранялось действовать в Испанской Калифорнии, а если бы он и решил идти туда, то должен был оставить партию в Новом Альбионе под вооруженным прикрытием{660}.

Однако после торговли и промысла в зал. Тринидад (Северная Калифорния) Уиншип в июне 1806 г. направил свой корабль прямо к берегам Нижней Калифорнии{661}. Стремясь избежать конфликтов с испанцами, он разместил своих зверобоев по прибрежным островам, в то время как «О'Кейн» стоял для торговли в портах Тодос-Сантос и Сан-Кинтин, удаленных от районов промысла. Оставив в Нижней Калифорнии в августе 1806 г. промысловые партии со всем необходимым, Уиншип доставил на Аляску добытые шкуры калана и котика{662}. Из Ситхи Уиншип 16 ноября 1806 г. прибыл на Кадьяк, где получил от Баранова еще 25 байдарок под началом Верховинского, причем, по словам Баранова, должен был их оставить в Новом Альбионе, переместив туда или на отдаленные острова и прежних охотников{663}.

Уиншип игнорировал эту договоренность (степень безусловности которой, впрочем, нам не известна). 5 января 1807 г. {664} он вышел с Кадьяка на юг, по пути открыл на Фараллонских о-вах (далее также Фараллоны) лежбища котиков и сивучей и вел промысел калана на о-ве Санта-Каталина (арх. Чаннел) у южного побережья Верхней Калифорнии, а в марте 1807 г. вновь прибыл в Нижнюю Калифорнию, где, передвигаясь от острова к острову (Гуаделупе, Нативидад и др.), пополнял партии «алеутов» новыми охотниками. На о-ве Серрос (Седрос) Уиншип рассорился с С. Слободчиковым: последний отделился и через Гавайские о-ва вернулся на Ситху. Уиншип не покидал Нижнюю Калифорнию до июня, а его кадьякцы вступали в стычки с испанцами и индейцами, порой неся потери{665}. В сентябре 1807 г. Уиншип возвратился в Ново-Архангельск с богатой добычей.

Третий корабль, «Пикок», под командой шурина О'Кейна Оливера Кимболла на пути к Аляске уже подходил к берегам Калифорнии, [194] где часть членов экипажа была захвачена испанцами{666}. Чтобы заключить контракт с русскими, Кимболлу на Аляске вначале пришлось совершить плавание в проливы, где у селения Какнау он пробовал вызволить людей РАК из тлинкитского плена. В награду за эти заслуги Кимболл, возвратясь в Павловскую Гавань 17 октября

1806 г., получил по контракту для промысла в Новом Альбионе небольшую партию из 12 байдарок во главе с Т. Таракановым, с которой вышел в море примерно 20 ноября{667}. С ней он должен был отправиться к берегам Калифорнии, начиная промысел от зал. Тринидад, и не приближаться к испанским селениям{668}. Недавний опыт побуждал Кимболла следовать этим наставлениям. В отличие от предыдущих экспедиций, местом базирования на сей раз был избран зал. Бодега к северу от Сан-Франциско, за пределами территории, колонизованной испанцами. Залив служил прибежищем для экспедиции с марта до середины мая 1807 г. На берегу были сооружены грубые постройки. Промышляя каланов, байдарки сновали вдоль побережья и даже заходили в зал. Сан-Франциско. Из Бодеги «Пикок» все же перешел в Нижнюю Калифорнию (зал. Сан-Кинтин){669}. В августе 1807 г. Кимболл благополучно возвратился в Ново-Архангельск.

Пребывание партии Тараканова в зал. Бодега в 1807 г. стало началом подготовки русской колонизации этого района. Именно тогда о нем были получены первые географические сведения, сделан первый опыт заселения (временного) и, вероятно, были установлены первые контакты с местными индейцами.

Заключая подобные контракты, Баранов проявлял инициативу, не санкционированную Главным правлением РАК, и шел на определенный служебный и коммерческий риск{670}. В новые предприятия подобного рода Баранов уже не хотел вступать, но когда осенью

1807 г. прибывший на Кадьяк капитан корабля «Дерби» Бенджамин Свифт, предлагая обменять привезенные товары на меха, поставил непременным условием контракт по примеру Уиншипа, Баранов был вынужден согласиться — запасы подходили к концу. Свифт получил 25 байдарок и вел с ними промысел у берегов Калифорнии. Подробности этого плавания не известны{671}. [195]

В дальнейшем, будучи фактически признана Главным правлением РАК, практика совместных промысловых экспедиций, выгодная и Баранову, и американцам, становится обычной; инициаторами при этом выступают американцы{672}. Наличие охотников-алеутов давало им, по замечанию А. Огден, возможность создать в удалении от испанских поселений линию промысловых баз (зал. Бодега и Дрейка, арх. Чаннел и Фараллоны, о-в Серрос и др.), где добывались котики или с которых во всех направлениях прочесывалось побережье в поисках каланов. При этом «бостонцы» оставались в безопасности, а риск плена и даже гибели приходился на долю алеутов{673}. Фактически «бостонцы» стали вместе с РАК соучастниками эксплуатации коренного населения Русской Америки.

В мае 1808 г. был заключен контракт с Дж. В. Эйрсом (Эрсом), капитаном корабля «Меркурий» («Меркьюри»). В 1806-1807 гг. Эйре на «Меркурии» (тогда под командой У. Х. Дейвиса), успешно выменивая в Калифорнии шкуры калана, сумел завоевать особое расположение ее жителей{674}. Именно этот «капитал» Эйрса, вероятно, не в последнюю очередь рассчитывал использовать Баранов, искавший торговых контактов с испанцами.

Эйре получил от Баранова 26 байдарок под надзором А. Швецова, в помощники которому был дан племянник Баранова{675}. Выйдя с Кадьяка 26 июня, «Меркурий» начал производить промысел от зал. Тринидад, куда вошел 31 августа, проследовав потом в зал. Бодега, а с декабря 1808-го по весну 1809 г. находился у берегов Верхней и Нижней Калифорнии. В мае 1809 г. из Лос-Анджелеса пришло требование испанских властей к Эйрсу покинуть эти берега, и в июне он возвратился на северо-западное побережье{676}.

Сохранившийся контракт Баранова с Эйрсом (Ерссом по документу) от 19/30 мая 1808 г. {677}, сходный с упоминаемым Хлебниковым контрактом Баранова с Уиншипом{678}, дает представление о типичных условиях системы совместного промысла. В контракте указывалось число (в документе — «до 25-ти») отпускаемых «байдарок с промышленниками» (т. е. «алеутами») под присмотром двух русских, [196] именовавшихся «поверенными» и имевших привилегию содержаться «каютным столом» наравне с судовыми чинами. Только им подчинялись «промышленники» и только они были вправе взыскивать с последних за проступки; зверобои ограждались от обид со стороны экипажа, особо подчеркивались «свобода» посылаемых с ними женщин (до четырех человек для починки и шитья одежды и байдарок) и их безопасность от сексуальных домогательств команды.

Срок действий оговаривался: по март, а в случае удачного промысла — до мая 1809 г., т. е. 10-12 месяцев. Цель плавания указывалась весьма туманно: «для промышленности в общую пользу на дальные норд-вест Америки берега и острова в промысловые только мне, Ерссу, довольно известные места». Это была явная подстраховка со стороны Баранова.

Возможность посещения Испанской Калифорнии связывалась исключительно с потребностями самого Эйрса. Ввиду разрыва России с Испанией требовалось не допустить выявления связи между РАК и предоставленными охотниками. В случае же, если кто-то из алеутов будет захвачен испанцами, убит «тамошними народами» или пропадет без вести, Эйре должен платить за каждого в пользу его семейства и родственников «по 250 далеров в Компанию, предоставя право удовлетворения здешнему начальству». Все возможные претензии со стороны Испании Эйре должен был принимать «на собственный свой отчет».

Капитан обязывался в случае недостатка у партовщиков продовольствия подкреплять их судовой провизией, никогда не оставлять в населенных местах без вооруженного прикрытия. Предполагался строгий взаимный учет поступавших мехов. Добыча по возвращении делилась поровну, причем за свою половину Эйре должен был «заплатить в Компанию товарным расчетом или тем же промыслом» (мехами) плату, причитавшуюся алеутам за каждого добытого калана в зависимости от сорта. Пушнина, вымененная у туземцев севернее Сан-Франциско, считалась «общею к разделу». В торговлю же с испанцами Калифорнии РАК не вмешивалась «яко в непозволенную», предоставляя ее Эйрсу, который мог купить у испанцев провизию и доставить в Русскую Америку для продажи РАК за добытые меха из ее доли по условленным ценам.

По-видимому, с Эйрсом и Швецовым в Калифорнию был отправлен и любопытный документ от 7 мая 1808 г. — письмо анонимного «начальника миссии для проповедании християнской веры в островах, лежащих в северном море, к отцам миссиев короля гишпанского в новой Калифорнии»{679}. Содержание и стиль письма, под которым отсутствует подпись, заставляют предполагать мистификацию: его составил, прикрываясь именем православной миссии [197] (с которой у него были напряженные отношения), вероятно, сам Баранов или кто-то из его окружения, полагая, что францисканцы Верхней Калифорнии более охотно пойдут на контакт не с торговой компанией, а со своими коллегами по евангелизации туземцев («итак с вами, святые отцы, одно старание имеем... и дружба должна бы существовать между нами»). Главная цель письма — завязать торговые отношения с Калифорнией («установить между собою мену вещами») — соответствует интересам не миссии, а колониальной администрации: цель, которую автор письма преследует очень прямолинейно и бесхитростно. Это первая после Резанова попытка русских напрямую установить контакты с испанскими миссиями. Наряду с бартером и оплатой наличными миссионерам предлагалась также плата ремесленной продукцией русских колоний. Реакция «святых отцов» на документ не известна.

В отправленном со Швецовым письме Баранова коменданту Сан-Франциско Х. Аргуэльо (Аргуэлло) о смерти Н.П. Резанова, жениха его дочери, также содержалось пожелание завести с Калифорнией «коммерческую связь с обоюдными пользами, на чесных правилах»{680} (см. также гл. 3.).

Хотя с 1808 г. Баранов начинает посылать в Калифорнию собственные корабли, он не отказывается и от контрактной системы, которая, как видно из контракта с Эйрсом, была весьма выгодна РАК: кроме половины добычи (по сути, платы за сданных в аренду алеутов) Компания получала солидную компенсацию за людские потери и дополнительный доход в виде взносов «для платежа алеутам»; нетрудно догадаться, что из этих сумм самим алеутам или их осиротевшим семьям доставалась (в виде товаров) лишь некоторая часть. В декабре 1809 г., вернувшись из Бостона на «О'Кейне», Дж. Уиншип заключил контракт с Барановым на 50 байдарок, однако первое плавание он совершил у северо-западного побережья (см. гл. 4). 26 августа 1810 г. он вернулся в Ново-Архангельск{681}. В конце 1809 — начале 1810 г. Баранова, с его идеей ограничения интересов РАК пространством между Ситхой и ожидаемым «казенным» заселением в Новом Альбионе, в первую очередь интересовал промысел на северо-западном побережье, куда он стремился направлять свои партии, в том числе по контрактам. Контракт с Уиншипом не сохранился, но в распоряжении исследователей находится второй контракт Баранова с Эйрсом (10 сентября 1809 г.), который существенно отличается от первого.

По второму контракту Эйре сначала должен был закупить в Калифорнии провизию для РАК, и лишь по выполнении этого он получал на в основном прежних условиях 40 байдарок на [198] апрель-август 1810 г. для промысла, но не в Калифорнию, а по северо-западному побережью («для боброваго промысла за Кайганским жилом и Нугти мысов, по проливам, на таком же основании, как и в, Калифорнии были отпущены...»{682}). Возможные сомнения снимает акцентированное в контракте условие «крайней предосторожности» от нападений туземцев, вооруженных огнестрельным оружием, — это характерная черта северо-западного побережья, но не Калифорнии.

В документе упоминается «часть некоторая для таковой же промышленность! партии», деятельность которой намечалась на май или июнь 1810 г. Предполагалось, что у Эйрса была возможность «сойтися» с этим отрядом, в связи с чем, как и в контракте 1808 г., оговаривались условия размежевания или взаимодействия. Речь шла о направляемой в проливы промысловой партии Кускова, в бумагах которого и обнаружены копии второго контракта Эйрса и приложенной его расписки, необходимые во избежание недоразумений при встрече.

Эйре действительно в конце 1809-1810 гг. плавал в Калифорнию, заходил в р. Колумбия и 27 июня 1810 г. прибыл в Ново-Архангельск{683}. Для похода в проливы он уже опоздал, и, таким образом, значительная часть второго контракта не была реализована.

После неудачного опыта в проливах Баранов в середине — второй половине 1810 г. заключает серию контрактов с американцами на совместный промысел в Калифорнии. В июне 1810 г. — контракт с капитаном «Изабеллы» Уильямом Х. Дейвисом{684}. Осенью в Калифорнию отправляется Дж. Уиншип (несомненно, на контрактной основе): возможно, его плавание у северо-западного побережья было лишь одним из условий единого контракта, включавшего Калифорнию вторым этапом (ср. с двухэтапностыо второго контракта Эйрса). Октябрь 1810 г. — контракт с его братом Натаном Уиншипом (судно «Альбатрос») на 30 байдарок с 50 кадьякцами{685}. В 1810-1811 гг. они действовали у берегов Калифорнии (зал. Дрейка, Сан-Франциско, Сан-Кинтин), поддерживая контакты между собой.

У Дейвис получил 48 байдарок во главе с Таракановым, только что вернувшимся из индейского плена. В сентябре — октябре 1810 г. базой «Изабеллы» был зал. Бодега{686}: американский экипаж проводил [199] время на берегу, а «алеуты» вели промысел, в том числе в зап. Сан-Франциско. Весной 1811 г. зал. Бодега, Дрейка, Сан-Франциско вновь стали районом интенсивного промысла партовщиков с указанных трех кораблей. Испанцы принимали ответные меры против «алеутов»{687}. По нашим подсчетам, общие потери во время этих экспедиций составили не менее 11 человек убитых и 15 человек пленных «алеутов».

В ноябре 1811 г. Баранов заключил контракты с капитанами Томасом Миком («Аметист», 52 байдарки) и Уильямом Блэнчардом (Бланшардом) («Кэтрин», 50 байдарок), а через год (по-видимому, в конце 1812 г.) — с Исааком (Айзеком) Уитмором (Витимором), капитаном корабля «Харон». Все трое благоразумно вели промысел в основном в Нижней Калифорнии (зал. Сан-Кинтин), вдали от Росса{688}.

Контрактная система, сделавшая основными добытчиками калана не местных индейцев с их неразвитой культурой этого промысла, а самых умелых в мире охотников на морскую выдру — алеутов и эскимосов Южной Аляски, мобилизованных и организованных РАК и доставленных в Калифорнию на американских судах, означала переход к ускоренному тотальному уничтожению калифорнийских популяций этого животного — последних сравнительно хорошо сохранившихся популяций калана на Тихоокеанском севере. Всего, по нашим подсчетам, за 10 лет совместного промысла «бостонцев» и РАК в Калифорнии (1803-1812) было убито не менее 21 тыс. каланов.

После основания Росса контрактная система, принесшая значительную выгоду обеим сторонам, уступила место самостоятельному промыслу РАК{689}. Из 11 промысловых экспедиций на контрактной основе, считая плавания Дж. Уиншипа в 1806-1807 гг. за одну, наиболее прибыльными были экспедиции Дж. Уиншипа в 1806-1807 и 1810-1811 гг. — соответственно, 4819 и 2726 шкур{690}.

Особое значение имели экспедиции О'Кейна — Швецова (1803-1804 гг.), Уиншипа — Слободчикова и Кимболла — Тараканова (1806-1807 гг.). Они стали прологом русской колонизации Калифорнии, обеспечив русских необходимыми сведениями о далеком крае и первым опытом проживания там, контактов с аборигенами, хозяйственной деятельности. [200]

2. Калифорнийские экспедиции И. А. Кускова и основание крепости Росс (1808-1812)

Когда в 1803 г. взору русских впервые предстали калифорнийские берега, Калифорния еще не мыслилась первоочередным объектом русской экспансии на юге. Вначале РАК рассчитывала колонизовать северо-западное побережье, по крайней мере его отдельные участки или опорные пункты{691}. Но в обширных экспансионистских планах Н.П. Резанова, которые он излагал директорам РАК в 1806 г., уже четко намечена линия на колонизацию в перспективе и Калифорнии.

Важнейшее значение в этих планах отводится устью р. Колумбия, которое виделось «центральным местом», плацдармом дальнейшей экспансии на север (о-в Принца Уэльского, прол. Хуан-де-Фука) и на юг, к Сан-Франциско. Следующим объектом экспансии рассматривалась Испанская Калифорния, примерно до Санта-Барбары (34° с. ш.), присоединение которой к России «при малейшем стечении счастливых в пользу нашу политических в Европе обстоятельств» виделось Резанову сравнительно легким делом, учитывая слабость там испанцев{692}. Резанов торопил, считая, что Россия не успела занять Калифорнию раньше испанцев из-за недостаточного внимания правительства к этому региону: «Теперь остается еще не занятой интервал, столько же выгодной и весьма нужной нам, и так ежели и его пропустим, то что скажет потомство?»{693}.

Плодородие Калифорнии было ее вторым, после каланов, достоинством для русских. Резанов считал развитие своего хлебопашества и скотоводства в Новом Альбионе «самым надежным средством» обеспечения Русской Америки продовольствием. В сельском хозяйстве здесь основной рабочей силой должны были стать или ввезенные китайцы, или аборигены, которых Резанов в этом качестве упоминает чаще, отмечая их «многолюдство». «Обласкав диких», он надеялся эксплуатировать их по типу испанских религиозных миссий: «высылкою туда езуитов и учреждением миссии воспользоваться несчетным числом индейцев тамошних обитателей, и развесть хлебопашество...»{694}. [201]

Смелость и широта проектов Резанова могла показаться прожектерством, что он вполне и сам сознавал. Но именно в этих проектах берет начало идея Русской Калифорнии, житницы русских колоний, отчасти реализованная в колонии Росс. Средства же, которыми располагала здесь Россия, и политические действия, на которые было готово пойти ее правительство, были гораздо скромнее этих планов.

Успех первых совместных экспедиций в Калифорнию воодушевил Баранова. Особенно заинтересовала его информация, доставленная в 1807 г. Таракановым и Слободчиковым. Во время экспедиций оба они составили некие карты («планы»), рассматривая которые (вместе с комментариями И. А. Кускова), Баранов задумывал экспедицию в Новый Альбион{695}. Местом ее зимовки должны были стать зал. Бодега или открытый экспедицией Уиншипа — Слободчикова зал. Гумбольдта в Северной Калифорнии. Это открытие Баранов приписывал исключительно Слободчикову, и первоначально залив именовался им «Слободчиковским» или «Слободчикова». Баранов видел в открытии не известного ранее залива, мимо которого проходили неоднократно суда других стран, знак предназначения свыше этого залива для России{696}.

Тема Нового Альбиона так увлекала Баранова, что весной 1808 г. он даже надеялся, несмотря на расстроенное здоровье, принять участие в готовившейся экспедиции. Он был уже готов сам возглавить экспедицию, которой Баранов придавал важное государственное и географическое значение и которую рассматривал как патриотический акт. Однако обстоятельства не позволяли Баранову покинуть в это время Ново-Архангельск, и командование экспедицией, как возможность «отличить себя знаменитым... подвигом», было поручено ближайшему помощнику и соратнику Баранова — Ивану Александровичу Кускову{697}.

Итак, укрепившись на Ситхе и собрав достаточно заманчивой информации о Калифорнии, Баранов снаряжает туда первую чисто российскую промыслово-исследовательскую экспедицию под общим руководством И. А. Кускова на двух кораблях: небольшом бриге, или шхуне, «Николай» штурмана Булыгина и судне «Кадьяк» (или «Мирт Кадьяк», по прежнему названию «Myrtle») штурмана Петрова. Их могли отправить только осенью, после промысла в проливах, который, помимо основной цели, позволял продемонстрировать [202] тлинкитам возросшие силы РАК{698}. Корабли шли раздельно из-за их различной скорости и задержки с выходом «Кадьяка». Каждое судно имело свою задачу.

На «Кадьяке» следовали начальник экспедиции И. А. Кусков и промысловая партия, состоявшая из кадьякцев и лисьевских алеутов. На «Николая» же падала основная исследовательская нагрузка. Его главной задачей было описание берегов Нового Альбиона от прол. Хуан-де-Фука до зал. Дрейка и «последнего» к Сан-Франциско мыса, прежде всего бухт, заливов и островов, особенно не описанных другими мореплавателями. Особое внимание следовало обращать на «лежащего зверя бобров или котиков», нравы местных индейцев, их миролюбие и склонность к торговле, местные ресурсы{699}.

«Николаю» предписывалось от прол. Хуан-де-Фука идти на юг до «порта Гренвиль» (м. Пойнт-Гренвиль) и о-ва Дестракшен, а оттуда — к «порту Граувс» (зал. Грейс-Харбор) к северу от устья р. Колумбия, чтобы соединиться с «Кадьяком», шедшим туда прямо с Ситхи{700}. (Грейс-Харбор был единственным значительным промысловым участком на всем побережье от Хуан-де-Фука до южного Орегона{701}.) Если же обнаружатся «промысловые выгодности», «Кадьяку» предписывалось остаться там для промысла на некоторое время. Если встреча не состоится, «Николаю» следовало идти к устью р. Колумбия, где Баранова интересовали лишь нравы и ресурсы туземцев, и далее в зал. Тринидад, где было назначено второе место встречи двух судов. «Кадьяк» же должен был следовать прямо в Тринидад, не заходя в устье Колумбии{702}.

И Булыгину, и Кускову с Петровым по прибытии в Тринидад рекомендовалось исследование зал. Гумбольдта, прежде всего промер фарватера: залив рассматривался как возможное более безопасное место стоянки{703}.

Суда должны были проследовать до зал. Бодега и Дрейка. Исходя из опыта Слободчикова и Тараканова, Баранов считал, что лишь места между зал. Тринидад и Дрейка перспективны для промысла. Залив Слободчикова (Гумбольдта), или зал. Бодега, или место, «где стоял Кембель» (Малая Бодега) и которое Баранов, очевидно, полагал [203] отдельным заливом, предстояло избрать «местом главнаго табара» и, базируясь в одном из этих мест, посылать отряды на юг и к Тринидаду для промысла и разведки{704}.

Колонизация устья Колумбии к этому времени рассматривалась руководством РАК как желанная цель, достижение которой осложнялось аналогичными намерениями американцев{705}. Последние опередили русских. Из донесений следовавшего с Эйрсом Швецова вскоре стало известно, что в июле 1808 г. они встретили в устье Колумбии прибывших по суше чиновников и солдат США, выстроивших казармы и раздававших индейцам медали с изображением Вашингтона{706}. Эта новость едва ли была неожиданной для Баранова, уже в 1806 г. знавшего от Уиншипа о готовящейся американской колонизации этих мест{707}. Из инструкций первой экспедиции Кускова хорошо видно, что у Баранова уже были сомнения насчет перспектив русской колонизации р. Колумбия из-за ожидаемой воинственности туземцев, а также присутствия США{708}.

На случай контактов с американцами, европейскими путешественниками, а также самими испанцами (возможность переговоров с последними представлялась желательной) Кускову предписывалось не обсуждать вопрос о территориальных правах, заявляя, что русские путешествуют на не занятом другими державами пространстве «единственно для упражнения в промыслах».

Целью экспедиции была глубокая разведка, но не колонизация, что, впрочем, не исключало создания временных укреплений. В инструкции Кускову Баранов писал: «Но огромных замещений постройками на первый ныне случай заводить не надобно, пока весь тот берег... совершенно не исследуется и не получится формального от нашего правительства на занятие там и обселение мест разрешения», предлагая лишь устроить «для общей безопасности» временную «крепосцу». Пока единственной целью экспедиции должны были стать промысел «и опознание всех выгодных мест» новоальбионского берега{709}.

Особое значение — с расчетом на перспективу — придавалось отношениям с туземцами, которые здесь можно было строить практически на чистом месте. Чтобы завоевать симпатии будущих соседей, были необходимы отказ от агрессии и насилия, щедрость и терпимость. Предписывалось строго запретить и подвергать взысканию «малейшие... дерзости и обиды» против туземцев, стараясь [204] снискать их «дружбу и любовь», в том числе подарками, прощая в тех случаях, «где будущих выгод виды замечены будут», даже «маловажные» случаи воровства и обмана. Всеми своими действиями туземцев следовало приучить к тому, что русские и «алеуты» — их друзья, которых можно не опасаться. Впрочем, в связи с индейцами Баранов напоминал и о необходимой бдительности{710}.

Основываясь на сообщениях Тараканова, Баранов возлагал наибольшие надежды на промысел в зал. Бодега. Ввиду его предполагавшейся близости к зал. Сан-Франциско Кускову предписывалось особым отрядом скрытно от испанцев исследовать и положить на план перешеек между двумя заливами. При появлении под Сан-Франциско военного корабля экспедиции следовало временно отойти на север — в Малую Бодегу, или даже в Слободчиковский зал. и до Тринидада.

Деятельность экспедиции не ограничивалась Новым Альбионом: Баранов допускал посылку промысловых партий с судном на острова, лежащие против берегов Испанской Калифорнии, как известные, так и новооткрытые. Острова, как предпочтительное место промысла или базирования (пример «бостонцев»), манили русских: они не контролировались испанцами и были им малодоступны, там был морской зверь.

В случае встречи с Эйрсом в калифорнийских водах, даже при совместных действиях с ним, Кускову предписывалось от новоальбионских берегов «отдалять ево всячески стараться... дабы не могли они и другие иностранцы проникать в наши распоряжения и намерения»{711}. Баранов опасался привлечь внимание иностранных конкурентов и стремился «зарезервировать» Новый Альбион для русской колонизации.

О плавании «Николая» и судьбе его экипажа мы знаем из путевого журнала Т. Тараканова{712}, который в 1810 г. Баранов передал В. М. Головнину, а тот, выправив стиль и, к сожалению, почти полностью изменив лексику («мужик смышленый и прямой, но малограмотный» — так он отозвался о Тараканове), опубликовал впоследствии эту драматическую историю{713}. [205]

Выйдя с Ситхи 29 сентября 1808 г., «Николай» 10 октября подошел к м. «Жуан-де-Фука» (Флаттери), откуда пошел на юг, нанося побережье на карту и время от времени вступая в контакты с индейцами, подъезжавшими на лодках. 1 ноября 1808 г. на широте 47° 56' к северу от р. Колумбия в районе о-ва Дестракшен (как считали сами путешественники и Головнин) или севернее о-ва Джеймс в устье р. Куилайют (так считают современные исследователи{714}) «Николай» потерпел кораблекрушение. Высадившись на берег, экипаж и пассажиры (всего 21 человек) были вынуждены противостоять местным индейцам, рискуя попасть к ним в рабство. Тараканов называет их «колюжами», тем самым справедливо относя к общему для северозападного побережья культурному типу. Как впоследствии было установлено, кораблекрушение и скитания людей с «Николая» произошли на этнической территории индейцев куилиут и хох (последних рассматривают как часть куилиут), а основные события произошли в районе р. Хох{715}.

Потерпевшие кораблекрушение люди, страдая от голода (ели древесные наросты, подошвы, чехлы, съели собаку), скитались, преследуемые индейцами, которым обманом удалось захватить в плен несколько человек, включая жену Н. И. Булыгина Анну Петровну. Тогда штурман, сломленный выпавшим на его долю испытанием, 12 ноября передал командование Тараканову. Отношения с индейцами, за редкими исключениями, приходилось строить на силе. Наконец, путешественники завладели верховьями р. Хох, где благополучно провели зиму, имея «изобилие в пище», а в феврале 1809 г. начали спуск по реке, планируя перебраться на р. Колумбия. Власть в отряде снова перешла к Булыгину, который попытался освободить жену, захватив в заложницы знатную индеанку. Но когда для выкупа индейцы привезли Анну Булыгину, то она — к изумлению, ужасу и негодованию соотечественников — наотрез отказалась возвращаться, объясняя, что довольна своим состоянием, и советуя добровольно сдаться тому народу, у которого она оказалась. Не испугавшись угроз мужа, она заявила, что ей лучше умереть, чем скитаться по лесам, где можно попасть к «лютому и варварскому» народу, в то время как теперь она живет «с людьми добрыми и человеколюбивыми». Тогда Тараканов, взяв в свои руки инициативу, принял решение сдаться в плен индейцам и призвал товарищей поверить доводам Анны: «Лучше... отдаться им во власть добровольно, чем бродить по лесам, безпрестанно бороться с голодом и стихиями, и сражаясь с дикими, изнурить себя, и наконец попасться к какому-нибудь зверскому поколению»{716}. Это было смелое и неординарное [206] решение, которое большинство его спутников не приняло, за исключением Булыгина и еще трех человек. Однако некоторое время спустя оставшиеся, попытавшись перебраться на о-в Дестракшен, разбили лодку о камни и все равно попали в плен к индейцам.

Что же определило решение Булыгиной и Тараканова? Вряд ли его можно считать ошибкой. Потерпевшие кораблекрушение были плохо адаптированы к экосистеме влажных густых лесов северозападного побережья, а враждебность большинства индейцев снижала шансы на выживание в условиях малознакомой и неосвоенной экологической среды. Не случайно план перехода отряда на р. Колумбия определялся, по Тараканову, именно более лояльным отношением к европейцам тамошних индейцев. Как это случалось не раз при освоении Америки, условием выживания становился мир с аборигенами. Женской интуицией первой это поняла Анна Булыгина. (В этом ей помогло и ее собственное аборигенное происхождение.) Характерно, что ее поддержал самый активный и инициативный член группы, ее фактический лидер — Тимофей Тараканов, быстрее и точнее других оценивший ситуацию и перспективы.

Т. Тараканов, Н. Булыгин и их спутники оказались, вместе с А. Булыгиной, в «Кунищатском селении» близ м. Флаттери в рабстве у народа «кунищатов», возглавляемых вождем Ютрамаки{717}. Сам Ютрамаки, у которого оказался Тараканов, к пленникам относился действительно хорошо. Тем не менее это было рабство: пленников продавали, меняли, дарили, супругов Булыгиных то соединяли, то разлучали. Анна Петровна умерла в августе 1809 г.; ее последний хозяин приказал выбросить тело умершей в лес. Известие о гибели жены ускорило смерть штурмана Булыгина (февраль 1810 г.). Тараканов же, обитая в отдельной землянке и вырезая для хозяина деревянную посуду (для чего выковал камнями из гвоздей инструменты), поражал аборигенов своими изделиями — воздушным змеем, сигнальной трещоткой — и завоевал среди них большой авторитет, о чем без ложной скромности сообщал в своих записках. В мае 1810 г. 13 человек с «Николая», включая Тараканова, выкупил и доставил в июне в Ново-Архангельск американский капитан Браун на судне «Лидия»; еще один был выкуплен годом раньше на р. Колумбия, 7 человек умерли, один остался в рабстве{718}.

Тем временем «Кадьяк», на котором следовал И. А. Кусков, задержался с выходом из Ново-Архангельска до 20 октября 1808 г. [207] Из-за «противных и бурливых ветров» он не смог подойти к зал. Грейс-Харбор («Граве») и направился в зал. Тринидад, которого достиг 28 ноября. Однако и здесь погода помешала реализации намеченных планов. К Слободчиковскому зал. (Гумбольдта) была послана промысловая партия во главе со все тем же С. Слободчиковым, но из-за ветра и волнения на море подойти к входу в залив было невозможно, а само судно находилось под угрозой гибели. Тогда Кусков и Петров решили следовать на юг, установив, в соответствии с предписаниями, в бухте Тринидад крест и вручив местным аборигенам (индейцы юрок) записку для Булыгина{719}. Сам же Булыгин и его спутники боролись в это время за выживание в лесах северо-запада...

Покинув Тринидад 7 декабря, «Кадьяк» прибыл 15 декабря в зап. Бодега, где, занимаясь ремонтом и промыслом, безуспешно ожидал «Николая». Промысел здесь не был успешным из-за малочисленности калана (к тому времени уже сильно выбитого промысловыми партиями с Аляски), а затем и из-за погоды. Изрядно потрепанное судно ремонтировалось до мая 1809 г.

Между тем в конце декабря 1808 г. четверо людей Кускова совершили побег. «... А потом и прочия, — докладывал Кусков Баранову, — имее опеку, время от времяни угрожали и более, и не на многих полагаться было можно, а потому и сношение с комендантом гишпанской Санкт-Францыско крепости и следование к Z-ду принужден оставить, не полагая надежды, [что] оставить могу я судно, а при случае и изменническим образом предать могут в руки неприятелей, в тамошних водах крейсирующих»{720}.

Всего за время стоянки «Кадьяка» в Бодеге из экипажа сбежало не менее пяти человек{721}. Они продолжили долгий список калифорнийских беглецов, этих «невозвращенцев» Русской Америки, начало которому в 1806 г. положили люди с корабля Резанова — М. Кальянин и П. Полканов. Контраст между холодной Аляской, постоянным дефицитом продовольствия в русских колониях, положением законтрактованных рабочих или закрепощенных туземцев, эксплуатируемых и подчиненных строгой дисциплине, и благодатным климатом [208] Калифорнии, ее плодородием, открывавшимися новыми перспективами рождал соблазн побега, столь близкий душам людей, прибывших из страны, где побег был основным средством избавления от крепостной неволи... {722}

Впрочем, начальство Русской Америки еще не привыкло к побегам{723}. Для Кускова неблагонадежность его людей оказалась явно неожиданным препятствием, которое вынудило ограничить деятельность всей экспедиции. В сложившейся обстановке он попытался реализовать минимум задач, отойдя к Тринидаду и оставив в Бодеге промысловую партию под началом Слободчикова. Но и этот план не удался, ибо, когда все уже было готово, сбежали кадьякцы еще на двух байдарках. Опасаясь, что в случае аварии судна («приключения») на пути вдоль этих малознакомых берегов побег могут совершить многие, Кусков отказался от данного плана и остался в Бодеге{724}.

К этому времени относятся первые документированные контакты с местными индейцами, прибрежными мивок, называвшими «Тульятелива» гавань в зал. Бодега, где встал «Кадьяк» (а ранее «Пикок» О. Кимболла), о чем упоминает Кусков{725}. Их вождь сообщил русским о «великом заливе с бобрами» на севере, вероятно имея в виду зал. Гумбольдта. Кусков послал на север промысловый отряд во главе со Слободчиковым. Отряд, пройдя опасный путь вдоль «бурунистого, утесистого и каменистого берега», был близ м. Мендосино, но залива не достиг.

Во время двукратных поисков беглецов байдарки обследовали зал. Бодега и Дрейка и северную часть («внутренность северного рукава») зал. Сан-Франциско, где в основном и производился промысел, итог которого составил 1866 взрослых каланов и кошлоков, 476 медведков, а также 423 котика{726}.

Испанцы от дезертиров и местных индейцев вскоре узнали о прибытии в Бодегу русских. Индейцы сообщили о сооружении в Бодеге построек. По данным, полученным испанцами, на «Кадьяке» прибыло 150 «индейцев» (алеутов), включая 20 женщин, [209] и 40 русских{727}. Пришельцы нашли новый и более безопасный проход к зал. Сан-Франциско — через отделяющий его от океана с северо-запада п-ов Марин. Высадившись севернее Золотых Ворот, алеуты с байдарками на плечах переходили по суше к заливу и обратно. В конце марта испанцы обнаружили место высадки 17 алеутов с 20 байдарками. Посланный отряд открыл огонь, охотники бежали, оставив четверых убитых и двоих раненых. Испанцы не исключали и возможность ответных действий экипажа русского корабля{728}. Позднее, в январе 1811 г., Баранов напоминал Кускову о некоем инциденте во время предыдущей экспедиции, который вполне мог быть упомянутой стычкой испанцев с алеутами, видимо, самовольно отделившихся от партии. {729}

О некоторых аспектах деятельности экспедиции ничего не говорится ни в инструкции Баранова, ни в рапорте Кускова. (Осторожность обоих была вызвана опасением ответственности в случае международных осложнений при отсутствии необходимых государственных санкций.) Из донесения ГП РАК Н.П. Румянцеву от 16 мая 1811 г., основанного на донесении Баранова, следует, что экспедиция была послана на поиски места «под поселение компанейское», что такое место найдено в зал. Бодега, «оседлость в котором... не произведена до будущего времени и распоряжений». Во время экспедиции «промышленные, переходя из Бодего горами в... порт Св. Франциско, скрытно осматривали тамошнее местоположение и были противу самой крепости гишпанской», где не видели ни судов, ни войска{730}. В параллельном донесении Александру I от того же числа Главное правление сообщало о достоинствах местоположения зал. Бодега, обнаруженных экспедицией Кускова{731}.

Занималась экспедиция и традиционным для русских в Америке способом утверждения территориальных претензий: закладкой номерных металлических досок с надписью «Земля российского владения». Эти предметы известны по единственному экземпляру из Ситки (см. ил. 24 в т. 1): железная доска с латунными крестом, номером и вышеупомянутой надписью. Одна доска (№ 1) была положена в 1808 г. С. Слободчиковым в бухте Тринидад под 41° с. ш., другая (№ 14) — самим И. Кусковым в 1809 г. в «заливе Малого Бодего», третья доска (№ 20) — им же в «устье» зал. Дрейка под 38° с. ш. {732} [210] Кроме того, во время этой экспедиции индейцам раздавали подарки и серебряные медали «Союзные России»{733}.

Оставив Бодегу 18 августа, «Кадьяк» прибыл в Ново-Архангельск 4 октября 1809 г. Так завершилась эта первая крупная русская экспедиция вдоль западного побережья Северной Америки, сочетавшая исследовательско-географические, промысловые и торгово-дипломатические цели и ставшая важным звеном в цепи событий, положивших начало русской колонизации Калифорнии.

Экспансия РАК в южном направлении, ставшая в 1800-е гг. стратегической задачей, нуждалась в легитимизации и поддержке со стороны государства. Последнее, по мысли Баранова, могло бы компенсировать недостаток сил у РАК для успеха подобной экспансии. Он обращается в ГП РАК и к Н.П. Румянцеву с просьбой учесть это обстоятельство и, предупреждая иностранную колонизацию, «хотя бы с казенной стороны могущественной показать вид». Речь шла о занятии Российским государством новоальбионского побережья, т. е. Орегона и Северной Калифорнии — о чем мечтал Резанов. «... А довольно бы для оной [компании], — продолжает Баранов, — средины между тем занятием и Ситкою, где лучшие промысловые состоят выгоды...», что в сочетании с отпугиванием «бостонцев» и открытием торговли с Кантоном и Испанской Калифорнией было бы, по мысли Баранова, достаточно для процветания РАК{734}.

Баранов направил Н.П. Румянцеву соответствующее донесение от 1 июля 1808 г., а ГП РАК 5 ноября 1809 г. представило донесения Александру I и Н.П. Румянцеву{735}, на основе которых последний подготовил доклад царю. В докладе экспедиция Кускова мотивировалась стремлением Баранова опередить США, намеревающихся сделать поселение на р. Колумбия, и якобы имела целью «занять... место под селение» между Тринидадом и Сан-Франциско. Промысловая деятельность РАК в Калифорнии маскировалась поручением Кускову «выменивать там у диких дорогие меха». Царь как бы ставился перед свершившимся фактом временного русского поселения в Новом Альбионе, нуждающегося в государственной защите, особенно от происков США, которые, «без сомнения, будут оному завидовать... Баранов же представляет, что по малолюдству Компания кроме временного занятия промышленниками сего места не в силах устроить прочной колонии, оградя оную крепостию. Он представляет, что для государственной пользы нужно сие поселение сделать казенное...» Румянцевым было заготовлено для царя и решение по этому вопросу, определявшееся тем, что «государство... в невозможности [211] находится употребить на сие издержек»{736}. 1 декабря 1809 г. Румянцев сообщил РАК о решении Александра I, который «отказывая в настоящем случае производить от казны на Албионе поселение, предоставляет Правлению на волю учреждать оное от себя, обнадеживая во всяком случае монаршим своим заступлением»{737}. Это означало «высочайшую» санкцию на начало русской колонизации Нового Альбиона — в такой форме, которая оставляла правительству свободу дипломатического маневра{738}.

В ожидании «высочайшего» решения Баранов пытался распространять промысловую деятельность в той самой «средине» между Ситхой и предполагаемым «занятием» на юге, на которую рассчитывал в случае «казенной» колонизации Россией Нового Альбиона. К этим попыткам относится неудачное плавание Кускова в 1810 г. вдоль северо-западного побережья (см. гл. 4), которое П.А. Тихменев ошибочно посчитал очередным походом в Новый Альбион{739}. На самом деле Баранов ждал решения Петербурга и до этого времени воздерживался от самостоятельных экспедиций в этот регион. Итоги 1-й экспедиции Кускова обещали мало успеха у берегов, труднодостижимых для испанцев (Бодега и севернее). Там же, где контакты с испанцами были весьма вероятны (зал. Сан-Франциско и южнее), удобнее было использовать в качестве «буфера» контрактную систему.

Лишь в начале 1811 г. Баранов направил в Калифорнию на судне «Чириков» 2-ю экспедицию во главе с Кусковым. К ее отправке Баранова подвигли и упомянутая неудача промысловой экспедиции Кускова в проливах, и, вероятно, полученное неформальное сообщение о «высочайшем» решении.

Единственный источник, дающий представление о задачах этой экспедиции, а вместе с записками Хлебникова — и косвенно о ее реальной деятельности (за отсутствием рапортов и донесений) — две инструкции (в том числе одна — секретная) Баранова Кускову{740}.

Цель экспедиции Баранов связывает с политическими условиями, прежде всего угрозой американской колонизации р. Колумбия и зал. Пьюджет («правого» или «полуденного рукава» прол. Хуан-де-Фука), считая экспансию США с этого плацдарма по всему побережью между русскими и испанскими владениями наиболее вероятной перспективой и, по сути, обосновывая этим ускоренную подготовку русской колонизации Нового Альбиона. [212]

Общей целью экспедиции были промысел на берегах Нового Альбиона и изучение этого края с «сугубою тщательно внимательностию и замечаниями к будущему устройству, ежели позволено будет правительством там обселение». Хотя, как видно из текста, Баранову уже практически дословно было известно «высочайшее» решение, он еще не получил формальной санкции на создание колонии и был вынужден ограничивать цели экспедиции лишь промыслом и разведкой. Но поскольку создание там колонии было фактически решенным вопросом, требовался еще более тщательный, чем в 1809 г., учет обстоятельств перед конкретным выбором, чтобы «не обмануться» и «увериться совершенно во всякородных выгодностях» для прочного заселения. (Впрочем, не исключено, что Баранову просто были нужны дополнительные аргументы или оправдания для посылки промысловой экспедиции.)

От Кускова требовалось тщательное изучение места предполагаемого заселения, а также «и всех окружных... прибрежных мест» от Бодеги и зал. Дрейка до м. Мендосино и Тринидада, «также и внутрь земли, сколько возможно далее», включая осмотр и описание «ситуацыи», лесов, рек, озер, рыбы в них, почв и лугов. Весь берег на юг от м. Мендосино следовало подробно, сочетая с промыслом, обследовать на байдарках — прежде всего бухты и заливы: «не откроется ли удобных и безопасных якорных и промысловых мест». Баранов не исключал, что севернее Бодеги есть более удобная бухта. (Видимо, в ходе такого обследования русские впервые познакомились с окрестностями Росса.)

Именно в этом документе появляется название «Порт Румянцев»: так Баранов, в честь покровителя РАК, решил назвать наиболее удобное в зал. Бодега место стоянки (так называемый «Малый Бодего»), но только в том случае, если не найдется другого лучшего в сторону м. Мендосино.

Здесь Баранов предписывал соорудить земляное укрепление — «небольшой редут», подчеркивая первоочередное значение этого фортификационного задания. Редут должен был вместить весь отряд. Однако он, похоже, становился не только временным пристанищем. В отличие от беглого упоминания о «крепосце» в инструкции 1808 г., Баранов на этот раз, многозначительно поясняя цель — «для будущих начальних предположений», дает подробное, в деталях, описание необходимых укреплений. Вопрос о редуте так значим, что Баранов обращается к нему в обеих инструкциях. Редут должен быть сооружен «для безопасности» и, по тексту документа, направлен против «диких»: хотя аборигенов здесь Баранов считал «миролюбивыми», следовало, памятуя печальный опыт, действовать «с надлежащею от народов предосторожностию». Однако, скорее всего, учитывая расставленные в инструкциях акценты, основным здесь был испанский фактор. По сути, это замысел первого русского [213] укрепленного поселения в Калифорнии, создаваемого, как и «крепосца», под видом временного прибежища. Впрочем, какие-либо сведения о постройке и «редута», и «крепосцы» отсутствуют.

Пытаясь совместить дипломатическую осторожность с коммерческим интересом, Баранов специально оговаривает зону промысловой активности отряда: вначале это район зал. Бодега и Дрейка, а на север — до м. Мендосино, причем Баранова особо интересовал известный от туземцев «большой залив» (видимо, Гумбольдта). Только потом, «когда надлежащее и безопасно опоместитесь» (т. е. соорудив редут) и убедившись, что в гавани Сан-Франциско нет судов, можно было посылать партию «в северной рукав» зал. Сан-Франциско (само его название Баранов боялся упоминать) для его обстоятельного исследования. Этот совмещенный с разведкой промысел следовало производить осторожно, под начальством надежных служащих РАК, с соблюдением строгой дисциплины, а под конец побывать небольшим отрядом и в южном «рукаве». В обоих «рукавах» зал. Сан-Франциско Кускову предписывалось «сокрыть в пристойных местах по одному секретному знаку». Эти знаки названы: «одна доска № 000 и один герб». (Под «гербом» имелся в виду, очевидно, латунный двуглавый орел, известный на северо-западном побережье по археологическим находкам.) Именно об этой доске сообщала позднее РАК: «1811 года к мысу Малой Бодего в северном рукаве С. Франциско, где крепость и миссия испанцев, положена доска без №»{741}.

Также посылались медали, которые (как и герб) Баранов — очевидно, во избежание недовольства испанцев — запретил давать обитателям зал. Сан-Франциско, они предназначались для индейских старшин зал. Бодега, а также отдаленных заливов и внутри-материковых районов.

Баранов надеялся использовать дезертиров с «Юноны» и «Кадьяка», чтобы через них разведать о намерениях испанских властей. Особенно его интересовало, «по повелению ли начальства» было совершено нападение на партовщиков во время предыдущей экспедиции «или случайно по дерзости [испанских] казаков или драгун», возможно спровоцированных преждевременной ответной стрельбой. Баранову было удобнее верить, что это недоразумение. В этом случае предлагалось связаться с комендантом Сан-Франциско на предмет торговли, ссылаясь на ожидаемое ее скорое разрешение. Если испанские власти сдерживает запрет на вход в порт иностранных судов, их следовало уговорить вести торговлю в зал. Бодега, а также обещать плату за беспрепятственный промысел в заливе.

Близ стоянки Кусков должен был положить начало земледелию [214] («огородные овощи», картофель, пшеница, ячмень), что указывает на непосредственную подготовку к колонизации.

От отношений с туземцами в значительной мере зависел успех намечавшейся колонизации. Баранов указывал: «С народами сколько можно покороче знакомиться, коих всех как наивозможно миролюбивыми и дружественными видами и приемами приласкивать, избегая и малейшей причинять досады...» В общении с туземцами он рассчитывал на помощь «тамошней девки» (видимо, уехавшей с кадьякцами в прошлую экспедицию), которая выучилась «кадьяцкому и чюгацкому языку» и возвращалась теперь в качестве переводчика. О местных индейцах Баранов хотел получить как можно более разностороннюю информацию.

Сведения о действиях экспедиции по объему намного уступают информации о ее заданиях. По сообщению Хлебникова, 22 января 1811 г. И. А. Кусков отправился в Калифорнию на шхуне «Чириков» (под командой Х. Бенземана), которая пришла в Бодегу 21 февраля. Участники экспедиции не нашли там прежнего изобилия бобров (калан был уже выбит за несколько лет интенсивного промысла), и Кусков послал 22 байдарки в зал. Сан-Франциско. Там они встретили партию Т. Тараканова (48 байдарок), оставленную У. Дейвисом, и партию из/отряда, посланного с Н. Уиншипом на «Альбатросе» (68 байдарок под надзором Лосева, возможно, с добавлением байдарок с «О'Кейна»). Общее число байдарок в заливе дошло почти до 140. Промысел здесь был удачным, а испанцы «сперва не делали препятствий; но наконец вздумали пресечь способы получать свежую воду, поставя при источниках оной часовых, коим было приказано захватывать алеут, почему партия принуждена была удалиться». Оставив Бодегу 20 июня, «Чириков» зашел на Фараллонские о-ва запастись сивучьим мясом и 28 июля прибыл в Ново-Архангельск{742}.

В результате 2-й экспедиции Кускова РАК подступила вплотную к созданию в Калифорнии постоянного поселения. По Хлебникову, эту задачу осуществила 3-я экспедиция Кускова, отправленная на «Чирикове» в ноябре 1811 г. {743} Однако по сведениям из других источников, за этой экспедицией (или вместо нее) в феврале — марте

1812 г. последовала другая, по нашему счету, 4-я, во главе с Кусковым, участники которой и основали крепость Росс{744}. Не вступая в дискуссию по этому вопросу, представим наиболее вероятную реконструкцию событий. [215] Получив (по-видимому, на «Марии» в октябре 1811 г.) долгожданное распоряжение ГП РАК, Баранов немедленно послал 3-ю экспедицию, чтобы основать новую колонию. С Кусковым отправилось 25 человек русских мастеровых и примерно 80 «алеутов» (40 байдарок){745}. По Тихменеву, «в продолжении зимовки» Кусков «сблизился с некоторыми из почетнейших туземных жителей, роздал им медали и подарки и согласил их на добровольную уступку той части земли, какая понадобится для заселения», в том же 1811 г. возвратившись в Ново-Архангельск «для окончательных совещаний с Барановым о дальнейших действиях»{746}. Поскольку двух предыдущих экспедиций было достаточно, чтобы досконально изучить ситуацию и сделать выбор, можно полагать, что у Кускова возникли сомнения. Эти сомнения вряд ли связаны с географическими условиями. Хлебников упоминает, что Баранов предполагал занять северную часть зал. Бодега, но по предложению Кускова «согласился занять место севернее», где было изобилие лесов и пастбищ, вода, плодородные почвы: в зал. Румянцева же «сих удобств недостает»{747}. Однако опытный Кусков не мог не заметить всего этого в 1-ю и особенно во 2-ю экспедицию, когда, «дабы не обмануться», учитывал все предписанные Барановым моменты. Трудно не заметить с первого же раза, что «окрестности залива были полностью безлесны»{748}.

Думается, что сомнения Кускова были связаны с соображениями военно-стратегического характера: он осознал необходимость заселения в месте, менее доступном для испанцев, чем Бодега. В записках В. М. Головнина есть вполне четкое указание (возможно, со слов Кускова), что Баранов при выборе места под заселение (Росс) «руководствовался своими соображениями: он хотел затруднить взятие крепости, если б кто из европейцев вздумал на сие покуситься...»{749}. Видимо, это и стало причиной сомнений Кускова, вызвав необходимость дополнительных консультаций с Барановым и, возможно, привлечения новых сил. Не исключено, что часть отряда между 3-й и 4-й экспедициями оставалась в Бодеге: в инструкциях ко 2-й экспедиции допускалась возможность отъезда на Ситху, если «откроются особенные ис тех важных видов, о коих мы говорили... и не будет опасности оставить отряд, а судно сюда отправить со извещаниями»{750}. [216] В таком случае 3-ю и 4-ю экспедицию можно было бы рассматривать как единое предприятие.

По данным анонимной «Исторической записки» (1830-е гг.), наиболее подробно описавшей основание Росса, шхуна «Чириков» под командой Бенземана вышла из Ситхи в феврале 1812 г. и 15 марта достигла зал. Бодега. Немедленно по прибытии Кусков «предпринял обозрение мест для заселения. Между Бодегой и рекой Славянкой посланы были пешими прикащик Слободчиков и ученик мореходства Кондаков с 10 человеками алеут, а сам г. Кусков на байдарках отправился вверх по реке Славянке. По осмотре нигде не оказалось удобного места к заселению, и потому г. Кусков решился основать колонию 15 верст выше реки Славянки в небольшой бухточке», на 38° 33' с. ш. и 123° 15' з. д., куда «Кусков перешел из залива Бодиго с судном и со всеми людьми». Разгрузив, «судно вытащили на берег; для жительства людям поставили несколько палаток, и, приняв всевозможную предосторожность от диких учреждением караулов и ночных дозоров, немедленно после сего люди заняты были заготовлением лесов для постройки крепости и жилых домов. Несмотря на то что лес был очень близко, но великаго труда стоило людям доставлять оный на место по неимению еще никаких животных. Русские и часть алеут заняты были рубкою и постройкою, а прочие таскою дерев из лесу...»{751}.

По данным Потехина, Кусков заложил селение и крепость 15 мая 1812 г. {752} «... К концу августа месяца уже успели обнести место крепости гладкими стоячими струбами, на двух противоположных углах получились 2 двухэтажных бастиона, в которых и основали первое жительство людям». В день тезоименитства императора Александра I, 30 августа 1812 г., «назначили день к поднятию на крепость флага — для сего посередине оной сделана была мачта со стеньгой, врытая в землю. По прочтении обычных молитв поднят флаг при пушечной и ружейной пальбе»{753}. Крепость была названа Россом — «по вынутому жребию, положенному пред иконой Спасителя»{754}. Идея Русской Калифорнии начала воплощаться в жизнь. [217]

3. Контакты с индейцами

Для поселения, основанного далеко от остальных русских колоний, отношения с соседями приобретали особую важность. Безопасность Росса во многом определял треугольник интересов: «русские — испанцы — индейцы».

Отношения с аборигенами — важнейший фактор в процессе колонизации. В Калифорнии его значение усиливалось близостью владений другой державы. Мир и союз с индейцами в этих условиях выступали не просто залогом безопасности колонии от нападений туземцев, но и средством защиты интересов РАК в условиях межгосударственных противоречий. Необходимость расположить к русским калифорнийских туземцев — одна из сквозных тем в инструкциях Баранова.

Выбор места для поселения именно в этом районе определялся комбинацией факторов ( близость промысловых зон и природные условия, благоприятные для земледелия при незанятости территории испанцами), среди которых немаловажную роль играл «индейский» фактор. Степень агрессивности и боеспособности местных индейцев явилась важным критерием такого выбора. «Тлинкитский» опыт и ограниченные возможности русских побуждали Баранова отдавать предпочтение при выборе новых соседей народам, которые были менее воинственны, чем тлинкиты и другие этносы, принадлежавшие к хозяйственно-культурному типу северо-западного побережья{755}.

Отношения с тлинкитами и другими «колошами» в 1800-х гг. заставили Баранова обращать особенно пристальное внимание на культурно-поведенческие особенности различных индейских народов. Так, например, Тараканову, отправлявшемуся к берегам Нового Альбиона на «Николае» в 1808 г., Баранов рекомендовал «испытывать» нравы «всех тамошних коренных обитателей, и имеют ли склонность к миролюбивой мене и торговле»{756}. Аналогичные поручения давались и Н. И. Булыгину. Увы, жизнь поставила жестокий эксперимент, в ходе которого им обоим пришлось на себе испытать нравы и миролюбие туземцев.

Индейцы на р. Колумбия заранее не внушали Баранову доверия из-за многочисленности и предполагаемой воинственности, а также вероятного (ввиду контактов с американцами) обладания огнестрельным оружием{757}. Напротив, аборигены Калифорнии выглядели [218] значительно более миролюбивыми и слабее вооруженными. «Природных тамошних жителей по разным местам видели не везде в большом [в документе: «большем». — А.И.] количестве, но все они принимали наших ласково, и ни малейшаго подозрения и неблагоприятства не оказывали, и огнестрельнаго оружия не имеют, как многая другая, выше того залива обитающия и наносящия иностранцам бедствия»{758}.

Этот контраст с индейцами северо-западного побережья становился одним из важнейших аргументов при определении районов экспансии. В инструкции Кускову от 20 января 1811 г. Баранов пишет об этом прямо: «... Хотя блиские и окружные места учинились не надежными и опасными для промыслов, то и устремить внимание на дальние должно, где уже и опыты деланы, то есть альбионские берега, где и народы миролюбивые, силам нашим совмесные»{759}.

Дополнительное значение «индейского» фактора признавало и руководство РАК{760}, отмечавшее, в частности, что по берегу Нового Альбиона до Тринидада «обитатели тамошние зверского и неукротимого нрава»{761}.

Индейцы, с которыми колония Росс поддерживала регулярные контакты, принадлежали к трем этническим общностям. Непосредственными соседями русской крепости были кашайа (юго-западные помо), жившие в прибрежном районе примерно между устьями р. Русской (Славянки) и Гуалала. К востоку от Росса, в долине р. Русской, жили южные помо, а на юге, у зал. Бодега, — береговые мивок, носители бодеганского диалекта. Спорадические контакты, по-видимому, жители колонии имели и с центральными помо, обитавшими севернее кашайа и южных помо. Кашайа, южные и центральные помо говорили на языках семьи помо макросемьи хока, тогда как мивок относились к другой языковой макросемье — пенути.

Отношения с индейцами были не только вопросом безопасности колонии, но и аргументом в территориальном споре с Испанией и любым другим претендентом на Новый Альбион. Версия русской стороны здесь была такой: русские колонизуют земли, не занятые другими государствами, с согласия местных жителей, добровольно уступивших им земли под колонию, причем туземцы не только независимы от Испании, но и враждуют с испанцами{762}. В целом эта версия соответствовала реальному положению вещей. [219]

Росс возник на месте, которое кашайа именовали Метини (в русских источниках — Мэд-жы-ны). Были ли земли приобретены русскими в результате покупки? На этот счет имеется свидетельство самих индейцев — записанное францисканцем М. Пайерасом сообщение христианизированных индейцев из миссии Сан-Рафаэль, Висенте и Руфино, «из Эстеро де Сан-Хуан-Франциско Регис, [что] против Бодега» (современный зал. Томалес, образующий продолжение зал. Бодега), которые принадлежали, несомненно, к бодегинским мивок. Они подтвердили, «что командир русского корабля по имени Талакани прибыл первым, и остановился в Россе, и купил это место у его капитана [вождя], Panac:uccux, дав ему в качестве платы 3 одеяла, 3 пары брюк, бусы, 2 топора и 3 мотыги. Затем он спустился в Бодега и купил [ее] у ее вождя, lollo (он уже умер, и теперь капитаном его сын Valli:ela)». Далее следует перечисление предметов, в том числе одежды и инструментов, полученных за Бодегу, а в конце делается важная оговорка. «Это не было куплено, но как бы давалось разрешение, и чтобы [индейцы] оказали им помощь. Говорят, Рос[с] они купили, только Рос[с], а не соседние места»{763}.

Это сообщение содержит несколько знакомых имен. «Капитан Иоло (Yolo)» упоминается в путевом дневнике Г. Мораги (1810 г.) как глава индейской группы (ранчерии) на речке, именуемой Морагой «Эстеро де Сан Хуан Франциско»{764}. Valinela — это, несомненно, известный по русским источникам 1818-1825 гг. вождь бодегинских мивок Валеннила (Валенила). «Талакани» же — это не кто иной, как Т. Тараканов, что подтверждает лингвистическая экспертиза: примерно так — «Таллакаани», по-видимому, должны были произносить его имя бодегинские мивок{765}.

При оценке достоверности этого сообщения следует также учитывать, что запись была сделана в связи с работой Пайераса над дневником его путешествия в Росс осенью 1822 г.: речь шла о событиях 10-11-летней давности, и информаторы Пайераса выступали, по-видимому, не как очевидцы, а лишь как носители устной традиции. Иными словами, перед нами хотя и относительно свежие, но все же предания и слухи. На это указывают неточности в сообщении: Тараканов не был командиром корабля, и русские вначале прибыли в Бодегу, а лишь потом нашли подходящим место, где возник Росс. Наоборот, с учетом временной дистанции смущает [220] арифметическая точность в перечислении вещей, полученных от русских. Вызывает сомнение и способность бодегинских мивок обладать столь точной информацией о сделке с жившими в Метини кашайа. Нужно также учитывать, что на содержание ответов могли повлиять характер и контекст вопросов, которые задавал Пайерас. Что касается интерпретации роли Тараканова, то это можно объяснить тем, что он в 1807-м и 1810-1811 гг. возглавлял промысловые партии, базировавшиеся в Бодеге, и, возможно, несколько выучил язык местных индейцев, что позднее позволяло ему выступать основным участником переговоров с ними. По своим способностям Тараканов вполне соответствовал такой роли{766}. Нужно учитывать, что из русских Тараканов действительно прибыл первым (причем прибывал дважды во главе партии «алеутов» как начальник) и мог именно в этом качестве («командир», «прибыл первым») запомниться индейцам.

В плане этнографической достоверности возможность настоящей сделки по продаже земли между кашайа и русскими представляется проблематичной{767}. Характерно, что факт такой сделки отнесен информаторами только к удаленному Россу, тогда как более близкие и знакомые им места оказываются не проданными, а предоставленными в пользование с обязательством помощи. Отношения с индейцами отражены в особом документе. В Россе 22 сентября 1817 г. состоялась официальная встреча Л.А. Гагемейстера с окрестными индейскими вождями, запротоколированная специальным актом (сохранился в копии), который подписали Гагемейстер, Кусков, Хлебников и ряд должностных лиц с «Кутузова»{768}. Во встрече участвовали «начальники индейцев Чу-гу-ан, Амат-тан, Гем-ле-ле с другими».

По мнению американского лингвиста РЛ. Освальта, имена Чу-гу-ана и Амат-тана могли принадлежать кашайа, а второе — также южным помо{769}. Это подтверждается и указанием в документе, что территория, называемая туземцами «Мэд-жы-ны», где находится [221] Росс, принадлежала Чу-гу-ану, а жилище Амат-тана было «также не в дальнем расстоянии». Имя Гем-ле-ле не похоже на помоязычное, это, вероятно, представитель береговых мивок{770}, возможно, тот же вождь, чье имя в других случаях передавалось как Вальиела, Валеннила, Гуалинела.

Беседа велась через переводчика. Гагемейстер от имени РАК принес вождям благодарность «за уступку Компании земли на крепость, устроения и заведения». Чу-гу-ан и Амат-тан ответили, «что очень довольны занятием сего места русскими», обеспечивающим их безопасность. Гостям были сделаны подарки, а Чу-гу-ан, который назван «главным» тоеномг награжден серебряной медалью «Союзные России». Ему объявили, что медаль «дает ему право на уважение русских... и налагает на его обязанность привязанности и помощи, если случай того потребует; на что как он, так и прочие объявили готовность...»

Данный документ нередко ошибочно воспринимают как русско-индейский договор{771}. Между тем акт был подписан только русскими должностными лицами и являлся односторонним. Он не фиксировал обязательств русских и вообще никаких взаимных обязательств. По сути это не договор, а протокол, как его справедливо квалифицировал Н.Н. Болховитинов уже при первой публикации{772}. Его значение раскрывается в современных ему официальных документах, где указано, что визит Гагемейстера в Росс был совершен, «дабы узнать о расположении к русским тамошних... индейцев», и что Гагемейстер, «удостоверясь» во «взаимном расположении», наградил медалью главного вождя индейцев «в ознаменование приверженности» к русским, «а для означения времени и обстоятельств того события учинил Гагемейстер акт»{773}.

В. М. Головнин, забравший для отправки в Россию копию этого документа, также называл его не договором, но «актом», «по коему значится, что земля здешняя уступлена индейцами русским». Он же, вне связи с этим актом и не называя сделку с индейцами продажей земли, подтверждает: «Народ сей уступил право выбрать на его берегах место и поселиться за известную плату, выданную ему разными товарами»{774}.

Фактически этот документ имел главной целью подтвердить законность создания русской калифорнийской колонии, уступку [222] земли под которую подтверждают независимые от испанцев индейские вожди, и удостоверить лояльность индейцев русским, взаимное удовлетворение характером отношений. Он был рассчитан не на участников встречи, а на третью сторону — российские государственные инстанции, которые получали аргумент в диалоге с Испанией и сами могли убедиться, что, вопреки испанскому протесту, РАК владела Россом «законно», а также не обижала индейцев: положение аборигенов в Русской Америке весьма интересовало правительство.

Вместе с тем нет оснований сомневаться в достоверности зафиксированной в документе позиции индейцев, в том, что они действительно были заинтересованы в присутствии русских, искали их союза и покровительства, были в целом дружественно настроены в отношении пришельцев с севера. Если на северо-западном побережье контакты коренного населения с иностранцами создали для РАК постоянный источник беспокойства, то, наоборот, испанская колонизация, угрожавшая помо и береговым мивок, давала русским в их лице союзников. В начале XIX в. испанские миссии уже вели «охоту» на индейцев на территориях к северу от зал. Сан-Франциско, и те надеялись, что русские защитят их от испанцев{775}. Особенно это относится к береговым мивок, первоочередным жертвам испанских рейдов.

Это подтверждают многие источники, в частности записки офицеров посетившего Бодегу в сентябре 1818 г. шлюпа «Камчатка», как предназначенные для публикации (Головкина), так и имевшие характер частного документа (Матюшкина). Дружественные отношения с индейцами были стратегическим преимуществом русских. В беседе с Матюшкиным Кусков, жалуясь на испанцев, говорил, что «единственно привязанность диких к русским и ненависть к испанцам поддерживают его». Матюшкин, очевидно со слов Кускова, сообщает, что во время испанских рейдов к Большой Бодеге «все индейские племена сбегаются под пушки Росса или в г[авань] Румянцева». В 1817г. испанцы действительно совершили рейд в район Бодеги, и когда «множество народа» собралось у Росса, требуя защиты, Кусков «их уговаривал засесть в лесах и ущелинах гор и потом нечаянно напасть на испанцев. Дикие его послушались и засели в лесу, который виден... к стороне Большой Бодеги. Но испанцы, узнав сие, оставили свое преследование»{776}.

Посетивший «Камчатку» вождь береговых мивок Валеннила, по словам командира судна В. М. Головкина, в беседе с ним «желал, чтоб более русских поселились между ними, дабы могли они защитить [223] жителей от притеснения испанцев»{777}. Валенниле — то ли по его инициативе, то ли Головкина — был вручен российский «военный [Андреевский. — А.И. } флаг, который ему велено было поднимать, коль скоро он увидит судно с подобным, обещая ему при таком случае богатые подарки...»{778}.

В 1824 г. заключенный в тюрьму в крепости Сан-Франциско главарь разбойников индеец Помпонио (вскоре расстрелянный испанцами) говорил Д. И. Завалишину: «Ведь мы знаем, что вы пришли отнять эту землю у проклятых испанцев и освободить бедных индейцев! Индейцу тогда будет хорошо!»{779} Помпонио, беглец из миссии Сан-Франциско, был уроженцем района Сан-Рафаэля{780}, т. е. принадлежал к береговым мивок. Поэтому не удивительно, что он связывал с русскими свои надежды.

Однако русско-индейские отношения в Калифорнии не следует идеализировать или рассматривать как исключительную черту русской колонизации. Случаи, когда на начальном этапе колонизации европейцы сохраняли мирные отношения с индейцами, известны и в других регионах Америки. При определенных экономических условиях такие отношения легко сменяло насилие, от которого не была свободна и история колонии Росс в более поздний период.

Кроме того, в Русской Калифорнии, даже в условиях преимущественно мирных, добрососедских отношений с индейцами, имели место как отдельные частные конфликты, так и определенная дистанцированность, весьма далекая от союзничества, в отношении русской администрации к аборигенам.

Известны отдельные случаи убийства индейцами «алеутов»-кадьякцев (теми же береговыми мивок), а также лошадей и другого скота; случались и кражи, виновных арестовывали, наказанием им были принудительные работы в колонии{781}. Как правило, индейцев-заключенных отправляли в Ново-Архангельск, где они работали на РАК, по-видимому, пожизненно.

Надежды индейцев на союз с русскими против испанцев не оправдались в полной мере. Присутствие русских сдерживало испанцев — они не решались совершать рейды севернее Бодеги и тем [224] более севернее Росса, который стал своего рода щитом, защитившим кашайа и всех индейцев севернее от испанской колонизации. Однако оказать действенную помощь береговым мивок администрация Росса не могла, так как стремилась избежать конфронтации с калифорнийскими властями. Она вообще не предпринимала никаких активных действий в защиту индейцев. Ее отношения с коренными жителями фактически так и не стали союзом. Стремясь сохранить мир со всеми соседями, в конкретных ситуациях РАК отдавала предпочтение отношениям с калифорнийскими испанцами, ибо от этих отношений в наибольшей мере зависела безопасность Росса, перспективы расширения колонии, возможность торговли с Испанской (позднее Мексиканской) Калифорнией и промысла калана в ее водах, наконец, престиж компании, в том числе в самой России. Ради этого РАК порой откровенно жертвовала своими индейскими «союзниками».

Для русской администрации вопрос о выдаче индейцев, бежавших из испанских миссий к своим сородичам, был предметом дипломатического торга. В инструкции К. Т. Хлебникову, отправлявшемуся к берегам Калифорнии, главный правитель М.И. Муравьев наказывал объяснить губернатору Калифорнии, что если испанцы будут продолжать укрывать беглых людей РАК, то он даст распоряжение в Росс не выдавать беглых индейцев из испанских миссий{782}.

Между Россом и соседними миссиями практиковалась взаимовыдача индейцев. Так, с одной стороны, в сентябре 1820 г. крещеными индейцами из ближайшей к Россу испанской миссии Сан-Рафаэль — несомненно, по приказу миссионеров — в Бодегу на бриг «Булдаков» для отправки в Ново-Архангельск был доставлен один из убийц охотника-«алеута», бодегинский мивок Веквекун{783}. С другой стороны, и Росс иногда выдавал бодегинских мивок, бежавших из миссий, хотя, по-видимому, и не очень охотно.

Об этом свидетельствует переписка К. Т. Хлебникова с правителем Росса П. И. Шелеховым в конце 1825 г. Шелехов, пытаясь переложить тяжесть решения на Хлебникова, сообщал: «Не знаю, что мне делать с испанскими индейцами; — падре Хуан тревожит меня безпрестанными присылками за оными, но я не могу никак их отыскать; — между тем тайон Бодегинских индейцов, известной вам Валенила, просил меня, чтобы не возвращать испанцам его команды индейцов, представляя, что они, принадлежа руским, не признают никак себя подвластными испанцам, и что хотя из них и есть индейцы крещеные и жившие несколько времяни у испанцов, но все [225] они захвачены были вероломным образом в Малой Бодеге у самого жилища руских...»{784}.

Под нажимом Хлебникова, приказавшего выдать беглых индейцев и обвинившего Шелехова в укрывательстве, последний немедленно распорядился схватить их, «сколько поблизости селения находилось». «Об остальных Валениле объявил, чтоб он возвратил их непременно, он послушался и тогда же ходил отыскивать, но возвратясь объявил, что они не только его не послушались, но обещали застрелить его при вторичном приходе. Узнав от него место их жительства, я отправил самого испанского солдата, дав ему 2-х руских, но они, проезда целой день, не могли найти не одного»{785}. Шелехов не уточняет, сколько беглых индейцев схвачено близ Росса (в тексте оставлен пропуск), а ответственность за возврат остальных возложил на Валеннилу, фактически дав индейцам время, чтобы сбежать.

Хотя надежды Валеннилы на защиту русскими его сородичей от преследования испанцами оказались обманутыми, он, как свидетельствует данный эпизод, сохранил лояльность русским. Он оставался верен русским и позднее, продолжая, по свидетельству мексиканского офицера (называвшего его «Гуалинела»), своим присутствием оберегать постройки русского порта в Бодеге и в 1833 г. — точно так же, как он это делал во времена Кускова и Гагемейстера. «Их цель, — писал об индейцах офицер, — охранять русские постройки, потому что русские гарантировали, что их не будут беспокоить чужие, пока они остаются на своей ранчерии»{786}. Лояльность Валеннилы имела вполне рациональные причины: обитая в порте Румянцева, он имел хоть какую-то защиту от испанцев. Однако число его соплеменников сильно поредело от испанских рейдов и болезней. Так, если «ранчерия» его отца Иоло в 1810 г. насчитывала, согласно Г. Мораге, около 200 вооруженных мужчин (armas), то община, возглавлявшаяся Валеннилой-«Гуалинелой», составляла в 1833 г. лишь 43 человека обоего пола{787}. Хлебников рассматривал эту группу индейцев как сторожевой пост против испанцев{788}. [226]

В 1820-е гг. индейская политика РАК в Калифорнии определялась установкой, данной главным правителем М.И. Муравьевым после издания новых привилегий РАК. В предписании К. Шмидту он писал: «Индейцы не есть русские подданные, то и не должно их брать в свою опеку, теперь не время думать о их образовании, а не худо без принуждения пользоваться их трудами, так, что, не навлекая на себя упреку в насилии, извлекать из них пользу для Компании»{789}. Другими словами, поскольку «Правила» 1821 г. запрещали колонизацию неосвоенных территорий без согласия аборигенов, индейцев не следовало подчинять («брать в свою опеку»), соответственно не было и потребности в их аккультурации («образовании») ни как в средстве социального контроля, ни как в средстве оправдания колонизации. В то же время Муравьев призывает, учитывая связанные с положением аборигенов проблемы РАК в отношениях с государством, действовать «без принуждения», «не навлекая на себя упреку в насилии», добиваясь при этом главной цели — эксплуатации труда индейцев.

Инструкции об отношениях с индейцами, включая необходимость иногда оплаты товарами их труда, дал позднее правителю П. И. Шелехову и К. Т. Хлебников. Для Хлебникова характерно недоверие к индейцам, социокультурная отчужденность и дистанцированность от аборигенов. Хлебников призывает сохранять осторожность в отношениях с индейцами, которых он уподобляет животным, и отмечает невозможность использовать здесь институт аманатов при существовавших у местных индейцев социально-родственных отношениях{790}.

При всей неоднозначности русско-индейских отношений нужно подчеркнуть, что в рассматриваемый период для русской колонизации в Калифорнии характерно отсутствие политики насилия по отношению к аборигенам, в том числе насильственной экспроприации их земель и иных ресурсов. В основе этого лежали объективные причины — политическая заинтересованность РАК в мире с туземцами и пока недостаточно широкое развитие в Россе сельского хозяйства.

4. Отношения с испанцами

В Калифорнии русские столкнулись с ситуацией, когда большая часть наиболее богатой нужными ресурсами территории края была уже колонизована другой державой. Между тем совместные экспедиции [127] продемонстрировали преимущества эксплуатации ресурсов Калифорнии извне (путем полунелегальных промысла и торговли) и опыт деятельности с периферийных или «пограничных» (по отношению к Испанской Калифорнии) баз, в роли которых, по сути, выступили Бодега и Росс.

Из опыта совместных экспедиций, начавшихся с рассказа О'Кейна об «островах», русские поняли значение базы, находящейся поблизости от Испанской Калифорнии, но вне прямого контроля испанцев{791}: базы, с которой можно начинать использование природных богатств края, как его колонизованной Испанией основной части (через торговлю и позднее совместный промысел), так и неколонизованной территории, не вступая при этом в прямой международный конфликт. Преимуществом такой базы, при всем ее маргинальном положении, было местонахождение, тем не менее, в пределах Калифорнии, позволяющее использовать специфически присущие данной географической области природные ресурсы. Такая колония на краю испанских владений могла выступать и промысловой базой, и очагом сельского хозяйства, и плацдармом дальнейшей колонизации (с учетом надежд на изменение международно-правового статуса края в пользу России). От идеи сплошной (а фактически дискретной) колонизации побережья русские пришли — не без помощи опережающей американской и английской экспансии на северо-западном побережье — к идее далекого аванпоста. Этому способствовала и традиция создания береговой цепочки (линии) промысловых баз, обусловленная исходной экономической основой русской колонизации — промыслом калана.

Перед русской администрацией стояла задача построить отношения с калифорнийскими испанцами таким образом, чтобы извлечь максимум преимуществ из этого соседства. Первоочередной целью русской дипломатии в Калифорнии было установление торговых связей между этой испанской колонией и Русской Аляской, которые если и происходили, то нелегально. ГП РАК, следуя заветам Резанова, пыталось добиться разрешения Испании на торговлю с Испанской Калифорнией, инициируя соответствующую внешнеполитическую активность Петербурга, которая, однако, не имела успеха{792}. После неудачной попытки решить вопрос на межгосударственном уровне Румянцев, по повелению царя, предоставил РАК самой добиваться этой цели{793}. В начале 1812 г. на «Меркурии» Дж. Эйрса в Калифорнию было переправлено обращение (прокламация) ГП РАК к «соседам гишпанцам, живущим в Калифорнии» от 15 марта 1810 г., составленное в Петербурге на испанском, латинском [228] и русском языках, с предложением об установлении взаимовыгодной торговли. Прокламация была получена в Калифорнии комендантом Сан-Висенте М. Руисом и губернатором Х. Арильягой{794}. На борту «Меркурия», который продолжал использоваться для контрабандных поставок провизии из Калифорнии, в этом плавании (январь — сентябрь 1812 г.) находился сын главного правителя Антипатр{795}. В 1813 г. во время нового плавания в Калифорнию «Меркурий» попал в плен к испанцам и был конфискован.

Испанские власти не давали согласия на торговлю. Отвечая на письмо Арильяги (март 1812 г.), Баранов продолжал настаивать на ее возможности и необходимости, ссылаясь на соседство и «взаимные нацыональные выгоды» и убеждая, что решение теперь зависит только от испанской стороны. Послание предполагалось отправить, по-видимому, на американском судне «Харон» капитана И. Уитмора (Витимора), «поруча секретно комиссию ту» шедшему на «Хароне» Х. Эллиоту{796}, собиравшемуся по возвращении остаться на службе РАК. Баранов просил через Эллиота «объяснить обо всех подробностях сверх офицыальных бумаг, ежели те и будут от вас препровождены, дабы сближится покороче в желаемом предмете обоюдной коммерцыи...»{797}. Баранов явно рассчитывал, что неформальные переговоры окажутся эффективнее официальной переписки и, видимо, оказался прав.

Создание колонии Росс совпало с революционными событиями в Испании и Латинской Америке, которые привели к нарушению системы снабжения и финансирования Испанской Калифорнии. Жители последней и раньше ощущали сильный дефицит продукции ремесел и промышленности, практически отсутствовавших в этой периферийной испанской колонии с ее чисто аграрной экономикой и относительной изоляцией от метрополии. Теперь же солдатам нечем было платить зарплату, их не во что было одевать и нечем вооружать. Для снабжения и войск, и гражданского населения единственным источником промышленных товаров стала контрабанда{798}. [229]

Испанцы быстро узнали о создании в Калифорнии русского поселения. В октябре 1812 г. на разведку был послан с 7 солдатами лейтенант Г. Морага, уже имевший опыт экспедиций на север. Он посетил и осмотрел Росс. На вопрос, с какой целью русские здесь поселились, Кусков предъявил ему бумагу ГП РАК о том, что заселение создается для обеспечения колоний продовольствием и сообщил о желании торговать. Уезжая, Морага обещал просить у губернатора разрешения торговать с русскими, сообщив о заинтересованности испанцев в этой торговле{799}. Новость о русской крепости и гостеприимстве ее обитателей быстро разнеслась по Калифорнии. Уже в ноябре 1812 г. в письме из Сайта-Круса сообщается о том, что «в Бодега русские соорудили из дерева пресидио, которое охраняют 40 белых [hombres de razon]...» и что Морага и его солдаты «все были очень хорошо приняты русскими»{800}.

В январе 1813 г. Морага нанес в крепость второй визит, на этот раз вместе с братом коменданта Сан-Франциско, и объявил, что губернатор разрешил торговлю, но с условием, чтобы до получения официального на нее разрешения русские корабли не входили в калифорнийские порты, а товары перевозились на гребных судах. В подарок он пригнал 3 лошади и 20 голов крупного рогатого скота. Кусков немедленно воспользовался разрешением, отправив в Сан-Франциско партию товаров, за которые, по условленным ценам, получил хлеб{801}.

На смену преимущественно контрабандной торговле пришла торговля полулегальная — санкционированная местными властями на свой страх и риск. Испанские власти, кем бы персонально они ни были представлены и какую бы политику ни проводили, были вынуждены считаться с жизненной потребностью населения в русских товарах{802}.

Однако в отношении Росса кроме экономической необходимости действовала и необходимость политическая. Заключив в том же 1812 г. с Россией договор о союзе, Испания не могла реагировать жесткими контрмерами на полученное в Мадриде и доведенное до сведения короля сообщение о создании русского поселения близ «порта Л а Бодега». Испанский министр иностранных дел X. Луйанд в письме к вице-королю Новой Испании Ф. М. Кальеха от 4 февраля 1814 г., формулируя политику в отношении русского поселения в Калифорнии, предпочитал даже допускать, что русские основали не [230] постоянное поселение, а, «возможно... высадились на берег вынужденно из-за болезни экипажа судна» и со временем покинут свое поселение и даже сами придут в испанское пресидио, где их надлежит разоружить. Вместе с тем Х. Луйанд весьма положительно — вполне в духе аргументов Резанова или Булдакова — отзывался о возможности русско-испанской торговли между Аляской и Калифорнией. «В связи с этим, — писал Луйанд, — Его Величеству представляется важным, чтобы Вы пока закрыли глаза на все происходящее. Тем не менее мы заинтересованы в том, чтобы русские не распространили свою деятельность за пределы Верхней Калифорнии. Именно в этом районе нужно развивать взаимную торговлю производящимися на месте товарами и продуктами... Одновременно следует проявить крайнюю деликатность, чтобы добиться ликвидации русского поселения без ущерба для дружественных отношений между двумя странами»{803}.

Итак, торговля была негласно признана правительством, а калифорнийские власти, выполняя приказы вице-короля, время от времени требовали от Кускова оставить Росс. Летом 1814 г. с этим в Росс в очередной раз отправился Г. Морага. Он оставил одно из самых ранних сохранившихся описаний крепости, отметив ее немалые оборонительные возможности{804}. Полученная от этих визитов информация вряд ли вдохновляла атаковать Росс испанских офицеров, чей гарнизон в Сан-Франциско не превышал 70 человек{805}, а порох, чтобы салютовать входящим в залив иностранным кораблям, приходилось просить у их же командиров.

Впрочем, союз между Россией и Испанией исключал военные действия, и единственной возможной мерой давления были спорадические требования к русским ликвидировать поселение в Калифорнии, хотя они служили скорее доказательством служебного рвения испанских начальников, нежели действенным способом избавиться от русской колонии{806}.

Тем временем ГП РАК предпринимало свои меры, отправив в 1813 г. на корабле «Суворов» новую прокламацию, где делало упор на союз России и Испании в борьбе с Наполеоном, патетически сообщало об успехах в этой борьбе, при этом отмечая, что «обе нации... одинаковым и сим токмо обеим нациям свойственным [231] духом действовали и действуют»{807}. Летом 1815 г. Сан-Франциско посетили три русских корабля: «Чириков» с Кусковым в июне — июле, «Ильмена» с комиссионером Эллиотом в июне и августе и, наконец, в августе «Суворов» под командованием лейтенанта М. П. Лазарева. Все три корабля закупали продовольствие.

Между тем в политике Испании обозначились новые тенденции. Прибывший в 1815 г. новый губернатор Верхней Калифорнии Пабло Висенте де Сола, имея соответствующие инструкции, стал настойчиво требовать ликвидации Росса, одновременно предпринимая жесткие меры против контрабанды и нелегального промысла, прервавшие, в частности, экспедицию на «Ильмене».

В январе 1814 г. {808} к берегам Калифорнии была отправлена торгово-промысловая экспедиция на бриге «Ильмена»{809}, приобретенным у американцев (прежнее название «Лидия» — та самая «Лидия», на которой в 1810 г. Т. Тараканов был вызволен из индейского плена). Капитаном на «Ильмене» был принятый на службу РАК американец Уодсворт (Воздвит), а главным комиссионером — Х. Эллиот де Кастро. Хлебников сообщает, что на судне были посланы промысловая партия кадьякцев под начальством Т. Тараканова и груз для торговли с приказчиком Никифоровым{810}. Однако имеющиеся документальные данные дают нам все основания полагать, что РАК на «Ильмене» в первую очередь представлял сын А.А. Баранова Антипатр, который вел путевой журнал и контролировал торговлю с испанцами.

Участие «Антипатро», сына А.А. Баранова, в плавании на «Ильмене» в 1814 г. подтверждает работавшая с испанскими источниками А. Огден{811}. «Антипатр» упоминается в 1815 г. в письмах Эллиота, который, попав в плен, передает ему обязанности комиссионера и относится к нему фактически как к старшему на судне, ни разу при этом не упомянув С. Я. Никифорова. Наиболее вероятно, что именно Антипатр является и автором путевого журнала с «Ильмены», выписки из которого сохранились в архиве Кускова{812}. [231]

Экспедиция «Ильмены» продолжалась около двух лет (1814-1815 гг.). Корабль крейсировал вдоль материкового побережья и в районе арх. Чаннел, высаживая для промысла калана отряды охотников с байдарками. Эллиот выручил до 10 тыс. пиастров наличными, занимаясь контрабандой по берегам. Зимовала «Ильмена» в зал. Бодега{813}.

С экспедицией на «Ильмене» связана трагическая история аборигенов о-ва Сан-Николас (арх. Чаннел). В русских источниках он именуется «о-в Ильмена». Именно этот, самый удаленный от материка и других островов архипелага островок стал одним из главных промысловых мест. На Ильмене в 1814 г. Т. Таракановым был оставлен с отрядом промышленный Яков Бабин. Служащий РАК, прибывший на судне за добытыми шкурами в отсутствие Бабина, узнал от оставленных Бабиным кадьякцев, что туземцы о-ва Ильмена убили одного из кадьякцев, за что с туземцами «поступлено Бабиным дерско и бесчеловечно»{814}.

По данным американской печати XIX в., источник которых остается неясным (видимо, испанские документы), конфликт кадьякцев с аборигенами на о. Сан-Николас (его предположительно населяли индейцы габриелино) привел к резне, в результате которой были истреблены все взрослые туземцы-мужчины, а женщины достались убийцам и имели от них детей. (В 1835 г. остатки аборигенов были вывезены на материк){815}. Завоз на остров кадьякцев при этом связывают с бостонским кораблем капитана Уитмора и относят к 1811 г. {816}, что расходится с данными русских источников, указывающих, как мы видели выше, на экспедицию «Ильмены».

Инцидент стал предметом разбирательства. Баранов был снисходителен и в мае 1815 г. дал Кускову указание напомнить об этом событии Тараканову, «да и Бабина также пожурите... за поступок бешенства, ибо предписано было к Тараканову о перемещении к Вам Ильменина островка людей, а не обижать дерзостию» [курсив мой. — А.И.]. К этому времени Бабин, по жалобе кадьякцев, был уже разжалован в матросы, а после получения данного предписания ему был сделан строгий выговор. В свое оправдание Бабин «говорил, что будто делали то кадьяцкие в отмщение за убиство кадьяцково [233] и что он не в силах был удержать»{817}. Реакция Л.А. Гагемейстера была более жесткой и включала требование об удалении Я. Бабина из Калифорнии, что и было выполнено И. А. Кусковым.

Инцидент на Сан-Николасе (Ильмене) выходил за рамки обычных мелких стычек. Это был акт геноцида, совершенного кадьякскими эскимосами (роль самого Бабина не вполне ясна, однако для Баранова его вина несомненна). Масштабы геноцида также остаются недостаточно ясными. В показаниях И. Кыглая о его проживании с товарищем на о-ве Ильмена в 1816-1819 гг. отмечено наличие на острове аборигенов и подчеркиваются дружественные отношения с ними; индейцы, в частности, помогали укрываться от высадившихся испанцев{818}. Это могли быть оставшиеся женщины, хотя нельзя исключить, что выжили и некоторые из мужчин. Следует учитывать и тенденцию источника.

Существенным обстоятельством является признание Баранова о планах перемещения в Росс жителей «Ильменина островка». Эта депортация могла преследовать двойную цель: обеспечить Росс зависимой рабочей силой и в то же время сделать остров более удобным и безопасным для базирования там промысловых отрядов. Для РАК, ежегодно перемещавшей десятки аляскинских туземцев для осуществления промысловой или иной деятельности, переселение жителей о-ва Ильмена (Сан-Николаса) не было чем-то необычным. Пикантность ситуации придавало, однако, то, что этот остров лежал в широте испанских владений, а судно, шедшее с вестью об инциденте, на пути в Росс и Ново-Архангельск было временно захвачено испанцами.

Осенью 1815 г. «Ильмену» постигли крупные неудачи. В плен к испанцам, патрулировавшим побережье, попали две группы ее людей. 18 сентября была захвачена группа кадьякцев-«алеутов» в составе 24 человек во главе с русским Тарасовым{819}.

Как известно из показаний кадьякца Ивана Кыглая из отряда Тарасова, этот отряд (15 байдарок) занимался промыслом на о-ве Ильмена (Сан-Николас), когда же Тарасов счел дальнейший промысел бесперспективным, они решили перебраться на соседние острова, а потом на материк. Близ миссии Сан-Педро они были схвачены испанскими солдатами, которые действовали исключительно жестоко, «многих изувечив обнаженными тесаками» и разрубив одному из кадьякцев, Чукагнаку, голову. В миссии Сан-Педро кадьякцам было предложено принять католическую веру, но они отказались. [234]

Через некоторое время Тарасов и большинство кадьякцев были переведены в Санта-Барбару, а И. Кыглая и раненый Чукагнак из селения Кагуяк были оставлены в Сан-Педро, где содержались несколько дней без воды и пищи с индейцами-преступниками. Однажды ночью им было вновь приказано принять католичество, «что и при сем крайнем положении не решились». На рассвете к тюрьме пришел католический священнослужитель с несколькими индейцами. Кадьякцев вызвали из тюрьмы. Их окружили индейцы, а священнослужитель приказал отрубать Чукагнаку по суставам пальцы на обеих руках и сами руки, а затем умирающему кадьякцу вспороли живот. Экзекуция прекратилась, когда миссионеру доставили какую-то бумагу, прочитав которую, тот приказал зарыть в землю тело Чукагнака{820}.

Кыглая вскоре был отправлен в Санта-Барбару (его товарищи к тому времени были уже оттуда отправлены в Монтерей). Многие из кадьякцев бежали, были в разных местах схвачены и доставлены в Санта-Барбару, некоторые с байдарками. Всего их собралось 10 человек, которые сговорились бежать, пробираясь к Сан-Франциско и далее к Россу. (Действительно, по другим источникам, части кадьякцев удалось бежать и, пробыв в море 4 дня без воды и пищи, они добрались до Росса{821}.) Сам Кыглая избрал другой путь: с одним из товарищей по несчастью, Филипом Аташ'ша, они выкрали байдарку и на ней бежали, добравшись до о-ва Ильмена (Сан-Николас), где жили, добывая птиц в пищу и на одежду. Ф. Аташ'ша умер в 1818 г. Кыглая весной 1819 г. был снят «Ильменой» и доставлен в Росс, где допрошен Кусковым через переводчика в присутствии тойонов-свидетелей.

Показания Кыглая (его и Чукагнака имена в литературе часто искажены) были использованы российской дипломатией в полемике с Испанией. Уже в наше время, в 1980 г., Чукагнак, в крещении Петр, как мученик за веру был канонизирован Православной церковью в Америке под именем св. Петра Алеута. Поскольку показания Кыглая о смерти св. Петра Алеута не подтверждаются другими источниками, а поведение католического священнослужителя не типично, они, по мнению американского исследователя Р. Пирса, могли быть сфабрикованы{822}. Определенная тенденция присутствует и в описании взаимоотношений Кыглая с туземцами о-ва Ильмена: она, несомненно, связана со стремлением сгладить впечатление от известного инцидента. Показания Кыглая нуждаются в дальнейшем критическом изучении. [235]

Через неделю после Тарасова и его группы та же участь постигла Эллиота. Согласно выписке из путевого журнала, в это время «Ильмена» находилась у берегов Южной Калифорнии (район м. Саль и Консепсьон). Эллиот и автор журнала (по-видимому, Антипатр Баранов) вели нелегальную торговлю с испанскими миссионерами, продавая ткани и инструменты в обмен на скот. Руководители экспедиции знали, что в Монтерей прибыл испанский фрегат с новым губернатором, были предупреждены о прибытии испанских солдат, посланных хватать иностранцев, но ни Уодсворт, ни Эллиот не вняли этим предостережениям, и в результате 25 сентября 1815 г. солдаты схватили на берегу Эллиота и еще шесть человек команды, в том числе пятерых русских или креолов и одного американца, которых отправили в Санта-Барбару, а затем в Монтерей, где уже находился отряд Тарасова. Уодсворт же успел спихнуть на воду ялик и с тремя членами команды вернулся на судно{823}.

Как явствует из сохранившихся в копиях переводов писем Х. Эллиота к Уодсворту и Кускову, он рекомендовал забирать байдарки и уходить в Бодегу из-за угрозы со стороны приближавшихся испанских военных кораблей{824}. Следуя совету Эллиота, передавшего свои функции комиссионера Антипатру Баранову, «Ильмена» направилась за байдарками к о-ву Сан-Мигель, а затем к о-ву Ильмена (Сан-Николасу), где автор журнала (Антипатр?) «взял весь тарака-новской экипаж», и о-ву Сан-Клементе{825}. Затем, зайдя в Бодегу, «Ильмена» вышла в море, но из-за течи не могла следовать прямо на Ситху и направилась к Гавайским о-вам{826}.

В октябре 1816 г., с прибытием в Сан-Франциско русского корабля «Рюрик» под командованием О. Коцебу, Эллиот (наряду с тремя русскими) был освобожден и на «Рюрике» отбыл на Гавайи. В феврале 1817 г. в Монтерей на «Чирикове» был специально послан лейтенант Подушкин, который вызволил 2 русских и 12 кадьякцев-«алеутов». Некоторые «алеуты», перешедшие в католичество и женившиеся на индеанках, пожелали остаться в миссиях{827}. Среди русских пленников с «Ильмены» находился А. Климовский, известный впоследствии исследователь Аляски. Другой пленник — Осип (Иосиф, Хосе) Волков нашел в Калифорнии свою вторую родину и прожил здесь долгую жизнь: был переводчиком при губернаторе, [236] обзавелся семьей, со временем даже был избран главой одного из поселков, участвовал в «золотой лихорадке» 1848 г. и умер в бедности в 1866 г. Русская администрация то добивалась возвращения, Волкова, то снисходительно относилась к его пребыванию в Калифорнии, где он мог быть полезен РАК.

П. В. де Сола воспользовался визитом «Рюрика» (2 октября — 1 ноября 1816 г.), чтобы оказать давление на русских. Губернатор жаловался Коцебу по поводу Росса, а тот, согласившись, что это несправедливость, заявил, однако, что решение вопроса вне его компетенции. 26 октября в Сан-Франциско состоялись переговоры Солы, Коцебу и приглашенного из Росса Кускова{828}. Результатом переговоров стал протокол, в котором сообщалось о требовании за три года до этого Арильяги к Кускову об эвакуации заселения за прол. Хуан-де-Фука на севере, о ссылках Кускова на необходимость соответствующего приказа Баранова, о просьбе губернатора к Коцебу приказать Кускову покинуть Калифорнию и отказе Коцебу, ввиду отсутствия полномочий, но с обещанием донести об этих претензиях императору, о вызове им Кускова в Сан-Франциско, где Сола требовал от последнего оставить территории, на которые претендовала Испания, но Кусков отвечал все теми же ссылками на Баранова. Протокол должен был быть доставлен в Петербург и представлен императору{829}. Поведение Коцебу не могло понравиться РАК, и впоследствии его обвиняли в превышении полномочий{830}. Принятый же документ лишь фиксировал позицию испанской стороны и имел, по-видимому, цель не только довести ее до сведения Петербурга, но и продемонстрировать вице-королю усилия, предпринятые де Сол ой, чтобы добиться легального удаления Кускова из Калифорнии. Другими словами, он был не только дипломатической акцией, но и свидетельством должностного усердия, предназначенным для «внутреннего употребления». Об этом говорят и форма документа, и стиль изложения.

Натуралистами экспедиции на «Рюрике» А. Шамиссо и И. Эшшольцем были собраны материалы о флоре и фауне Калифорнии, был впервые описан калифорнийский мак, получивший латинское название «эшшольция» и ставший впоследствии одним из символов штата Калифорния, как и медведь гризли, по рисунку которого, выполненного художником экспедиции Л. Хорисом, великий французский [237] зоолог Кювье сделал вывод о сходстве гризли с бурым медведем Евразии. Большую этнографическую ценность имеют сделанные Хорисом рисунки калифорнийских индейцев{831}.

Невозможность усилиями местных властей заставить русских уйти из Калифорнии миром в конце концов побудила испанское правительство пойти на дипломатический демарш в С.-Петербурге. В апреле 1817г. испанский посол Ф. Сеа де Бермудес предъявил ноту протеста российскому правительству, которое заняло двусмысленную позицию, не встав прямо на защиту русской колонии, созданной с санкции и под покровительством императора, и отводя роль ответчика самой РАК. В связи с этим ГП РАК было вынуждено представить в МИД объяснительную записку «по предмету заселений ее близ Калифорнии», в которой обосновывались права России на сделанное поселение и ее интересы в этом регионе{832}. Дальнейшего развития этот конфликт не получил, видимо, из-за сделки с российскими кораблями, в продаже которых был заинтересован Мадрид{833}.

Действия испанцев не смогли серьезно подорвать развитие русско-калифорнийских связей. В условиях Калифорнии от этой торговли с русскими было невозможно отказаться. Уже Подушкин в начале 1817 г. с разрешения де Солы смог закупить в Монтерее нужное количество продовольствия{834}. Прибыв в сентябре 1817 г. на «Кутузове» с ревизией в порт Румянцева и Росс, Л.А. Гагемейстер посетил и Сан-Франциско, взяв с собой Кускова, где последний получил груз хлеба в счет долгов{835}. Гагемейстер вел с испанцами переговоры о торговле (с губернатором — путем переписки); королевские войска в крепостях (пресидио) нуждались в товарах, но вместо предложенной де Солой ненадежной платы векселями на Гвадалахару Гагемейстер выдвинул контрпредложение. Оно состояло в следующем. Промысел ведут кадьякцы в Сан-Франциско и его окрестностях. Добыча делится на две равные половины — испанского правительства и РАК. Последняя берет на себя издержки промысла, но должна получать за поставляемые испанским гарнизонам товары все шкурки, доставшиеся по разделу Испании из расчета 8 пиастров за взрослого калана{836}; Де Сола, однако, не [238] согласился на предложение о совместном промысле (это предложение безрезультатно делал ранее и Подушкин, предлагавший 15-20 пиастров за калана{837}).

В 1818 г. Гагемейстер снова посетил Калифорнию (Монтерей), где закупил продовольствие для колоний. С этого времени корабли РАК ежегодно наносили визиты в калифорнийские порты за провизией. Власти не только не мешали этой торговле, но, напротив, активно ей содействовали. Губернатор уведомлял миссии о прибытии русского корабля, его грузе и о том, что нужно русским{838}, а русских — о наличии в миссиях нужных продуктов.

На «Кутузове» в Калифорнию в 1817 г. впервые прибыл К. Т. Хлебников, ставший впоследствии основным агентом РАК в сношениях с калифорнийцами и инспектором дел в Россе. Фактически, как и Кусков, он выполнял дипломатические функции. Важным средством добиться расположения влиятельных в Калифорнии лиц были подарки и другие знаки внимания.

Однако смириться с существованием Росса де Сола не мог и, будучи не в состоянии изгнать русских (Кусков на все предложения отвечал, что не может оставить место без позволения начальства и в случае насилия будет защищаться{839}), чтобы блокировать их дальнейшее продвижение, ускорил испанскую колонизацию северного побережья зал. Сан-Франциско: в 1817 г. была основана миссия Сан-Рафаэль, а в 1823-м — миссия Сан-Франциско Солано.

С провозглашением независимости Мексики (1821 г.) открылись порты Калифорнии. Для РАК это обернулось ростом конкуренции со стороны английских и американских купцов. Возросли и издержки: власти начали взимать экспортно-импортные пошлины и «якорные деньги».

Возникшая на месте вице-королевства Новая Испания эфемерная Мексиканская империя во главе с императором Агустином I Итурбиде предприняла новую попытку вытеснить русских из Калифорнии. Однако она напоминала все предыдущие и имела тот же результат. В октябре 1822 г. в Росс прибыл мексиканский комиссар в Калифорнии каноник Агустин Фернандес де Сан-Висенте со свитой, включавшей уже упоминавшегося М. Пайераса, оставившего дневник этого путешествия{840}. Фернандес де Сан-Висенте, осмотрев [239] крепость, потребовал от правителя К. Шмидта ответа о правах русских на занятие этого места, заявил, что оно принадлежит Мексике, а россияне должны его оставить. Шмидт мог лишь представить текст русско-испанского договора о союзе 1812 г. и, следуя тактике своего предшественника, отвечал, что не может это сделать без разрешения начальства, переадресовав к Хлебникову, находившемуся в Монтерее{841}. От последнего каноник потребовал, как и от Шмидта, ликвидации Росса в течение шести месяцев и получил обещание Хлебникова донести об этом требовании главному правителю. Требование и ответ были зафиксированы в протоколе{842}. Фернандес де Сан-Висенте угрожал в случае невыполнения своих требований мерами принуждения, но, когда Хлебников включил в протокол фразу о мерах принуждения, посланник смягчил свой тон, заявив, что «желал иметь только от Хлебникова свидетельство в том, что требование мексиканского правительства было им объявлено — каковое свидетельство ему и дано»{843}.

Весьма важное значение для РАК имел вопрос о совместном промысле. Оскудение промысловых ресурсов в доступных акваториях и меры испанцев против нелегального промысла в их водах делали «общий» промысел единственным для РАК средством добычи калана в Калифорнии. Посылая суда в Калифорнию, Яновский и Муравьев предписывали «склонять калифорнцев к заключению условия» на такой промысел, но — безрезультатно{844}.

Лишь в 1823 г., когда после отъезда де Солы губернатором на время стал Л.А. Аргуэльо (Аргуэлло) он заключил с Хлебниковым подобное соглашение. Условия его предполагали доставку в Сан-Франциско 20-25 байдарок под присмотром одного русского и одного представителя властей, просушку и выправку добытых шкур с участием выделенных властями индейцев, передачу мехов со свинцовыми штемпелями РАК на хранение коменданту Сан-Франциско или в Монтерей, раздел добычи на две равные части, причем плату алеутам РАК в первый раз брала на свой счет (затем калифорнийцы платили 1-2 пиастра за калана); срок промысла — 4 месяца (декабрь 1823 г. — март 1824 г.), по окончании которого заключается новый [240] договор; выдачу властями алеутам провизии (половина ее стоимости — за счет властей){845}.

Отряд под надзором приказчика Я. Д. Дорофеева вел вдоль побережья промысел, в результате которого было добыто 1508 каланов. Во время промысла РАК широко практиковала обман партнера, утаивая часть шкур. Так, из добытых в начале 1824 г. 429 каланов от властей Калифорнии было скрыто 43 шкуры{846}. Представлявший калифорнийскую сторону англичанин Купер все же обнаружил, что «в промысле бобров больше показанных»{847}.

М.И. Муравьев исключительно высоко оценил достигнутое Хлебниковым соглашение, подчеркивая, что при упадке «бобровых промыслов» в русских колониях «общий промысл в Калифорнии может быть единственной способ, могущий поддержать выгоды Компании...»{848}.

В начале 1824 г. в Южной Калифорнии произошло восстание индейцев, разрушивших несколько миссий. О восстании главный правитель М.И. Муравьев узнал из письма губернатора Верхней Калифорнии, в котором тот просил прислать ему пороху. Как подчеркивал М.И. Муравьев, «... мы для собственной своей пользы и даже существования должны всеми способами защищать поселения испанцев в Калифорнии, а паче миссии». В Калифорнию в связи с этим был отправлен бриг «Араб»: «Мы, — признавался Муравьев, — будем иметь случай сбыть довольное количество пороху и ружей очень выгодно и между тем услужим соседям»{849}. Во главе восстания оказался бежавший из Росса промышленный Прохор Егоров, затем убитый самими индейцами.

Важным аспектом русско-испанских отношений в Калифорнии были неформальные отношения между жителями двух колоний. Несмотря на территориальный спор, эти отношения отличались взаимной заинтересованностью, некоторой теплотой, гостеприимством, определенной веротерпимостью. В основе этих отношений был неформальный, вне контроля испанских властей, товарообмен между Россом и испанцами{850}. Основными предметами торговли были продовольствие для Росса, одежда и металлические изделия для испанцев. При строительстве обеих испанских миссий севернее Сан-Франциско использовались инструменты и материалы, поступавшие [241] из Росса в обмен на живой скот и другие припасы; миссионеры при этом «имели беспрестанные сношения с крепостью Росс. И как переезд в хорошее время можно делать в один день, то и завелось почти всегдашнее сношение»{851}.

Значение русских промышленных и ремесленных изделий для Калифорнии было велико. Получили распространение работа и торговля на заказ. Заказанные товары привозились с Аляски, а также изготовлялись в мастерских Ново-Архангельска и Росса.

К середине 1820-х гг. отношения с русскими стали важной составной частью обыденной жизни многих калифорнийцев.

5. Становление колонии Росс при правителе И. А. Кускове (1812-1821)

Первое десятилетие своей истории колония Росс находилась под управлением ее основателя И. А. Кускова (1765-1823), уроженца г. Тотьмы{852}. Баранов заинтересованно следил за становлением калифорнийской колонии, давая в несохранившейся переписке с Кусковым подробные наставления о ее устройстве{853}.

Росс создавался как база для промысла калана в калифорнийских водах и будущий очаг сельского хозяйства, призванный со временем снабжать Аляску продовольствием. Одновременно это был форпост РАК в Калифорнии и перевалочный пункт в русско-калифорнийской торговле.

Селение и крепость Росс находились севернее зал. Бодега, от которого их отделяла долина р. Славянки (совр. Рашэн-ривер, р. Русская, индейское название — Шабакай). Крепость располагалась на прибрежной террасе близ обрывистого, местами скалистого океанского берега, рядом с небольшой бухточкой с песчаным пляжем, не пригодной для стоянки крупных судов. С другой стороны поднимался горный гребень, тянувшийся вдоль берега, то отступая от него, то обрываясь в океан высокими скалами. Местность покрывали леса, главным образом из секвойи вечнозеленой (редвуд), вскоре по мере вырубки отступившие от крепости на склоны хребта. Леса перемежались с лугами, пригодными для пастбищ. [242]

Хотя зона основной деятельности жителей Росса ограничивалась побережьем от м. Барро-де-Арена до Сан-Франциско и прилегающими территориями, уже в первые годы они сумели обследовать значительную часть Северной Калифорнии. Им было известно все побережье на север до Тринидада. В. М. Головнин (вероятно, со слов Кускова) сообщает о двух заливах между м. Мендосино и зал. Тринидад, один из которых был открыт в 1817 г. Судя по описанию, это либо зал. Гумбольдта и лагуна в устье р. Ил, признаки которых в описании смешались, либо, что еще более вероятно, новооткрытый залив — это все тот же зал. Гумбольдта, в представлении Кускова существовавший отдельно от известного ему «залива Слободчикова».

Обнаружив две большие реки, впадающие с севера в зал. Сан-Франциско, по второй из них, впадающей с северо-востока (р. Сакраменто), «русские ездили верст на сто и нашли там высокую горящую огнедышащую гору, о существовании которой испанцы и не слыхивали»{854}. Это, несомненно, вулкан Шаста в верховьях Сакраменто{855}.

Кроме крепостных стен в первые два года в Россе были сооружены внутри крепости дом правителя, казармы, поварня, кладовые, мастерские (кузница, «слесарня»), а вне крепости — баня, кожевенный завод, ветряная мельница, скотный двор{856}.

Зарождающееся сельское хозяйство лишь в малой степени могло обеспечить снабжение колонии продовольствием. Важным источником белковой пищи была сухопутная и морская охота: промысел сивучей и птиц на Фараллонах, охота на оленей в районе зал. Бодега и Дрейка. Однако колония в первые полтора десятилетия не могла рассчитывать на самообеспечение. Снабжение приобретенными у испанцев мясом и солью производилось через Сан-Франциско вплоть до середины 1820-х гг.

Расселение жителей колонии было относительно концентрированным: большинство из них жило в Россе. Однако кроме собственно «селения и крепости Росс» (именно такая формулировка преобладает в документах) в Русской Калифорнии существовали еще два мелких поселения. Это были Порт Румянцев в Малой Бодеге (где швартовались русские корабли), состоявший из 1-2 строений (склад, затем также баня), охраняемых 2-3 кадьякцами или русскими, и возникшая в 1812 г. небольшая (до 18-30 человек) зверобойная [243] артель на Фараллонских о-вах, состоявшая обычно из русского, группы аляскинских зверобоев и их сожительниц, прежде всего калифорнийских индеанок. Артель добывала котиков (в 1812-1818 гг. их там было убито 8,4 тыс., в дальнейшем объемы добычи падали) и сивучей{857}; от последних получали шкуры для байдар, мясо и жир, шедшие в пищу «алеутам», а также кишки для камлеек. Добывали там в пищу и морских птиц, от 5 до 10 тыс. ежегодно. Мясо и птиц сушили и вывозили на материк{858}. Быт на Фараллонах был весьма суровым (на островах не было ни растительности, ни пресной воды). По сообщению американского капитана П. Корни (1817), у обитателей этого селения, живших в постройках из камня, не было средств покинуть Фараллоны{859}. По Хлебникову, в артели было 2 байдарки; связь с материком в основном осуществлялась байдарами, 5-6 раз в год привозившими воду и дрова и забиравшими добычу; люди жили в «земляных шалашах», зимой старались запасать дождевую воду, а дрова заменять сивучьими костями, облитыми жиром{860}.

Важнейшим направлением хозяйственной жизни Росса в первые годы существования колонии был промысел калана силами «алеутов». Однако доступ в зал . Сан-Франциско был закрыт из-за контроля испанцев, с которыми Кусков не хотел ссориться, и промысел приходилось ограничивать океанским побережьем от м. Барро-де-Арена до залДрейка. В результате истребления калана количество добытого зверя неуклонно сокращалось. Считая лишь взрослых каланов (количество добытых кошлоков колебалось примерно пропорционально), с 1812 до 1815 г. их было добыто 714 (в среднем 238 в год), в 1815-м — 114, в 1816-м — 84, в 1817-м — 44, в 1818г. — 10. Только в 1819 г. промысел увеличился до 58 «бобров»: зверя добыли далеко от Росса, на известном нам о-ве «Ильмене» (Сан-Николас). В последующие же годы добыча по-прежнему была невелика: в 1820 г. — 16, в 1821 -м — 32, в 1822 и 1823 гг. — 39 каланов{861}. Сталкиваясь с прогрессирующим сокращением добычи калана в прилегающих к Россу районах, И. А. Кусков в июле 1818 г. направил промысловую партию из 38 байдарок во главе с «алеутским» (кадьякским) тойоном Самойловым далеко на север — до зал. Тринидад. Партия прошла к северу от м. Мендосино около 20 верст, но [244] из-за встречных ветров не могла следовать далее и вошла в находящийся там уже известный залив (по-видимому, зал. Гумбольдта). Однако в заливе, где из-за шторма партия оставалась 11 дней, партовщикам пришлось отбивать нападения индейцев{862}.

Важным и наиболее перспективным направлением развития колонии было земледелие. Кусков, по свидетельству Хлебникова, «любил огородство и особенно оным занимался, и потому у него всегда было изобильно свеклы, капусты, репы, редьки, салатов, гороху и бобов»; он также разводил арбузы, дыни и тыквы, получая в хороший год до 800 арбузов{863}. П. Корни довелось видеть «редиски (radishes)» весом до 28 ёрунтов и толще мужского бедра, которые были хороши, но несколько пористы{864}. Скорее всего, однако, Корни видел редьку; как сообщает Хлебников, «редька и репа отменно велики, но не вкусны». Успехи в огородничестве позволяли Кускову снабжать зеленью все приходящие суда, а также солить и пересылать значительное количество свеклы и капусты в Ново-Архангельск{865}. Овощи (в ящиках или бочонках) Кусков порой преподносил в подарок влиятельным лицам в колониальном управлении, прежде всего Хлебникову{866}.

Выращивали и картофель, но урожай был не более сам-6 и редко сам-8. Вред огородам наносили грызуны и туманы. Кроме овощей, предметом экспорта стала одичавшая горчица. При Кускове было положено начало и садоводству. Из Калифорнии были доставлены саженцы плодовых деревьев и цветов (яблони, груши, вишни, розы). Первое персиковое дерево в Россе (из Сан-Франциско) дало плоды уже в 1820 г., а виноградные лозы из далекой Лимы (Перу) начали плодоносить в 1823 г. {867} Сад, разбитый недалеко от Росса, сохранился до наших дней.

Садоводство и огородничество играли лишь подсобную роль. Основные надежды возлагались на развитие скотоводства и хлебопашества. Становление последнего в колонии происходило, однако, медленными темпами. При Кускове, на начальном этапе развития колонии, зерновое земледелие играло второстепенную роль, посевы и соответственно урожай были невелики. При Шмидте оно получило большее развитие, но лишь с середины 1820-х гг. зерновое земледелие превращается в ведущую отрасль. Что касается скотоводства, то, получив от испанцев некоторое количество скота, Кусков занялся его разведением и к моменту сдачи дел Кусковым (октябрь 1821 г.) [245] поголовье скота достигало: лошадей — 21, крупного рогатого скота — 149, овец — 698, свиней — 159 голов{868}. Немного скота отпускалось на приходящие суда РАК, однако возможность Росса снабжать продовольствием другие колонии оставалась ограниченной. Масло в небольших количествах начали вывозить в Ново-Архангельск еще при Кускове: им упомянуты две кадки масла, отправленные на «Булдакове» в 1820 г. {869}

РАК стремилась к поиску и максимально полному использованию самых разнообразных ресурсов, обнаруженных в Русской Калифорнии. Так, Баранов заставлял Кускова «обращать внимание на все, из чего можно было извлекать какие-либо выгоды» — от полезных ископаемых (включая глину) до возможно водившихся пчел{870}. Отчасти эта диверсифицированная разработка ресурсов должна была компенсировать упадок бобрового промысла. В колонии получили распространение различные ремесла и подсобные промыслы, ориентированные главным образом на вывоз. Зачастую Росс становился для Русской Аляски источником малодоступных или не известных там материалов и изделий из них.

Прежде всего использовались минеральные и растительные ресурсы. Из местных гранита, сиенита и песчаника делали жернова и точильные камни. В окрестностях Росса оказалось много хорошей глины: в Ново-Архангельск вывозились и сама глина (в сухом виде в бочках) и особенно сделанные из нее в значительном количестве кирпичи{871}.

Широко использовалась богатая растительность Калифорнии, из деревьев — прежде всего секвойя (в Калифорнии русские стали ее называть прижившимся ранее в колониях словом «чага»). Из мягкой пористой древесины секвойи в основном и был построен Росс. Она же, в частности, использовалась для производства бочонков «для соления мяса, которые и даются на приходящие из Ситхи суда»{872}. Позднее получило распространение производство «чажной» черепицы, пользовавшейся спросом в Ново-Архангельске. Из Росса на суда, уходящие на Аляску, грузили «дубовый лес из брусьев и досок пильных», дрова, сено для скота{873}. Особый интерес в Ново-Архангельске вызывала душистая древесина местного лавра. Предметом вывоза позднее стала и жидкая смола, по отзыву Хлебникова, «очень хорошей доброты», которую гнали из местной сосны. Начало [246] выгонке смолы в Россе, по поручению Хлебникова, положил уроженец Финляндии И. Адамсон в июне 1824 г. {874}

В Россе успешно развивалось кожевенное производство, а также ремесленная обработка железа и меди.

Для компенсации упадка «бобрового промысла» одним из направлений хозяйственной деятельности в Россе стало кораблестроение, заняться которым предложил Баранов, «полагая, что тамошний дуб особенно к тому способен». Строить суда вызвался промышленный В. Грудинин, работавший плотником при постройке судов в Ситхе американцем Линкольном. Условием начала кораблестроения стало завершение работ по строительству Росса (и наоборот, необходимость обновления построек побуждала Муравьева прекратить судостроение в Россе) из-за проблемы рабочей силы{875}. Квалифицированных плотников в Россе было мало.

Начало судостроению в Россе положил галиот «Румянцев» (заложен в 1816 г., построен в 1818-м, вступил в строй в 1819 г.). За ним последовали: при Кускове — бриг «Булдаков» (спущен в 1820 г.), при Шмидте — бриг «Волга» (спущен в 1822 г.) и бриг «Кяхта» (спущен в 1824 г.). Однако калифорнийский дуб оказался непрочным материалом. Лес рубился в соку, сырой, и тогда же употреблялся в дело: в продолжении постройки от влажного морского климата в древесине появлялась гниль, с которой корабли уже спускались со стапеля. Ни одно из построенных судов не употреблялось более 6 лет. Когда ошибка стала очевидна, кораблестроение в Россе было прекращено{876}.

Сама верфь находилась под крепостью, в устье ручья. Ее остатки в 1996 г. обнаружили американские археологи. Спущенные корабли уходили для дооснащения и погрузки в Бодегу.

Население Росса было полиэтничным и социально стратифицированным, причем этническая и социальная дифференциация отчасти совпадали{877}. Во главе колонии стоял правитель (с 1820-х гг. — правитель конторы), которому помогали приказчики. Следующую ступень этносоциальной иерархии составляли русские рабочие, так называемые «промышленные» — это слово применительно к русским [247] в первой четверти XIX в. было более распространено, чем «промышленники», которыми нередко обозначали «алеутов». К ним примыкали находившиеся на службе РАК за жалование уроженцы Финляндии, креолы и немногочисленные аборигены Аляски. Основную массу мужского населения колонии составляли так называемые «алеуты» — в основном кадьякские эскимосы (кониаг), а также чугачи и отдельные представители других народов Аляски (собственно алеутов среди них было немного). Они отправлялись в Калифорнию для зверобойного промысла, но фактически в основном были заняты либо охотой, либо — чаще — в различных видах неквалифицированного труда, включая лесозаготовки.

О составе населения Росса на начальном этапе развития колонии позволяют судить два списка ее жителей, сделанных Кусковым в июне 1820-го и октябре 1821 г. {878} Они фиксируют этнодемографическую ситуацию в колонии накануне отъезда ее основателя.

Обращает на себя внимание чрезвычайная пестрота этнического состава населения. В 1820-1821 гг. мы встречаем в Россе наряду с этническими русскими (меньшинство жителей колонии), а также креолами алеутов и южноаляскинских эскимосов (те и другие известны под общим названием «алеуты»), а в числе последних как кониаг (кадьякцев), так и чугачей, а также отдельных представителей индейских народов Аляски (тлинкитов, танаина). Среди жителей Росса отмечены даже полинезийцы (гавайцы). Состав выходцев из Евразии был также неоднороден: наряду с русскими присутствовали якуты (специально присланные для скотоводства) и уроженцы Финляндии (шведы, финны).

Несмотря на резкое изменение на протяжении немногим более года абсолютной численности взрослого населения Росса (с 260 в 1820-м до 175 в 1821 г.), характерна устойчивость этнодемографических пропорций, процентного соотношения между различными этническими компонентами. Русские составляли лишь около 14%, креолы — около 7%, на долю эскимосов Аляски приходилось чуть более половины населения — 50-51%, подавляющее большинство из них — это кадьякцы (кониаг), крупнейший этнический компонент населения колонии.

Калифорнийские индейцы в 1820-1821 гг. составляли более одной пятой взрослых жителей Росса — около 22%. Подавляющее большинство из них — это индеанки, жены или сожительницы поселенцев, главным образом эскимосов. Среди пришлого населения женщины были малочисленны. Индеанки составляли большинство [248] среди взрослого женского населения колонии — 60-63%. За ними следовали эскимоски и креолки; русские женщины в это время в селении отсутствовали. Наряду с русским промышленным и ка-дьякским охотником на морского зверя индеанка представляла один из трех основных этносоциальных типов жителей Росса во времена Кускова{879}. Это была домохозяйка, «женщина» пришельца и мать его детей. Индеанки быстро усваивали элементы иной культуры{880} и становились, несомненно, посредниками в культурном обмене между пришлым и коренным населением{881}, особенно с учетом высокой текучести этой прослойки — с отъездом мужчин на Аляску многие индеанки возвращались «на свое природное место». Судя по именам, лишь немногие из индеанок Росса были в это время крещены: из 57 калифорнийских индеанок, упомянутых в переписях 1820 и 1821 гг., только 4 наряду с аборигенным имели и русское православное имя.

Большинство живших в Россе пар не состояли в формальном браке. Индеанок — сожительниц колонистов — Кусков называет в переписях просто «девками». Надо отметить, что сам Кусков не был исключением и вплоть до возвращения в конце своей службы на Аляску (см. гл. 9) не был повенчан со своей женой, позднее известной как Екатерина Прохоровна Кускова. По одному из свидетельств, степень точности которого определяется временем (2 года после смерти Кускова) и обстоятельствами появления (полемика вокруг границ Русской Америки в связи с конвенциями), женат Кусков «был на природной американке, из мест, лежащих около широты 52°. Он сам рассказывал неоднократно, что поступил так по политическим видам, ибо плавал в течение 10-ти лет ежегодно из Новоархангельска в Калифорнию. Во время проезда его все народы, обитающие вплоть до Нутки, приезжали к нему с почтением, привозили разные провизии, а жене его, одноземке своей, доставляли каждый раз значительные подарки»{882}.

Число индейцев-мужчин в колонии было невелико. Почти все они были заключенными, работавшими на компанию, отбывая наказание. Чисто индейские (не смешанные) семьи до 1822 г. в Россе практически отсутствуют. [249]

Развитие в Россе учреждений социальной инфраструктуры, в целом характерных для русских колоний на Аляске (больница, училище, церковь), администрация РАК сдерживала из-за опасений вызвать подозрения испанцев, в том числе миссионеров, что русские имеют далеко идущие планы по колонизации Калифорнии, тем более что международно-правовое положение Росса оставалось неопределенным.

В 1817 г., при первых же осложнениях, ГП РАК направило Баранову отношение, которым предписало не дозволять доктору Шефферу, более известному своими гавайскими приключениями (см. гл. 7), заводить в Россе «училища и винокурни, ибо то и другое начинать там рано или до тех пор не должно, пока русские не окоренятся там, а гишпанцы не сделаются прочными нам соседами...» Влиятельные в Калифорнии монахи «при заведении училища будут смотреть совсем иными глазами, нежели теперь смотрят, на всю нашу промышленную оседлость. А как остров Ситха есть теперь главное сборное место, то все таковые общеполезные заведения, а наипаче больничное, должно основывать и распространять в Ново-Архангельске; ... а селение Росс оставьте в таком положении, чтобы гишпанцы не имели причин думать что-либо более, нежели одну промышленность; а между тем, под видом оныя, умножать хлебопашество, скотоводство, птицеводство, овощные и плодовитые растении, плантажи, умножая и самое селение нужными строениями»{883}.

С явным неудовольствием руководство РАК воспринимало и идущие «снизу» попытки построить в Россе часовню, отсутствие которой было весьма ощутимо в этом преимущественно православном селении (см. ниже).

Характерным для Росса явлением были побеги промышленных и алеутов: иногда успешные, иногда беглецов хватали (в погоню отправляли верхом и на байдарках), иногда они пропадали без вести.

Отдельная контора в Россе была создана не сразу после основания крепости. Получив соответствующий приказ ГП РАК, Кусков, однако, не смог его скоро выполнить из-за отсутствия в селении подходящего человека: находившийся там писец Куликалов был «не так сведущ в познании правил письмоводства», и Кускову пришлось дожидаться конторщика из Ново-Архангельска{884}. Им стал прибывший в 1820 г. приказчик М. А. Суханов.

В сентябре 1817 г. ревизию капитала в Россе провел Л.А. Гагемейстер. (По возвращении кораблей его экспедиции в Петербург Кускова представляли к ордену св. Владимира 4-й степени, однако [250] это представление не было поддержано: деятельность РАК воспринималась властями как частное дело.) В дальнейшем, с 1820 г., были обычны почти ежегодные инспекции К. Т. Хлебникова, посещавшего Росс на пути в Испанскую Калифорнию и обратно. Во время его первой такой поездки, в июне 1820 г., у м. Барро-де-Арена потерпело кораблекрушение уже известное нам судно «Ильмена», на котором он находился{885}. Несмотря на удаленность этого места от Росса, Кусков лично его посетил и помог потерпевшим, в том числе людьми и оружием{886}. Попытки снять «Ильмену» с берега во время прилива не увенчались успехом, и судно пришлось сжечь.

6. Колония Росс при правителе К. Шмидте (1821-1824)

Усталый больной Кусков давно ждал отставки. С.И. Яновский весной 1820 г. просил Хлебникова уговорить Кускова остаться до зимы, а если не согласится — заключить контракт на эту должность с К. Шмидтом «не более как на два года», поручив магазин Суханову, т. к. Шмидт «мало сведущ в бумагах»{887}. В письме Хлебникову от 26 марта 1821 г. Кусков признавался, что решился пробыть в Россе не далее осени следующего года, надеясь, что до этого времени «случится событие на обладание компании соседственных к югу мест» и ему, Кускову, «случит[ся] хотя узнать о сем преполезнейшем дел[е]»{888}.

Карл Юхан (Карл Иванович) Шмидт (1799 — после 1861), уроженец Свеаборга (Финляндия), прибыл в колонии в конце периода правления Баранова, который высоко оценивал новоприбывших образованных служащих, в числе которых были Этолин и Шмидт{889}. Последний окончил, по-видимому, морское училище, числился вольным мореходом, служил в колониях в чине титулярного советника.

Кусков отнесся к назначению его преемником Шмидта весьма прохладно. Это давало ему возможность покинуть Росс, но самого Шмидта он воспринимал несколько скептически. Возможно, ему было досадно, что на место правителя Росса, которое занимал один из опытнейших служащих РАК, прислали человека молодого и малоопытного. Характерна его снисходительная фраза из письма [251] Хлебникову: «Я был рад присылкой на «Головнине» пр[е]емника, коего таланты и способности вам извесны, может попривыкнуть и познает хоть дела»{890}. Фраза из другого письма Кускова, к тому времени ждавшего для отъезда корабль из Ново-Архангельска, еще более красноречива: «... Я давно... готовлю се[ление] к выходу представить в полное распоряжение назначенному уже в преемники, дай бог что[б] обновилось лучшим на пользу компании управление] здешняго края, но...»{891} (это многозначительное отточие сделано самим Кусковым). Тут же, сообщая о скором завершении постройки судна, он выражает сомнение, не последуют ли задержки из-за такелажа, готовящегося под руководством Шмидта.

Вместе с Кусковым выбыл и письмоводитель приказчик М. А. Суханов. Шмидт считал, что при сдаче селения они оба его обманули, ссылаясь на похвальбу Суханова и связывая с ними обнаруженную при магазине недостачу на 1 тыс. руб. Упреки в адрес предшественников и жалобы на их плутовство нередки в письмах Шмидта{892}.

Новый правитель Росса был действительно очень молод: эту должность он занял в 22 года. Ему были свойственны самолюбие, склонность к юмору, живой характер, даже некоторая пылкость, а временами и развязность. Из его писем ясно, что он следовал иным нормам административного этикета, нежели те, что были приняты в русской среде. Как свидетельствуют письма-автографы Шмидта, он бегло, хотя и не очень правильно, говорил по-русски: на письме это нередко выглядит как ломаный русский. Хлебникова Шмидт специально просил «меня перед г. Главнаго Правителю извинить, что я без ошибок писать не могу, я много раз попытался писять черновых, но ничего невышла... и кто етот вздор выдумал писать не как говоришь...»{893}.

На подчиненных Шмидт смотрел порой свысока, особенно на креолов, но с пониманием относился к их материальным нуждам. Это был предприимчивый молодой человек с беспокойным характером. Он то пытался искать золотой («дорогой») песок, то сватался к дочке испанского коменданта, то увлекался частной коммерцией.

Шмидт с энтузиазмом занимался кораблестроением. Он в подробностях описывает подготовку «Волги» к спуску и с восторгом и гордостью — сам спуск корабля в марте 1822 г. Постройка кораблей [252] была предметом его честолюбия. «Кяхта», которой было заранее предназначено стать последним кораблем, спущенным в Россе, строилась уже с учетом имевшегося опыта: из соснового леса (кроме дубовых киля и штевней), добытого вдали от крепости. Он доставлялся байдарками на буксире в Росс, где распиливался и обсыхал. Трудна была доставка леса и по суше — «за 7 верст от селения чрез гор и пропас[ть] при измучением людей и лошадей...»{894}. Как сообщал Хлебников, «из крутых оврагов, в коих рубят лес, должно выносить его людьми на плечах до тех пор, где есть удобность накладывать на колеса, а оттоль доставляют уже на большую проложенную дорогу, по которой возят в крепость; но по причине отдаления более двух раз в день не обращаются». Именно эти трудности при недостатке людей были одним из мотивов прекращения судостроения в Россе{895}.

Несмотря на то, что судостроение отвлекало рабочую силу, при Шмидте был достигнут значительный рост зернового земледелия. Следуя указанию Муравьева, Шмидт в 1822 г., по свидетельству Хлебникова, «принял меры усилить земледелие» и добился значительных успехов. При Кускове, кроме двух русских, никто не занимался хлебопашеством, Шмидт же «приохотил всех промышленных и некоторых креолов и алеут». За счет частного земледелия, ничего не стоившего РАК, последняя освобождалась от необходимости снабжать пайками работников. Хороший урожай и на компанейских пашнях позволил впервые достичь самообеспечения Росса зерном. Чтобы избежать вредного воздействия на хлеб водяной пыли, поля были расположены далее вверх по склону{896}.

В самообеспечении Росса своим хлебом, прежде всего путем частной запашки, Шмидт видел свою заслугу и задачу. Он думал разрешить и частное скотоводство, что Хлебников по многим причинам считал невыгодным для компании.

При Шмидте была построена баня в Бодеге для команд приходящих из Ситхи судов и овин в Россе. По свидетельству Хлебникова, Шмидт привел в порядок скотные дворы, позволил некоторым промышленным построить дома вне крепости, выстроил жилище (кажим) для индейцев, им была «усилена кожевня, на которой выработывается значительное число хороших дубленых кож... и учреждены другие полезные занятия»{897}. [253]

Первое время начальство было довольно Шмидтом. Посланный с инспекцией в Росс Хлебников докладывал, что Шмидт оправдал возложенное на него доверие. «Все вообще подчиненные с уважением отзываются о добром его управлении, а во многих отношениях с благодарною признательностию», которая является следствием его внимания к улучшению их положения посредством хозяйственных занятий, «к которым г. Шмидт умел и успел их приохотить, не упуская из виду пользы и выгод Компании»{898}.

В начале 1824 г. ГП РАК предложила Муравьеву объявить благодарность Шмидту{899}. Да и сам Муравьев примерно в это же время благодарил Шмидта за развитие земледелия и выражал надежду, что в случае хорошего урожая, «может быть, частные люди избыток своей пшеницы захотят продать Компании» и, оставив семенное зерно, остальную пшеницу можно будет отправить в Ново-Архангельск и реализовать, наконец, сверхзадачу Русской Калифорнии: «тогда будет начало в получении из селения Росс от своего посеву хлеба»{900}.

Однако с началом «общего» промысла в калифорнийских водах (конец 1823 г.) обнаружилось непонимание Шмидтом его административных приоритетов. По логике существования РАК «бобровому промыслу» должно было быть подчинено все остальное. Между тем Шмидта, казалось, больше беспокоило жизнеобеспечение жителей колонии, которым он сочувствовал более, чем положено администратору РАК. Получив письмо Хлебникова с сообщением о разрешении испанцев на промысел, Шмидт в присущем ему эмоционально-откровенном стиле писал, что никогда не чувствовал «такой радость и печаль вместе», причем «печаль было та, что ето случилось в самой нужн[ое] время, не то что для компании, но и для всех — ибо взякой по вожмосности заготовил все для разроботывании новой семле [земли. — А.И.]...»{901}. Отправка на промысел алеутов, как считал Шмидт, вела и к недостатку продовольствия, так как именно алеуты обеспечивали его доставку из Сан-Франциско или добычу на месте (охота).

Это недостаточное внимание к «бобровому промыслу» — главному источнику прибылей РАК, приоритетное значение которого было аксиомой для людей, несших ответственность за деятельность компании, не могло не вызывать их неодобрения. Не укреплял репутацию [254] Шмидта и самовольный сбор денег на постройку часовни с привлечением офицеров трех русских военных кораблей («Аполлон», «Ладога» и «Крейсер») — в каком-то смысле представителей Петербурга, перед которым РАК, не выстроившая часовню на свои средства, могла предстать в невыгодном свете. Это вызвало раздражение Муравьева, который отчитал Шмидта, указывая, что если жители Росса — русские, креолы и алеуты — «изъявили желание построить на собственном иждивении часовню во имя Святителя Николая», то для решения этой проблемы следовало донести начальству, собранная сумма «хотя недостаточна, но мы уже в обязанности кончить начатое; ибо сие обстоятельство сделалось очень гласным. Селение же Росс не в том положении, чтоб заводить церковь и священника...»{902}. Хлебников изъял собранные деньги (2621 руб., в том числе 1573 руб. марками РАК, т. е. пожертвования жителей Росса) для отправки в Ново-Архангельск{903}.

Впоследствии Муравьев писал в ГП РАК о Шмидте: «... Между многими хорошими действиями я приметил много ветренности и самонадеяния; некоторые самопроизвольные его действия и всегдашние прожекты заставили меня несколько не доверять ему, а слухи, полученные мною чрез военные суда, убедили меня исследовать поступки его...»{904}.

В мае 1824 г. из Ново-Архангельска на бриге «Байкал» в Калифорнию отправился К. Т. Хлебников. Среди поставленных перед ним задач была и такая: посетить Росс и «исследовать с подробностию дела и поступки г. Шмидта»; Хлебникову были даны полномочия «расмотря все дела на месте, оставить его или сменить...»{905}.

Слухи о грядущей замене быстро распространились по Россу, заставив Шмидта пережить неприятные моменты. Прибытие «Байкала» развязало некоторым языки, вплоть до пьяных оскорблений. «Меня хотят стращать смено[ю] и даже определили времяни чрез 3 месяца... Павел Ив[анович][Шелехов] определен (ими) на моем месте...»{906}.

Один за другим Хлебников направлял Шмидту письменные запросы-претензии, на которые получал объяснения. В августе 1824 г. Хлебников подготовил донесение Муравьеву, в котором признал его сомнения насчет Шмидта справедливыми и вынес свой [255] приговор:

«Невнимание его в отношении должности вообще не позволяет надеяться впредь на улучшение дел». Свои замечания Хлебников свел в 13 пунктов. Шмидт до срока отозвал промысловую партию в Росс (мотивируя это прежде всего отсутствием источников продовольствия), самовольно покупал огороды у частных лиц (промышленных), без расчета производил долги на испанцев, затраты зерна при посеве на частных пашнях были вдвое больше, чем на компанейских, выдавал промышленным скот, самовольно делал подарки испанцам за счет РАК, имел место неумеренный расход скота и др.

Пожалуй, наиболее серьезными были три замечания, оставленные Хлебниковым под конец. Здесь хозяйственные ошибки переходили в политические. На складе в Бодего Хлебников заметил много «чажных» досок, которые были заготовлены Шмидтом и проданы иностранцам. Шмидт писал коменданту Монтерея и просил руки его дочери (уже, как выяснилось, сосватанной). «И г-н Шмидт не стыдится об этом рассказывать», — комментирует Хлебников, демонстрируя, насколько высоко было различие в восприятии вещей между Шмидтом и другими служащими РАК. Наконец, Шмидт, превышая полномочия, писал калифорнийским властям, решительно требуя возврата всех беглых россиян, и в то же время, в связи с индейским восстанием, предлагал свою помощь вплоть до посылки отряда числом до 50 человек. Хлебников рекомендовал сменить Шмидта, заменив его приказчиком П. И. Шелеховым, но до спуска «Кяхты» он оставил Шмидта «на своем месте, не давая никому приметить о своем намерении»{907}.

Надо отметить, что ничего из этого Шмидт не скрывал. Он явно не видел ничего предосудительного в стремлении служащего компании вести свой собственный бизнес. Однако с точки зрения той корпоративно-бюрократизированной и полугосударственной формы собственности, которую являла собой РАК, это было если не криминалом, то во всяком случае серьезным отклонением от нормы, подлежащим пресечению.

Ознакомившись с донесением Хлебникова о Шмидте, Муравьев распорядился немедленно того сменить, назначив преемником Шмидта его помощника П. И. Шелехова. Шмидт должен был, сдав дела, прибыть на «Кяхте» в Ситху. Муравьев, похоже, побаивался со стороны Шмидта каких-то эксцессов, может быть, даже бегства. «... Г. Шмита, естли сменить, то и привесть в Ситху, иначе лутче не объявлять моих повелений и ждать удобнаго случая. Со стороны [256] Шмита никакие предлоги в отстрочки недолжно принять»{908}. Шмидт был отстранен от должности в ноябре 1824 г., когда Хлебников посетил Росс и Бодегу{909}.

В донесении в ГП РАК по поводу замены К. Шмидта на посту правителя Росса, М.И. Муравьев замечает, что на эту меру его понудило не «преступление против порядка.., но единственно предосторожность». Расследование деятельности Шмидта показало, «что управление его в Россе было вообще добропорядочное и много способствовало выгодам там живущих, но не выгодам Компании, многие части хозяйства были или запущены, или хуже присматриваемы,[чем] как при г. Кускове; землепашество хотя увеличено, но не компанейское, а частных людей, все сие я не щитал еще важным, но слишком дружеская связь с некоторыми испанскими чиновниками, желание его породниться в Калифорнии, а паче охота его торговаться с иностранцами, которых он приглашал протикулярными [партикулярными] письмами в Бодегу, явно против моих предписаний..; все сие он не щитал важным и делал с большим добронамерением; но я, дабы прекратить всякое поползновение на личную торговлю в колониях и чтоб прервать несколько подозрительные связи, решился вызвать его к себе в Ново-Архангельск; я не хотел предать его какому-либо следствию, ибо не видел никакого злонамерения, а только одну ветренность, теперь [в Ново-Архангельске] он употреблен в должности цейх-вахтера и коменданта или, так сказать, капитан замка.... Шелихов [Шелехов] же, не знаю, будет ли лучше, но остережется от проступков Шмидта...»{910}

7. Деятельность в Калифорнии Д. И. Завалишина (1824)

Одна из самых авантюрных страниц истории русско-калифорнийских отношений связана с именем декабриста Д. И. Завалишина. Дмитрий Иринархович Завалишин (1804-1892) был неординарной личностью. Сын известного военачальника и потомок старинного дворянского рода, получивший прекрасное образование в Морском корпусе, он с детства отличался большими способностями и гигантским честолюбием, верой в собственную исключительность и высокое предназначение. Он верил, что получает мистические откровения [257] свыше. Свойства натуры, не реализуемые в Российской империи, сблизили его с декабристским движением, в котором он действовал относительно самостоятельно, пытаясь создать собственную организацию{911}. Такой организацией должен был выступать придуманный Завалишиным и большей частью оставшийся на бумаге Орден Восстановления (в Орден вступили всего несколько человек{912}). К моменту восстания декабристов Завалишин выступал за уничтожение монархии и истребление императорской фамилии, по делу 14 декабря приговорен к вечной каторге, замененной 20 годами{913}. Материалы по интересующей нас теме содержатся в следственном деле Завалишина, которое велось во время повторного (дополнительного) следствия{914} по доносу его родного брата, на основании которого Д. И. Завалишина обвинили в том, что он является «агентом иностранного правительства в России»{915}. (Позднее это обвинение следствие нашло несостоятельным.)

Кроме этих материалов, а также материалов следствия по делу декабристов и некоторых других архивных документов, основным источником сведений о деятельности Завалишина, посвященной Русской Америке и особенно Калифорнии, являются его воспоминания, записанные многие десятилетия спустя после описываемых событий. К воспоминаниям Завалишина необходимо относиться с большой осторожностью, учитывая не только возможные неточности мемуариста, но прежде всего глубочайший и, как иногда считают, болезненный субъективизм Завалишина{916}, склонного к преувеличению [258] собственной роли. Поэтому большую часть приводимой им в воспоминаниях информации необходимо воспринимать строго критически, отдавая приоритет документальным, современным событиям источникам. Вместе с тем, по нашим предварительным наблюдениям, Завалишин в своих текстах редко обманывает сознательно: искажение информации, как правило, происходит непроизвольно и, видимо, незаметно для самого автора.

Мичман Завалишин участвовал в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер» под командованием М. П. Лазарева (1822-1825), где делил каюту с будущим флотоводцем, а тогда скромным молодым офицером П. С. Нахимовым. С 30 ноября 1823 г. по 17 февраля 1824 г. (79 дней) «Крейсер» стоял в Сан-Франциско{917}.

Согласно показаниям Завалишина, когда в конце 1823 г. он прибыл в Калифорнию, она находилась в состоянии безначалия, не подчинялась Мексике и в то же время не считалась независимой. Политическая обстановка в ней определялась борьбой двух партий: «мексиканской» (старшие офицеры, чиновники) и «королевско-испанской»(духовенство). Последняя была слабее из-за неспособности миссионеров обеспечить свою безопасность от индейцев без помощи военных. Завалишин решил присоединить Калифорнию к России, предпочитая добровольное, «токмо приобретением влияния», а не вооруженное присоединение. (В другом месте он пишет о намерении присоединить Калифорнию к России «добровольными подданными».) Однако мексиканскую партию по определению нельзя было использовать в этих целях, следовательно, по логике Завалишина, «надлежало усилить королевскую», а поскольку ее составляли миссионеры-фанатики, этим определялся круг действий по их привлечению на свою сторону. «Я надеялся достигнуть сего введением Ордена возстановления, и не ошибся, ибо с первого разу увидел, что учреждение таковаго ордена... согласно с желанием и намерениями миссионеров». Завалишин вступил в тесные контакты с молодым миссионером Иосифом (Хосе) Альтимирой, приверженцем короля и врагом масонов («под сим именем называют в Калифорнии всех либералов»). Завалишин поставил задачу через Орден убедить в необходимости покровительства России миссионеров — одних «по корыстолюбию», других «по ненависти к республиканскому правлению», разжигая также страх перед Англией. Он также старался приобрести симпатии жителей подарками. На вопрос следствия: «Каким было бы действие Ордена в Калифорнии?» — Завалишин отвечает: «Изгнание граждан Соединенных Штатое с Западного берега Америки»{918}. [259]

Власть в Калифорнии принадлежала совету («тайной», или «совещательной» хунте) из четырех человек во главе с президентом Л.А. Аргуэльо (Аргуэлло). В «тайную юнту» (хунту) также входили комендант Санта-Барбары Хосе Антонио де ла Герра-и-Нориега и начальники миссий: Сан-Хосе — отец «Нарцис»(Нарсисо), Санта-Крус — отец Луис и Сан-Хуан — отец Стефан{919}. Из военных, имевших право на избрание в президенты, только Нориега принадлежал к «испанской» партии. Необходимо было убедить его принять власть, а членов хунты поддержать Нориегу. Если бы это удалось, Калифорния объявила бы себя независимой от Мексики «под предлогом, что там еще не установилось правление», а для успокоения «мексиканской» партии независимость провозглашалась на время. «За сим следовала свобода селиться иностранцам, чем преднамеревалось вводить руских, ибо им легче других было приезжать в Калифорнию». Завалишин посетил миссии Санта-Клара, Сан-Рафаэль, Сан-Хосе и Санта-Крус и привлек на свою сторону двух из четырех членов хунты. В миссии Санта-Крус отец Луис высказал реалистичное мнение о политике русского царя: «Александр слишком занят, чтобы помнить о таком бедном уголке земли, как Калифорния». Но Нориега являлся для миссионеров единственной надеждой. Завалишин уже назначил свидание Нориеге, одобрявшего его замыслы, но внезапное отплытие фрегата разрушило все планы, замышлявшееся осталось тайной, а его следы сохранились лишь в бумагах{920}.

Следствие фактически приняло на веру версию Завалишина, отдавая себе отчет в том, что «большая часть действий Завалишина в Калифорнии расказана им самим», но ссылалось на черновики его писем Альтимире, Нориеге и другим лицам в Калифорнии, а также на показания офицеров с «Крейсера», которые заставляли «заключить, что сказанное им есть скорее истинное сознание, нежели показание вымышленное»{921}.

Однако это не более чем версия, изложенная человеком подследственным и склонным к мистификациям. Ее подтверждением могут служить лишь бумаги Завалишина и показания его спутников. В этих бумагах были найдены письма, отправленные Завалишиным калифорнийским испанцам. Завалишин хранил их черновики, зашифрованные особым шифром, который он предоставил следствию. Расшифровки писем (на испанском языке) и их переводы на русский в целом подтверждают версию Завалишина. [260]

Несколько писем отражают попытки Завалишина подчинить своему влиянию ряд влиятельных калифорнийцев. Он пишет письмо Х. А. Нориеге, предлагая вступить в Орден: в случае отказа — уничтожить письмо и забыть, в случае согласия — приехать в Сан-Франциско и получить знаки Ордена и его правила{922}. В другом письме Нориеге (возможно, приписка к письму хунте) «Великий восстановитель» (так Завалишин подписывал многие свои письма в Калифорнии, выдавая себя за Великого магистра) напоминает о необходимости «принять все меры предосторожности к возвращению М. С. [вероятно, советник губернатора, английский коммерсант Купер, Mr. Cooper. — А.И.]», и предостерегает против М. С. и других купцов{923}. Еще одно письмо Нориеге, видимо, последнее, единственное, где стоит точная дата — 7/19 февраля 1824 г. (удивительно — в это время автор должен был быть уже в море). В нем Завалишин выражает критическую оценку некоторых правил, принятых властями Калифорнии{924}.

Специальное письмо Завалишин приготовил (и отправил?) «Собранной тайной юнте калифорнской», в котором он пишет, что перед Калифорнией стоит перспектива независимости, но само отделение еще не означает подлинной независимости — необходимо покровительство сильной державы. Завалишин долго рассуждает, в частности, о необходимости привлечения иностранцев, проявления терпимости к другим религиям, выдвигает свою программу развития и предлагает избрать «умного человека» и дать ему «неограниченную власть»{925}.

Наконец, еще одно письмо адресовано селению (la puebla) миссии Санта-Крус. В этом документе следует отметить призыв: «Доколе Калифорния есть отечество ваше — составьте собственное ея правление»{926}.

Наиболее интересное письмо адресовано Х. Альтимире, настоятелю миссии Сан-Франциско Солано{927}. В нем он излагает свою программу (точнее, ее «открытую» часть), начав с мистифицированной истории Ордена Восстановления, от изложения которой он [261] переходит к вещам практическим. Завалишина интересуют сведения о положении Калифорнии, включая статистические данные. Он просит «краткое описание отличных особ», особенно президента. «Дух и расположение солдат и жителей мне известны, с ними и при общем согласии я надеюсь дать другой вид всему».

Далее он формулирует свою программу: поскольку Л. Аргуэльо («Дон Лудовик»), вверивший дела Куперу, не способен управлять провинцией, Завалишин считает нужным «уничтожить верховное начальство, которое возложено ныне на Дона Лудовика, и поручить оное Конгрессу или верховному Совету, который должен образоваться и быть составлен из отличных особ и депутатов областей... Чтобы Калифорния была независимою токмо до того времени, пока не составится правительства в Мексике».

Итак, если допустить, что письма, черновики которых сохранились в архиве Завалишина, были действительно отправлены, можно констатировать, что он вступил в контакт с рядом влиятельных лиц в Калифорнии, подготавливая заговор с целью смещения Л.А. Аргуэльо (Аргуэлло) с поста руководителя провинции и его замещение своей креатурой — Х. А. Нориегой. По крайней мере двум лицам — Х. Альтимире и Х. А. Нориеге — было предложено войти в Орден Восстановления — организацию, существовавшую только в воображении Завалишина, но в которой он уже заранее закрепил за собой безусловное лидерство. Их реакция на это предложение не отражена в документах. Трудно сказать, понимали ли они, что имеют дело с мистификатором и самозванцем. Но, судя по тому, что Нориеге было отправлено три письма, причем в двух последних Завалишин едва ли не бесцеремонно пытается навязать адресату свое видение вещей, Нориега продолжал поддерживать контакт с «Великим восстановителем». (Аналогичный вывод можно сделать и в отношении Альтимиры, которому Завалишин писал из Ситхи.) Завалишин пытается оказать воздействие и непосредственно на хунту, а также на испанское население. Его цели, выраженные в этих письмах, в основном соответствуют его показаниям на следствии.

Все офицеры фрегата «Крейсер» (П. Нахимов, А. Домашенко, Д. Никольский, Е. Путятин, И. Бутенев, И. Купреянов) на следствии отмечали контакты Завалишина с монахами, визиты в различные миссии, в том числе в одиночку, «из любопытства», по трое-четверо суток, причем география его путешествий была достаточно широка: Д. Никольский даже упоминает (видимо, ошибочно) Монтерей и Санта-Барбару, Е. Путятин и И. Купреянов — миссию Санта-Крус, в которой, по словам Купреянова, «кроме его, никто из офицеров... не был». В миссию Сан-Франциско Солано, где находился Х. Альтимира, Лазарев, по его показаниям, послал Завалишина сам, для покупки продовольствия. Визиты в некоторые из указанных миссий [262] подтверждает и сохранившийся пропуск, выданный Завалишину комендантом Сан-Франциско И. Мартинесом на проезд в миссии Санта-Клара и Сан-Хосе. Из лиц, с которыми контактировал Завалишин, упоминается И. Мартинес, Е. Путятиным выделяется «падре Томас». Популярность Завалишина среди испанцев офицеры объясняли знанием испанского языка и подарками{928}.

Прибыв из Калифорнии в Ново-Архангельск, Завалишин пытался поддерживать связь с Калифорнией, используя в качестве курьера К. Т. Хлебникова (что он рекомендует делать и своим корреспондентам в ряде писем), к которому относился с доверием и редким для этой эгоцентричной натуры уважением. В своих письмах, даже адресованных лицам, вовлеченным, по его версии, в заговор против Аргуэльо, он обходит политические вопросы (несомненно, по соображениям конспирации). Содержание этих писем в основном сводится к выражению благодарности, дружбы и т. п., описанию плавания до Ситхи, а также материальным нуждам адресата и его заказам. Только в письме Х. Альтимире между делом он интересуется «делами общественными»: «все, все весьма близко сердцу моему»{929}.

Из Калифорнии Завалишин, как выяснилось после долгих разбирательств, уточнений и сличений показаний, получил только три письма на возвратившемся в 1825 г. «Крейсере» — от губернатора, [263] от И. Мартинеса («открытая», по выражению Лазарева, записка, написанная в его каюте, с изъявлением благодарности) и от Марии Хосе. (Сами эти письма для следствия не сохранились, кроме недоставленного по назначению письма Мартинеса.) Не было писем ни от падре Луиса, ни от Альтимиры, Завалишин, по его словам, «весьма досадовал и удивлялся, что не было писем ни от кого»{930}. На следствии, когда Лутковский упомянул письмо Завалишину от Альтимиры (впоследствии он дезавуировал это показание), Завалишин категорически отверг получение какой-либо корреспонденции от Альтимиры, хотя признал, что ожидал от него письма.

В показаниях Завалишина фигурирует «циркулярное письмо к монахам», которое не было послано из Петербурга, но только приготовлено. Оно лишено адресата: Завалишин обращается то к J. A. (Хосе Альтимире), то к N. («Нориега», как указывает в скобках переводчик){931}. Значительное место в письме Завалишин уделяет улучшению положения индейцев, что соответсвовало как его тогдашним радикально-демократическим взглядам, так и планам в отношении Калифорнии и нашло также выражение в его записке о колонии Росс.

Из Ново-Архангельска Завалишину пришлось срочно отправиться в Россию на корабле «Волга» до Охотска и далее через Сибирь. Александр I, получив его письмо с предложением о создании Ордена Восстановления, хотел видеть автора. В Петербург Завалишин прибыл в ноябре 1824 г., накануне наводнения. По воспоминаниям Завалишина, император, на которого письмо произвело сильное впечатление, не смог встретиться с ним лично, и для рассмотрения его предложений был создан негласный комитет под председательством Аракчеева и в составе министра просвещения адмирала А.С. Шишкова, члена Государственного совета и Совета РАК адмирала Н. С. Мордвинова, управляющего Министерством иностранных дел К. В. Нессельроде. Последний, как отмечает Завалишин, участвовал только в тех заседаниях, в которых рассматривались предложения Завалишина о присоединении к Калифорнии{932}. Таким образом, предметом рассмотрения было не только письмо, отправленное из Лондона в 1823 г., но и плоды последующей деятельности Завалишина, сообщенные им правительству{933}. При этом [264] на заседания комитета Завалишина не приглашали, он давал объяснения Шишкову или Мордвинову{934}. От них же перед Рождеством (ст. ст.) 1824 г. {935} он получил и устный ответ императора, известный нам в передаче Завалишина. Александр I нашел идею Ордена «увлекательной, но неудобоисполнимой», а предложения Завалишина по Калифорнии и административным реформам поручил рассмотреть Н. С. Мордвинову и извлечь из них «всевозможную пользу»{936}.

Убеждая правительство, Завалишин, несомненно, рисовал стратегические преимущества, которые присоединение Калифорнии дало бы России. В письме Николаю I от 24 января 1826 г. он пишет: «Калифорния, поддавшаяся России и заселенная русскими, осталась бы навсегда в ее власти. Приобретение ея гаваней и дешевизна содержания позволяли содержать там наблюдательный флот, который доставил бы России владычество над Тихим океаном и китайской торговлей, упрочило бы владение другими колониями, ограничило бы влияние Соединенных Штатов и Англии»{937}. Целью своих планов он намечал, с помощью Ордена Восстановления «утвердясь в Америке, приобретением богатейшей провинции и прекрасных гаваней иметь влияние на судьбу ея и ограничить могущество Англии и Соединенных Штатов», неприязнь к которым Завалишин старательно подчеркивает перед Следственной комиссией{938}.

Относительно Калифорнии отказ правительства был мотивирован словами Нессельроде Мордвинову: правительство не может допустить вовлечь себя в предприятия с неизвестными последствиями, по почину и фантазии частных лиц, тем более что отношения России с Англией и США и без того натянуты{939}.

Предложения по Калифорнии и колониям создали Завалишину авторитет в глазах Мордвинова, который привлек его к участию в деятельности РАК, рекомендовав правителю канцелярии компании К. Ф. Рылееву. Интересы Завалишина и РАК в значительной мере совпадали: как писал он впоследствии, именно посредством РАК он надеялся достичь намеченной цели, так как именно компании «преимущественно были выгодны непосредственные и ближайшие следствия» его предприятия; хотя речь могла идти об осуществлении его замыслов лишь «в том ограниченном виде, какой был ей нужен исключительно для ея только выгоды»{940} [265]

Масштабы участия Завалишина в деятельности РАК не вполне ясны: сам он утверждает, что, хотя не состоял на службе РАК и не был ее акционером, директора РАК, по указанию Мордвинова, пригласили Завалишина присутствовать постоянно на их заседаниях и принимать участие в делах РАК, что он и делал без вознаграждения и даже «провел в общих собраниях проекты преобразования управления колониями»{941}.

РАК несомненно стремилась использовать его связи и опыт в Калифорнии. Мы можем предполагать, что сведения, привезенные Завалишиным, и перспективы, которые рисовало его воображение, вероятно, оказали сильное впечатление на руководство РАК, которая, казалось, как никогда была близка к давней мечте Резанова — обладанию Калифорнией. Узнав от Завалишина о начатой и брошенной испанцами разработке серебряных руд, директора РАК «желали с самаго же начала приступить и к горному производству»{942}.

Несмотря на сожженные Прокофьевым после восстания бумаги, следы (хотя и не очень впечатляющие) влияния Завалишина на РАК сохранились в архивах. Так, в бумагах Завалишина, попавших в распоряжение следствия, имеется неозаглавленная записка (автограф) о колонии Росс{943}. В ней обосновывается, что право России на колонию Росс есть право первозанятия — право покупки автор считает недостаточным, ссылаясь на кочевую жизнь местных индейцев. Отмечается зависимость русских колоний от стабильных поставок хлеба и мяса и ненадежность существующих путей и способов этих поставок, особенно из Калифорнии, указывая «на опасность сношений с провинциею, кою два правительства признают взбунтовавшеюся». Этим автор стремился доказать необходимость иметь собственное земледелие в Новом Альбионе, где он, оказывается, уже бывал: находясь в миссии Сан-Франциско Солано (это, как мы знаем, подтверждают другие источники), «пользуясь расположением миссионера, — пишет Завалишин, — я ездил еще далеко к северу и думаю, что был даже выше Росса».

Действительно, из публикаций Завалишина известно о его поездке на реку Сакраменто («Сан-Сакраменто»), где он якобы «уже высмотрел и место для земледельческих заселений»{944}. Возможно, из этой поездки на не колонизованные испанцами земли происходят имевшиеся у Завалишина предметы традиционной индейской культуры, [266] которую он, судя по краткому описанию, неплохо знал. В своих воспоминаниях Завалишин упоминает, что индейцами ему был подарен пояс — наследственная регалия индейского вождя{945}. В описи «редкостей», изъятых при обыске у Завалишина, значатся «два головных украшения индейцев из перьев»{946}.

В рассматриваемой же записке автор описывает природные богатства края: «Все, кажется, соединило, чтобы показать, сколь выгодно будет здесь заселение». Для развития земледелия в Россе, полагает Завалишин, достаточно на первый раз доставить туда три-четыре семейства «людей, хорошо знающих хлебопашество [авторы этого и близких ему документов упорно обходят слово «крестьяне». — А. Я.]», и потом разрешить служащим РАК вместо возвращения в Россию оставаться в Россе. Завалишин полагает, что так это место «скоро бы населилось», и допускает возможность приучить индейцев к оседлому образу жизни и земледелию. Он предлагает завести в Россе церковь (в расчете на добровольное обращение в христианство индейцев), отмечая, что «самая разность в обращении» испанцев и русских по отношению к индейцам могла бы расположить их в пользу русских.

Всего этого было бы достаточно, как следует из записки, для снабжения продовольствем колоний и Камчатки. Некоторые места в записке косвенно указывают, что этот проект Завалишин разрабатывал «под себя» — как будущего правителя Росса.

В этом документе есть главное, что отличало позицию Завалишина: «Места сии должны быть заняты немедленно [выделенное здесь курсивом у Завалишина подчеркнуто. — А. Я.], ибо уже последнее ныне время основаниям колоний, и ежели в самом скором времяни она не будет основана, изчезает надежда, чтоб когда-либо можно сие было зделать». Он отмечает, что лучше всего было бы занять равнину, где находится новая миссия, — но уже поздно. Есть хорошее место при реке, впадающей в залив (очевидно, Сакраменто), но через год-два и оно будет занято. В двух-трех фразах он иллюстрирует значение фактора времени, который Завалишин ощущал с особой остротой. В этом смысле он был продолжателем идей Резанова и Баранова (на свое следование плану Баранова он впоследствии ссылался сам). Как и Резанов, он обостренно ощущал исчезающее время выбора, когда еще возможно направить события в нужное русло, как и Резанов, он стремился сделать Калифорнию частью и России, и своей судьбы.

Итак, этот скромный документ — единственный относящийся к Россу текст 1825 г., где авторство Завалишина неоспоримо. Найденная [267] в бумагах Завалишина «Записка о колонии Российско-Американской компании, именуемой Росс»{947} — это писарская рукопись, стиль, лексика и идеи которой во многом не совпадают с завалишинскими, однако несомненно, что при ее составлении использовались материалы Завалишина (это видно из содержания). Она явно предназначалась для государственных инстанций. В ней кратко излагается история Росса, обосновывается необходимость развития колонии{948}.

Проекты Завалишина пришлись как нельзя кстати. Хотя сложное геополитическое положение Росса (оказавшегося между владениями Испании и США/Великобритании), отсутствие активной поддержки государства и убыточность колонии побуждали ГП РАК в какой-то момент к согласию на определенных условиях ликвидировать Росс (см. гл. 9), при наметившейся к середине 1820-х гг. перспективе аграрного развития Росса РАК не торопилась расставаться с этой колонией, пытаясь отстоять ее право на существование в связи с разграничением колониальных владений на западе Северной Америки и стимулировать ее развитие.

Сообщая М.И. Муравьеву о переговорах с США и Великобританией о границе русских владений в Америке, ГП РАК (подписи А. Северина и И. Прокофьева) многозначительно, питая некие надежды, заявляло, что «правительство не упускает из вида и селения Росс, находя оной необходимо нужным для пособий прочим колониям... и по сему предмету являет свою деятельность, — а Правление Компании остается в уверении, что правительство наше достигнет желаемого». Исходя из этого, ГП рекомендовало Муравьеву «приложить всевозможное старание» к развитию хозяйства Росса, не опасаясь угроз «испанского инсургентского правительства». ГП желало поселить в Россе креолов для хлебопашества и скотоводства, предлагая в виде эксперимента «семьи две поселить так, чтоб они имели всю необходимую обстройку, нужной скот, земледельческие орудия и под строгим наблюдением начальства начали бы привыкать к сельскому хозяйству»{949}. Как мы видим, это достаточно близко к идее Завалишина.

Завалишин не просто оценил потенциал края и обратил внимание на слабость колонии Росс{950}. Он также понял, что для достижения [268] изначально поставленной русскими в Калифорнии цели надо спешить и действовать энергично, иначе будет поздно. И движимый амбициями, игнорируя геополитические реалии (а может быть, наоборот, догадываясь об их относительности и изменчивости?), он с юношеским азартом взялся за дело.

Расширение колонии на равнины в глубь материка было крайне необходимо для Росса, т. к. приморская полоса была малоплодородна. Это подчеркивается во многих публикациях Завалишина и присутствует (не очень четко) в его записке. Такое расширение мыслилось, по версии Завалишина, как присоединение к России всего запада Северной Калифорнии. Границей территории, закрепляемой за Россией, Завалишин в поздних публикациях называет на севере границу США, признаваемую Испанией по 42-й параллели, на юге — зал. Сан-Франциско, на востоке — р. Сакраменто{951}. «Такую границу, — писал Завалишин, — и обозначил собственною рукой... Н. С. Мордвинов на карте, мною ему представленной, предоставляя последующему времени дальнейшее распространение к востоку до Скалистых Гор»{952}. При этом на новой территории предполагалось постепенное создание новых земледельческих селений{953}.

Что касается населения, то недостаток квалифицированных рабочих рук был изначально одним из главных препятствий для развития земледелия, что отмечал уже в 1817 г. Гагемейстер: «Промышленники.., за исключением немногих, из худых худшие, непривыкшие в России к трудам; тем менее можно ожидать от них усилий в таком месте, где они слишком уверены, что житье их временное и что для них довольно занятий. Алеутам работы сии также несвойственны...» Из констатации этого факта логично вытекало и решение: «Купить по крайней мере до двадцати пяти семейств крестьянских, которым, за переселение в Америку... дать свободу и обязать заниматься земледелием около крепости Росс» — крестьяне несли бы повинности по отношению к компании и, по мнению Гагемейстера, при отсутствии кабаков «стали бы не жить, но блаженствовать» в калифорнийском климате{954}.

Таким образом, обнаружилось, что у земледельческой колонизации отсутствует адекватный ей социальный субъект — земледелец, причем в данных условиях — земледелец хозяйственно автономный, крестьянин. Это понимало Главное правление: в 1820 г. в донесении Нессельроде оно связывало недостаточное развитие земледелия в Россе с отсутствием у РАК «еще таких людей, кои бы там [269] поселились прочно с семействами, обзавелись домами, и землю имея в неотъемлемой собственности, плоды трудов своих передавали Компании»{955}. К моменту появления Завалишина поданная Гагемейстером идея переселения крестьян в Главном правлении уже витала в умах: в 1824 г. оно, по замыслу Н. С. Мордвинова, «думало... выкупить из крепостного состояния, преимущественно в малоземельных местах и у бедных помещиков, крестьян для переселения в Калифорнию». Таким образом, по собственному признанию Завалишина, эта идея ему не принадлежит. Но по его предложению, «принятому директорами, поселенцам предполагалось предоставить полную свободу от повинностей и обязательных занятий, в убеждении, что они и без того будут заниматься преимущественно земледелием... От них не требовалось возврата за издержки переселения и водворения и не назначалось определенных цен за их произведения, а все предоставлялось вольному соглашению»{956}.

В другом месте Завалишин несколько уточняет эти планы: с выкупленными крепостными крестьянами РАК заключала соглашение на семь лет, рассчитывая на пять лет пребывания на месте. Компания их всем снабжала, и они имели право на выбор — возвратиться или же остаться в Калифорнии: тогда все ими полученное становилось их собственностью и в собственность же они получали участок земли{957}.

Это означало бы появление в русско-американском колониальном обществе (и вообще в России) даже не государственных крестьян, а владельцев фермерских хозяйств, что было бы мерой революционной. Это было далеко идущим — и антисистемным по отношению к общественному строю Российской империи — замыслом, на который Завалишин возлагал надежды. Как вспоминал впоследствии его приятель декабрист А.П. Беляев, «местечко» Росс, «населившись, должно сделаться ядром русской свободы». Беляев снисходительно добавляет: «Каким образом ничтожная колония Тихого океана могла иметь какое-нибудь влияние на судьбы такого громадного государства, как Россия, тогда это критическое воззрение не приходило нам в голову, — до такой степени мы были детьми»{958}. Однако, если рассматривать вопрос в широком историческом контексте, самоирония раскаявшегося декабриста не должна нас обманывать.

«Решено было развить земледелие в Калифорнии посредством свободной колонизации русских коренных хлебопашцев...»{959}, — резюмировал [270] эти планы Завалишин. Для судеб Русской Калифорнии переход к крестьянской колонизации был бы спасением. Одновременно, пусть даже ограниченный Калифорнией, он бы означал коренной перелом в колонизационной стратегии РАК, включая ее демографический и этнический аспекты.

В феврале 1825 г. Главное правление РАК уже представило Совету РАК записку «Об исходатайствовании Высочайшего дозволения на заселение оседлых хлебопашцев в селение Росс». В этой записке, введенной в научный оборот Н.Н. Болховитиновым, Главное правление считало необходимым просить министра финансов исходатайствовать у Александра I дозволение основать заселение оседлых хлебопашцев в своих колониях, а также предоставить право пригласить на выгодных условиях несколько хлебопашцев с их семействами или приобрести таковых куплею у помещиков с тем, чтобы со дня водворения в колонии они получили свободу и числились государственными крестьянами. В записке затрагивалась и проблема территории — ставился вопрос о границах округа, «имеющего принадлежать» к селению Росс. Не решаясь, видимо, как считает Н.Н. Болховитинов, настаивать на радикальном расширении границ своей колонии в Калифорнии, ГП предлагало для «спокойного обладания оным местом» с согласия «испано-американского правительства» назначить границы колонии — со стороны испанской Калифорнии определить их речкою Ливантулой, впадающей в залив Большая Бодего, а определение границ с восточной и северной сторон предоставить «местным начальствам обеих держав»{960}. Откладывая и передоверяя «местным властям» решение вопроса о северной и восточной границе, Главное правление учитывало настроения в Петербурге, давая МИД (не желавшему никаких проблем на тихоокеанском «фланге») на первых порах возможность остаться в стороне, и в то же время ГП явно рассчитывало на влияние и связи Завалишина в Калифорнии (именно его прочили на место правителя Росса) и его прямой контакт с калифорнийскими властями.

Если в поддержке Совета трудно было сомневаться, то дальнейшие действия ГП РАК и реакция на них правительства известны лишь в общих чертах. Как позволяет полагать сопоставление двух текстов, на основе упоминавшейся выше «Записки о колонии Российско-Американской компании, именуемой Росс» была подготовлена «Записка о выгодах заселения Росса», направленная Главным правлением РАК К. В. Нессельроде (не позднее конца марта 1825 г.). Перечисляя достоинства этой колонии, ее автор или авторы (судя по стилю, среди них, скорее всего, нет Завалишина) подходят к основному условию деятельности РАК: «Главное правление не [271] осмеливается там [в Россе. — А.И.] что-либо предпринять, не узнав наперед, будет ли то согласно с волею и видами Высшего Правительства». Для усиления хлебопашества и устранения территориальных споров и претензий ГП РАК выражало желание, «чтобы обладание некоторым пространством земли, на коем основано селение Росс, было навсегда утверждено», чему должны способствовать благоприятное отношение местных испанцев и особенно дружба Петербурга с Мадридом. Границу «округа, имеющего принадлежать к Россу» — в точном соответствии с упоминавшейся выше запиской, представленной Совету РАК, — со стороны испанских владений предлагалось «определить речкою Ливантулою, впадающею в залив Большую Бодего», лукаво предоставив определение границ в глубине материка с востока все тем же «местным начальствам обеих держав». Но далее РАК все же рискует претендовать на некоторую определенность: «Вдоль же берега к северу полезно было бы выговорить протяжения земли на два градуса»{961}. На два градуса — это примерно до 40-й параллели или чуть далее, т. е. не входя в непосредственное соприкосновение с территорией Орегона, на которую претендовали США.

Как сообщало ГП РАК М.И. Муравьеву, препровождая на Ситху заверенную Рылеевым копию этой записки, управляющий МИД (Нессельроде) «обещал по сему предмету ходатайствовать» (а если это так, значит, ГП РАК удалось найти приемлемый для МИД вариант), и в случае успеха ГП «намерено испросить дозволение приобрести куплею несколько семейств оседлых хлебопашцев для заселения ими Росса, с тем чтобы они со дня вступления во владение Компании считались государственными крестьянами». Если же на это не будет «высочайшего соизволения», то ГП «будет стараться пригласить туда людей способных для хлебопашества на срочное время»{962}. Социальный статус последних не конкретизировался.

«Трудно было ожидать, — полагает Н.Н. Болховитинов, — что царское правительство положительно отнесется к этим предложениям. Сам принцип заселения новой колонии освобожденными от крепостной зависимости земледельцами противоречил общей политике правительства в крестьянском вопросе...» По сообщению Н.Н. Болховитинова, управляющий МИД категорически отверг подобные предложения{963}.

Что же касается калифорнийских испанцев, то Завалишин, очевидно, смог уверить ГП РАК, что, как он писал позднее, в беседах с ним калифорнийцы весьма благосклонно реагировали на перспективу [272] перехода под покровительство России, опасаясь присоединения к США, что, в частности, грозило непризнанием прежних прав земельной собственности{964}. Однако больше присоединения к России им нравилась идея расширения с их согласия колонии Росс между 42-й параллелью, зал. Сан-Франциско и р. Сакраменто: русские владения становились буфером между Калифорнией и владениями США. Условия, на которые могла бы пойти РАК в этом случае, подробно перечисляются Завалишиным{965}. Степень достоверности этих сведений не известна.

Завалишин, поступая на службу РАК, по его словам, «предназначался устроить в течение двух лет земледельческие колонии в Калифорнии», а затем еще пять лет пробыть главным правителем колоний для проведения там реформ{966}.

Сообщение о переходе Завалишина на службу РАК и его готовящемся отъезде в колонии, о чем он неоднократно сообщает на следствии и упоминает в письмах императору, можно считать достоверным. По-видимому, высока достоверность и сообщения о готовившемся назначении Завалишина правителем Росса. Так, на дополнительном следствии его приятель Ф. Лутковский показал, что Завалишин собирался поступить на службу РАК, «поселиться в селении Росс, и ласковым обращением с индейцами более и более привязать их к России и тем распространить ее владения». При этом «Завалишин изъявлял... надежду на монахов в Калифорнии, что они не будут препятствовать его видам»{967}. Это хорошо согласуется с данными других источников.

Завалишин поступал на службу РАК не только для реализации своих планов, но и для того, чтобы укрепить материальное положение своего семейства, на что он указывает в письмах Александру I и в показаниях на следствии{968}.

По рассказам Завалишина, вопрос о назначении казался решенным. РАК подала прошение правительству и со дня на день ожидала разрешения. Завалишин уже готовился отправиться в колонии на шлюпе «Крепкий»{969}. В успехе представления никто не сомневался. Однако дело по непонятным причинам затягивалось. Завалишин [273] искал поддержки у Мордвинова и Шишкова{970}. РАК для продвижения дела даже дала крупную взятку правителю канцелярии Морского министерства Харитоновскому, а тот подвигнул морского министра напомнить Александру I о Завалишине. Ответ императора, переданный через морского министра, был неожиданным. Государь высоко оценивал способности Завалишина, для которого открыты «все карьеры» в России, «но отпустить его в Америку государь не решается из опасения, чтобы какою-нибудь самовольною попыткою Завалишина привести в исполнение обширные его планы он не вовлек Россию в столкновение с Англией и Соединенными Штатами». Если же у РАК есть другая кандидатура, государь с удовольствием исполнит просьбу Компании{971}.

То, что запрет на отъезд Завалишина в колонии исходил непосредственно от императора, подтверждают не только поздние сообщения Завалишина, но и его свидетельства, современные событию{972}.

Мы не пытались дать законченную характеристику деятельности Завалишина в связи с Калифорнией. Предстоят еще новые архивные поиски, необходима строгая, объективная оценка его неоднозначной и в чем-то опасной личности, вместе с придуманным им страшноватым (если внимательно вчитаться в его устав) Орденом Восстановления. Впрочем, идеология и цели Ордена излагаются им по-разному, в зависимости от того, кто перед ним — калифорнийские монахи, петербургская молодежь или царские следователи. Неизменно только априорное лидерство Завалишина в этой организации.

Несмотря на эксцентричную форму и авантюрный характер планов Завалишина, идея присоединения Калифорнии к России или существенного укрепления здесь российских позиций в ситуации 1823-1825 гг. не кажется совершенно нереальной. Завалишин был не единственным русским подданным, кто, наблюдая кризис, переживаемый Калифорнией в 1820-е гг., мечтал о ее присоединении к России. «Сознаюсь, я не мог не подумать о том, как счастлива была бы данная страна под защитой нашей великой империи и какие выгоды получила бы от этого сама Россия», — писал О. Коцебу, находившийся в Калифорнии осенью — зимой 1824-1825 гг. {973} Но Калифорнию ждала иная судьба.

Дальше