Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 4.

Российские колонии на Аляске (1806-1818)

1. Попытки расширения владений РАК в Америке

Еще в то время, как Н.П. Резанов находился в Калифорнии, главный правитель русских колоний А.А. Баранов в Ново-Архангельске попал в довольно неприятное положение: весной 1806 г. индейцы тлинкиты в количестве свыше тысячи человек как обычно съехались в Ситхинский залив для традиционного лова сельди во время нереста. Ослабленный болезнями и голодом гарнизон (в течение зимы и весны умерло 17 русских промышленников и много туземцев-партовщиков) находился в большой опасности. Лишь присутствие в крепости Баранова, которого индейцы уважали и боялись, а затем приход в Ново-Архангельск американского корабля «О'Кейн» под командой капитана Джонатана Уиншипа предотвратило возможное нападение тлинкитов. Американец недвусмысленно показал индейцам, что в случае атаки он будет целиком на стороне русских{374}. Тлинкитам пришлось разъехаться по своим селениям в проливах арх. Александра, но они не собирались успокаиваться. Вскоре до Баранова дошел слух, что до 3 тыс. индейских воинов вновь объединились для захвата русской крепости. Он срочно предпринял дополнительные меры предосторожности: за четыре дня вокруг поселения была возведена деревянная стена в дополнение к укреплениям на крутом утесе, где стоял дом главного правителя, превратившийся в своего рода цитадель Ново-Архангельска. Принятые Барановым меры вынудили тлинкитов отказаться на какое-то время от запланированного нападения. По словам Резанова, «старшины и предводители разных народов передрались между собой от досады, что пропустили удобное время (для атаки крепости. — А.Г.) и разъехались по проливам»{375}. Но и после этого они не [115] собирались отказываться от своих планов. Американский капитан Браун, зашедший в Ново-Архангельск на корабле «Ванкувер», известил вернувшегося из Калифорнии Резанова, что вожди тлинкитов отправились на юг к индейцам хайда, чтобы склонить их к совместному выступлению против русских. Однако те, видимо, не поддержали их, так как набег на Ново-Архангельск так и не состоялся. Главный вождь хайда-кайгани Кау был дружески расположен к русским и даже присылал своего сына на американском корабле на Ситху для знакомства с А.А. Барановым{376}. Последний путем различных трюков смог внушить индейцам мысль о своем сверхъестественном могуществе и приобрел среди них славу великого колдуна. Так, однажды главный правитель узнал о желании двух индейских вождей познакомиться с ним. Нарядившись каким-то чудовищем, он принял их, сидя на высоком импровизированном троне в окружении огненных колес фейерверка. Рассказывали, что индейцы, едва взглянув на Баранова, упали без чувств от неожиданности и страха{377}. Они свято верили, что тот может летать по воздуху куда и когда захочет, чтобы узнать о всех намерениях своих врагов{378}.

По рассказам старожилов Русской Америки, Баранов, стремясь убедить индейцев в своих сверхчеловеческих способностях и имея под платьем кольчугу, специально давал пленным тлинкитам лук и стрелы и приказывал им стрелять ему прямо в сердце. Стрелы всегда отскакивали от невредимого правителя, вызывая почтительный ужас индейцев{379}. «Благодаря Бога, — писал Н.П. Резанов летом 1806 г., — что в самое малолюдство не отважились они сделать решительного покушения. Они боятся крепко г-на Баранова, и истинно одно имя его весь край в страхе держит»{380}.

Однако угроза со стороны индейцев заставляла считаться с собой и сковывала деятельность главного правителя на Ситхе и в проливах арх. Александра. Еще более затруднила ее «японская» экспедиция, организованная Н. А. Хвостовым и Г. И. Давыдовым по инициативе Н.П. Резанова, надеявшегося с помощью военной силы заставить японцев пойти на развитие торговых отношений с РАК. Баранов был против этой авантюры, но был вынужден подчиниться авторитету высшего руководства. Как отмечал К. Т. Хлебников, отвлечение двух судов и нескольких десятков человек из российских колоний [116] более чем на два года «остановило многие полезные предприятия Баранова»{381}. Кроме того, оставшиеся в колониях промышленники роптали, так как им приходилось работать за своих товарищей, ушедших в секретную «японскую» экспедицию.

Помимо задач, связанных с набегом на японцев, Резанов предписывал командиру корабля «Юнона» лейтенанту Хвостову зайти к о-ву Уруп Курильской гряды и узнать о состоянии посланной туда еще в 1795 г. Г. И. Шелиховым небольшой артели промышленников и посельщиков во главе с передовщиком Василием Звездочетовым. Однако к этому времени маленькая русская колония на Урупе уже фактически прекратила свое существование после смерти Звездочетова в апреле 1805 г. Остатки его артели по цепочке Курильских о-вов перебрались на Камчатку, куда доставили в 1807 г. много ценной пушнины{382}.

Именно своевременная доставка из колоний все новых партий ценных мехов спасла Российско-американскую компанию от неминуемой финансовой гибели. В эти годы компания переживала тяжелый кризис из-за предыдущих потерь судов, уничтожения поселений на Ситхе и в Якутате, непомерных расходов на первую русскую кругосветную экспедицию, убытков от некачественных котиковых шкурок, махинаций и воровства приказчиков в Сибири и т. д. В документах компании отмечалось, что со дня ее создания «первые пять лет были не только без приращения в капитале, но еще и с небольшим недостатком оного»{383}. «Истина сия доказывается тем, — говорилось позднее в докладе на общем собрании акционеров РАК, — что в последствии, когда положение Компании приняло вид совершенного благосостояния, все те капиталы, кои тогда служили основанием балансу, счислены, единственно для известности токмо оных, в один рубль (sic! — А.Г.)»{384}.

Хронический недостаток в капиталах покрывался кредитными займами: если на 1 декабря 1799 г. задолженность РАК равнялась 1 374 957 руб. {385}, то к 1807 г. она возросла до 1 700 тыс. руб. {386} Лишь своевременное получение пушнины из колоний в этот период отодвинуло компанию от края финансовой пропасти. Однако цена, которая была заплачена за это, была слишком велика: ведь речь шла [117] о человеческих жизнях — десятки русских промышленников и сотни зависимых туземцев погибли в результате столкновений с воинственными индейцами северо-западного побережья или стали жертвами природных стихий и болезней на промыслах.

Когда в 1806 г. по предписанию Н.П. Резанова была проведена перепись кадьякцев и аляскинцев, она выявила удручающую картину: по сравнению с предыдущей переписью 1800 г. коренное население уменьшилось на 1729 человек, или почти на одну треть. Бросалась в глаза и заметная диспропорция между мужчинами и женщинами — 1836 и 2108, соответственно, из общего числа 3944 туземцев{387}. В это время в Уналашкинском отделе числилось 1898 алеутов обоего пола, а в Атхинском отделе — 311{388}. Депопуляция кадьякцев, составлявших до этого основной контингент туземных работников РАК, заставила колониальное начальство уже в 1807 г. перебросить в Ново-Архангельск 167 лисьевских алеутов из Уналашкинского отдела{389}. Но эта мера смогла лишь частично укрепить поредевшие байдарочные флотилии «главной» и «ситхинской» партий РАК и не дать существенно сократиться промыслам компании.

Уменьшение коренного населения колоний негативно сказывалось как на экономическом состоянии РАК, так и на возможностях широкой внешней экспансии на северо-западном побережье, на чем активно настаивало Главное правление компании. Еще в секретной инструкции А.А. Баранову от 18 апреля 1802 г. оно рекомендовало прекратить все исследования, а также учреждение новых факторий к северу от п-ова Аляска и сосредоточить усилия в южном направлении. Баранову предписывалось срочно выстроить новую крепость у 55° с. ш. и окончательно закрепить этот район за Россией. Кроме того, при встречах с главными политическими соперниками в северной части Тихого океана — англичанами — Главное правление советовало Баранову «показывать и некоторое право на Нотку-Зунд», чтобы в будущем определить южную границу по 50° с. ш. «или хотя на половине пространства к 55-му градусу, буде неможно далее»{390}. Таким образом, руководство компании в своих «территориальных аппетитах» выходило за пределы условной южной границы русских владений в Америке на 55° с. ш., которая обосновывалась открытием американского побережья на этой параллели капитаном А.И. Чириковым еще в 1741 г. и была зафиксирована в привилегиях РАК.

Присущий Главному правлению повышенный экспансионизм был обусловлен, как минимум, двумя причинами. Экономическая [118] причина состояла в стремлении захватить как можно больше районов, где водился калан — основной промысловый зверь, на добыче которого держалось благосостояние компании в начале XIX в. Политико-стратегическая причина заключалась в желании подчинить власти Российской империи новые территории, что было продиктовано как искренним патриотизмом руководства РАК, так и желанием снискать тем самым благосклонность высшего начальства. Патриотический порыв разделял и глава российских колоний А.А. Баранов{391}.

Однако само царское правительство в вопросе экспансии в Америке было настроено куда сдержаннее. Видимо, дело заключалось прежде всего в слабости военно-морских и сухопутных сил России на севере Тихого океана. Бросать здесь вызов другим державам, и особенно Англии, из-за интересов РАК у царского правительства не было ни желания, ни возможности. Учитывало оно и печальный опыт Испании во время нутка-зундского кризиса в 1789 г., едва не приведшего ее к войне с Великобританией (из-за претензий на все северо-западное побережье), когда она пыталась силой решить назревшие противоречия{392}. Кроме того, основное внимание царского двора было традиционно сосредоточено в Европе, где к тому же непрекращающейся чередой шли наполеоновские войны. Все это нашло отражение в инструкции члена Государственного совета, министра коммерции графа Н.П. Румянцева от 10 июля 1803 г., данной камергеру Н.П. Резанову, фактически возглавлявшему РАК. «В рассуждении принадлежностей Российской империи, — говорилось в инструкции, — имеете вы чертою последнее открытие, в 1741 г. капитаном Чириковым произведенное, разумея по 55-й градус северной широты. Дайте правителю Америки предписание, чтоб далее сего места отнюдь не простирался из россиян никто в пределы, другими морскими державами занимаемые. Внушите им, что сие должно быть тем паче свято соблюдаемо, что чрез то удалены будут навсегда от союзных нам морских держав всякие неприятности...»{393}. Позднее Румянцев в письме от 13 октября 1806 г. рекомендовал Резанову обратить внимание на распространение промыслов с Кадьяка на север до Берингова прол., где русским не придется сталкиваться с иностранным соперничеством{394}. Все это опровергает высказанный рядом авторов тезис о том, что царское правительство якобы имело тщательно продуманный план по полному подчинению [119] всей северной части Тихого океана (включая Сахалин, устье Амура, Гавайские о-ва и Калифорнию) Российской империи{395}.

Резанов, получив подобные предписания, вынужден был поневоле умерить свой патриотический пыл и отдать, в свою очередь, распоряжение А.А. Баранову от 12(24) января 1804 г. не захватывать новые территории на северо-западном побережье южнее 55° с. ш., «а стараться исподволь вникать во внутренность матерой земли»{396}. Но для этого у главного правителя колоний не было ни экономических стимулов (поскольку экономика Русской Америки базировалась на прибрежном зверобойном промысле), ни достаточного количества русских промышленников, необходимого для покорения воинственных внутриматериковых племен. Главный правитель отвечал Резанову, что «кроме теперешних у Компании заселений заводить новые во внутренности земли нынешним людством Русских невозможно, ибо дикие (туземцы. — Д. Г.) во многочисленности обитают и непримиримы. Ежели покорить их, требуется многого. Разве по времени умножить полезных для селений людей из Китая или с Сандвичевых (Гавайских. — Д. Г.) островов, но теперь нет еще видов тому»{397}. Впрочем, подчинить хорошо вооруженных огнестрельным оружием индейцев северо-западного побережья тоже не представлялось возможным опять-таки из-за крайней малочисленности русских в колониях (350-550 человек){398}. Во многих местах береговые индейцы возвели деревянные крепости, причем на одной из них, выстроенной при помощи американских матросов-дезертиров, по свидетельству Н.П. Резанова, находилось до 18 пушек, купленных у европейских торговцев{399}.

Конкуренция американцев и продажа туземцам оружия были на протяжении десятилетий любимой темой жалоб РАК царскому правительству. По мнению Главного правления компании, в случае ликвидации иностранного соперничества вся индейская пушнина попадала бы исключительно в руки РАК. Но особенно раздражала руководство компании продажа индейцам огнестрельного оружия, что значительно затрудняло свободный и безопасный промысел байдарочных флотилий РАК на северо-западном побережье. «Отчего [120] произошло, — говорилось в документах Главного правления, — что для приобретения промыслов должно иметь разные вымыслы, как-то: ездить в гораздо дальние места, нежели прежде, с большим людством и издержками и иметь всегдашнюю осторожность...»{400}. Таким образом, «индейский фактор» и иностранная конкуренция оказывали существенное влияние на состояние торгово-промысловой и территориальной экспансии РАК в Америке.

Однако не только это предопределяло трудности, с которыми столкнулась РАК в первые годы своего существования. Суть проблем заключалась в уродливой бюрократической организации самой компании, бесхозяйственности, злоупотреблениях, хищнической эксплуатации колоний{401}. А это было, в свою очередь, следствием более общих причин, и прежде всего специфики развития самой метрополии, сдерживавшей полноценную жизнь колоний и не допускавшей их естественного расширения. Так, руководство РАК понимало, что «малолюдство компании» служит препятствием к прочному обладанию колониями, но решить эту проблему было не в состоянии из-за порядков, царивших в России. Как это ни покажется парадоксальным, Русская Америка, хотя и называлась так, в начале XIX в. почти не имела постоянного русского населения: после отработки предусмотренного в контрактах срока (как правило, семь лет) промышленники обязаны были возвращаться в метрополию. Такой порядок был предопределен историческими особенностями России, где все трудовое население являлось фактически собственностью государства, что находило свое отражение в подушном окладе и других повинностях, которые они должны были нести в «обществах», к которым были приписаны. Еще Соборным Уложением 1649 г. был строго запрещен самовольный уход городских «посадских людей» (не говоря уже о крепостных крестьянах) из «обществ» и свободное перемещение даже в границах Российского государства без разрешения чиновников и получения временного паспорта (обычно на три года). Это обстоятельство очень затрудняло РАК наем рабочей силы.

Еще большие неудобства компания испытывала из-за необходимости высылки в Охотск промышленников из колоний в связи с окончанием срока их паспортов, что влекло неумеренные транспортные расходы и ухудшало ведение дел. РАК было выгодно удерживать людей на своей службе как можно дольше, тем более что многие из промышленников были ее неоплатными должниками. Попытки компании задержать их в Америке дольше положенного срока приводили к конфликтам с сибирскими властями, к которым поступали требования местных начальств о высылке промышленников в «общества», к которым те были приписаны. [121]

Подобная практика РАК вызывала возмущение не только сибирских чиновников, но и ревизора ее деятельности В. М. Головнина. Последний писал: «Компания ныне обольстив и наняв в свою службу безрасчетных и ничего не знающих простолюдинов, тотчас отправляет их в Америку,... удерживает их там помимо воли в явное ослушание и оскорбление законов наших, ибо кто бы в России осмелился удержать у себя в услужении вольного или господского человека по истечении срока данного ему паспорта, сказав, что держит за долги? Это означало бы держать беглых. Равным образом и компания, наняв человека с паспортом на 7 лет, не может его далее этого срока держать. Она даже осмеливалась казенных матросов иногда удерживать под предлогом долгов, о чем в 1810 году жалоба была мне принесена»{402}.

Главное правление РАК стремилось решить эту проблему путем ходатайства перед императором и правительством (при посредничестве графа Румянцева) о разрешении промышленникам навсегда оставаться в колониях, тем более, что часть из них обзавелась там домами, хозяйством и семьями{403}. Однако Государственный совет империи в августе 1808 г. отклонил эту просьбу, ссылаясь на обязанность всех без исключения «податных» отбывать государственные повинности, рекрутчину и платить налоги, являясь для этого незамедлительно по первому требованию начальства к месту своего «первоначального проживания»{404}. Высшие правительственные бюрократы не хотели создавать нежелательный прецедент. Поэтому даже не столько крепостное право, как пишут многие исследователи{405}, сколько вся существовавшая в России фискально-бюрократическая система в целом препятствовала развитию русских колоний в Новом Свете, что в конечном итоге привело к их потере.

Впрочем, как отмечал еще Н.П. Резанов, значительное увеличение численности русских в колониях было невыгодно как самой РАК, так и находившимся на ее службе «работным». Дело в том, что при сохранении полупаевой системы расчета количество мехов, приходившихся на долю каждого промышленника, было почти обратно пропорционально их общей численности, поскольку сами они пушным промыслом почти не занимались, а получали меха от зависимых туземцев{406}. Кроме того, выходцы из метрополии нуждались [122] в хлебе и некоторых других продуктах питания, а их доставка в колонии всегда была одной из наиболее острых проблем Русской Америки.

Российская экспансия в Америке была связана не только с серьезными внутренними препятствиями, но и с внешним фактором: все усиливающейся торговой, а постепенно и политической конкуренцией на северо-западном побережье со стороны Англии и США. В силу общей экономической отсталости России исход этой борьбы был в целом предрешен. Правда, противоречия можно было разрешить силой, как это пыталась делать на протяжении нескольких столетий в своих колониях Испания, не допускавшая туда никого из чужеземцев. Подобным же образом главный правитель русских колоний А.А. Баранов, как говорилось в документах РАК, «требовал резолюции, что ему делать в рассуждении торговли иностранцев, представляя один вернейший способ — острастку...»{407}. Не имея, однако, достаточных полномочий (а иногда и сил) для осуществления жестких мер, он вынужден был посылать вооруженные отряды и суда в те проливы арх. Александра, где были замечены американские торговцы и делать им устные «внушения», на которые те порой отвечали откровенным смехом{408}.

Главное правление РАК, полностью разделяя мнение Баранова относительно торговых конкурентов, не решалось, тем не менее, применить против них «острастку», поскольку, как отмечалось в докладе Румянцева императору, «без особого от в. и. в-ва позволения приступить к сему не смеет»{409}. Однако Александр I и его правительство, эволюционируя все более в сторону политики «легитимизма», предпочли сделать ставку на дипломатические переговоры с вашингтонским кабинетом, оказавшимися абсолютно неэффективными{410}.

А к 1810 г. царское правительство охладело даже к защите экономических интересов колоний, о чем свидетельствует полуофициальное сообщение Н.П. Румянцева посланнику США в С.-Петербурге Дж. К. Адамсу. {411} В результате дипломатических проволочек и отсутствия реальной государственной поддержки, РАК пропустила наиболее благоприятные годы для экспансии на северо-западном побережье Америки, когда там еще не было английских и американских поселений. [123]

2. Торгово-промысловая деятельность РАК во второй половине 1800-х гг.

Проблема внешней экспансии РАК, тесно связанная с проникновением на новые промысловые угодья, была не единственной заботой главного правителя русских колоний А.А. Баранова. Он, как еще в свое время Г. И. Шелихов, мечтал попасть и закрепиться на рынках азиатских государств, и прежде всего Китая. Однако недостаток кораблей и запрет китайского и японского правительств на торговлю русских судов в их портах объективно сдерживали все начинания Баранова в этом направлении. Поэтому когда его знакомый американский капитан Джозеф О'Кейн, пришедший в Ново-Архангельск в августе 1806 г. на 18-пушечном корабле «Эклипс», сочинил целую историю о разрешении якобы японцев торговать с ними в Нагасаки, главный правитель тут же согласился на предложение американца послать туда вместе с ним пушнину и другие колониальные товары. По пути в Нагасаки предполагалось посетить Гавайские о-ва, китайский порт Кантон, а при возвращении из Японии и Камчатку. На корабле О'Кейна сам Баранов отправился на Кадьяк, где в Павловской Гавани на борт «Эклипса» было погружено мехов, моржовых клыков и сивучьих усов на 310 тыс. руб. {412}

Прибыв в Кантон, О'Кейн, пользуясь неопытностью посланного с грузом приказчика РАК, распродал часть товаров довольно невыгодно для компании, положив при этом, видимо, кругленькую сумму в собственный карман. Затем в мае 1807 г. он зашел в Нагасаки, но японцы быстро выдворили его. После этого фиаско О'Кейн отправился на Камчатку, где сдал комиссионеру РАК часть купленных в Кантоне за меха китайских товаров на 207 тыс. руб. и ушел оттуда на Кадьяк. Но по пути туда его корабль разбился в сентябре у о-ва Саннах, причем погибли почти весь груз, 21 член экипажа и приказчик РАК{413}. Только через 20 дней алеуты нашли 7 выживших моряков, включая самого капитана. Часть спасшихся матросов ушла на шлюпках с Саннаха на Кадьяк, а один умер на негостеприимном острове. На протяжении 1808 г. О'Кейн смог выстроить из корабельных обломков маленькую шхуну, на которой вышел в море в конце февраля 1809 г. Но и это судно потерпело крушение у о-ва Уналашка. Спастись удалось только находившемуся с О'Кейном штурману Бубнову, одному промышленнику и 9 алеутам, а сам американский капитан с двумя своими матросами и туземной «подругой» с Гавайских о-вов утонул при неудачной попытке достичь берега острова по плавающим льдам{414}. [124]

Таким образом, первый опыт Баранова по торговле с портами азиатских стран при посредничестве иностранных капитанов окончился неудачей. Находясь на Кадьяке, главный правитель наводил порядок в конторских делах по Кадьякскому отделу. Ему уже не приходилось бороться здесь с оппозицией: подпоручик Талин давно выехал в Россию, а члены духовной миссии после «внушения», сделанного им Резановым, окончательно присмирели. Их возглавлял теперь иеромонах Гедеон, прибывший на Кадьяк еще в 1804 г. на шлюпе «Нева». Гуманный и хорошо образованный, он взял на себя бремя возрождения кадьякской школы, пришедшей в полный упадок после смерти учителя — старого промышленника Юдина в 1803 г. {415}

В марте 1805 г. иеромонах Гедеон открыл в Павловской Гавани двухклассное училище, в котором подростков — креолов и туземцев — обучали чтению, письму, арифметике, географии, священной и светской истории, а также некоторым полезным навыкам и ремеслам, в частности сапожному делу и огородничеству. Всего в училище числилось от 50 до 100 учащихся, среди которых были даже якутатские тлинкиты{416}. Ко времени отъезда Гедеона из колоний лучшие из его учеников уже сами могли обучать других. А после публичного экзамена школьников в апреле 1807 г. присутствовавший на нем А.А. Баранов был настолько растроган, что даже выдал за собственный счет Гедеону 500 руб. награды, а еще 200 руб. пожертвовал для наиболее способных учащихся{417}.

Кроме школьного обучения, иеромонах Гедеон пытался всячески защитить угнетаемых кадьякцев от чрезмерного произвола со стороны приказчиков и других служащих РАК{418}. Таким образом, он продолжил гуманистические традиции своих предшественников — членов Кадьякской духовной миссии{419}. Не забывал он и о проповедовании христианства среди туземцев. Прежние миссионеры не могли похвастать большими успехами в этом деле, хотя формально окрестили всех жителей Кадьяка. «Теперь они все почитаются Христианами, — свидетельствовал по этому поводу Ю. Ф. Лисянский в 1805 г., — но вся вера их состоит только в том, что имеют по одной жене и, входя в дом Россиянина, крестятся. В прочем же никакого понятия о догматах наших не имеют; а переходят в веру единственно из корысти, т. е. чтоб получить крест или другой какой-либо подарок; я знал многих, которые трижды крестились, получая за то каждый раз рубаху или платок»{420}. [125]

К сожалению, иеромонах Гедеон недолго пробыл в колониях. Одной из существенных причин его отъезда был конфликт с иеромонахом Афанасием и иеродиаконом Нектарием, совершенно вышедшими из повиновения и компрометировавшими своим поведением церковь и веру. Гибель епископа Иоасафа, отказ правительства (фактически вставшего на сторону колониального начальства) услышать справедливые жалобы миссионеров на угнетение туземцев, давление со стороны Баранова и простых промышленников — все это деморализовало монахов и привело миссию к глубокому кризису. В результате, как писал о миссионерах В. М. Головнин, «большая часть оных вдались в распутство, взяли женщин, прижили детей, пустились в пьянство, словом, сделались презренными в глазах самих Алеут даже. Такому развратному житию их много способствовал сам главный правитель компанейского селения, купец, а ныне коллежский советник Баранов. Из всех их один монах Герман, человек трезвый, набожный, скромный, словом сказать, настоящий и совершенный монах, который во все время вел себя одинаково; за то несколько раз промышленные на его жизнь покушались»{421}.

Поручив наиболее достойному — монаху Герману — управление миссией (впрочем, остальные ее члены не признали этого назначения), иеромонах Гедеон отправился в июне 1807 г. на бриге РАК «Ситха» в Россию. В пути судно заходило на Уналашку, где в то время свирепствовала эпидемия, унесшая жизнь почти 400 лисьевских алеутов. По наблюдению Гедеона, местные жители к этому времени уже многое переняли от русских: некоторые завели огороды, их жилища были довольно опрятны, все они были добрыми христианами, а на о-ве Умнак грамотный алеутский тоен Иван Глотов даже выстроил часовню во имя Святителя Николая, где из-за отсутствия священника сам отправлял службу{422}.

Отъезд иеромонаха Гедеона, конечно, отрицательно сказался на деятельности кадьякского училища и развитии образования в русских колониях в целом. Еще до его отбытия фактически прекратила свое существование маленькая школа для девушек-креолок в Павловской Гавани после смерти ее начальницы — жены правителя Кадьякской конторы Натальи Петровны Баннер. И все же труды Гедеона на ниве просвещения не пропали даром: несколько десятков туземцев и креолов получили там начальное образование, а некоторые из последних благодаря этому заняли в дальнейшем должности бухгалтеров и содержателей магазинов{423}. Часть училища была переведена в Ново-Архангельск, где обучением чтению, письму и арифметике был занят на протяжении многих лет Ф.А. Кашеваров. [126]

В Ново-Архангельске после отъезда А.А. Баранова на Кадьяк в сентябре 1806 г. начальником был оставлен его ближайший помощник И. А. Кусков. Всю осень и зиму он был занят достройкой зданий и укреплений, а принятый на службу РАК на должность корабельного мастера американец Линкольн выстроил в это время на местной верфи новый бриг «Ситха», спущенный на воду в марте 1807 г. Между тем индейцы тлинкиты, съехавшиеся, как обычно, весной для ловли сельди в Ситхинский зал, в количестве 2 тыс. воинов, узнав об отсутствии в Ново-Архангельске А.А. Баранова, вновь решили напасть на крепость. Небольшой русский гарнизон попал в осаду. О планах индейцев Кускову сообщили тлинкитки, жившие в крепости с русскими промышленниками. Их сведения подтвердились после того, как индейцы захватили нескольких кадьякцев из поселения и склоняли тех к измене русским, обещая после взятия Ново-Архангельска почести и награды{424}.

В этой критической ситуации Кусков решил разобщить тлинкитов и тем самым ослабить их. Он пригласил в крепость одного из влиятельных вождей и, устроив ему торжественную встречу с угощениями и подарками, уговорил удалиться с Ситхи вместе со своими воинами. Отъезд наиболее значительного вождя, видимо, деморализовал остальных индейцев, и они вскоре тоже разъехались по проливам, так и не предприняв атаки на Ново-Архангельск{425}. Слухи об осаде крепости и даже якобы о ее захвате широко распространились между туземцами и вызвали брожение среди чугачей, которые устроили «заговор» для уничтожения Константиновского редута, втянув в него нескольких кадьякцев и каюров, взятых у индейцев атна. Но их планы были своевременно раскрыты: чугачи не решились на нападение и рассеялись сами по себе{426}.

Летом 1807 г. Кусков предпринял попытку возобновить промысел калана в проливах арх. Александра. Но посланная им небольшая партия из 75 байдарок под начальством Дмитрия Еремина к югу от Ситхи вернулась почти без добычи из-за противодействия промыслам со стороны враждебных тлинкитов{427}.

Между тем к Баранову на Кадьяк в конце апреля пришел небезызвестный капитан Генри Барбер на английском трехмачтовом корабле «Мирт» из Бенгалии и предложил главному правителю приобрести у него судно вместе с грузом. Сделка состоялась, так как Баранов испытывал недостаток в кораблях и европейских товарах. Барберу, правда, было выдано наличными только 950 из общей суммы 42 тыс. пиастров (примерно 63 675 руб.), а остальную часть [127] он должен был получить по векселю А.А. Баранова в Главном правлении РАК в Петербурге. Для этого английский капитан отправился в Охотск на зашедшем из Ново-Архангельска на Кадьяк бриге «Ситха». Но достичь Охотска он так и не сумел: в начале октября 1807 г. судно вместе со всем грузом (на 100 тыс. руб.) погибло у берегов Камчатки, хотя команде и пассажирам удалось спастись{428}. При этом Барбер потерял все свое имущество и многие из бумаг, необходимых для расчета с Главным правлением. Не получив никакой помощи от приказчиков РАК в деле восстановления утраченных векселей, он в отчаянии покончил жизнь самоубийством в 80 верстах от Нижне-Камчатска, обвинив в предсмертной записке служащих компании в обмане и несправедливостях, а своего спутника по путешествию — иеромонаха Гедеона — в интригах. Российско-американская компания пять лет отказывалась выплатить деньги за купленный у Барбера корабль, изобретая для этого все новые предлоги, пока в 1811 г. министр внутренних дел О. П. Козодавлев решительно не потребовал выдать всю сумму бывшим владельцам «Мирта»{429}. И лишь спустя почти 30 лет (!), после многочисленных проволочек, РАК выплатила всю сумму с процентами по своим векселям (31 января 1840 г.).

Купленный у Барбера корабль был переименован в «Кадьяк» и послан Барановым летом 1807 г. на Ситху к Кускову. Тот, в свою очередь, отрядил его под командованием штурмана Н. И. Булыгина к Якутату для выручки пленных и имущества из разоренного индейцами поселения{430}. А в сентябре 1807 г. в Ново-Архангельск прибыл из С.-Петербурга шлюп «Нева» под командованием лейтенанта Л.А. Гагемейстера. После непродолжительной стоянки в порту шлюп ушел зимовать на Кадьяк, где было легче с продовольствием. Гагемейстер передал Кускову сообщение о присвоении ему почетного звания коммерции советника, а Баранову вручил присланный из столицы орден св. Анны 2-й степени за заслуги в деле вторичного водворения русских на Ситхе.

Начальствующий в Ново-Архангельске до возвращения А.А. Баранова с Кадьяка И. А. Кусков в марте 1808 г. послал на промысел калана в окрестности Ситхи партию из 100 байдарок, которая возвратилась 22 апреля, добыв 130 шкур. Затем Кусков добавил к этой партии еще 95 байдарок и направил ее под руководством Сысоя Слободчикова в южные проливы арх. Александра{431}. Прикрытие байдарочной флотилии осуществляла купленная в Калифорнии летом 1807 г. маленькая шхуна «Св. Николай» под командованием пруссака [128] Христофора Бенземана, поступившего на службу РАК с американской бригантины «Пикок»{432}. Одновременно в проливы ушел корабль «Кадьяк» с товарами, предназначенными специально для торговли с тлинкитами. Оба судна и байдарочная флотилия возвратились в Ново-Архангельск 20 июня. Партия добыла 1700 каланов, но командующий «Кадьяком» штурман Булыгин почти ничего не приобрел у индейцев, так как те запрашивали за свои меха слишком высокую цену и требовали ружья и боеприпасы, продавать которые русские опасались{433}.

К этому времени неутомимый американский кораблестроитель Линкольн спустил на воду трехмачтовый корабль «Открытие» и заложил на новоархангельской верфи шхуну «Чириков». А в августе 1808 г. на Ситху с Кадьяка на шлюпе «Нева» прибыл сам А.А. Баранов, отныне окончательно осевший в Ново-Архангельске. Сюда была переведена главная колониальная контора, и Ново-Архангельск стал «столицей» Русской Америки (предписание на этот счет было дано еще Н.П. Резановым{434}). Уже в октябре сюда пришел из Охотска корабль «Юнона», который был задержан там местными властями из-за японской экспедиции Хвостова-Давыдова. Направлявшийся же в Ново-Архангельск тендер «Авось» разбился 11 октября у западного побережья о-ва Чичагов арх. Александра. К счастью, вся команда и часть груза были спасены и вскоре доставлены на Ситху на куттере «Св. Константин» под начальством штурмана Н. Д. Ильина{435}.

А.А. Баранова очень тревожили слухи, дошедшие до него от американских капитанов, о снаряжении французских каперов на о-ве Маврикий в Индийском океане специально для набега на русские колонии в Америке в связи с русско-французской войной 1806-1807 гг. Главный правитель надеялся отбиться от малых вражеских судов при помощи 14-пушечного шлюпа «Нева», но в случае прихода французского фрегата уповал лишь на волю Провидения{436}. Однако заключенный еще летом 1807 г. Тильзитский мир предотвратил возможные враждебные вылазки французов. Правда, с другой стороны, на политическом горизонте замаячил англо-русский конфликт со всеми его возможными последствиями для российских колоний в Новом Свете.

Поскольку зимовка шлюпа «Нева» на Ситхе была убыточна для компании (длительный простой судна, недостаток здесь продуктов для довольствия экипажа, к тому же от частых дождей быстро гнили [129] снасти), Баранов, с согласия лейтенанта Гагемейстера, решил отправить корабль на Гавайские о-ва за продовольствием, солью и другими товарами для Камчатки и Русской Америки. Помимо чисто торговых целей на Гагемейстера возлагалась задача исследовать акваторию Тихого океана между Гаваями и Камчаткой, а также разведать, не готовятся ли к рейду на русские колонии английские крейсера{437}.

Выполняя поручение Баранова, Гагемейстер оставил Ново-Архангельск 10 ноября 1808 г. и в начале января 1809 г. прибыл на Гавайи, где король Камеамеа I принял его очень радушно и даже пообещал выделить землю под русское поселение на одном из островов архипелага. Это было соблазнительное предложение для РАК, поскольку земледельческая колония на тропических островах позволяла в перспективе решить проблему снабжения продовольствием русских поселений на Аляске. Окрыленный надеждами, Гагемейстер, уже находясь на Камчатке, составил и отправил Н.П. Румянцеву подробный план основания сельскохозяйственной колонии на Гаваях. На первое время, по его мнению, достаточно было бы всего 20 русских при одной пушке, которые будут жить под защитой крепостной башни-блокгауза{438}. План Гагемейстера был поддержан Главным правлением компании{439}, но он не нашел отклика в царском правительстве: в условиях войны с Англией и господства британского флота в морях и океанах основание русской колонии на Гаваях было не чем иным, как авантюрой.

Летом 1809 г. Гагемейстер привез в Петропавловск-Камчатский продовольствие и сандаловое дерево, купленные на Гавайских о-вах. В это время в Охотске РАК спустила на воду бриг «Финляндия». Сюда же командир галиота «Св. Петр и Павел» штурман В. С. Пышенков доставил промысел Атхинского отдела за несколько лет, состоявший из 1466 каланов, 80 песцов и 55 705 морских котиков на 400 тыс. руб. Это был последний «вояж» галиота: из-за ветхости он был оставлен в Охотском порту{440}.

В самих же колониях этот год был отмечен трагедией: при переезде с о-ва Амака на п-ов Аляска затонула большая байдара с 40 алеутами под управлением байдарщика Невзорова{441}. С другой [130] стороны, в Ново-Архангельске едва не разыгралась другая трагедия, масштабы которой могли быть гораздо существеннее.

3. Заговор Наплавкова — Попова

В начале лета 1809 г. Баранов как обычно направил промысловую партию в проливы арх. Александра под начальством своего племянника И. А. Куглинова под прикрытием шхуны «Чириков». Она возвратилась только в сентябре (в начале месяца шлюп «Нева» также вернулся в Ново-Архангельск, зайдя по пути на Кадьяк){442}.

Еще до отправления партии на промысел среди промышленников в Ново-Архангельске возник заговор, названный по именам главных зачинщиков «заговором Наплавкова — Попова». Основной причиной, толкнувшей этих людей на отчаянный шаг, была тяжелая, полная лишений жизнь в колониях, а также, не в последнюю очередь, крутой характер главного правителя. Голод, разразившийся в Ново-Архангельске зимой 1808/09 г., и жестокие наказания промышленников по приказу А.А. Баранова (совершенно несправедливые с их точки зрения) накалили и без того взрывоопасную ситуацию. Некоторые из «работных» решили поднять в крепости бунт по примеру сосланного на Камчатку еще в 1770 г. графа Мориса Бениовского, который через год возглавил там восстание ссыльных, захватил судно и ушел на нем в португальскую колонию Макао, а оттуда перебрался во Францию{443}. Один из двух главных заговорщиков — ссыльный приказчик Василий Наплавков — хорошо знал эту историю, будучи до этого сам сослан на Камчатку. Другим источником вдохновения заговорщиков была казачья вольница времен Ермака и Стеньки Разина: неслучайно они назвали своего второго вождя, Ивана Попова, «хорунжим» и составили свою организацию по принципу казачьего круга{444}.

Планы Наплавкова, Попова и их товарищей были следующие. В первую очередь они намеревались убить ненавистного им Баранова, его детей, жившего в доме правителя штурмана И. Ф. Васильева и американского шкипера Джорджа Кларка. Этой же участи подверглись бы в случае сопротивления и лояльные Баранову кадьякские [131] и алеутские старшины. Затем должен был последовать захват всей крепости и корабля «Открытие» в порту, на котором мятежники, погрузив меха и приняв на борт 30 туземных «девок», собирались отплыть к о-ву Пасхи или другим южным полинезийским островам, где они намеревались обосноваться навсегда{445}. Что будет с Ново-Архангельском и остальными русскими колониями после их бегства, заговорщики не задумывались. Они лишь дожидались возвращения с промысла «ситхинской» партии, при которой находилось несколько их товарищей.

К счастью для Баранова, планы бунтовщиков были выданы ему сразу тремя участниками заговора. Особое содействие оказал в этом деле ссыльный поляк Федор Лещинский. Это позволило правителю неожиданно явиться во главе вооруженного отряда на конспиративную сходку заговорщиков 26 июля 1809 г. как раз во время составления ими письменного обязательства и подписки об участии в восстании. Ни главари заговора, ни их товарищи не смогли оказать серьезного сопротивления при аресте. Наплавков, вооруженный саблей и пистолетом, так и не посмел воспользоваться ими, а у Попова хватило духу только разорвать пресловутую подписку, но клочки бумаги были подобраны, склеены и впоследствии приобщены к «делу»{446}.

Участники заговора были схвачены и закованы в кандалы. После недолгого предварительного следствия Баранов выслал на Камчатку пятерых основных «бунтовщиков». Главное правление РАК хотело устроить показательный процесс, несмотря на просьбы своего камчатского комиссионера К. Т. Хлебникова не раздувать это дело, поскольку в суде могли вскрыться многие злоупотребления самой компании. Находившийся тогда на Камчатке на шлюпе «Диана» капитан В. М. Головнин свидетельствовал: «... г-н Хлебников, человек честный и прямой, отобрав от начальников заговора все подробности оного, увидел, что главный повод к оному подали: голод, многотрудные работы и жестокое обхождение правителей, хотел для чести компании, а может быть, и для самого ее существования скрыть все это произшествие от правительства; на какой конец и писал он от 8-го июля 1810 года к директорам письмо, в котором объяснил, что если Наплавкова и его сообщников будут судить в каком либо присутственном месте, то они могут открыть истины, долженствующие послужить ко вреду и посрамлению компании, почему и просил их предать все это дело забвению. Но директоры компании, письмом от 29 сентября 1810 неодобрив мнение г-на Хлебникова, велели представить заговорщиков к суждению, предписав ему меж тем употребить все свое старание, чтоб направить ход сего дела к выгодной [132] стороне для компании, то есть постараться, чтоб промышленные были обвинены, а компанейские грехи прикрыты»{447}.

Дело по заговору Наплавкова — Попова тянулось 8 лет. Как и опасался К. Т. Хлебников, оно получило достаточно широкую огласку, особенно после того, как материалы дела были затребованы сибирским губернатором И. Б. Пестелем, непримиримым противником РАК, пытавшимся, видимо, использовать их для компрометации компании и лично А.А. Баранова. Его нападки на последнего за излишнюю жестокость по отношению к промышленникам привели к тому, что, когда решался вопрос об окончательном приговоре участникам заговора, Комитет министров просил царя отправить в колонии специального чиновника для расследований всех злоупотреблений главного правителя{448}. Император лично был в курсе всего следственного дела: именно по его настоянию «бунтовщики» были переведены в Петербург. Здешний уголовный суд приговорил в 1817 г. Наплавкова и Попова к каторжным работам в Сибири, а их двух товарищей (еще один умер в течение многолетнего следствия) — к ссылке на поселение туда же{449}. И хотя главные «бунтовщики» были осуждены, в целом вся эта история сильно подпортила имидж Российско-американской компании в глазах «вышняго начальства» и послужила одной из причин, заставивших Главное правление искать замену А.А. Баранову на посту главного правителя колоний.

Оценка «заговора Наплавкова — Попова» в отечественной историографии неоднозначна. Если симпатии одних авторов находились целиком на стороне «угнетенных работных», страдавших от «изверга Баранова»{450}, то, с точки зрения других, Наплавков и Попов в 1809 г. «готовились к злодеянию»{451}. Истина, видимо, лежит между этими полярными мнениями. Конечно, Баранов не отличался ангельским характером, да и постоянные лишения, опасности и трудности, сама обстановка в российских колониях и нелегкое бремя руководства в отдаленном и диком крае еще более ожесточили главного правителя. Немецкий путешественник Г. И. Лангсдорф очень точно высказался по этому поводу: «Долголетняя жизнь между дикарями, ежедневные сношения с негодяями, недостаток в людях, достойных доверия, и убеждение в необходимости строгих и крутых мер как для собственной безопасности, так и для выгод компании — все [133] это притупило в нем нежные чувства и сделало его непреклонным»{452}.

В то же время, по свидетельству Лангсдорфа, не столько сам Баранов, сколько его недобросовестные помощники были в первую очередь повинны в злоупотреблениях. Этому способствовала и общая система организации РАК, допускавшая произвол и жестокую эксплуатацию промышленников и туземцев (под прикрытием чисто показной, бюрократической риторики руководства компании по поводу его мнимой заботы о благосостоянии населения русских колоний). С другой стороны, «угнетенные работные» были в массе своей далеко не лучшими представителями российского общества: чего стоят, например, намерения заговорщиков убить детей Баранова.

В целом заговор Наплавкова — Попова явился самой крупной попыткой выступления против власти РАК в истории Русской Америки. Сведения о неудавшемся «бунте» дошли до самых верхов Российской империи. В случае реализации целей заговорщиков последствия для колоний могли быть самыми серьезными, особенно для Ново-Архангельска, расположенного на территории враждебных тлинкитов, которые вряд ли стали бы упускать удобный шанс уничтожить русскую крепость, воспользовавшись безначалием и хаосом. На самого Баранова заговор произвел тяжелое впечатление, и он настоятельно возобновил свои просьбы об отставке Главному правлению РАК.

4. Завершение «эры Баранова» на Аляске

Дипломатический разрыв России с Великобританией, наступивший вслед за заключением Тильзитского мира с Наполеоном, значительно затруднил сообщения Петербурга с колониями по морю. Так, направлявшийся в Тихий океан в 1807 г. 22-пушечный военный шлюп «Диана» под командованием капитана Головкина был задержан англичанами в южноафриканском порту Саймонстаун. Более года провели русские моряки в английском плену. Только в мае 1809 г. Головнин, воспользовавшись сильным ливнем с ветром, смог скрытно вывести шлюп из гавани в открытое море и продолжить свое путешествие в Тихий океан. Поэтому в условиях фактической морской войны с Англией А.А. Баранов не решился послать в Петербург осенью 1809 г. шлюп «Нева» с добытой в колониях пушниной. С другой стороны, испытывая в Ново-Архангельске затруднения с продовольствием и не ожидая уже в этом году появления английского [134] рейдера из-за окончания летней навигации, Баранов в конце сентября по соглашению с Гагемейстером отослал корабль для зимовки на Кадьяк. Оттуда весной будущего года шлюп должен был следовать в Петропавловск-Камчатский. Гагемейстер прибыл туда благополучно 29 мая 1810 г. Здесь его команда, состоявшая из военных моряков, оставила корабль и вместе со своим командиром отправилась для продолжения службы в Россию{453}.

Весной 1810 г. Баранов, как обычно, отправил из Ново-Архангельска под начальством И. А. Кускова промысловую партию для добычи каланов. Ее прикрывали сразу два судна: «Юнона» под командованием Х. М. Бенземана и американский корабль «О'Кейн», с капитаном которого Дж. Уиншипом А.А. Баранов был давно хорошо знаком. Плавание партии по южным проливам арх. Александра было не особенно удачным из-за постоянных стычек с тлинкитами, препятствовавшими промыслу, во время которых было убито восемь туземцев-партовщиков и ранено несколько русских промышленников. Особенно серьезные стычки имели место в районе прол. Чатам{454}. В результате Кусков решил оставить арх. Александра и двинуться с партией к югу вдоль американского побережья. Однако вблизи о-ва Дандас байдарочная флотилия едва не стала жертвой атаки со стороны местных индейцев цимшиан, причем находившийся здесь же на бриге «Оттер» американский капитан Сэмюэл Хилл недвусмысленно дал понять Кускову, что будет на стороне индейцев в случае открытого столкновения с русскими{455}. Начальник партии решил не искушать судьбу и 3 августа возвратился в Ново-Архангельск с 1400 каланьими шкурками. На обратном пути партию повсюду подстерегали вооруженные тлинкиты, готовые напасть при малейшей оплошности русских{456}. Итоги этой экспедиции заставили Баранова обратить особое внимание на развитие промыслов у берегов Калифорнии, где коренные жители были гораздо миролюбивее и не имели огнестрельного оружия в отличие от тлинкитов и других индейцев северо-западного побережья{457}.

Незадолго до этого была предпринята неудачная попытка распространить промыслы РАК к северу от Уналашки и основать на необитаемом о-ве Св. Матвея новую колонию. Еще в 1803 г. Баранов намеревался послать туда 15 человек «для заселения», но в то время [135] его распоряжение так и не было выполнено{458}. И лишь в 1809 г. туда на судне было отправлено 20 русских промышленников под надзором байдарщика Куликова. Однако первая же зимовка на острове оказалась крайне неудачной: от цинги умерло около половины находившихся там людей, а остальные летом 1810 г. были вывезены обратно на Уналашку{459}.

Чтобы увеличить приток пушнины, а следовательно, и прибыль, Главное правление РАК разрешило в 1810 г. возобновить забой котиков на о-вах Прибылова, ограничив его ежегодной квотой в 100-150 тыс. животных. Для этого туда с Уналашки было отправлено 200 лисьевских алеутов{460}. Но это мероприятие не оправдало надежд компании: как и в 1802 г., часть котиковых шкурок оказалась подпорченной от неумелой сушки в банях, и в 1813 г. китайские купцы в Кяхте забраковали несколько партий мехов, отчего компания понесла убытки на сотни тысяч рублей{461}. Причина этого заключалась в том, что добытчиков-промысловиков занимали только количественные, а не качественные показатели, ведь их доход зависел в первую очередь от числа добытых ими шкурок, а не от качества их обработки. Сбыт мехов был заботой компании.

Массовое уничтожение пушного зверя (и прежде всего каланов и котиков) практиковалось в Русской Америке до первого десятилетия XIX в. От этого страдали не только экология, но и будущие прибыли РАК. «Во владениях Российско-американской компании первоначально имелись огромные пушные богатства, — пишет Н.Н. Болховитинов, — и при рациональном хозяйстве можно было бы рассчитывать на постоянный и устойчивый промысел. Приходится только удивляться, с какой поразительной быстротой естественным богатствам этого края был нанесен непоправимый ущерб»{462}. И действительно, уже к 1811 г., т. е. всего через 25 лет после открытия о-вов Прибылова, там были полностью истреблены каланы и почти целиком — многочисленные стада моржей{463}. Компания спохватилась довольно поздно и начала практиковать так называемые «запуски», т. е. запрет на добычу определенного вида животных на отдельных территориях своих владений. Но эти мероприятия имели ограниченный эффект из-за отсутствия научно разработанных критериев добычи пушнины: временные рамки, территории и квоты добычи определялись «на глазок» правителями Русской Америки. [136] И все же это был относительный прогресс — монополия иногда имеет свои преимущества.

В июне 1810 г. в Ново-Архангельский порт прибыл американский корабль «Энтерпрайз» под командой Джона Эббетса, знакомого А.А. Баранову еще по ситхинским событиям 1802 г. На этот раз американский капитан привез товары специально для русских колоний от фирмы крупного нью-йоркского мехоторговца Джона Джейкоба Астора, которого подтолкнул к мысли о развитии регулярной торговли с Русской Америкой российский посланник в США А. Я. Дашков{464} (см. главу 5). Астор мечтал об установлении своей торговой монополии на всем северо-западном побережье к югу от русских владений и намеревался договориться с Барановым о разделе сфер влияния{465}. Однако планы мехоторговца в отношении русских были небезупречны. Об этом свидетельствовала секретная инструкция Астора Эббетсу, случайно попавшая в руки капитана В. М. Головнина, также пришедшего в Ново-Архангельск в конце июня на шлюпе «Диана» из Петропавловска. В инструкции Астор рекомендовал Эббетсу попытаться распродать груз корабля на пути в Русскую Америку в испанских колониальных портах или среди индейцев северо-западного побережья, если это окажется достаточно выгодно, а для Баранова изобрести какое-нибудь извинительное объяснение. Кроме того, Астор просил Эббетса собрать разведывательные данные о русских колониях в Америке, сведения о военном потенциале РАК на случай открытого столкновения с США и связях компании и А.А. Баранова с царским правительством{466}. Последнего, однако, пугал не столько потенциальный конфликт с США, сколько вполне реальная угроза со стороны англичан: главный правитель получил известие от американских капитанов и от посланника Дашкова о снаряжении в Кантоне английского крейсера специально для набега на Русскую Америку. Поэтому приход в Ново-Архангельск военного шлюпа «Диана» был для него весьма кстати. Однако командовавший шлюпом капитан Головнин не собирался засиживаться в порту, несмотря на все увещевания Баранова и просьбы остаться с кораблем для защиты колоний хотя бы до 1 сентября. По мнению военного моряка, набег крейсера в связи с приближением осени был маловероятен, и он покинул Ново-Архангельск 5 августа 1810 г., взяв с собой на Камчатку груз пушнины, принадлежавшей РАК{467}. [137] К счастью, Головнин оказался прав: английский рейдер так и не появился.

Еще во время пребывания Головнина в Ново-Архангельске даже такого строгого и педантичного моряка, как он, поразила царившая там суровая дисциплина, учрежденная А.А. Барановым. Впрочем, главный правитель прекрасно понимал, что людям время от времени необходимо было давать разрядку от тяжелых трудов в нездоровом сыром климате при почти постоянной опасности нападения со стороны индейцев. Поэтому по праздникам и торжественным дням водка и ром текли рекой: к этому времени сложился своего рода ритуал массовых попоек, о которых впоследствии ходили настоящие легенды. При этом спиртное выдавалось только половине гарнизона, а вторая в это время стояла на часах, охраняя крепость от индейцев. В следующий раз они менялись местами, и такой порядок свято соблюдался{468}.

Ром Баранов получал в изобилии с заходивших в гавань Ново-Архангельска американских кораблей, которые вели им торговлю с индейцами северо-западного побережья, заодно снабжая и русские колонии спиртными напитками. Помимо рома главный правитель закупал у иностранных шкиперов самые различные товары и к осени 1811 г. имел даже некоторый избыток их. Баранов решил направить излишки товаров на корабле «Юнона» на Камчатку, которая так же, как и Русская Америка, нередко страдала от нерегулярного подвоза всего необходимого из Охотска. Однако судно не дошло по назначению, так как 3 ноября 1811 г. разбилось вблизи Петропавловска. Из 22 членов экипажа уцелело только трое; погиб практически весь груз более чем на 200 тыс. руб. {469} Это была одна из наиболее тяжелых морских катастроф в истории РАК.

В то время как «Юнона» шла к роковым для нее берегам Камчатки, навстречу ей в Ново-Архангельск двигался бриг «Св. Мария» под командой штурмана Курицына. Это судно вышло из Охотска еще в 1810 г. На его борту находился коллежский асессор И. Г. Кох — старинный приятель А.А. Баранова, который должен был сменить его на посту главного правителя Русской Америки. Но в пути, во время зимовки судна на Камчатке, Кох внезапно скончался, и Баранов остался без преемника (ни И. А. Кусков, ни И. И. Баннер, чьи кандидатуры предлагались в свое время на замещение поста главного правителя, не отвечали всем необходимым требованиям).

В конце декабря 1811 г. в связи с реорганизацией министерств РАК перешла вместе со всем сектором внутренней торговли из [138] ведения министра коммерции в ведение министра внутренних дел. Александр I в письме к главе МВД О. П. Козодавлеву обращал его особое внимание на деятельность компании, поскольку, по мнению царя, она была создана и всегда существовала не только ради доходов директоров и акционеров, но «и вообще для целого Государства»{470}. Далее Александр I отмечал, что необходимо иметь особый надзор за РАК и для этого истребовать все сведения о ее текущих операциях: «Таковые сведения должно правление Компании предоставлять МНЕ чрез Министерство Внутренних дел, дабы во всякое время все ея действия были подробно известны»{471}.

Одновременно царское правительство решило усилить контроль за состоянием российских колоний в Америке. В утвержденном 9 апреля 1812 г. «Положении о преобразовании Камчатки» было предписано регулярно посылать оттуда военное судно для «обозрения» Аляски и Алеутских о-вов и по результатам проверок составлять донесения в Петербург{472}. Однако практически выполнить этот указ тогда не представлялось возможным из-за отсутствия на Камчатке военных судов и экипажей (шлюп «Диана» был разоружен в 1813 г. и в дальнейшем использовался под склад).

Укрепление государственного контроля только приветствовалось членами РАК, рассчитывавшими, очевидно, и на одновременное усиление государственной поддержки. Уже в 1812 г. общее собрание акционеров компании ходатайствовало перед императором о создании при Главном правлении особого совета, в который входили бы, наряду с директорами, высшие чиновники из различных ведомств, имевших отношение к деятельности РАК (МИД, МВД, министерства финансов и военно-морского флота). Создание такого совета было продиктовано необходимостью более оперативного принятия решений по конкретным проблемам компании, часто пробуксовывавшим из-за разобщенности и бюрократизма отдельных министерств. Совет был учрежден с санкции царя 16 (28) декабря 1813 г. {473} Фактически это означало дальнейшее сращивание РАК с государственными структурами.

Главное правление компании, узнав о безвременной кончине И. Г. Коха на Камчатке, решило незамедлительно направить на смену А.А. Баранову коллежского советника Т. С. Борноволокова. Ему предписывалось летом 1812 г. отбыть из Охотска. В это время туда возвратился на бриге «Финляндия» штурман И. Ф. Васильев, за год до этого отправившийся для вывоза пушнины на о-ва Атхинского [139] отдела. Перезимовав на Атхе, Васильев на обратном пути в Охотск зашел на Командорские о-ва, где обнаружил маленькую артель русских промышленников, высаженных здесь еще в 1805 г. для охоты на песцов. Один из них, Яков Маньков, прожил три года в полном одиночестве на о-ве Беринга настоящим робинзоном. Подбодрив промышленников и оставив им немного припасов, а Манькову еще и товарища из экипажа брига, Васильев отправился далее в Охотск, куда доставил в конце июня промысел Атхинского отдела, состоявший из 1001 калана, 2731 песца и 17 781 морского котика{474}.

Нужно сказать, что добыча пушнины нередко была сопряжена со смертельной опасностью. Так, весной 1812 г. при переезде с о-ва Павла на о-в Георгия (о-ва Прибылова) во время бури затонула байдара с 30 алеутами и двумя русскими промышленниками{475}.

Едва прибыв в Охотск, Васильев, назначенный командиром шлюпа «Нева», начал готовиться к новому походу. Но, к сожалению, этот искусный моряк и картограф (хотя весьма деспотичный человек) утонул на охотском рейде 15 июля 1812 г. {476} Командование шлюпом, на котором в колонии ехал новый главный правитель, было поручено лейтенанту Я. А. Подушкину. Кроме пассажиров на борту судна находилось 69 промышленников, завербованных на службу РАК.

24 августа 1812г. «Нева» покинула охотский рейд и ушла в море. Плавание выдалось на редкость долгим и тяжелым: в пути от лишений и цинги умерло 13 человек. Трудности усилили раздоры среди офицеров корабля, в которые был втянут и Борноволоков. В результате Подушкин отказался от командования, и к берегам Америки судно привел штурман Д. Ф. Калинин.

Неблагоприятными ветрами шлюп был отнесен в середине ноября в зал. Принс-Уильям, где в небольшой бухте экипаж 11 дней исправлял повреждения судна. Калинин не желал оставаться здесь, зная по опыту, что зимовка корабля без достаточных припасов может привести к массовой гибели людей от цинги. Поэтому он решил во что бы то ни стало добраться до Ново-Архангельска. Однако зимние бури и непогода более месяца мешали кораблю достичь Ситхинского залива. По злой иронии судьбы, когда до Ново-Архангельска оставалось всего несколько часов пути, шлюп разбился во время внезапного шторма у м. Эджкомб в ночь на 9 января 1813 г. Во время кораблекрушения погибли Борноволоков, Калинин и еще множество людей, включая выучившегося в Петербурге ученика кораблестроения Прокофия Мальцева — молодого тлинкита, [140] отправленного в столицу в 1806 г. для получения образования и сделавшего большие успехи в изучении корабельной архитектуры.

После гибели «Феникса» в 1799 г. это была, пожалуй, наиболее значительная морская катастрофа в истории РАК. Из 90 человек, отправившихся на борту шлюпа из Охотска, уцелело только 24 (включая лейтенанта Подушкина). Были потеряны судно и груз стоимостью более 250 тыс. руб. Лишь незначительную часть вещей, находившихся на «Неве», впоследствии удалось собрать на берегу невдалеке от места ее гибели.

Оставшиеся в живых пассажиры и члены экипажа шлюпа с трудом добрались до Ново-Архангельска и передали Баранову горестную весть{477}. При этом им очень повезло, что они избежали встречи с местными тлинкитами. Как свидетельствовал очевидец событий гардемарин М.И. Терпигорев, «дикие обитатели того места, где разбило Неву, рвали с досады на себе волосы, что не знали сего произшествия. Они говорили явно: людей бы мы всех перерезали и грузом или выкинутыми вещами завладели бы так, что в век бы сего Баранов не узнал»{478}. По данным П.А. Тихменева, как раз в 1813 г. ситхинские тлинкиты учинили очередной заговор с целью истребления Ново-Архангельска, для чего собрали много оружия, горючих материалов и заручились поддержкой своих соседей-соплеменников. Но о заговоре был извещен Баранов, и принятые им меры предосторожности вынудили индейцев отказаться от нападения{479}.

За полгода до крушения «Невы» в июне 1812 г. у о-ва Онекотан Курильской гряды разбилось другое судно РАК — галиот «Св. Александр Невский», шедший в Охотск из Ново-Архангельска с богатейшим грузом мехов под командой штурмана Е. П. Петрова. К счастью, люди и большая часть груза (на 784 548 руб.){480} спаслись на берегу острова.

Получив известие об этом от людей из экипажа «Невы», Баранов уже в мае 1813 г. послал лейтенанта Подушкина на корабле «Открытие» из Ново-Архангельска на Камчатку с заданием зайти по пути на Онекотан, снять оттуда терпящих бедствие людей и забрать груз мехов. С Подушкиным Баранов отправил в метрополию пушнины на несколько сот тысяч рублей. Лейтенант благополучно довел судно до Петропавловска и зазимовал там, а весной 1814г. направился к Курильским о-вам на выручку экипажа «Св. Александра Невского». [141]

Но он опоздал, так как большинство находившихся на Онекотане людей уже до этого были перевезены на Камчатку. Более того, из-за непогоды к Подушкину не смогли возвратиться посланные им на берег две байдары, и он вынужден был, не дожидаясь их, уйти в Охотск. Высаженные им люди вместе с несколькими оставшимися на острове промышленниками с галиота «Св. Александр Невский» в августе на байдарах отправились на Камчатку по цепи Курильских о-вов, прихватив с собой часть пушнины из груза разбившегося галиота. 1 сентября 1814 г. они благополучно добрались до Болыиерецка{481}.

Подушкин доставил в Охотск пушнины на 515 905 руб. Сюда же непосредственно из колоний прибыл корабль «Беринг» (бывшее американское судно «Атауальпа», купленное Барановым в Ново-Архангельске) с грузом мехов на 581 169 руб., а штурман Дубинин на бриге «Финляндия» привез промысел Атхинского отдела — 904 каланов, 2150 песцов и 4238 котиков{482}. Подушкин вскоре на своем корабле ушел в Ново-Архангельск, а «Беринг» направился за продовольствием на Гавайские о-ва, где потерпел крушение во время бури (часть груза и все люди были спасены). Словно какое-то проклятье тяготело все эти годы над колониальной флотилией РАК.

В это время разгоралась война между Великобританией и США (1812-1815). Американские капитаны, опасаясь английских крейсеров, стали чаще приходить в Ново-Архангельск и надолго оставаться здесь под защитой крепостных пушек. Нередко они предлагали Баранову свои грузы и даже корабли по умеренной цене, и главный правитель охотно шел на такие сделки, расплачиваясь котиковыми шкурками. С одним из американских капитанов, Уильямом X. Дейвисом, Баранов решил попытать счастья в торговле с Филиппинами. Погрузив на его корабль «Изабелла» колониальные товары, он послал Дейвиса в Манилу в июне 1814 г. {483} Но эта торговая экспедиция в целом окончилась неудачей: тропические острова вряд ли нуждались в аляскинской пушнине. Китайские же и японские порты были по-прежнему закрыты для русских судов.

В это время на главного американского партнера РАК Джона Дж. Астора обрушилась волна неудач. Его фактория в устье р. Колумбия — Астория — перешла в руки англичан под угрозой захвата десантом с британского фрегата, почти все его суда в акватории Тихого океана, в том числе с грузами для РАК, потерпели крушение или были захвачены индейцами северо-западного побережья. С другой стороны, и Главное правление РАК потеряло к этому времени [142] интерес к американскому мехоторговцу: после заключения мира с Англией и с окончанием Отечественной войны 1812 г. оно надеялось само наладить снабжение российских колоний из С.-Петербурга путем снаряжения кругосветных экспедиций.

В октябре 1813 г. в Русскую Америку был послан из Кронштадта корабль «Суворов» под командованием лейтенанта М. П. Лазарева — будущего первооткрывателя Антарктиды и героя Наваринского сражения. В ноябре 1814 г. судно достигло Ново-Архангельска и осталось здесь на зимовку. Уже в марте 1815 г. начались трения между Барановым и офицерами корабля, которым наскучило долгое пребывание на Ситхе. На предложение Лазарева отправить «Суворов» в плавание главный правитель ответил отказом. Вскоре у крепости должны были появиться тлинкиты для ловли сельди, и ему нужно было иметь под рукой судно для дополнительной защиты от возможного нападения воинственных индейцев: весной прошлого года тлинкиты убили двух стрелков, находившихся на службе РАК{484}. Отказ разочаровал подчиненных Лазарева. «Таковое неожиданное известие, — записал в своем журнале лейтенант «Суворова» С. Я. Унковский, — каждому из нас было весьма неприятно, но должно было выполнить все прихоти управляющего торговой компании...»{485}. На него произвели удручающее впечатление угнетение и бесправие туземцев и русских промышленников, находившихся в Ново-Архангельске, как и царившее среди них пьянство. «Собственный пример — здешний правитель — их также много к этому подстрекает, — отмечал Унковский, — который часто вместе с ними напивается до потеряния памяти, и при таких случаях нередко доходило и до смертоубийства»{486}.

Лишь в начале мая 1815г. Баранов отправил Лазарева на о-ва Прибылова за грузом котиковых шкурок. В середине июня «Суворов» вернулся в Ново-Архангельск, доставив сюда 72 500 котиков, 5 тыс. шкурок песца, 80 пудов моржовых клыков и 10 777 сивучьих шкур{487}. Через несколько дней в Ново-Архангельский порт возвратился и куттер РАК «Св. Константин», посланный А.А. Барановым еще в апреле в проливы арх. Александра для торговли с индейцами. В районе о-ва Долл его пытались безуспешно атаковать хайда-кайгани{488}. [143]

А курсировавший по проливам с той же целью корабль «Открытие» под начальством лейтенанта Подушкина привез 486 каланьих шкурок, вымененных у тлинкитов{489}. Это было опасное занятие, и поэтому принимались чрезвычайные меры предосторожности от возможного нападения индейцев во время торговли. Палуба судна в таких случаях огораживалась абордажными сетями и парусными завесами, на баке выставлялось несколько орудий, заряженных картечью, весь экипаж вооружался ружьями и пистолетами и был настороже{490}.

Малейшая невнимательность или легкомыслие могли иметь печальные последствия. Так, во время плавания среди островов арх. Александра штурман корабля «Открытие», которым командовал Подушкин, съехал на берег собирать ягоды, не будучи вооружен, и попал в плен к тлинкитам. Те привели штурмана к кораблю и, приставив кинжалы к его груди, потребовали от Подушкина выкуп — половину груза всего судна, на что последний, разумеется, согласиться не мог. Он избрал способ выручки своего подчиненного из индейского плена в стиле лучших пиратских романов. Для этого Подушкин отправился на юг к о-вам Королевы Шарлотты и там вероломно заманил к себе на корабль двух вождей местных индейцев хайда, на которых и обменял затем своего неосторожного штурмана. Уже позднее, сообщая подробности этого эпизода молодому лейтенанту Ф. П. Литке, Подушкин хладнокровно продолжал: «Получивши назад штурмана, велел я стрелку своему Зензину застрелить тойона (вождя индейцев. — А.Г.), его захватившего, который тогда весьма близко на берегу сидел, но, к несчастью, (подчеркнуто Ф. П. Литке. — А.Г.) винтовка осеклась»{491}. Интересно, сколько еще было подобных эпизодов в истории Русской Америки, так и оставшихся не известными до сих пор?

В середине июня 1815 г. атмосфера в Ново-Архангельском порту накалилась: до Баранова дошли слухи, что с американских кораблей, стоявших в гавани, тайно продается оружие и порох тлинкитам. Особые подозрения правителя пали на поверенного Астора Уильяма П. Ханта, прибывшего в Ново-Архангельск на бриге «Педлер». Последний вызвал у Баранова большое недовольство, когда неожиданно предъявил ему к оплате вексель, выданный ранее правителем английскому капитану У. Пиготу за купленные у него товары. Оплату следовало произвести котиковыми шкурами, которые были уже погружены на борт «Суворова» для отправки в Россию. Обстановка несколько разрядилась, когда в Ново-Архангельск пришел сам [144] Пигот и получил злополучные котики. Однако перед уходом в море англичанин передал Ханту бочонок пороха. Этого оказалось достаточно, чтобы Баранов перешел к активным действиям.

Подозревая Ханта в намерении подорвать ночью крепость, а также в незаконной продаже пороха индейцам тлинкитам, правитель послал двух своих приказчиков на бриг Ханта с требованием отдать ему бочонок, полученный от Пигота{492}. Хант наотрез отказался пойти навстречу вздорным, с его точки зрения, требованиям Баранова, в результате чего на борту «Педлера» произошла драка между служащими РАК и американскими матросами. На шум явился сам главный правитель с промышленниками на двух вооруженных фальконетами баркасах и, пристав к бригу с двух сторон, буквально взял его на абордаж. На судне был устроен обыск, изъят порох, а все пушки выведены из строя{493}.

Найденный на бриге порох оказался идентичным тому, который был обнаружен до этого у тлинкитов, хотя не было никаких доказательств того, что именно Хант продавал его индейцам. Напрасно лейтенант Лазарев, подойдя на шлюпке к американскому судну в момент инцидента, пытался урезонить Баранова и положить конец распре. Это лишь вызвало еще больший гнев главного правителя, подозревавшего офицеров «Суворова» в сговоре с американцами. С криком он потребовал от Лазарева немедленно удалиться от брига, угрожая в противном случае открыть огонь по его шлюпке. Хотя Лазарев и отвечал, что не боится угроз, но, бессильный что-либо исправить, вынужден был в конце концов вернуться на свое судно. Через неделю он получил указание Баранова сдать командование кораблем своему заместителю лейтенанту С. Я. Унковскому, а самому выехать через Охотск в Россию{494}.

Этот приказ правителя колоний поверг офицеров «Суворова» в шок. Собравшись на экстренный совет, они решили самовольно покинуть на корабле Ново-Архангельск, тем более что груз пушнины для Главного правления РАК был уже на борту. Немедленно начались приготовления к отходу. «В то же время, — свидетельствовал Унковский, — в доме правителя колоний весь день происходила попойка по случаю примирения его с г-ном Хантом...»{495}.

Ранним утром 25 июня 1815 г. «Суворов» начал выходить на внешний рейд. Стараясь задержать судно, Баранов, оторвавшись от пира, который был в самом разгаре, отдал приказ стрелять по нему из пушек. Но два выстрела из крепости не причинили кораблю [145] никакого вреда, и «Суворов» благополучно добрался до Петербурга летом 1816 г., доставив туда пушнины на 900 тыс. руб. {496}

Руководство РАК неоднократно под различными предлогами добивалось осуждения лейтенанта Лазарева, который нарушил инструкции и «ослушался» главного правителя колоний. Но Морское министерство, давно испытывая стойкую неприязнь к РАК, дважды официально отклоняло все обвинения против Лазарева и наконец полностью его оправдало. С другой стороны, Баранов своим поведением все более дискредитировал компанию, что укрепило Главное правление в решении сменить его на посту главного правителя Русской Америки. Поэтому директора РАК предписали капитан-лейтенанту Л.А. Гагемейстеру, отправленному на корабле «Кутузов» в 1816 г. из Кронштадта в Ново-Архангельск, на месте исследовать всю деятельность Баранова и при необходимости принять от него управление колониями{497}. Кроме того, с 1809 по 1816 г. Баранов не подавал в Главное правление полных финансовых отчетов о своей работе (хотя и высылал регулярно пушнину), что весьма тревожило директоров РАК, как и доходившие до них слухи о «частых подгулках» престарелого правителя{498}.

Сам же Баранов 9 июля 1815 г. отправил в Охотск часть еще остававшихся у него после ухода «Суворова» мехов на старой и ветхой бригантине «Св. Мария Магдалина» под командованием штурмана Е. П. Петрова. Это был достаточно рискованный шаг, так как специальная комиссия из морских офицеров, состоявшаяся за месяц до выхода бригантины в море, нашла ее непригодной к плаванию. Но мнение специалистов было проигнорировано Барановым{499}. К счастью, судно благополучно добралось до Охотска. Правда, здесь оно было выброшено на берег налетевшим штормом и пришло в полную негодность, но люди и груз пушнины на 800 тыс. руб. уцелели{500}.

Помимо собственно пушного промысла, Баранов по мере сил старался развивать в колониях и другие отрасли хозяйства, хотя большими успехами похвалиться не мог. Земледелие и скотоводство не получили широкого распространения (за исключением калифорнийской колонии Росс), что в значительной мере предопределялось неблагоприятным климатом. Не удалось правителю наладить и такие [146] новые виды производства, как выделку из пуха морских котиков чулок, перчаток и шляп или изготовление сукна из калифорнийской шерсти (для опыта было выткано несколько аршин). Изделия из пуха оказались непрочными, а затруднения с поставками козьей шерсти из испанских владений приостановили дальнейшие шаги в этом направлении{501}. Кораблестроение, начатое на Аляске еще в 1793 г., к концу правления Баранова пришло в упадок после отъезда из колоний американского мастера Линкольна в 1809 г. Кроме того, покупать добротные американские суда оказалось выгоднее, чем строить собственные в Ново-Архангельске. Куда более успешно развивалось на Кадьяке и в Ситхе ремесло: металлообработка, слесарное и столярное дело, выделка кож и т. п. Некоторые изделия русских мастеров охотно покупали испанцы в Калифорнии, а медную посуду, кольца и табакерки : — индейцы и эскимосы Аляски. Уже к середине 1810-х гг. русские колонии могли почти полностью обеспечивать себя многими ремесленными изделиями.

Продолжалось географическое изучение Русской Америки: в июле 1816 г. маленький бриг «Рюрик», снаряженный на средства Н.П. Румянцева для изучения Северо-Восточного морского прохода между Тихим и Атлантическим океанами, вышел из Петропавловска под командованием известного в будущем мореплавателя лейтенанта Отто фон Коцебу. Он должен был произвести разведку якорных стоянок в районе Берингова прол., а затем в следующем году вернуться сюда для более детального обследования американского побережья при помощи нескольких алеутских байдарок, взятых на Уналашке.

Коцебу побывал на крупном о-ве Св. Лаврентия, а затем достиг большого залива, названного впоследствии его именем, к северу от Берингова пролива. Местные эскимосы приняли русских моряков достаточно дружелюбно, хотя и не понимали переводчика-алеута, взятого на «Рюрик» в Петропавловске. В Беринговом прол. Коцебу открыл о-в Ратманова, подходил к побережью Чукотки, а оттуда ушел на Уналашку. Далее он отправился на юг, побывал в Калифорнии в зал. Сан-Франциско. Проведя зиму в теплых широтах на Гавайях и Каролинских о-вах, Коцебу летом 1817 г. вернулся на Уналашку, затем зашел на о-ва Прибылова, откуда отправился на север к американскому побережью. Экспедиция, однако, была прервана из-за болезни капитана «Рюрика» ив 1818 г. возвратилась в Петербург, привезя с собой огромное количество научных материалов{502}. Российско-американская [147] компания по мере сил содействовала путешественнику. Географические исследования были, безусловно, сильной стороной деятельности РАК, ведь именно благодаря организованным ею кругосветным плаваниям российский флот фактически вышел в Мировой океан и совершил ряд важных открытий.

К середине 1810-х гг. перед Российско-американской компанией возникла проблема креольского (метисного) населения русских колоний. Его численность возрастала довольно быстрыми темпами, и к 1816 г. в Русской Америке насчитывалось более 300 креолов, включая детей. Их отцами были обычно русские из различных губерний и сословий (мещане, государственные крестьяне, купцы), хотя бывали и исключения, например братья Иван и Алексей Скотт, отцом которых был английский моряк{503}. Матерями креолов были главным образом эскимоски Кадьяка и алеутки, но встречались и русско-индейские метисы. Постепенно увеличивалось и число детей, рожденных от русских и креолок (т. е. имевших только четверть туземной крови). Среди последних был и получивший образование в Петербурге известный путешественник, а впоследствии начальник аянского порта и генерал-майор Александр Филиппович Кашеваров. Он был сыном учителя кадьякской и новоархангельской школ Ф.А. Кашеварова и креолки{504}, а не алеутки, как нередко ошибочно сообщается в литературе.

По мере роста количества креолов Главное правление РАК начало испытывать некоторые затруднения в определении их статуса, поскольку, согласно существовавшей в Российской империи практике, каждый человек должен был приписываться к тому или иному сословию и нести соответствующие государственные повинности. РАК обратилась с запросом по этому поводу к царскому правительству, в компетенцию которого входили подобные дела. При этом компания указывала на «политическую» выгоду креолов, служивших связующим звеном между русскими и туземцами, как для «открытия каких-либо вредных замыслов» последних, так и для их более успешной культурной ассимиляции. РАК вообще предполагала в будущем заменить большинство своих служащих, завербованных в России, креолами. Это было бы для нее весьма выгодно из-за ликвидации значительных транспортных издержек на доставку из метрополии в колонии рабочей силы. Кроме того, компания ходатайствовала об отмене для креолов государственных податей, что также облегчило бы ее финансовое бремя, поскольку она обязана была выплачивать налоги за русских промышленников во время их службы в колониях{505}. [148]

Государство в лице ГП РАК стремилось к строгой регламентации буквально всех сфер жизни российских колоний в Америке. Не только хозяйственные и торговые дела, но даже быт и семейно-брачные отношения должны были находиться в поле зрения главного правителя колоний. Главное правление РАК предписывало А.А. Баранову: «При вступлении креолов в законный возраст стараться об обзаведении их семействами, доставляя им жен из туземных семейств, если бы не оказалось креолок...» Кроме того, руководство компании возлагало на главного правителя заботу о воспитании и образовании креолов, «чтоб возвести их на ту ступень гражданственности, в которой они могли бы быть полезны не только себе, но и государству»{506}.

Почти все взрослые креолы были обучены грамоте и письму в кадьякской или новоархангельской школах, а некоторые из наиболее способных стали учениками навигации, ремесленниками, приказчиками и письмоводителями, как, например, Иван Ларионов (сын убитого индейцами начальника Якутатской крепости Степана Ларионова) или Иван Куликалов (сын передовщика на о-вах Прибылова Демида Куликалова){507}. Сын главного правителя Баранова Антипатр тоже закончил школу (как и его сестра Ирина). Помимо грамоты, письма и арифметики он знал немного английский язык и разбирался в навигации, постигая науку кораблевождения во время плаваний на судах РАК, где служил в качестве суперкарго{508}.

Однако, несмотря на старания Главного правления привлечь внимание правительства к проблеме сословной принадлежности креолов еще в середине 1810-х гг., этот вопрос был решен правительственной бюрократией только через 5 лет — в 1821 г.

Другим, более успешным начинанием Главного правления стало учреждение им в 1816 г. специальных денег для русских колоний в Америке — так называемых «марок» Российско-американской компании. Они изготовлялись из окрашенных в разные цвета прямоугольных кусочков дубленой тюленьей кожи со штемпелем РАК и указанием номинала (25 и 50 коп., 1, 5 и 10 руб.). На необходимость иметь в колониях «особую монету» указывал в свое время еще Н.П. Резанов{509}. В 1817 г. в Русскую Америку было доставлено кожаных марок на 12 тыс. руб. {510}

Введением в обращение «марок» РАК преследовала несколько целей: облегчить и полностью поставить под свой контроль товарно-денежные отношения в колониях; стимулировать перевод промышленников [149] на твердое фиксированное жалование вместо полупаевой системы; снять с приказчиков компании обвинения в приписках и обсчетах, приводивших промышленников к долговой кабале (на что жаловалось в Петербург сибирское начальство{511}), и, наконец, введение «марок» позволяло Главному правлению компании обогащаться за счет искусственно установленного курса: царское правительство отказывалось нести ответственность за котировку «марок». С. Б. Окунь совершенно справедливо писал по этому поводу: «Поскольку изъятие марок, пришедших в негодность, и замена их вновь выпускаемыми правительством не контролировались, правление имело возможность целиком покрывать свои колониальные расходы ничем не обеспеченными марками»{512}. Последние не являлись универсальным платежным средством: на них нельзя было купить товары у иностранцев. Даже имея «марки», промышленник или туземец не всегда мог приобрести за них нужные ему вещи или продукты в компанейской лавке, так как распределение наиболее дефицитных товаров находилось в руках главного правителя колоний или его ближайших помощников.

В связи со все более участившейся критикой компании за низкий уровень обеспечения религиозного и нравственного просвещения жителей колоний Главное правление предприняло в этом отношении некоторые шаги. Здесь открывалось широкое поле деятельности: ведь даже в «столице» Русской Америки до 1816 г. не было ни одного лица духовного звания, и богослужения отправлял промышленник Беляев, а духовная миссия на Кадьяке давно пребывала в глубоком кризисе.

Первоначально РАК сделала ставку на воспитанника компании креола Прокопия Лаврова, который со своим духовным наставником иеромонахом Гедеоном отправился в Россию в 1807 г. После получения углубленного религиозного образования он должен был возвратиться в колонии в сане священника и способствовать распространению христианского учения среди своих земляков. Компания не только содержала Лаврова за свой счет, но даже женила его в Великом Устюге на «воспитанной в благочестии девице» и снабдила молодую семью всем необходимым в быту, израсходовав на это более 7 тыс. руб. Однако, несмотря на все старания РАК, Лавров предпочел не ехать в колонии, а остаться в России, заручившись поддержкой иркутского архиепископа{513}. Поэтому летом 1816 г. из Охотска в Ново-Архангельск был отправлен другой священник — Алексей [150] Соколов — вместе со своим семейством. Здесь он нашел уже готовую двухэтажную часовню, которая вскоре была достроена при личной финансовой поддержке А.А. Баранова и превращена и храм, освященный 18 марта 1817 г. во имя верховного покровителя колоний св. архистратига Михаила{514}. Сосуды для новой церкви были изготовлены ново-архангельскими мастеровыми из испанского серебра, полученного в Калифорнии, а облачения для священника были сшиты из китайских материй{515}.

Однако главной заботой РАК продолжала оставаться добыча пушнины. В связи с существенным истощением популяции калана на северо-западном побережье и берегах Калифорнии уже во второй половине 1810-х гг. РАК все более начинает переориентироваться на добычу речного бобра, который в изобилии водился во внутренних районах Аляски. Об этом красноречиво свидетельствует «Таблица общей массы промыслов по Кадьякскому отделу за 1803-1818 гг.»{516}, где нашли свое отражение соответствующие тенденции: резкое падение в указанный период добычи калана, (в 10 раз!) и увеличение примерно в два раза количества приобретенных компанией шкур сухопутных и речных животных, особенно бобров.

Перемены в промысловой ориентации способствовали определенным изменениям и в направлении основного вектора русской колонизации. Если раньше он был ориентирован на юг вдоль богатого каланом северо-западного побережья, то теперь все более отклонялся на север и северо-восток, в глубинные районы материка{517}. Так, начальник Николаевского редута вновь стал посылать зимой опытного промышленника с товарами на оз. Илиамну, где некогда находилось русское поселение, для вымена пушнины у местных индейцев. Баранов даже намеревался вновь отстроить там факторию. А в декабре 1817 г. промышленник Еремеев, перезимовав до этого на Илиамне, исследовал озерный край к западу от бассейна р. Нушагак{518}, заложив таким образом основы для последующих экспедиций РАК в этот регион. [151]

В 1817 г. по приказу А.А. Баранова была проведена перепись туземного населения колоний, которая выявила даже некоторое увеличение численности кадьякцев, аляскинцев и чугачей (особенно последних, возможно за счет причисления к ним части индейцев атна). В то же время довольно резко сократилась численность алеутов Уналашкинского отдела и индейцев танаина (последних примерно на 30%, правда по сравнению с данными переписи 1800 г.: с 2378 до 1503 человек){519}. Главной причиной этого были, очевидно, эпидемические заболевания. В целом в период с начала века до 1818 г. зависимое коренное население российских колоний уменьшилось примерно на 1/у Соответственно сократилось и количество байдарок, входивших в состав промысловых флотилий РАК. Этой тенденции способствовало и почти полное истребление калана в территориальных водах Русской Америки. Поэтому к концу правления А.А. Баранова с Кадьяка высылались на промысел только две партии: по южной стороне острова и в район зал. Кука и Принс-Уильям — всего не более 200 байдарок. Кроме того, в Ново-Архангельске базировалась «ситхинская» партия примерно из 90-100 байдарок кадьякцев и лисьевских алеутов. В Уналашкинском и Атхинском отделах промысел вели мелкие группы байдарок или отдельные охотники-зверобои.

Как и предыдущие, перепись 1817 г. продемонстрировала четкую диспропорцию между полами — туземцев-мужчин на Кадьяке было на 319 человек (или на 16%) меньше, чем женщин{520} (по другим данным разрыв составлял 286 человек){521}. Это было результатом более высокой смертности мужчин на опасных морских промыслах Российско-американской компании.

Превышение численности туземных женщин над туземцами-мужчинами, местные культурные традиции, допускавшие многоженство, слабость религиозных христианских предписаний, почти полное отсутствие в колониях русских женщин и наличие среди русских промышленников большого количества холостых мужчин предопределили специфику семейно-брачных отношений на Кадьяке. Вот что писал по этому поводу Ф. П. Литке: «Обыкновение держать по две жены довольно обще не только между островитянами, но даже между русскими промышленными. Много было споров о том, полезно сие или вредно; но наконец, кажется, решились на сие смотреть сквозь пальцы и даже, как говорят, отец Герман дал на сие свое согласие, думая, что запрещение... повлечет за собой разврат»{522}. [152]

В конце июля 1817 г. в Ново-Архангельск вновь пришел из Петербурга корабль РАК «Суворов» под командованием лейтенанта З. И. Понафидина, а 20 ноября того же года — 12-пушечный корабль «Кутузов» под начальством капитан-лейтенанта Л.А. Гагемейстера. На обоих судах Главное правление послало в колонии товаров и припасов на полмиллиона рублей{523}.

Гагемейстер, располагавший полученными от директоров РАК полномочиями по смещению престарелого Баранова с поста главного правителя Русской Америки, долго не решался на этот шаг. По свидетельству К. Т. Хлебникова, прибывшего тогда же в Ново-Архангельск на корабле «Кутузов», жалобы самого Баранова на здоровье и на долгое отсутствие преемника вынудили Гагемейстера принять на себя управление колониями. Хлебников указывал и на другую, более весомую причину: смена правителей произошла «для упреждения дальнейших беспорядков», которые наблюдались в последний период правления А.А. Баранова. Еще одной причиной, побудившей Гагемейстера решиться занять пост главы российских колоний, было сватовство лейтенанта корабля «Суворов» С.И. Яновского к дочери Баранова Ирине: Яновский обещал Гагемейстеру вскоре после женитьбы принять у него ответственную должность и избавить от дальнейших хлопот по управлению обширным краем{524}. 11 января 1818 г. Гагемейстер объявил Баранову о вступлении на пост главного правителя Русской Америки и предъявил соответствующие документы Главного правления РАК, подтверждавшие его полномочия{525}.

Передача власти проходила спокойно, в достаточно деликатной форме, поэтому нельзя согласиться с утверждениями некоторых авторов, что Гагемейстер «жаждал» ухода Баранова и бесцеремонно сместил его с поста руководителя колоний{526}. Этого не могло быть, поскольку они были знакомы уже более 10 лет и уважительно относились друг к другу (в свое время Баранов даже просил министра коммерции графа Н.П. Румянцева «исходатайствовать» у императора какую-нибудь награду своему будущему преемнику{527}). То, что сменил Баранова именно морской офицер, было, конечно, не случайно: тем самым усиливался государственный, а в какой-то мере и военный контроль за жизнью русских колоний в Новом Свете. На необходимость [153] иметь во главе Русской Америки офицера военно-морского флота указывал еще в 1805 г. сам А.А. Баранов{528}, имевший немало неприятностей из-за неподчинения ему, как гражданскому чиновнику, состоявших на службе РАК морских офицеров. Наконец, этому же способствовало местонахождение колоний, их морская ориентация. Поэтому в дальнейшем все «главные правители Русской Америки избирались исключительно из офицеров ВМФ, что также в какой-то мере смягчало традиционное противостояние РАК и Морского министерства.

Сдача дел в Ново-Архангельске, опись строений, товаров и капиталов продлились до конца сентября. Всесторонняя проверка не выявила никаких серьезных злоупотреблений, хотя у Баранова было более чем достаточно возможностей для личного обогащения за счет РАК{529}. Он так и не нажил серьезного состояния за всю свою 28-летнюю службу в колониях, предпочитая жертвовать на школы, больницы и церкви, материально поддерживать родственников и друзей (И. А. Кускова, И. Г. Коха, И. И. Баннера и др.).

В то же время масштабы и результаты деятельности Баранова говорили сами за себя: благодаря его предприимчивости, энергии и неустрашимости, вопреки многочисленным объективным и субъективным трудностям, ему удалось раздвинуть границы русских колоний в Америке и заложить относительно прочные основы их дальнейшего существования, равно как и финансового благополучия Российско-американской компании. Так, если в 1799 г. совокупный капитал РАК составлял 2 млн. 588 тыс. руб., то в 1816 г. — 4 млн. 800 тыс. руб. (с учетом находившегося в обороте — почти 7 млн. руб.). РАК полностью смогла рассчитаться с долгами и выплатила 2 млн. 380 тыс. руб. дивидендов своим акционерам. С 1808 по 1819 г. из колоний поступило пушнины более чем на 15 млн. руб., а еще на 1 596 465 руб. хранилось на складах Ново-Архангельска во время смены А.А. Баранова на посту главного правителя Русской Америки. Со своей стороны, Главное правление компании послало туда товаров всего на 2 817 319 руб., т. е. в 5 раз меньше (реально Баранов в колониях получил «потребностей» всего на 884 224 руб.). Крайний недостаток снабжения из метрополии вынуждал Баранова приобретать необходимые колониям товары у иностранцев — всего на сумму около 1,2 млн. руб. {530} Еще не менее 2,5 млн. руб. РАК потеряла в период с 1799 по 1816 г. в результате кораблекрушений, бесхозяйственности и нападений туземцев. Общая же прибыль, [154] полученная компанией за этот период, составила огромную по тем временам сумму в 12 832 364 руб., из которой треть (!) ушла на содержание бюрократического аппарата компании{531}. С 1797 г. по, август 1816 г. государство получило от РАК в виде налогов и пошлин 1 565 809 руб. 64 коп. {532}

С определенной долей уверенности можно утверждать, что если бы русские владения в Новом Свете возглавил не Баранов, то они, равно как и сама Российско-американская компания, неминуемо потерпели бы крах еще в начале 1800-х гг., когда колонии были фактически брошены на произвол судьбы. Даже многолетний сотрудник и преданный интересам компании К. Т. Хлебников вынужден был признать: «Компания не доставляла сперва в колонии в достаточном количестве товаров для вымена от диких (туземцев. — Д. Г.), и даже для платежа им. Например, в 1802 году на бриге Елизавета с Хвостовым получено товаров на 20 т[ысяч] рублей, и в том числе много ненужных. Но потребности на платеж Алеутам за обильные в то время промыслы простирались до 150 т[ысяч] рублей. Баранов, находясь в крайности, должен был из местных произведений извлекать вещи для платежей. Он отряжал Алеутов ловить птиц и еврашек, из шкур коих приготовляли парки и оными платили Алеутам за работы, промысла и проч. Это главные статьи, на которых обвинители Баранова основывают свои доказательства. Но его ли вина в этом? Он хотел еще прикрыть временную невнимательность или другие причины, по коим не исполнялись иногда Компанией его требования»{533}.

Оценивая свершения Александра Андреевича Баранова за всю многотрудную жизнь, все тот же К. Т. Хлебников справедливо подчеркивал: «Если славят отважного Ермака и Шелихова, то Баранов станет, конечно, не ниже их, ибо он удержал и упрочил завладения Шелихова и до возможной степени просветил и образовал народ, ему вверенный. Шелихов, можно сказать, делал только свои предположения; но Баранов докончил оные и все привел в исполнение; а кто не знает, что легче предписывать, чем исполнять? Кроме того, он сам сделал дальнейшие и важные заселения, о коих Шелихов и не помышлял»{534}.

Состарившийся и больной Баранов долго колебался в выборе места, где он мог бы провести остаток своих дней. Одно время он хотел принять приглашение знакомых американских капитанов и отправиться с ними в Нью-Йорк или Бостон, а оттуда уехать в Россию к оставшимся там родственникам. Были у него и мысли [155] поселиться на Гавайских о-вах (там находились земельные участки, подаренные ему полинезийским королем Камеамеа I) или остаться навсегда в колониях. Для этого в Озерском редуте (построенном около 1809 г. в 20 верстах к югу от Ново-Архангельска) начался ремонт дома для бывшего главного правителя{535}. Наконец пришедшему на шлюпе «Камчатка» в июле 1818 г. капитану 2 ранга Головкину удалось уговорить Баранова возвратиться в Россию. На этом же настаивал и Гагемейстер, опиравшийся на инструкцию ГП РАК: бывший главный правитель должен был представить руководству компании полный финансовый отчет о своей деятельности с 1809 г. {536}

Баранов оставил колонии 27 ноября 1818 г. на корабле «Кутузов» вместе с Гагемейстером, сдавшим свой пост лейтенанту Яновскому. Проводить Баранова явилось все население Ново-Архангельска; прибыли даже тлинкиты во главе с Катлианом. Одному из индейских вождей, его старому другу, бывший правитель подарил свою железную кольчугу, которую постоянно носил под одеждой.

По пути на родину Баранов тяжело заболел и скончался вскоре после выхода судна из Батавии (Джакарты) 16 апреля 1819 г. Тело первого главного правителя Русской Америки было по морскому обычаю опущено в воды Зондского пролива. Так окончательно завершилась «эра Баранова» в истории Аляски, пожалуй, наиболее интересная и драматичная страница ее прошлого. [156]

Дальше