Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 1.

Русские колонии на Аляске на рубеже XIX в.

1. Российско-американская компания: некоторые штрихи к портрету

Указ императора Павла I Правительствующему сенату от 8 июля 1799 г. об образовании «под высочайшим покровительством» Российско-американской компании (РАК) положил начало новому этапу в истории Русской Америки.

Во-первых, сама РАК выросла из естественной капиталистической тенденции к монополизации предпринимательской деятельности, представленной в данном случае пушным промыслом и торговлей различных купеческих компаний на Алеутских о-вах и Аляске. Победителем в ожесточенной конкурентной борьбе оказалась компания наследников Г. И. Шелихова в лице его вдовы Наталии Алексеевны и двух зятьев — крупного купца М. М. Булдакова и камергера Н.П. Резанова{25}.

Во-вторых, создание монопольной компании отвечало устремлениям царского правительства, которое было заинтересовано в подконтрольности русской колонизации Нового Света, упорядочении эксплуатации коренного населения и природных богатств Аляски. Кроме того, монополия более всего соответствовала тому общественному строю, который существовал в тогдашней России,

В-третьих, «единая сильная организация позволяла царизму эффективнее решать вопросы как собственной экспансии, так и противодействия иностранным конкурентам в северной части Тихого океана, что не в меньшей степени соответствовало и чаяниям русских купцов, добивавшихся устранения зарубежных соперников в пушной торговле в этом регионе (нередко под прикрытием патриотической риторики). [15]

Сочетание интересов отечественных предпринимателей и царской бюрократии, собственно, и привело к их симбиозу в лице Российско-американской компании. Хотя формально она являлась частной организацией, но реально представляла собой своеобразное ответвление государственного аппарата. Вовсе не случайно, что за свою деятельность руководство РАК получало правительственные чины и награды — медали, ордена, ценные подарки{26}. Как справедливо отмечал один из исследователей этой проблемы, торговое предприятие сибирских купцов было преобразовано в правительственное учреждение, закамуфлированное коммерческой терминологией. Это диктовалось социально-экономическими, политическими и культурными реалиями Российской империи, долго не позволявшими ни одному институту, организации или ассоциации, невзирая на род их деятельности, существовать вне строгого правительственного контроля{27}. Да и само руководство РАК прекрасно отдавало себе отчет в своей подлинной функции. «Действия Компании, — отмечалось в его документах, — тесно сопряжены с пользами государства, и что по сей единой уже причине служение Компании есть служение Отечеству»{28}.

«Огосударствление» РАК проявлялось и в том, с какой легкостью она получала правительственные кредиты на сотни тысяч рублей (в 1802 г., например, казна выдала компании 200 тыс., в 1803 г. еще 150 тыс.). Весьма символично и то, что в 1806 г. РАК был дарован особый флаг, повторявший цвета национального, с двуглавым царским орлом. О том же говорят и многочисленные льготы компании, и возможность доносить о своих проблемах непосредственно императору{29}. Стремясь поднять авторитет РАК и еще более упрочить ее связь с государством, в число акционеров компании весной 1802 г. вступили сам Александр I, вдовствующая императрица Мария Федоровна и ряд крупных царских сановников, среди которых наиболее последовательно интересы РАК пытался отстаивать граф Н.П. Румянцев. При этом покупка акций рассматривалась правительством как патриотический акт и общественный долг{30}, а «корреспондент» компании, ее главный ходатай при царском дворе Н.П. Резанов даже предлагал Александру I жаловать особые мундиры или, по крайней [16] мере, эмалевые кресты с вензелем императора всякому, кто покупал не менее 50 акций РАК{31}. Однако несмотря на все эти усилия, количество акционеров было невелико, а число нераспроданных акций оказалось очень значительным. Состоятельные люди не спешили вкладывать свои капиталы в эту полугосударственную организацию, не имея твердых гарантий будущих доходов. И на это были свои причины.

Исследователи уже неоднократно отмечали, что финансовые отчеты и документы РАК были сфальсифицированы{32} или, говоря более мягко, не всегда отличались большой точностью. Так, генеральный баланс компании, составленный в 1799 г. ее директорами Я. Н. Мыльниковым и С. Старцевым, был раскритикован двумя другими руководителями РАК — М. М. Булдаковым и Н.П. Резановым{33}. Последний составил собственную версию генерального баланса, который, в свою очередь, также подвергся критике со стороны Главного правления (ГП) компании{34}. И это неудивительно: при отсутствии биржевой котировки акций, непостоянстве пушного промысла и динамике торговли, махинаций и приписок некоторых служащих РАК, включая и некоторых директоров, создание объективного баланса капиталов компании было почти безнадежным делом.

Положение усугублялось отсутствием быстрой и надежной связи с колониями. Ситуация там могла существенно измениться, но проходили месяцы, а порой и годы, прежде чем информация об этом доходила до Главного правления. И наоборот: колониальное начальство вынуждено было часто медлить, дожидаясь решения или санкции директоров компании в С.-Петербурге, куда по настоянию Резанова переместилось Главное правление из Иркутска в 1801 г. Эта мера, предпринятая, с одной стороны, для ослабления позиций иркутских купцов в администрации РАК, а с другой — для более близкого контакта с правительством, не могла не сказаться на оперативности принятия решений. «Зависимость его от Главного правления компании в Петербурге, — с сарказмом писал о колониальном руководстве историк-публицист С. С. Шашков, — была, [17] конечно, крайне неудобна, это почти то же, если бы Камчатку приписать к Смоленской губернии, а Якутскую область — к Земле Войска Донского!»{35}.

Кроме того, перевод правления в столицу отрицательно сказался на взаимоотношениях с сибирскими властями, поддержкой которых некогда успешно пользовался Г. И. Шелихов. Заручившись «высочайшим покровительством», руководство РАК перестало считаться с охотским начальством и отчитываться перед сибирскими генерал-губернаторами о своей деятельности в колониях, предписав их правителю А.А. Баранову посылать всю корреспонденцию непосредственно в столицу, а не в Охотск, «поелику компания губернскому начальству нимало не подчиняется, а при том как теперь настает время к образованию в Америке многих государственных видов, которые должны быть содержаны в великой тайне и вам только одному, как главному правителю, доверяемы будут, а потому и нет надобности в доставлении сих сведений к начальству Иркутской губернии, где никакая тайна хранима быть не может»{36}.

Однако это требование было продиктовано не столько стремлением сохранить в тайне планы правительственной экспансии в Америке, сколько желанием прикрыть собственные просчеты и злоупотребления. При этом информация скрывалась порой даже от собственных акционеров с правом решающего голоса, как, например, в случае с коллежским асессором Д. Соболевским, который жаловался на это Н.П. Румянцеву в 1806 г. {37} Такое положение является характерным признаком любой бюрократической организации в любую эпоху, а РАК, собственно говоря, и была такой организацией по своей сути, так как ее коренной интерес состоял в обеспечении безбедной жизни своим служащим-чиновникам. «Если же компания и приносит какую пользу частным людям, — писал В. М. Головнин, — то это большому числу приказчиков, бухгалтеров, конторщиков и проч., которыми наполнена ея контора»{38}. Впрочем, подчеркивал Головкин, основы такого порядка были заложены еще до образования самой РАК — при составлении Акта Соединенной Американской компании: «Сочинители сего акта, по-видимому, хотели, чтобы компанейское правление мелочным канцелярским обрядом и множеством бумаг письма и писцов превосходило даже самые присутственные места наши. Прямое же намерение едва ли не было то, чтоб [18] под маскою наружной точности в делах удобнее и безопаснее было личные себе выгоды доставлять»{39}.

Хотя РАК была создана в значительной мере как проводник политики самодержавия в Америке, справедливости ради надо отметить, что ее устремления не всегда совпадали с интересами правительства. Скрытый конфликт в каждом конкретном случае разрешался неизменно в пользу последнего: никто из руководства компании никогда не решался идти против «высочайшей воли», а судебные инстанции для разрешения такого рода дел просто отсутствовали.

2. Положение в Русской Америке на рубеже веков: поселения и экономика

К моменту образования Российско-американской компании в июле 1799 г. цепь редких русских колоний охватывала о-ва Алеутской гряды, Южную и Юго-Восточную Аляску до зал. Якутат. Отдельные артели русских промышленников базировались на о-вах Прибылова и на курильском о-ве Уруп. Главным поселением, «столицей» Русской Америки, было укрепленное селение Павловская Гавань на о-ве Кадьяк. Здесь постоянно проживало 60-100 русских и имелись небольшие ремесленные мастерские: кузница, слесарня, литейное, столярное и кожевенное производство, а также находилась Кадьякская контора РАК, правителю которой А.А. Баранову были подчинены все остальные русские колонии, располагавшиеся в южной части Аляски. Они представляли собой поселения разных типов: укрепленные фактории (крепости, редуты), неукрепленные фактории (одиночки, артели) и, наконец, временные сезонные жилища (шалаши, хижины, зимовья). Нередко, особенно на Алеутских о-вах, русские жили в туземных селениях в полуземлянках алеутов или эскимосов либо сами строили аналогичные жилища.

Гарнизоны маленьких деревянных редутов и крепостей состояли обычно из 12-25 русских промышленников с несколькими подчиненными туземцами-работниками и заложниками-аманатами. В неукрепленных факториях проживали 1-3 промышленника с несколькими туземцами. Кроме того, существовали и временные промысловые отряды (артели) для добычи зверя или птицы в определенный период года. По мере развития промысловой деятельности и перенесения ее в другие районы старые артели могли быть упразднены, «редутские команды» сокращены и переведены в другие районы и гарнизоны, а сами редуты преобразованы в артели.

Центром российской колонизации в Новом Свете был о-в Кадьяк. Здесь, помимо Павловской Гавани, русские жили еще в четырех [19] артелях: Игакской, Трехсвятительской, Алитакской и Карлукской. Последняя из них располагалась на северо-западе острова и была самой крупной: фактически это был редут, так как здесь имелись земляные укрепления и сторожевая башня — сооружения, отнюдь не лишние при возможном нападении воинственных аляскинцев — эскимосов, близкородственных кадьякцам (конягам, кониагмютам){40}. Именно Карлукская артель давала около половины всей рыбы, добывавшейся на Кадьяке. Рыба была основой питания не только местных туземцев, но и русских промышленников. Правда, во всех кадьякских артелях держали в небольших количествах скот и птицу, разводили картофель и репу, но более масштабному развитию здесь сельскохозяйственного производства препятствовал целый ряд факторов: суровый климат, отсутствие необходимых навыков у местных жителей, недоступность для них сельскохозяйственных инструментов из-за их дороговизны{41} и стремление РАК использовать труд как туземцев, так и русских промышленников прежде всего для добычи пушнины, хотя в своих официальных отчетах правительству компания неизменно подчеркивала свои мнимые успехи в деле хлебопашества и скотоводства.

К югу от Кадьяка на ранее необитаемом о-ве Укамок была помещена специальная артель из 30-40 туземцев под управлением русского промышленника для добычи водившихся здесь в изобилии сусликов-еврашек, из шкурок которых шили теплую одежду — парки. На другом островке — Лесном, к северо-востоку от Кадьяка, располагалась артель, где выпаривали соль для хозяйственных нужд и делали кирпичи. Впрочем, из-за недостатка хорошей глины и извести, а также опытных мастеров увеличить производство кирпича оказалось невозможным, и начатый Барановым в Павловской Гавани пороховой погреб так и остался недостроенным{42}.

Еще две артели (Афогнакская и Малиновская) находились на лежащем неподалеку от Кадьяка о-ве Афогнак, а одна временная артель формировалась для осеннего промысла лисиц и сивучей на близлежащем о-ве Шуях, где жили вывезенные туда с Лисьих о-вов алеуты.

На противолежащем Кадьяку с севера побережье материка также имелись две небольшие артели — Сутхумская и Катмайская, где работники-кадьякцы добывали сивучей и лис, а русские стреляли оленей и медведей, получая часть пушнины от торговли с внутри-материковыми племенами и соседними аляскинцами.

К северо-востоку от Кадьяка, на п-ове Кенай, находились, как минимум, три укрепленных поселения — редуты Александровский, [20] Воскресенский и Николаевский. Первые два из них, потеряв к концу 1790-х гг. свое стратегическое и промысловое значение, были преобразованы в артели. Их былые функции взял на себя Николаевский редут, через который русские осуществляли связь с внутренними районами Аляски и держали в подчинении местных индейцев танаина (кенайцев). Маленькая артель из трех русских промышленников с несколькими кадьякцами была поселена на оз. Илиамна в 1798 г., где до этого находилась крепость компании якутского купца П. С. Лебедева-Ласточкина, уничтоженная незадолго до этого индейцами танаина.

К востоку от Кадьяка, в зал. Принс-Уильям на о-ве Хинчинбрук, (Нучек) был построен Константиновский редут, который контролировал местных эскимосов чугачей и устье впадавшей недалеко в океан р. Коппер (Медная). Здесь проживало около 20 промышленников и много зависимых эскимосов, а также заложники-аманаты, взятые у индейцев атна (атена, медновцев), обитавших в долине р. Коппер.

Еще далее к юго-востоку, на материковом побережье у зал. Якутат находилась русская крепость и селение Новороссийское — неудавшаяся сельскохозяйственная колония, где жили так называемые «посельщики» — ссыльнопоселенцы, отправленные в Америку сибирскими властями с санкции правительства по просьбе Г. И. Шелихова{43}.

К западу от Кадьякского отдела, т. е. области, находившейся в подчинении Кадьякской конторы РАК, лежали «владения» Уналашкинской конторы, располагавшейся на одноименном острове Алеутского архипелага в селении Иллюлюк. В ее подчинении находились артели промышленников и алеутские селения на о-вах Лисьих и Прибылова. Руководил Уналашкинским отделом иркутский купец Е. Г. Ларионов. Правда, первые годы его правления были отмечены конфликтом с экипажем судна иркутских купцов Киселевых «Св. Зосима и Савватий» (мореход А. Сапожников) под начальством приказчика Василия Кожина. Это судно прибыло в Америку еще до принятия монопольных привилегий РАК в 1799 г., и поэтому Ларионов был неправомочен ни удалить промышленников Кожина с островов Уналашкинского отдела, ни включить их в состав своих подчиненных. В одном из своих писем он жаловался Баранову на Кожина и его людей: «Он своими распутствами и глупыми приказаниями по своим жилам (селениям алеутов. — А.Г.) делает мне величайшие расстройства... да и люди его все в расстройстве, многие [21] уже вышли из послушания по неадвантажным (незначительным. — А.Г.) промыслам и по недаче нужного на платье и обувь, а особливо табаком; скажу нелицемерно: много походит на республику»{44}. Особенно раздражало правителя Уналашкинской конторы отношение Кожина к алеутам, которые жили у него «вольно». Лишь в 1803 г. «Св. Зосима и Савватий» возвратился в Охотск. С его отбытием с Алеутских о-вов завершилась эпопея частных купеческих компаний в Америке и все промыслы и управление окончательно перешли под полный контроль РАК.

На Западных Алеутских о-вах (Ближних, Крысьих, Андреяновских) в 1799 г. находилось несколько десятков русских промышленников: 38 из них принадлежали к бывшей Александровской компании (влившейся в РАК) с центром на о-ве Атха; еще 24 человека во главе с правителем-передовщиком Кононом Лодыгиным прибыли туда в 1799 г. {45} Правда, вскоре 22 промышленника с Атхи были переброшены на Уналашку, а оттуда для промысла котиков на о-ва Прибылова во главе с байдарщиком Игнатием Маскаевым{46}. Директорат РАК счел целесообразным подчинить так назывемый, Атхинский отдел (включая Командорские о-ва) своей Охотской (Уракской) конторе, сделав совершенно независимым от правителя Русской Америки (до 1820-х гг.){47}. В дальнейшем этот отдел не играл существенной роли из-за незначительности промыслов (пушной зверь был уже в значительной степени истреблен). Соответственно и русских в нем было совсем мало, например, в 1815 г. их насчитывалось здесь всего 36 человек{48}.

Основой экономики Русской Америки продолжала оставаться добыча ценной пушнины, прежде всего калана, на которого охотились зависимые алеуты и эскимосы, организованные в несколько байдарочных флотилий — «партий». Самой крупной (450-500 двух-трехлючных байдарок) была «главная» партия, формировавшаяся на Кадьяке из молодых и сильных эскимосов для промысла калана более чем за тысячу верст, среди проливов и островов арх. Александра, который населяли воинственные индейцы тлинкиты — «колюжи» или «колоши». Отсюда возникло и другое название этой партии — «дальняя» или «колюжская». [22]

На промыслы «главная» партия отправлялась обычно в апреле, следуя вдоль побережья материка на восток и юго-восток. По пути с Кадьяка к ядру основной флотилии присоединялись байдарки аляскинцев, танаина и чугачей. Возглавлял партию русский «партовщик», которому придавалось в помощь еще 7-10 промышленников. На пути следования «главной» партии во время остановки в Якутате наиболее лояльным туземцам выдавались ружья (не более 40-50 штук) для обороны от возможного нападения тлинкитов.

Вторая партия называлась «тугидакской» (от названия о-ва Тугидак) и состояла из 150-180 байдарок под начальством русского партовщика с помощником. Эта партия охотилась у юго-западных берегов Кадьяка, у о-вов Укамока и Унги. В нее набирались в основном старики, подростки и больные туземцы, не способные отправиться с «главной» партией.

Третья партия («еврашечья») была совсем небольшой — 40 байдарок во главе с русским стрелком. Она промышляла к северо-востоку от Кадьяка и у западной оконечности п-ова Кенай. Четвертая — «сутхумская» партия из 50 байдарок плавала по северной стороне Кадьяка и у противолежащего побережья материка. В нее также рекрутировались пожилые, больные или слишком молодые кадьякцы, аляскинцы и танаина{49}. Позднее была сформирована «ситхинская» партия, насчитывавшая в разное время от 50 до 200 байдарок. Следует учитывать, что на каланьих промыслах использовались главным образом двухлючные, реже трех- и совсем редко однолючные байдарки.

В Уналашкинском отделе на добычу калана высылалось ежегодно около 150 байдарок. Из них формировались небольшие партии по 25-40 байдарок. Они охотились у о-вов Лисьих, Шумагина и п-ова Аляска. Еще примерно 50 алеутских байдарок снаряжалось для промысла на о-вах Атхинского отдела.

Обладание заморскими колониями было немыслимо без флота. И такой флот РАК имела, унаследовав его от компании Шелихова — Голикова. Самым крупным из флотилии РАК в 1799 г. был 22-пу-шечный 3-мачтовый корабль «Феникс» водоизмещением около 240 т. Остальные представляли собой 2-мачтовые гукоры и гукер-яхты: «Св. Екатерина», «Предприятие св. Александры» (по 112 т) и «Северный орел» (64 m), a также небольшие одномачтовые суда «Св. Михаил» и «Св. Симеон» (по 48 т), куттер «Дельфин» и шебека «Ольга»(«Пегас») водоизмещением около 20-30 т. Кроме того, в Охотске был выстроен галиот «Св. великомученик Дмитрий» («Св. Дмитрий»){50}. [23]

Нельзя не отметить, правда, что мореходные качества этих судов, выучка экипажей и мастерство капитанов обычно оставляли желать лучшего. Более чем критически отзывался в свое время о судах охотской постройки Н.П. Резанов, написав о гукоре «Св. Екатерина»: «Екатерина всех надежнее и полезнее потому, что вытащенная на берег служит здесь по недостатку строений магазином»{51}. А сопровождавший его натуралист Г. И. Лангсдорф не менее красноречиво свидетельствовал об экипаже бригантины «Св. Мария Магдалина», состоявшем из необученных промышленников: «Большая часть этих людей совершили первое плавание из Охотска в Камчатку в прошлом году, и поэтому им снова приходилось изучать названия рей, парусов и снастей. Один мешал другому, и во время маневров нельзя было сделать 50 человеками того, что сделали бы 10 настоящих матросов»{52}.

Мало помогло и привлечение на службу РАК офицеров императорского флота (гражданских шкиперов в России было крайне мало из-за слабости внешней торговли, находившейся почти полностью в руках иностранных купцов). Многие из нанятых офицеров были малоискусны, чванливы, любили выпить и вообще халатно относились к своим служебным обязанностям. Сочетание всех этих факторов приводило чуть ли не к ежегодным кораблекрушениям, по крайней мере до середины 1810-х гг.

3. Особенности общественного строя Русской Америки

Удивительно, но эта важная проблема находилась до сих пор на периферии внимания ученых, которые сосредоточивали свое внимание главным образом на описании конкретных исторических событий или отдельных аспектов русской колонизации. В результате в подавляющем большинстве научных работ либо вообще не затрагивается вопрос о сущности общественного строя в Русской Америке, либо на него не дается четкого ответа. Чтобы разобраться с ним, необходимо, прежде всего, проанализировать сложившиеся в российских колониях производственные отношения, положение различных групп трудоспособного населения и формы его эксплуатации.

Хотя владения России в Новом Свете носили гордое название «Русская Америка», самих русских там всегда было абсолютное меньшинство даже в их собственных колониях, не говоря уж о всей [24] территории современного штата Аляска (соотношение коренных жителей колоний и пришельцев в начале XIX в. составляло примерно 20 к 1). Поэтому именно туземцы, а не выходцы из России являлись основной рабочей силой РАК.

Само туземное население колоний не было однородным ни в этническом, ни в социально-экономическом отношении. При его характеристике исследователи нередко пишут, игнорируя хронологию, что оно подразделялось на три категории: 1) «действительно зависимые» туземцы (алеуты, эскимосы), 2) «полузависимые» (индейцы атапаски), 3) «совершенно независимые» (тлинкиты){53}. Однако такая классификация не совсем корректна, поскольку она не отражала реальную ситуацию в начале XIX в. и не была юридически оформлена. Появившиеся позднее по этому вопросу законодательные акты РАК сводили все местное население лишь в две большие группы{54}. Первую составляли туземцы, зависимые от компании и жившие под контролем русских военно-торговых и административно-хозяйственных поселений или прямо в них. Это были все без исключения алеуты и эскимосы Южной Аляски (кадьякцы, аляскинцы и чугачи), а также индейцы танаина. Во вторую группу входили туземцы, не зависимые от РАК. С теми из них, кто обитал у границ контролируемых русскими территорий, компания поддерживала торговые отношения и при первой возможности брала у них заложников-аманатов для обеспечения безопасности своих служащих, а изредка даже нанимала их для работ на добровольной основе. В начале XIX в. это были главным образом эскимосы аглегмюты и различные индейские племена: атна, эяки (угалахмюты или угаленцы) и тлинкиты.

Зависимое туземное население подразделялось, в свою очередь, еще на ряд групп, различавшихся по своему социально-экономическому положению. В самом низу социальной лестницы находились так называемые каюры или «служащие алеуты» (невзирая на этническое происхождение). Это была наиболее угнетенная и бесправная часть населения Русской Америки: неслучайно положение каюров исследователи сопоставляют с положением рабов. Многие из них действительно первоначально были рабами, выкупленными или отнятыми русскими у туземных вождей. Сословие каюров пополняли также сироты, преступники, а иногда и заложники-аманаты, чьи сородичи изменили русским. Морской офицер Г. И. Давыдов свидетельствовал: «Из всех народов набираются Каюры в вечное услужение [25] Компании. Кадьякские Каюры (как самые многочисленные. — А.Г.) разселяются по всем селениям Компании в Америке; отчего Коняги терпят более других...»{55}.

Наряду с «компанейскими» каюрами, работавшими на РАК в целом, у приказчиков и некоторых промышленников были и своего рода «личные» каюры в качестве прислуги. «Всякой почти женатой промышленник, — отмечал Г. И. Давыдов, — имеет в своем услужении несколько каюр»{56}. Последние, однако, не принадлежали им в полной мере, т. е. не превратились в настоящих рабов, поскольку продолжали считаться собственностью компании, хотя и юридически не оформленной.

Каюры — мужчины и женщины — были заняты на всех самых тяжелых и грязных работах: они добывали и перерабатывали рыбу, рубили и таскали дрова, служили гребцами на байдарах и т. п. Их наиболее важными функциями были заготовка продовольствия, производство туземной одежды из шкурок еврашек, птиц (парки) и кишок тюленей и моржей (непромокаемые камлеи), а также промысел морских птиц и добыча капканами лис и песцов. За свой нелегкий труд каюры не получали ничего, кроме скудной одежды и пищи. «Пища каюрам и каюркам производится от Компании, — писал Н.П. Резанов, — но ими же самими для себя и для русских заготовляется, впрочем ежели взять во уважение, что на добываемые ими еврашечьи и птичьи парки выменивается у Американцев (туземцев. — Л. Г.) мягкая рухлядь (пушнина. — Л. Г.), также и на камлеи и торбаса... производится торговый оборот, то не только они в год содержанием своим Компании ничего не стоят, но еще великую прибыль приносят»{57}. И действительно, добытая каюрами шкурка голубого песца обходилась компании всего в 1 руб., белого — в 25 коп., черно-бурой лисы — в 2 руб., красной — 50 коп. за счет снабжения подневольных работников одеждой, пищей и табаком. В то же время по колониальным ценам голубой песец стоил 5 руб., белый — 1, чернобурка — 10-15, красная лиса — 2 руб. В Охотске цена еще более возрастала: 10, 2, 18 и 3 руб., соответственно{58}. А в награду за труды на о-ве Укамоке, например, каюрам давали два раза в неделю лишь понюхать табака{59} (не отсюда ли известная присказка о работе «за понюшку табака»?). [26]

РАК старалась выжать из каюров все, что можно. Даже в случае увечья (потеря руки, хромота и т. д.) их привлекали для легких работ — гонять ворон при просушке рыбы, поддерживать огонь и т. п. Ни болезнь, ни старость не могли служить поводом для отказа от работ. Лишь полная недееспособность или выкуп родственниками мог избавить каюра от тяжких трудов на компанию. При этом руководство РАК чисто фарисейски отвергало всякие обвинения в угнетении туземцев: «Нынешняя Компания, — говорилось в документах ГП РАК, — ни от кого ясака для казны не требует да и кроме оного никаких повинностей для себя не притязает, исключая добровольного давания приверженными к русским островитянами своих каюр обоего пола для помощи в тех работах и упражнениях, коими Русским заниматься совсем неспособно и некогда, как, например, для ловли Еврашек (маленькаго зверька) для приготовления из них теплого платья, обрабатывания рыбных и звериных кишок на то же употребление, собирания питательных кореньев, ягод, трав и яиц разных морских птиц, приготовление и чистка рыбы...»{60}

Фактически каюры находились на положении рабов Российско-американской компании. Однако это не было рабство «античного типа», когда имелось множество частных рабовладельцев, абсолютных и полных собственников своих рабов. В Русской Америке была иная ситуация: здесь коллективным, единым рабовладельцем выступала РАК, а посредством ее — государство. Это положение необходимо особо подчеркнуть для понимания характера русской колонизации в целом. Укажем также, что в начале XIX в. каюрство как социальный институт не было большой экзотикой: достаточно вспомнить, что весьма близкое к нему холопство было отменено в России только к 1725 г.; продолжалась купля-продажа «дворовых людей», а в Сибири и в ту пору существовала торговля живым товаром — «инородцами», купленными зажиточными сибиряками и заезжими чиновниками на жунгарской или «киргизской» (казахской) границе{61}. Любопытно отметить, что, несмотря на всю выгоду, получаемую от труда каюров, РАК не стремилась чрезмерно расширять эту категорию зависимых работников. Их численность составляла в начале XIX в. примерно V10 от всего трудоспособного туземного населения колоний, или около 700 человек. Причина заключалась отнюдь не в гуманизме компании, а в том, что основную часть прибыли она получала от добычи калана «вольными» туземцами. Каюры же должны были лишь обеспечивать продовольствием, сырьем и одеждой бесперебойное функционирование промысловых партий [27] и артелей промышленников. Привлекать самих каюров к зверобойному промыслу было нецелесообразно (хотя некоторые из них и ездили «в партию»), поскольку у них отсутствовала заинтересованность в труде, а наладить за ними контроль на дальних промыслах было чрезвычайно трудно и, кроме того, существовала реальная угроза их побега. Сказывалось, видимо, и нежелание руководства РАК подвергаться излишней критике со стороны наиболее прогрессивных современников за жестокое обращение с туземцами. Ведь тем самым снижался авторитет компании в глазах «вышнего начальства», а что может быть страшнее для чиновника?

Основная масса туземного населения относилась к так называемым «вольным алеутам» (этим термином обозначались туземцы независимо от их этнического происхождения). Во взаимоотношениях с ними РАК придерживалась уже сложившейся в предыдущий период системы принудительного долгового найма. Туземцам перед промыслом выдавались в долг различные товары: котелки, топоры, ножи, иголки, бисер, табак, одежда и материя (обычно хлопчатобумажные ткани китайского производства). После возвращения с промыслов происходил расчет с приказчиком: долги либо списывались (что происходило нечасто, если было добыто достаточно пушнины), либо туземец-партовщик оставался должником компании и обязан был беспрекословно отправляться «в партию» на следующий сезон. К концу правления А.А. Баранова долги за туземцами, содержавшимися только в Ново-Архангельске, достигли астрономической для них суммы — 21 697 руб. {62} В случае смерти задолжавшего компании алеута или кадьякца его долг обязаны были выплатить родственники{63}.

Хотя внешне эти отношения напоминали капиталистическую систему вольного найма, по своей сути они таковыми не являлись. Во-первых, уклонение от участия в промыслах не допускалось, т. е. имело место замаскированное, а часто и открытое внеэкономическое принуждение к труду. Во-вторых, заемно-кабальные отношения вовсе не являются признаком капитализма. В-третьих, РАК была единственным монопольным нанимателем: рынок работодателей отсутствовал.

Излишне говорить, что вся привозная продукция ценилась весьма дорого. Так, 1 топор обходился туземцам в 2 каланьих шкуры, во столько же — байковый капот; за 1 калана русские давали нож или 2 фунта табака или 3 нитки бисера длиной в 3 сажени, а большой котел шел за 10-12 каланов{64}. В среднем за каланью шкуру [28] русские платили около 8 руб. {65}, в то время как по колониальной таксе (прейскурант цен в колониях) такая шкура оценивалась в 50 руб. В Охотске калан стоил уже 75 руб., а в Кяхте, на китайской границе, цена доходила до 100-300 руб. Аналогично за котиковую шкуру алеуты получали товарами по 20-25 коп., по колониальной таксе эта же шкура стоила уже 1 руб., а в Охотске — в 2 раза больше{66}. Примерно такие же пропорции сохранялись и при вымене компанией мехов сухопутных животных. Так, индеец танаина получал за речного бобра или лисицу в среднем табака или бисера на 2 руб., а по таксе шкуры этих животных стоили 4 руб., в Охотске — 6 руб. {67} Из этих цифр нетрудно получить представление о степени эксплуатации труда зависимых туземцев в российских колониях.

Дороговизна привозных товаров диктовалась как чрезвычайными транспортными расходами, так и монополией РАК на их доставку и продажу в Русской Америке. При этом обычным делом были различные злоупотребления и махинации приказчиков компании в Сибири и Охотске, снабжавших русские колонии залежалыми, а часто и вовсе не нужными там товарами по явно завышенным ценам. Так, по свидетельству Н.П. Резанова, махровые ковры, стоившие в Тюмени 2-3 руб., поставлялись в колонии за 10-15 руб. После ревизии складов компании на Уналашке и Кадьяке он с возмущением писал: «Пудра, помада. Ну! Истинно не знаю, для кого высланы... Камешков для вставок 4680. Лежат с самаго привоза, и уверен, что пролежат спокойно многие лета. Серьги со змейками, кольцы, ширкунцы, колокольчики. Что здесь сказать иного, как что достойно было бы обратить их на украшение Охотских правителей!»{68}. Действительно, директора РАК и конторы компании в Сибири и на Камчатке проявляли редкое равнодушие к самым насущным потребностям колоний. В. М. Головнин сообщал, например, что в 1810 г. главный правитель Русской Америки А.А. Баранов вынужден был покупать у американских шкиперов русскую парусину с ярославских фабрик! Напрасно он просил Главное правление выслать ему шкурки горностаев из Сибири для торговли с тлинкитами: американцы успели закупить их в России и так наводнили ими рынок, что цена на горностаев резко упала{69} [29]

Хронический недостаток в колониях европейских товаров А.А. Баранову частично удавалось компенсировать продуктами труда каюров, стариков и жен «вольных алеутов» — дублеными тюленьими шкурами (лафтаками) для обтяжки байдарок и одеждой — парками и камлейками, которые шли в качестве платы туземцам-партовщикам за добытую на промысле пушнину. Таким образом, меха доставались компании фактически задаром: ведь труд каюров ей почти ничего не стоил. Зависимые туземцы вынуждены были идти на такой, по сути дела, грабительский обмен, поскольку, отвлеченные на промыслы РАК почти на весь период благоприятного охотничьего сезона, они часто просто не успевали заготовить для себя на зимовку даже рыбу, не говоря уже о шкурах животных и птиц, необходимых для изготовления теплой одежды и байдарок, без которых охотники просто не могли обойтись. Стоит ли говорить, что такое специфическое «разделение труда» было для компании крайне выгодно? Оборотной стороной медали были полная нищета местного населения, голод и высокая смертность. Неслучайно в песнях, записанных иеромонахом Гедеоном в начале XIX в., кадьякцы жаловались на свою горькую долю: многие их селения совсем обезлюдели, раньше они имели большие байдары, отнятые русскими, их отцы и деды одевались в каланьи парки, а теперь они едва успевали добыть птичьи, которые раньше носили только рабы{70}.

К работам компании привлекалось практически все трудоспособное туземное население колоний. В то время как основная масса мужчин находилась на дальних промыслах, оставшиеся дома старики, подростки и женщины также должны были трудиться на РАК. Первые в определенный сезон добывали морских птиц на крутых прибрежных утесах: обычно на охотника налагался своеобразный оброк в 250 птичьих шкурок, из которых женщины потом шили парки (на одну требовалось около 35 шкурок, т. е. оброк составлял 7 парок). Каждому собравшему штатное число шкурок выдавалась одна парка, а вместо нее приказчик РАК заставлял добыть 5 лисиц или выдр. Старики и подростки, не сумевшие приобрести положенное количество птиц и мехов, становились должниками компании и обязаны были выплатить долг на следующий год или занять у более удачливых охотников{71}.

Птичий промысел был весьма опасен, и немало туземцев погибало, разбившись при падении с прибрежных скал. Но еще более опасной была охота на китов, в которой участвовали наиболее опытные зверобои-туземцы вблизи Кадьяка и Алеутских о-вов. На них компанией также был наложен оброк: каждому китобою следовало добыть в сезон не менее четырех китов, а сверх этого числа [30] компания выплачивала за каждого кита «солидное» вознаграждение товаром рублей на пять. И это при том, что китобой получал в свое распоряжение только треть (и то не лучшую) убитого им животного при условии, что выкинутого на берег мертвого кита найдут сами туземцы. Если его обнаруживал русский промышленник, он целиком становился достоянием компании{72}.

Чтобы хоть как-то дополнительно стимулировать промысел, русские раздавали туземцам в награду за труды жевательный табак, который превратился для них в своего рода наркотик, точно так же, как листья кустарника коки (источник кокаина) для индейцев на испанских рудниках в Перу. «Приверженность же к табаку в них так велика, — свидетельствовал позднее И. Е. Вениаминов, — что Алеут без табаку уныл и скучен и более недеятелен»{73}.

Женщины тоже обязаны были трудиться на компанию (кроме жен вождей). На Кадьяке каждая из них должна была накопать в сезон не менее четырех корзин съедобных клубней камчатской лилии — сараны, за исключением тех, чьи мужья отправились на промыслы РАК в собственной байдарке. На них налагался меньший оброк — только две корзины сараны. Это занятие было весьма трудоемким, и больные, беременные или имевшие грудных детей часто вынуждены были покупать сарану у других женщин, чтобы рассчитаться с компанией. Когда поспевали ягоды, женщин посылали собирать их, налагая на каждую новый оброк в зависимости от урожая — от 4 до 8 корзин ягод. В остальное время туземок заставляли шить парки из птичьих и еврашечьих шкурок, перерабатывать и заготовлять рыбу. Фактически положение туземных женщин в русских колониях было близко к положению каюров: ведь за свою работу они практически не получали ничего. Лишь с 1803 г., когда в колонии пришло сообщение о скором прибытии туда кругосветной экспедиции (в которой могло участвовать «высокое начальство»), женщинам-туземкам стали выдавать иногда, да и то только в окрестностях Павловской Гавани, немного иголок и бисера в награду за труды{74}.

Хотя все зависимые туземцы должны были выполнять повинности в пользу РАК, в несении их существовали некоторые различия, обусловленные хозяйственно-культурными особенностями быта местных жителей, экологией, а также степенью контроля русских над теми или иными группами туземцев. Так, хотя аляскинцы и чугачи участвовали в промысловых партиях наравне с кадьякцами, [31] их жены обязаны были запасать гораздо меньше сараны, чем женщины Кадьяка. Индейцы танаина, будучи по исходной культуре внутриматериковыми охотниками, были плохими байдарочными ездоками, и в «главную» партию их снаряжалось не более 12 байдарок. Зато каждый из них должен был платить оброк, добывая для русских оленей, куниц, бобров и других сухопутных животных, а в летний сезон их посылали с товарами из Николаевского редута для вымена мехов у соседних индейских племен. Дальние торгово-охотничьи экспедиции были трудным и опасным занятием, и немало индейцев погибало в них от голода, холода, во время столкновений с дикими зверями и враждебными племенами{75}.

Разумеется, заставить людей трудиться почти даром, да еще нередко с риском для жизни, компания могла только с помощью внеэкономического принуждения. Так, по свидетельству члена Кадьякской духовной миссии иеромонаха Макария, тех туземцев, кто приносил мало лисиц, русские промышленники безжалостно били толстыми палками{76}. Еще более красноречивый эпизод привел в своих записках иеромонах Гедеон: «1801 год компания выгоняла алеутов в Ситхинскую партию для бобрового промысла следующим образом. Наделав прежде колодок на ноги и накладных рогаток на шею, изготовя для молодых розги, для тридцатилетних линьки, а для стариков палки, отправлена была байдара с пушкою и ружьями. На западном мысе Кадьяка по выходе на берег промышленные русские стали во фрунт с заряженными ружьями, говоря: «Ну! Если не едете в партию, сказывайте (наводя курки), стрелять станем». При таковом страхе кто может обнаружить свое неудовольствие?»{77}.

Понятно, что насилие и эксплуатация вызывали ответную реакцию. Она могла выражаться в пассивных и активных формах: каюры бежали и скрывались, а иногда устраивали заговоры и убивали надзиравших за ними русских промышленников; туземцы-партовщики самовольно уезжали с промыслов и отказывались от работ, а эскимосы, жившие в бухте Угашик на севере п-ова Аляска, не желая больше подвергаться гнету РАК, выехали полностью из своего селения и скрылись на севере, оставив компании своих аманатов{78}. Некоторые туземцы кончали жизнь самоубийством и даже убивали собственных детей, полагая, что для них лучше смерть, чем беспрестанные труды на РАК{79}. [32]

Хотя в инструкциях правителя компании А.А. Баранова приказчикам постоянно содержалось требование обходиться с туземцами «ласково» и не изнурять их работами, но тут же строго предписывалось заготовить для компании определенное количество рыбы, парок, корма для скота и т. п. Из двух противоречивых требований приказчики неизменно выбирали последнее, так как в противном случае сами становились объектом наказания со стороны главного правителя колоний{80}. По мнению Г. И. Лангсдорфа, положение алеутов в российских колониях было хуже, чем негров-рабов в Бразилии, поскольку тех частные хозяева покупали за большие деньги и поэтому заботились об их жизни и здоровье{81}. И в общем это было верное наблюдение, так как зависимые туземцы в Русской Америке были фактической собственностью государства (при посредничестве РАК) и у промышленников и приказчиков компании не было большой заинтересованности в их благосостоянии и жизни.

Компания, стремясь заручиться поддержкой части зависимых туземцев и облегчить управление ими, делала ставку на их вождей — «тоенов», или «тойонов» (якутское слово, обозначавшее родового старейшину). Тоен считался главой того или иного селения, и через него колониальная администрация доводила до туземцев свои распоряжения. Тоены крупных селений имели нередко помощников — так называемых заказчиков или нарядчиков. Особых привилегий и власти тоены в начале XIX в. не имели: они лишь отвечали за отправку на промыслы жителей селений и несение других повинностей своими сородичами. Работал тоен наравне с другими туземцами, хотя изредка мог получать мелкие подарки от колониального начальства.

Наконец, существовало очень незначительное число туземцев, добровольно нанимавшихся к русским за определенную плату. Чаще всего это были представители независимых племен, выполнявших какие-нибудь разовые поручения компании (например, работу проводниками). Несколько алеутов с Андреяновских о-вов служили РАК за плату по 50 руб. в год{82}. Но вряд ли можно на этом основании серьезно говорить о развитии капиталистических отношений в русских колониях, о чем пишут некоторые авторы{83}, тем более что В. М. Головнин приводил в свое время примеры куда более распространенного «найма», когда компания насильно завербовала в матросы несколько алеутов с Лисьих о-вов и удерживала их у себя на [33] службе против их воли с платой по 60 руб. в год, которые уходили в основном на одежду{84}. Да и Главное правление РАК вовсе не стремилось расширять сферу наемного труда, предписав А.А. Баранову иметь на службе за плату не более 100-120 местных жителей{85}. И кроме всего прочего, тотальная монополия РАК во всех областях вряд ли могла содействовать становлению капиталистических отношений в Русской Америке. Об этом же свидетельствует и крайне слабое развитие в колониях товарно-денежных отношений и господство натурального обмена.

Зависимые туземцы образовывали основание социальной пирамиды в российских колониях. Выше располагались простые русские промышленники. Их социально-экономическое положение было двойственным. С одной стороны, они участвовали в эксплуатации зависимых туземцев, присваивая их услуги или материальные результаты их труда либо непосредственно (изредка за символическую плату), либо через посредство РАК. С другой стороны, они сами были объектом эксплуатации компании. Известный мореплаватель И. Ф. Крузенштерн очень точно отразил сложившуюся в колониях ситуацию: «Всякий промышленник, хотя сам совершенный раб приказчика компании, может тиранить природного американца и островитянина без малейшаго за то взыскания»{86}.

Таким образом, будучи представителями РАК, русские промышленники уже самим этим фактом противопоставлялись всему «классу» зависимых туземцев. Многие из них к тому же были обладателями различных пороков и в прошлом не всегда ладили с законом, ' так что нетрудно представить, что приходилось сносить местным жителям от этих незваных гостей. Впрочем, на этот счет имеется немало свидетельств очевидцев{87}, в корне опровергающих мнение многих отечественных ученых о благотворном влиянии «демократического элемента» на контакты с коренным населением{88}. Причем порой рассуждения авторов о прогрессивных чертах русской колонизации в плане «защиты коренного населения от чрезмерной эксплуатации» опровергаются приводимыми тут же примерами{89}.

В эксплуатации компанией самих промышленников причудливо сочеталась долговая кабала с капиталистическими отношениями [34] вольного найма и долевого участия в общих прибылях РАК. Так, с одной стороны, русские «работные люди» были, как правило, наемными должниками компании, а с другой — состояли на «полупаях», т. е. имели право на получение мехов из общей массы добытой пушнины, которая разделялась раз в четыре года сначала на равные доли — паи, из которых затем половину получал промышленник, а другая половина шла компании (полупаевая система). При этом элементы экономического и внеэкономического принуждения к труду шли рука об руку: личная заинтересованность в увеличении промысла сочеталась с системой штрафов, заключением в карцер и наказанием линьками по решению приказчиков РАК. Бесправию промышленников способствовали монополия компании в колониях, ее связь с государственными структурами и полная экономическая зависимость «работных» от всесильного кредитора. По ведомости РАК на 1 декабря 1799 г. за промышленниками числились огромные долги: денежные на 83 090 руб. 81 коп. и «бобрами» — на 284 925 руб. {90} Дело в том, что компания часто заключала долговые соглашения с промышленниками под будущую добычу — «морских бобров» (каланов), что было выгодно для РАК, так как вся пушнина оставалась у нее, а не уходила на сторону. Работники компании превращались в ее долговых рабов, и отношение к ним было соответствующим. Тяжелая, полная опасностей и лишений жизнь в постоянных трудах была их уделом. Смертность, особенно в начале века, была очень велика. И. Ф. Крузенштерн с возмущением писал: «Если бы все вступающие в службу компании промышленники были одни негодяи, нимало о себе не думающие, то и в таком случае человечество, общая и частная польза требовали бы пешися о сохранении их здоровья и жизни»{91}. А В. М. Головнин патетически восклицал: «А что для России, столь обширной и сравнительно с пространством ее малолюдной дороже: бобровые шапки и воротники или люди?»{92}. Но, как и любая бюрократическая организация, РАК была безразлична к судьбе простых людей.

В лучшем положении находились представители колониальной администрации. Ее низовое звено составляли так называемые «байдарщики», т. е. начальники редутов и артелей, при которых имелась байдара, а также приказчики и другие мелкие служащие. Выше по социальной леснице располагались «партовщики» — руководители крупных байдарочных флотилий (партий), начальники контор и отделов, командиры судов РАК. Во главе колоний находился главный правитель (с 1802 г.), в руках которого сосредоточивались все нити управления Русской Америкой. [35]

В целом о степени эксплуатации и социально-экономическом положении различных слоев населения русских колоний можно получить представление из таблицы, составленной на основании «Ведомости учета промыслов по кадьякскому и уналашкинскому правлениям с мая 1803 по май 1805 г.»{93}. Так, главным добытчикам пушнины — приблизительно 6 тыс. туземных работников и работниц — компанией было выплачено товарами только 40 тыс. руб. (около 6,6 руб. на человека за 2 года). С другой стороны, примерно 450 русских получили за это же время сумму в три раза большую — 112 тыс. руб. Из этой суммы почти 2/3 составили заработки около 400 промышленников и более V3 досталось колониальной администрации и мореходам. Столько же, сколько получили русские в колониях (116 тыс. руб.), ушло Главному правлению РАК в Петербург. Следует учитывать также, что значительную часть суммы, выплаченной туземцам, в натуральном выражении представляли собой так называемые «экономические вещи», т. е. парки, камлеи, лафтаки, себестоимость которых была очень мала, поскольку это были результаты почти бесплатного труда каюров. Компания же оценивала, например, еврашечью парку в 8 руб. и требовала за нее целую капанью шкуру, которая по колониальной таксе стоила 50 руб.

Служащие Российско-американской компании Сумма, полученная за 1803-1805 гг. (руб.)
1. Морские офицеры, штурманы, боцманы, казенные матросы и ученики 32000
2. Колониальная администрация, мастера, ремесленники за 51 'суховей' пай{94} 14 346,81
3. Промышленники за 470 'валовых' паев 66 107,85
4. 'Вольные алеуты' товарами и табаком 35 403,75
5. Каюры за промыслы 5 000
Итого 152 858,41
Общая стоимость добытой в этот период пушнины 269 324
Прибыль 116465,59

Итак, в Русской Америке царила жестокая эксплуатация (особенно туземцев) и существовала весьма сложная система экономических отношений. Как ни покажется странным, но эти экономические отношения поразительно напоминали те, что имели место в Испанской Америке, несмотря на огромные различия в географическом и экологическом плане, специфике хозяйственной базы и этнокультурных особенностях туземного населения владений Испании и России в Новом Свете{95}.

4. Основание Михайловской крепости на о-ве Ситха и гибель «Феникса»

Год основания Российско-американской компании ознаменовался в колониях важным событием — был сделан еще один решительный шаг в сторону расширения владений Российской империи на северо-западном побережье Американского материка. Новое русское поселение было заложено на о-ве Ситха (Баранова) — к юго-востоку от Якутата, в самом сердце арх. Александра. Причин для его основания было несколько. Сильное истощение популяции калана в местах прежней интенсивной охоты в водах Южной Аляски заставило правителя Кадьякской конторы РАК А.А. Баранова изыскивать новые районы для промысла и позаботиться о создании там базы для снаряжения и отдыха байдарочных флотилий. Существовали и внешние экономические и политические причины: иностранные конкуренты, английские и американские морские торговцы, по мнению Баранова, стремились захватить всю пушную торговлю на побережье в свои руки, а при удобном случае и оккупировать эти территории. Получив сведения, что в Англии организована некая компания для колонизации американского побережья в районе о-вов Королевы Шарлотты, он не стал медлить, тем более что продвижению русских в южном направлении весьма способствовала международная обстановка. Из газет Баранов знал, что богатый каланом зал. Нутка на о-ве Ванкувер («цель его желаний», по выражению биографа К. Т. Хлебникова{96}), был оставлен по взаимному соглашению между испанцами и англичанами, а война с Францией в Европе полностью приковала к себе внимание официальных [37] кругов Великобритании — главного политического соперника России на севере Тихого океана на рубеже XVIII-XIX вв. «Выгоды же тамошних мест столь важны, — писал Баранов, — что обнадеживают на будущее время миллионными прибытками государству...»{97}.

Место для будущего поселения было определено заранее: о-в Ситха был уже хорошо известен русским морякам, на его западном побережье находился удобный одноименный залив, куда часто приходили для торговли иностранные корабли, а обилие лесов и высокие приливы, необходимые для спуска судов, могли обеспечить тут развитие кораблестроения и торговли.

Весной 1799 г. в район Ситхи Баранов направил с Кадьяка огромную флотилию из 550 байдарок, гукор «Св. Екатерина» под командованием штурмана А.С. Подтгаша (с заданием зайти на пути в Якугат) и галиот «Орел», командир которого подпоручик Г. Т. Талин должен был описать южную часть арх. Александра до зал. Букарелли. Последний, правда, вышел в море не без сопротивления, всячески саботируя распоряжения «простого купца». Позднее Баранов жаловался Е. Г. Ларионову на недостойное поведение морского офицера после получения им инструкций от правителя: «Но штож последовало! Какую участь получило мое ревностное о будущем благе отечества и компании усердие? Он вознеистовился против моих предположений Бог весть за что, не знаю иной причины и поднесь, кроме той, для чево я бесчиновный и простой гражданин отечества так мыслю и предлагаю о выполнении Его Благородию ... однакож кое-как спровадили его в море около 20-го числа мая, и я сам вышел 30-го числа»{98}. Баранов и на этот раз отправился в поход на своей маленькой шебеке «Ольга». По пути к Ситхе он зашел в Якутат, где не был два года, и нашел здесь «превеликую разстройку в делах и людях», причиной которой был острый конфликт между начальником промышленников С. Г. Ларионовым (братом Е. Г. Ларионова) и приказчиком И. Г. Поломошным (их двоюродным братом), который руководил посельщиками. Последние, вместе с промышленниками и местными индейцами, принесли Баранову массу жалоб на Поломошного, а при очной ставке с ним «уличали во многих несправедливых и жестоких поступках, лживость в доносах бумагами». В общем, Баранову не оставалось ничего другого, как сменить его на посту начальника Новороссийского поселения, назначив вместо него курского купца Николая Мухина. Впрочем, и сам Поломошный стремился вместе с семьей вырваться из Якутата, так как серьезно опасался за свою жизнь{99}.

30 июля Баранов отбыл из Якутата, а 8 июля достиг западного берега Ситхи. За два дня до его прихода байдарочная партия почти в полном составе ушла на Кадьяк. Однако по пути домой во время остановки на берегу в проливе между о-вами Ситха и Чичагов ее постигло большое несчастье: от отравления ядовитыми моллюсками, которых наелись туземцы-партовщики, всего за два часа в мучениях умерло 115 кадьякцев и чугачей. Эта массовая гибель сородичей так поразила оставшихся в живых туземцев, что они, невзирая на приказы и угрозы русского начальства, в панике и беспорядке отплыли скорей из пролива, получившего название «Погибший» (или «Пагубный»){100}. Находящиеся с партией русские промышленники еще при начале трагедии пытались спасти людей, давая им вместо рвотного порох, табак, пепел и нашатырь с мыльной пеной, но эти средства помогли немногим. Еще около 20 партовщиков скончались на пути к Якутату и в самом селении{101}. И хотя «главная» партия в 1799 г. доставила на Кадьяк много мехов (одних взрослых каланов было добыто 1500), однако потеря 135 опытных охотников была невосполнима и не могла не ослабить промыслы в последующие годы{102}. Бедствия туземцев усугубила эпидемия, свирепствовавшая в тот год на Кадьяке, на п-ове Кенай и в Якутате, от которой умерло много местных жителей{103}.

Прибыв на Ситху, Баранов нашел здесь уже небольшую артель промышленников во главе с Василием Медведниковым, доставленную сюда на галиоте «Орел» Талиным. Последний не выполнил свое задание по исследованию южных проливов арх. Александра, отказывался от каких-либо встреч с Барановым, угрожая в случае приезда правителя к нему на судно привязать того к мачте и подвергнуть истязаниям. Баранов не боялся этих угроз, но не хотел без нужды заводить ссору с непредсказуемыми последствиями. Наконец, 20 июля Талин вышел в море, зашел в Якутат, откуда самовольно забрал груз мехов и Поломошного с семьей. По пути на Кадьяк у о-ва Монтагью в зал. Принс-Уильям «Орел» попал в шторм и потерпел крушение, во время которого утонуло 5 человек (включая Поломошного). Компания при этом лишилась 400 каланьих шкур на 22 тыс. руб. {104} Это была не единственная потеря колониальной флотилии в [39] 1799 г. В этом же году у о-вов Прибылова разбился старый бот «Св. Симеон».

Между тем Баранов, обосновавшись на Ситхе, начал знакомиться с вождями местных индейцев тлинкитов. Он прекрасно понимал важность добрососедских отношений с многочисленными воинственными и уже имеющими хорошее огнестрельное оружие туземцами. Поэтому во избежание возможных трений он приобрел у вождей участок земли под поселение, за который было заплачено товарами «на знатную сумму». Такое в практике русской колонизации случилось, видимо, впервые, так как промышленники обычно совершенно не считались с правами коренных жителей на земли и промысловые угодья.

Урегулировав на первое время взаимоотношения с тлинкитами, Баранов принялся усиленно возводить строения новой крепости, оставшись зимовать на Ситхе всего с 30 русскими промышленниками и 55-60 кадьякцами и аляскинцами из «главной» партии. Последние помогали при постройке, добывали рыбу и промышляли каланов. Кроме них в новом поселении находилось 12 женщин (вероятно, с Кадьяка), занимавшихся переработкой рыбы, починкой байдарок и выделкой шкур, а также Анна Григорьевна — «туземная» жена правителя{105}.

Строившаяся укрепленная фактория была наречена Барановым «Ново-Архангельской крепостью». Из-за названия в отечественной и зарубежной научной литературе и даже в энциклопедиях это поселение часто ошибочно соотносят с основанным в 1804 г. в шести верстах южнее по берегу о-ва Ситха Ново-Архангельском{106}. Этой ошибке способствовало и другое неофициальное обозначение обоих поселений — «Ситха» (или «Ситка»), происшедшее из языка местных тлинкитов. Помимо этих названий первое русское поселение иногда именовалось «крепостью св. архистратига Михаила» или просто «Михайловской крепостью». Это название и будем использовать в дальнейшем во избежание путаницы с возникшим позднее Ново-Архангельском. Здесь уместно отметить, что год основания Михайловской крепости в документах и научной литературе указывается не всегда правильно, причем диапазон дат достаточно широк — от 1792 до 1804 г{107}. [40]

Зима 1799-1800 г. для русских на Ситхе прошла довольно тяжело: холод и сырость, беспрестанные работы и недостаток продовольствия привели к цинге, хотя она и не нанесла больших потерь — всего за время зимовки из отряда Баранова умерло двое промышленников. И все же, несмотря на все трудности, к его отъезду в конце апреля 1800 г. была построена вооруженная пушками двухэтажная казарма с балконом и двумя защитными башнями, дом начальника с пристройками, баня, кузница, склад и другие сооружения. Начаты были и внешние укрепления: три оборонительные башни и часть крепостной стены{108}.

За время зимовки кадьякцы, находившиеся при строящейся крепости, добыли около 400 каланов и еще сотню Баранов выменял у тлинкитов. Отношения с ними складывались непросто. Несмотря на угощения и подарки, местные индейцы были, очевидно, недовольны водворением на их землях незваных пришельцев. Так, зимой они несколько раз приходили в поселение для плясок со скрытыми под плащами кинжалами, но осторожность Баранова и его людей предотвратила возможные столкновения{109}.

В своей политике в отношении воинственных и независимых тлинкитов Баранов делал ставку на их вождей. Особым его расположением пользовался вождь могущественного рода ситка-киксади по имени Скаутлелт, которого русские звали «Михаил». Ему Баранов вручил медный российский герб и «открытый лист» от 25 марта 1800 г., где говорилось о добровольной уступке русским места под поселение{110}. Правитель пытался таким образом придать своим действиям вид законности и установить над тлинкитами о-ва Ситха своего рода протекторат. Однако представители других тлинкитских общин и родов не были столь сговорчивы. Так, когда на Пасху он послал к индейским вождям свою тлинкитку-переводчицу с приглашением прибыть на праздник в крепость, то она была ограблена, побита и изгнана из тлинкитского селения приезжими индейцами. Баранов решил пресечь подобные провокации, стараясь, правда, не слишком обострять конфликт. Всего с 22 русскими при 2 фальконетах он смело явился в селение тлинкитов, в котором находилось около 300 хорошо вооруженных воинов. «Мы проследовали маршем среди всех к жилищу тех виновников, о коих сказано нам было, что готовы стоять к сопротивлению, — писал Баранов, — но, сделав только два залпа, нашли только нескольких стариков, а прочие разбежались...»{111}. Залпы были сделаны лишь для устрашения, и никто от них не пострадал. Баранов собрал вождей и заставил виновных [41] просить «извинений». Затем последовали взаимные подарки и заверения в дружбе. Этот поступок очень высоко поднял авторитет правителя среди индейцев. Сам же Баранов перед своим отъездом дал специальное «наставление» от 19 апреля 1800 г. начальнику Михайловской крепости В. Г. Медведникову, в котором требовал от него и его подчиненных соблюдения величайшей осторожности при контактах с тлинкитами и поддержания с ними мирных отношений{112}. Баранов, видимо, испытывал большую гордость за то, что, несмотря на все лишения и трудности, он сумел закрепиться на Ситхе. Об этом свидетельствует сочиненная им песня, где, в частности, были такие слова:

Стройтесь, зданья, в частях Нова Света!
Русь стремится: Нутка ее мета!
Дикие народы,
Варварской природы,
Сделались много друзья теперь нам.

Нам не важны чины и богатства,
Только нужно согласное братство,
Тем что сработали,
Как здесь хлопотали,
Ум патриотов уважит потом{113}.

Однако вопреки пожеланиям А.А. Баранова «иметь согласное братство» на деле все обстояло, скорее, наоборот. После своего возвращения на Кадьяк в начале мая он застал здесь настоящую смуту. Воспользовавшись его отсутствием, подпоручик Талин, монахи-миссионеры и переводчик Осип Прянишников фактически захватили власть у оставленного вместо правителя приказчика Бакадорова. Объединившись с некоторыми промышленниками, они решили остановить все работы и отправку на промысел кадьякцев. Баранов, прибыв в Павловскую Гавань, тут же взял бразды правления в свои руки: он немедленно послал байдарщика Михаила Кондакова объехать весь остров, переписать туземцев и, «обдарив» их тоенов и «лучших мужиков», уговорить отправиться со своими сородичами на промыслы РАК{114}. Кондаков успешно выполнил порученное ему дело, и в мае 1800 г. байдарочные партии вышли в море. По произведенной им переписи на Кадьяке проживало 2750 эскимосов и 2714 эскимосок. Убыль населения по сравнению с предыдущей переписью 1796 г: составила 471 мужчину и 271 женщину{115}. Видимо, такие результаты оказались ошеломляющими для самого [42] Баранова: туземное население за четыре года сократилось на 12%. В дальнейшем он избегал проведения подобного учета (лишь в 1805-1806 гг. по настоянию Н.П. Резанова была проведена еще одна перепись, а следующая — только в 1817 г.). Одновременно правитель путем штрафов и угроз ликвидировал саботаж русских промышленников. Сохранился его язвительный ответ на письменное «объяснение» одного из них: «Отказы от трудов и работ не означают ничего больше, как возмутительный, ябеднический, к развратам преклонный дух; рассуждать было должно и сообразовываться с способностями и силами при вступлении в вояж и тем более тогда рассуждать, когда обязывали всех у охотских комендантских дел общею под лишением живота подпискою, где все трудности вояжные терпеливо сносить и быть в повиновении у начальствующих обязались, сего не довольно? ... Ежели и есть болезни твои, то не иные какие, как от гнусной распуты и празднолюбства происходящие»{116}.

Особенно тревожило Баранова долгое отсутствие транспорта из Охотска, который должен был подвести долгожданные подкрепления. Правитель даже отложил поездку в Николаевский редут, где также было не все благополучно. Его мрачные предчувствия в мае 1800 г. начали сбываться, когда на берег материка и островов океан начал выкидывать части обшивки и груза отправленного в Америку еще в августе 1799 г. корабля «Феникс». Это крупнейшее в то время судно РАК везло на Кадьяк 70 «работных» под начальством старосты Федора Месникова{117}, 6 женщин, мальчика-метиса (сына байдарщика Демида Куликалова) и еще 3 американских туземцев, вероятно кадьякцев{118}.

Кроме них среди пассажиров был и только что возведенный в Иркутске в сан кадьякский епископ Иоасаф со своей свитой, включая певчих, иеродиакона Стефана, священника Петра Митягина и «беглого» иеромонаха Макария, возвращавшегося из Петербурга, где он пытался донести до императора правду о бедственном положении алеутов и их притеснениях русскими промышленниками. Присоединившись к Иоасафу в Иркутске, Макарий не признал нового епископа, кляня его за «сребролюбие» и отказ от защиты алеутов, угнетаемых Барановым и его людьми. В редком архивном документе говорится: «С самого начала Архимандрит Иоасаф (назначенный главой духовной миссии на Кадьяк. — А.Г.) был в числе поборников беззащитных Американцов (туземцев. — А.Г.), но, бью более политик, нежели монах, и имея несчастную, столь непростительную сану [43] его страсть к деньгам, он после жаркой ссоры (с Барановым. — А.Г.) пристал к стороне сильных и, умерив или, лучше сказать, истребив жар ревности к защищению Американцов, сделался в совершенной связи с Правителем областей компании и тем заслужил одобрение его пред главным сословием оной»{119}.

Этот поступок был одной из причин содействия представителей «шелиховской» компании в России (еще до образования РАК) возведению Иоасафа в сан епископа. Другую причину назвал в свое время В. М. Головнин. «Компания очень хорошо знала, — писал он, — что ни промышленников ее, большею частию состоявших из самых развратных и гнусных людей, даже из преступников, ни природных жителей, ею угнетаемых и на промыслах изнуряемых, нельзя было привлечь ко Христу блеском архиерейского служения... Только примерным житием и точным соображением своих поступков с учением христианской веры можно привести к оной народ дикий! А сорванцы промышленные могли ли подавать пример благочестия и евангельских добродетелей? Да компании это было и не нужно: она отправила архиерея в Америку для того только, чтоб показать правительству и публике, что компания наша не маловажную роль играет на театре торгового света, что во владения ея уже и епархия составилась, в которую и епископ поехал!»{120}. Впрочем, распространение православия в русских колониях было чуть ли не главной официальной задачей Соединенной Американской компании — предшественницы РАК, хотя, разумеется, ее реальные цели были совсем иными{121}.

Вернемся, однако, к роковому плаванию «Феникса». Всего на его борту находилось, судя по архивным источникам, только «работных» и пассажиров 92 человека{122}. И это не считая капитана — англичанина Джеймса Шилдза — и, возможно, членов его команды (правда, обычно ее функции выполняли взятые в «вояж» промышленники). Поэтому приводимая в одном из документов цифра 103 человека может быть вполне реальной{123}. [44]

Помимо этих людей, на «Феникс» было погружено в Охотске огромное количество товаров и снаряжения — на 569 328 руб., по оценке Уракской (Охотской) конторы РАК{124}. 24 августа 1799 г. корабль покинул охотский рейд и навсегда скрылся в морской дали. Достичь Кадьяка ему так и не удалось. Где, когда и как погиб первенец русского флота в Америке, остается загадкой до сих пор: его обломки и части груза море выбрасывало на берег, рассеяв по огромной дуге от Уналашки до южной части арх. Александра. Из пассажиров и экипажа судна не спасся ни один человек. Как предполагают, одной из причин трагедии могла стать желтая лихорадка, вспыхнувшая на борту незадолго до отправки в Америку.

Загадочная гибель «Феникса» стала самой большой морской катастрофой в истории РАК. Это касается как людских, так и материальных потерь. Убытки были столь значительны, что эхо финансового ущерба ощущалось затем на протяжении ряда лет{125}. Но особенно тяжело пришлось А.А. Баранову: он не имел теперь ни надежного судна, ни опытного капитана, ни новых людей для укрепления и расширения колоний, ни товаров для приобретения пушнины у туземцев и средств для поддержания сносной жизни находившихся под его началом промышленников. Не менее тяжелый урон понесла и православная миссия в Америке. Оставшись без духовного руководства, миссионеры на Кадьяке совершенно вышли из повиновения колониальному начальству и развернули против него настоящую войну.

Окончательно удостоверившись в потере «Феникса», Баранов решил отправиться в зал. Кука, откуда приходили тревожные вести. Жившие в его окрестностях индейцы танаина убили трех русских промышленников из маленькой артели на оз. Илиамна, оставленных там на зимовку в 1799 г. Лишь нескольким находившимся при них кадьякским каюрам и каюркам удалось бежать в соседнюю артель{126}. После этого индейцы, перебив в междоусобицах более сотни своих сородичей, еще три раза устраивали заговор с целью истребления всех русских на п-ове Кенай. Хотя благодаря осторожности и усилиям Василия Малахова — управляющего Николаевским редутом — открытого столкновения удалось избежать, ситуация там оставалась напряженной. Летом 1800 г. Баранов озабоченно писал на Уналашку Ларионову, что «и поныне успокоить неможно мятущегося там злобою духа народнова»{127}. Правда, еще весной Малахову удалось схватить двух индейских главарей-заговорщиков и выслать их в кандалах [45] на Кадьяк. Однако здесь они вскоре были освобождены благодаря заступничеству монахов и даже содержались наравне с русскими под покровительством чиновника-переводчика Прянишникова. При допросе они чистосердечно признались возвратившемуся на Кадьяк Баранову, что намеревались перебить всех русских ради грабежа их имущества, которое было уже заранее распределено между главными участниками заговора. Услышав такое, правитель, невзирая на протесты монахов и переводчика, выслал обоих индейцев на галиоте «Св. Екатерина» в качестве каюров на Ситху, так как опасался, что они могут при помощи монахов сбежать с Кадьяка на материк и наделать немало бед{128}.

Тревожило Баранова и положение в долине р. Коппер (Медная). Посланный туда в 1799 г. опытный байдарщик Константин Галактионов едва не погиб от рук индейцев атна (медновцев), сопровождавших его в экспедиции для разведки месторождений самородной меди. Обнаружить медь ему не удалось, хотя он и сумел продвинуться в глубь материка на 400 верст (вероятно, до впадения в Коппер р. Тазлины). В пути Галактионов торговал с местными жителями, которые дали ему 7 аманатов. Однако вожди атна были недовольны активным проникновением русских на их земли; особенно они опасались подрыва своей монополии на добычу меди и торговлю. Индейцы планировали убить Галактионова, а затем при поддержке индейцев эяков и своих сородичей, находившихся у русских в каюрах, захватить и уничтожить Константиновский редут. Этот план им выполнить не удалось, так как тяжело раненный Галактионов сумел предупредить начальника редута И. А. Кускова об опасности. После долгих переговоров с вождями атна, которые упорно отказывались признать свою вину в «заговоре», Кусков смог все же прийти с ними к мирному соглашению.

Обострение отношений с индейцами могло подорвать пушную торговлю в этом районе, а допустить этого он не хотел. Весной 1800 г. Кусков опять вознамерился отправить для продолжения исследования долины р. Коппер Галактионова, который, оправившись от ран, вновь вызвался участвовать в экспедиции{129}. Это было рискованным предприятием. «Медновцы, — писал Баранов об индейцах атна, — хотя и дали до десяти человек аманатов, но мало обращают на это внимания, имея зверский характер, и обманывают русских беспрестанно»{130}. К счастью, вторая экспедиция Галактионова обошлась без эксцессов. На этот раз он исследовал левый приток р. Коппер — Читину, но обнаружить медные месторождения ему так и не [46] удалось. Индейцы тщательно скрывали места добычи меди, однако привозили ее для обмена с русскими в Константиновский редут{131}. В августе 1800 г. Баранов отправился на своей шебеке «Ольга» в Николаевский редут, где вел переговоры с вождями танаина. Забрав оттуда и из Александровской крепости накопившиеся меха, он в сентябре возвратился в Павловскую Гавань. Сюда же пришел из Ситхи гукор «Св. Екатерина» под командованием штурмана Подтгаша, а еще раньше на Кадьяк вернулась «главная» партия с богатым промыслом. Из ее состава несколько десятков байдарок было оставлено при Михайловской крепости на зимовку — они послужили ядром новой так называемой «ситхинской» партии. Хотя промысловый сезон 1800 г. был исключительно удачным (одних каланов было добыто свыше 4000){132}, однако и на этот раз не обошлось без серьезных потерь: из «тугидакской» партии при переезде с Кадьяка на о-в Семиди утонуло во время шторма 32 байдарки с 64 туземцами{133}. Положение колоний осложнялось и отсутствием существенных подкреплений из Охотска. Лишь на Уналашку летом заходил галиот «Св. Михаил» под командованием Ф. Мухоплева, но он доставил Е. Г/Ларионову только 27 промышленников и совсем немного товаров. После судно ушло на о-ва Прибылова за котиками, а потом возвратилось на Камчатку, где потерпело крушение в районе Большерецка. Прислать на Кадьяк людей по просьбе Баранова Ларионов не мог, так как, отправив на о-ва Прибылова 40 промышленников, он остался на Уналашке всего с 55 русскими, а привезенные на «Св. Михаиле» товары он успел уже потратить сам{134}. Сложная ситуация, в которую попал Баранов, еще более усугубилась его конфликтом с оппозицией в лице подпоручика Талина, монахов и переводчика Прянишникова. «Духовные с чиновными, — писал он, — вышли вовсе из пределов своих должностей, вооружились против нас всесильными нападениями, до половины зимы старались всячески, но не явно, растраивать многих из промышленных, а более островитян к мятежу и независимости»{135}. И если Талиным двигало, видимо, лишь ложное чувство сословного превосходства и склочный характер, то члены духовной миссии руководствовались более благородными мотивами: главной причиной конфликта между ними и правителем было отношение к туземцам, [47] которых монахи стремились защитить от чрезмерного угнетения. Сказывалась тут и своего рода конкуренция за влияние на местных жителей со стороны светских и духовных властей. В своих донесениях синоду монахи жаловались, что Баранов, «обременивший весь народ обоего пола в своих компанейских работах безмерными трудностями, не менее же и по зависти от великой от народов к нам любви, почему то за подрыв его великой над ними власти и начальства возымел на нас сильный гнев...»{136}. Этот гнев был направлен прежде всего против монаха Германа, назначенного архимандритом Иоасафом перед своим отъездом в Иркутск для принятия сана епископа временным главой Кадьякской духовной миссии. Монах Герман, особенно активно боролся за интересы порабощенных туземцев. В документах говорилось, что он, «простой монах, показал себя почти совершенным Российским Лас-Касасом{137}, но ревность его осталась совершенно без успеха, ибо право сильного не могло на сей раз поколебаться убеждениями истины»{138}. Со своей стороны, Баранов язвительно писал о нем в одном из писем: «Особливо навязался нам самый едкий пустынножитель, несравненен Макарию (монаху. — А.Г.) именем Герман, писака и говорун...»{139}. Правитель не мог, даже если бы и захотел, радикально изменить жизнь туземцев к лучшему: ведь именно их принудительный труд обеспечивал существование российских колоний в Америке. Баранов не был намеренно жесток, в чем его нередко упрекали. Он был лишь суровым, твердым и требовательным начальником. Имеющие место в литературе обвинения Баранова в истреблении алеутов{140} беспочвенны, тем более что от его правления страдали в первую очередь кадьякцы. С другой стороны, он отнюдь не был поборником прав человека и свобод личности: порядок, царивший в России и ее американских колониях, его вполне устраивал. Расширяя и укрепляя по мере сил российские владения в Новом Свете, Баранов зачастую не щадил ни себя, ни других, действуя в соответствии с принципом «народ для империи, а не империя для народа». Подобные представления о [48] патриотизме вообще характерны для российского общества, а Баранов был большим патриотом. Труд, здоровье, а порой и жизнь отдельных людей и целого поколения туземных и русских работников Российско-американской компании были принесены им в жертву государству. Конечная цель оправдывала средства и цену за ее достижение. Впрочем, нельзя судить А.А. Баранова слишком строго: он был сыном своего времени и общества, лишь последовательно и твердо выполнявшим возложенные на него этим обществом функции. При этом он вовсе не цеплялся за свой пост и неоднократно просил руководство компании об отставке. Ему настолько надоели дрязги с Талиным, Прянишниковым и монахами, что еще летом 1800 г. он просил правителя Уналашкинской конторы Е. Г. Ларионова сменить его на посту главы Кадьякского отдела{141}, но тот отказался, ссылаясь на собственные трудности и отсутствие полномочий.

Перед наступлением нового, 1801 г. оппозиция бросила Баранову открытый вызов. Во время собрания промышленников иеромонах Афанасий (принявший руководство миссией от монаха Германа как «старший по чину» после гибели епископа Иоасафа), переводчик Прянишников и подпоручик Талин, явившись туда, стали угрожать правителю и присутствовавшим «кнутом и оковами» за их реальные и мнимые прегрешения. На другой день иеромонах Афанасий потребовал от Баранова не посылать больше туземцев на промыслы, а собрать немедленно в Павловской Гавани для присяги новому императору Павлу I. Правитель резонно отказался это делать, так как в поселении отсутствовало продовольствие для содержания более 2 тыс. туземцев да и путешествие для них в суровую зимнюю пору было весьма опасно из-за холодов и бурь. Баранов предложил Афанасию провести присягу весной, перед отправкой с Кадьяка «главной» партии, но тот в ответ назвал его «изменником государю»{142}.

На этом монахи решили не останавливаться и при поддержке Прянишникова и Талина развернули агитацию среди кадьякцев, обещая, по словам Баранова, в случае принятия присяги «прежнюю свободу во всем жить по старому, коя и состояла только в грабежах, разбоях и всегдашнем кровожадном варварстве... и чтоб никто уже не ездил в партию, промышлял на себя и продавал промыслы вольно по охотским ценам»{143}.

Хотя гуманные цели представителей духовной миссии были достаточно очевидны, их реализация на практике могла иметь непредсказуемые последствия. Дело могло закончиться не только экономическим крахом РАК и колоний, но и восстанием против [49]
русских подчиненных туземных народов. Перспективы этого Баранов представлял себе довольно ясно: «Возмущение последует и спознают (туземцы. — Л. Г.) по дальним нашим занятиям в Кинаях, Чугачах, Якутате и под Ситкою — неминуемо последуют гибельные и кровавые происшествия, народ российский весь погибнуть должен, и все занятия уничтожатся, и компания вся испровергнуться должна, а с нею и все Отечества выгоды, чего ни в пятнадцать лет поправить и привесть в теперешний вид и положение будет невозможно»{144}.

Агитация монахов возымела свое действие, и тоены пяти кадьякских селений на переговорах с правителем отказались посылать своих людей в байдарочные партии и даже рассчитаться за старые долги. Они были в церкви приведены монахами к присяге, хотя более чем смутно представляли ее значение: «О той до сих пор ни один, сколько ни спрашивал, ни малейшего понятия не имеет», — свидетельствовал Баранов{145}.

Ситуация складывалась настолько серьезная, что правитель распорядился учредить ночные дозоры в Павловской Гавани, отдал приказ о взятии под стражу кадьякских тоенов и выдаче от селений на южной стороне Кадьяка аманатов, распущенных им еще в 1794 г. «в надежде дружеских расположений». Все это время монахи продолжали публично поносить Баранова и его приближенных, «провозглашая, — по его словам, — изменниками, бунтовщиками, разбойниками и что выдумать можно обидного кричали и неминуемо кнут и каторгу сулили»{146}. Правитель, видимо, отвечал тем же, так как монахи жаловались в синод, что с его стороны «в разные времена произносились великие угрозы»{147}. Баранова можно было понять: выслушивать нелепые обвинения в измене государству, служению которому он сознательно посвятил свою жизнь, было для него просто несносно. Ведь не столько для личного обогащения и даже не для выгод компании, сколько ради интересов империи он взял на себя нелегкое бремя руководства российскими колониями в Новом Свете. Совершенно справедливо Баранов указывал в одном из своих писем: «Что же принадлежит до моего об общем благе, выгодах компании и пользах Отечества старании, кое последнее принял я за главный предмет, с самого начала моего вступления в правление предпочтительно пекся, нежели о частных и того меньше собственных моих выгодах, не обнадеживал я ни языком, ни бумагами, но доказал и доказываю поднесь прямою деятельностию»{148} [50]

Однако не личные обиды переполнили чашу терпения правителя. Монахи продолжали подбивать туземцев к всеобщему неповиновению, а в тех тяжелых условиях, в которых оказались колонии после гибели «Феникса», это могло закончиться катастрофой. После очередной ссоры Баранов всерьез пригрозил миссионерам, что если они «неуймутся», то он либо огородит их жилище высоким частоколом и будет выпускать только в церковь для служб, либо вообще вышлет «главных затейщиков» на Уналашку к Ларионову. Последнему Баранов писал по этому поводу: «Из сего увидеть изволите, сколь приятное и сносное положение здешних дел с сими беспокойными особами, но всего описывать целая будет библиотека...»{149}.

Кое-как утихомирив монахов угрозами, правитель с помощью решительных и жестких мер мобилизовал весной 1801 г. байдарочные флотилии на промысел каланов. «Главная» партия из 470 байдарок под начальством И. А. Кускова, как и прежде, отправилась в район Ситхи. Правда, расплачиваться с партовшиками за добытую пушнину Баранову было практически нечем. К счастью, 24 апреля в Павловскую Гавань пришел американский корабль «Энтерпрайз» под командованием капитана Джеймса Скотта. До этого он побывал в Михайловской крепости, начальник которой В. Г. Медведников посоветовал ему идти прямо на Кадьяк и там обменять свой груз на пушнину. Крайний недостаток европейских товаров заставил Баранова пойти на сделку с американцем и закупить у него за 2000 лисьих шкур припасы и вещи (на 12 тыс. руб.), столь необходимые российским колониям. Юридически он не имел права совершать эту покупку, поскольку вся пушнина, согласно контрактам с промышленниками, сначала подлежала разделу поровну между ними и РАК{150}.

От американского капитана Баранов узнал последние политические новости Европы. Особенно его встревожили слухи о том, что Испания, будучи союзницей Франции, собирается снарядить военный фрегат для разорения российских владений в Америке. К такому нападению колонии были явно не готовы: у русских не было ни боевых судов, ни орудий крупного калибра, ни достаточного количества пороха и ядер, ни обученных военному искусству людей{151}. Впрочем, и в колониях Испании были обеспокоены формально объявленной войной: испанцы всерьез опасались русского вторжения в Калифорнию{152}. Однако взаимные страхи были напрасны: обе стороны не располагали в то время достаточной морской мощью на Тихом океане, чтобы реально угрожать владениям противника. [51]

Летом 1801 г. Баранов получил еще одну тревожную весть, на этот раз из Константиновского редута. Его начальник письмом от 9 мая извещал правителя, что двое индейцев танаина, участники прошлых заговоров против русских на п-ове Кенай, бежали оттуда и, пробравшись в долину р. Коппер, собрали там воинов атна (к которым позднее присоединилась часть чугачей) для набега на Константиновский редут. Но атака так и не состоялась: враждебные индейцы и чугачи рассеялись сами, не в состоянии преодолеть внутренних раздоров. Баранов лично отправился на своей шебеке «Ольга» в зал. Кука в Николаевский редут, чтобы вторично «успокоить» индейцев танаина, а затем посетил Константиновский редут в зал. Принс-Уильям. В конце сентября правитель возвратился на Кадьяк, куда к этому времени на галиоте «Св. Екатерина» был доставлен промысел «главной» и «ситхинской» партий. В этом году он был особенно велик — до 5 тыс. каланьих шкур было добыто партовщиками и выменено у тлинкитов в Михайловской крепости.

Итак, создание Российско-американской компании знаменовало собой наступление нового периода в истории Русской Америки. Сама компания явилась закономерным результатом симбиоза государственных и частнопредпринимательских интересов, что не могло не сказаться на всей ее деятельности. Период образования РАК и первые годы ее существования совпали с усилением русской экспансии в южном направлении вдоль северо-западного побережья Америки. Заметной вехой в этом процессе стало основание Михайловской крепости на о-ве Ситха арх. Александра. Несмотря на многочисленные объективные и субъективные трудности, основа экономики Русской Америки — добыча калана — продолжала успешно развиваться, и в начале 1800-х гг. промысел достиг максимальных величин. Однако грядущие события едва не перечеркнули все предыдущие достижения главы русских колоний на Аляске.

Дальше