Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 8.

Международные отношения на Тихоокеанском Севере во второй половине XVIII в.

1. Испанская колонизация Верхней Калифорнии

В ходе завоевания Америки испанские конкистадоры к концу 20-х годов XVI в. захватили обширную территорию, простиравшуюся от Мексиканского залива до Тихого океана, а в первой половине 30-х годов открыли п-ов Калифорния, в дальнейшем получивший название Нижней Калифорнии. Отдельные мореплаватели исследовали побережье расположенной севернее Верхней Калифорнии. Однако о важных результатах знаменитого похода С. Дежнева и Ф. Алексеева (Попова), а также плавания И. Федорова-M. Гвоздева в Испании, как и в других европейских государствах, долго не знали. Лишь итоги Второй Камчатской экспедиции стали достоянием гласности. Уже во второй половине 40-х годов XVIII в. сведения о российских открытиях проникли в Западную Европу, куда со временем дошли известия и о ряде экспедиций сибирских промышленников и купцов.

Достигнув наиболее заинтересованных европейских дворов, информация о приближении русских к северо-западному побережью Америки особенно встревожила мадридское правительство, использовавшее восстановление дипломатических отношений с Россией в 1760 г. для того, чтобы внимательно следить за ее действиями в северной части Тихого океана. В королевской инструкции вновь назначенному посланнику маркизу Альмодовару от 9 марта 1761 г. предписывалось установить «границы открытий, сделанных русскими при попытках плаваний к Калифорнии», причем выражалась уверенность, что «в этих попытках они преуспели больше, чем другие страны». Перед дипломатом ставилась задача по возможности препятствовать дальнейшему продвижению России в данном регионе{1019}. [278]

По прибытии в С.-Петербург посланник поспешил доложить в Мадрид, что не видит в настоящее время реальной угрозы испанским интересам в Америке со стороны России, хотя не исключает возникновения такой опасности в будущем. Вместе в тем в донесении первому министру Рикардо Уоллу 26 сентября (7 октября) 1761 г. он указывал, что если бы Беринг и Чириков, подойдя к Американскому континенту, не повернули на северо-запад, а поплыли на юг, то достигли бы владений Испании{1020}. Почти полтора года спустя маркиз сообщил о намерении российского правительства снарядить новую экспедицию в Тихий океан для исследования Америки к северо-западу от Калифорнии{1021} (вероятно, имелась в виду экспедиция И. Синдта).

Преемник Альмодовара виконт дела Эррериа 19 (30) марта 1764 г. уведомил первого министра маркиза Гримальди о плавании русского судна из Авачинской губы на северо-восток (можно предполагать, что речь шла о боте «Св. Гавриил» под командованием Г. Пушкарева) и о другой экспедиции (вероятно, Н. Шалаурова), которой предстояло, двигаясь от устья Колымы, обогнуть Чукотский п-ов и пересечь Берингов пролив. Через полгода он доложил в Мадрид о подготовке еще одной экспедиции (видимо, Креницына — Левашова), приложив карту русских открытий в северной части Тихого океана. Тремя годами позже посланник с тревогой сообщал, что Россия не отказалась от своих намерений в отношении Америки и с этой целью русские уже высаживались на побережье Американского материка, предположительно в районе п-вов Сьюард и Аляска{1022}. Это донесение, вместе с более ранней информацией, весьма обеспокоило мадридское правительство, усмотревшее в приближении российских мореплавателей и промышленников к берегам Нового Света потенциальную опасность для Калифорнии, которая, по представлениям современников, находилась недалеко от Аляски. Однако к тому времени испанцы закрепили за собой лишь большую часть Нижней Калифорнии.

Гримальди поспешил ознакомить с сообщением де ла Эррерии министра по делам Индий Хулиана де Аррьягу, а 23 января 1768 г. уведомил о его содержании вице-короля Новой Испании маркиза де Круа. «Русские несколько раз пытались отыскать путь к Америке и недавно осуществили свое намерение, предприняв плавание в северной части Южного моря{1023}, — писал первый министр. — Мы уверены, что они добились успеха и достигли материка, но не знаем, на какой широте высадились... Вследствие сказанного полагаем, что они [279] снарядят новые экспедиции для продолжения своих открытий, предположительно сделанных в тех местах»{1024}. Вице-королю предписывалось поручить губернатору Калифорнии внимательно следить за вероятными попытками дальнейшего продвижения русских и по возможности препятствовать им. Де Круа переправил циркуляр Гримальди прибывшему из метрополии для очередной инспекции генеральному ревизору Хосе де Гальвесу.

Последний был в то время поглощен проблемой подавления восстания индейцев провинции Соноры. С этой целью он и вице-король выдвинули идею реорганизации системы управления колонии. В связи с возможными попытками англичан, голландцев и русских проникнуть в Калифорнию высказывалось пожелание основать испанское поселение на берегу зал. Монтерей или в другом пункте Тихоокеанского побережья{1025}. По пути в порт Сан-Блас Гальвес получил упомянутое выше послание Гримальди, которое воспринял как приказ занять Монтерей и построить там укрепление. О своем намерении приступить к выполнению такой задачи он уведомил вице-короля{1026}.

Характеризуя сложившуюся ситуацию, североамериканский историк Чарлз Э. Чапмэн считает, что Гальвес задумал экспедицию на север еще до того, как узнал об активизации русских. Сведения о ней могли лишь ускорить его действия{1027}. Еще более определенно высказался Джон У. Кахи, который не усматривает реальной опасности для испанских владений в Америке со стороны России в конце 1760-х гг. «Тревожные слухи, исходившие от посланника в Санкт-Петербурге, — указывает он, — преувеличивали угрозу Новой Испании... Испанский двор не был встревожен в такой мере, как принято считать. Вице-королю Новой Испании был послан приказ разузнать о русской опасности, но ему не предписывалось колонизовать Калифорнию. Он передал этот приказ генеральному ревизору, и именно указанный чиновник в действительности предрешил, что Верхняя Калифорния должна быть колонизована. При подобном истолковании российская угроза выглядит просто предлогом»{1028}. Однако, по мнению испанского исследователя Луиса Наварро Гарсии, приближение русских к Американскому континенту явилось подлинной причиной, побудившей [280] Гальвеса «поторопиться продвинуть форпост империи до самого порта Сан-Франциско»{1029}.

По прибытии в Сан-Блас, ставший базой операций в Верхней Калифорнии, Гальвес созвал военный совет, утвердивший план комбинированных действий. Он предусматривал одновременную отправку на север кораблей и сухопутных экспедиций{1030}. Их подготовкой руководил сам Гальвес, высадившийся в начале июля 1768 г. на юге Нижней Калифорнии. В январе — феврале 1769 г. оттуда в северном направлении отплыли одно за другим суда «Сан-Карлос» и «Сан-Антонио», а в марте выступил в поход отряд Фернандо де Риверы-и-Монкады, за которым последовала экспедиция Гаспара де Портолы. Основав миссию Сан-Диего, испанцы продолжали дальнейшее продвижение и на широте 37°48' открыли вход в залив Сан-Франциско. В мае 1770 г. была учреждена миссия и построен форт на берегу зал. Монтерей, а затем основан ряд других миссий на побережье{1031}.

Для последующего освоения Верхней Калифорнии важное значение имели известия, продолжавшие поступать из Петербурга, куда в сентябре 1772 г. прибыл новый испанский посланник граф Ласи. В данных ему инструкциях говорилось о «плаваниях, которые неоднократно совершали в Калифорнию русские с большим успехом, нежели другие народы». Посланнику вменялось в обязанность выяснить, «предпринимались ли повторно такие экспедиции и с каким результатом, или же от этой идеи отказались»{1032}. Уже 11 (22) октября Ласи доложил в Мадрид о стремлении Екатерины II стимулировать поиски неизвестных земель в северной части Тихого океана{1033}. А на протяжении первой половины следующего года прислал несколько донесений, содержавших конкретную информацию.

27 января (7 февраля) 1773 г. посланник уведомил Гримальди о состоявшемся в 1769-1771 гг. плавании русских судов с Камчатки в Америку и обратно, отметив, что его материалы хранятся в строжайшей тайне. Речь, видимо, шла об экспедиции Креницына — Левашова, [281] хотя Ласи по ошибке назвал ее начальника Чириковым{1034}. В пространном донесении от 8 (19) марта давалось подробное описание плаваний Чичагова и Креницына — Левашова, полученное от некоего лица, имевшего доступ к императорским архивам. При этом, как подчеркивал испанский дипломат, русские считали открытые ими земли продолжением Калифорнии, простиравшейся, по их мнению, до 75-й параллели. По словам посланника, в середине 1760-х гг. императрица разрешила купеческой компании, действовавшей на Камчатке, основать на Американском материке постоянное поселение на широте 64°п.

Подтверждая и конкретизируя эти данные, Ласи 12 (23) апреля со ссылкой на беседу с прибывшим в Петербург жителем Камчатки уточнил, что на островах, расположенных между Камчаткой и Американским континентом, имеются три российских селения: два — на Командорских о-вах, а третье — на о-ве Семидок (видимо, подразумевался один из о-вов Семиди, примерно на широте 56°. Докладывая о присутствии русских поблизости от владений Испании в Америке, он полагал, что это обстоятельство «заслуживает самого серьезного внимания и требует своевременного принятия мер, чтобы противодействовать успехам этой нации»{1035}. 30 апреля (11 мая) посланник сообщил в Мадрид о полученном императрицей предложении по окончании войны с турками отправить часть российской эскадры из Средиземного моря на Камчатку, а оттуда в Америку. По утверждению автора проекта, Россия больше, нежели какая-либо иная держава, имела основания претендовать на американские земли, в прошлом заселявшиеся выходцами из Сибири{1036}.

Под влиянием тревожных вестей из Петербурга испанское правительство стало сомневаться, достаточны ли предпринятые усилия по колонизации Верхней Калифорнии для сдерживания возможного натиска русских. 11 апреля 1773 г. министр по делам Индий Аррьяга поручил вице-королю Новой Испании Букарели-и-Урсуа принять необходимые меры для выяснения границ их продвижения. 25 сентября он переслал в Мехико копии донесений Ласи от 8 (19) марта и 30 апреля (И мая), предписав выяснить, «продвигаются ли русские в тех местах, и сообщить, что там происходит»{1037}. Правда, 4 месяца спустя в очередном послании вице-королю министр заметил, что не придает особого значения российским открытиям и не видит пока [282] оснований волноваться по этому поводу, но считает намечаемые акции целесообразными, поскольку они способствуют распространению власти Испании на новые территории. 15 июня 1774 г. он еще раз напомнил Букарели о необходимости внимательно следить за действиями русских на побережье Америки и подробно сообщать обо всем в Мадрид{1038}.

Между тем, получив указания правительства, вице-король 18 июля 1773 г. приказал Хуану Хосе Пересу Эрнандесу составить план разведывательного плавания вдоль берегов Калифорнии в северном направлении, а 24 декабря подписал инструкцию, определявшую задачу экспедиции. На нее возлагалось исследование побережья к северу от Монтерея, по меньшей мере до 60° с. ш., то есть примерно той, которой достигли в свое время Беринг и Чириков. В местах, подходящих для основания поселений, предписывалось сооружать крест и осуществлять формальный акт вступления во владение данной территорией. Если по пути гдетлибо будут обнаружены иностранные селения, установить их координаты и, высадившись севернее, объявить соответствующий участок побережья принадлежащим испанской короне{1039}.

Месяц спустя фрегат «Сантьяго» под командованием Переса отплыл из Сан-Бласа и, продвигаясь на север, достиг примерно 55° с. ш., откуда из-за сильных течений, встречных ветров и сплошных туманов повернул назад. На обратном пути, следуя вдоль берега о-ва Ванкувер, он обнаружил на широте 49°35' вход в узкий залив. Назвав его «якорной стоянкой Сан-Лоренсо», мореплаватель продолжал двигаться на юг и в начале ноября 1774 г. возвратился в Сан-Блас.

Букарели немедленно доложил в Мадрид, что Пересу удалось установить отсутствие иностранцев в обследованной им части калифорнийского побережья{1040}. Однако еще до того, как это сообщение было получено в испанской столице, оттуда последовал приказ перейти к более решительным действиям. Толчком к нему послужило очередное донесение Ласи, к которому прилагалась карта, где был показан открытый русскими архипелаг в Тихом океане. Отправляя в июне 1774 г. копии этих документов в Мехико, Аррьяга напомнил вице-королю о необходимости внимательно наблюдать за поведением русских, хотя и оговорился, что считает угрозу с их стороны весьма отдаленной. Но полгода спустя министр послал Букарели указ Карла III, предлагавший, если на побережье Калифорнии будут обнаружены чужеземцы, категорически потребовать их ухода, а в случае отказа удалить силой{1041}. [283]

Присланный из Мехико отчет о плавании Переса, вероятно, в какой-то мере успокоил мадридское правительство. 1 июня 1775 г. Аррьяга направил донесение Букарели вместе с путевым журналом капитана «Сантьяго» на отзыв известному астроному Висенте Досу. Хорошо знакомый с описаниями русских открытий в Северной Америке, Дос в своем заключении, отметив давнее стремление России достигнуть испанских владений, констатировал тщетность предпринимавшихся до тех пор попыток и высказал мнение, что пока Испании нечего опасаться{1042}. Этот оптимистический прогноз, должно быть, также оказал успокаивающее действие на правящие круги Испании. А в начале следующего года мнение ученого подтвердили вести, поступившие из Америки.

16 марта 1775 г. из Сан-Бласа вышли в море три судна: фрегат «Сантьяго» (им командовал Бруно де Эсета), шхуна «Сонора» (капитан Хуан Франсиско де ла Бодега-и-Куадра) и пакетбот «Сан-Карлос» (под командованием Хуана де Айялы). Новая экспедиция достигла 58° с. ш., так и не встретив русских. В ходе плавания его участники высадились в нескольких пунктах нынешнего архипелага Александра между 55° и 57°, провозгласив власть испанской монархии над этими землями.

Одновременно происходила колонизация Верхней Калифорнии сухопутными отрядами. Еще в мае 1772 г. Хуан Баутиста де Анса представил вице-королю проект похода с целью проложить маршрут к Сан-Диего и Монтерею. Это предложение, с ведома мадридского правительства, было одобрено, и в январе 1774 г. Анса отправился в путь. Переправившись через р. Колорадо, он вышел к океану в районе миссии Сан-Габриэль (на месте которой впоследствии вырос Лос-Анджелес), откуда повернул к Монтерею. В мае Анса возвратился в Сонору{1043}, но уже в ноябре получил распоряжение доставить в Верхнюю Калифорнию большую группу колонистов и домашний скот. Возглавляемая им экспедиция прошла уже изведанным ранее маршрутом и далее вдоль побережья до зал. Сан-Франциско, после чего к июню 1776 г. вернулась обратно. А колонисты приступили к освоению территории и в сентябре основали форт, а вслед за тем и миссию Сан-Франциско. Эффективные поиски прохода из Верхней Калифорнии в Новую Мексику предпринял монах Франсиско Гарсес, который в 1776 г. пересек пустыню Мохаве и открыл Калифорнийскую долину{1044}.

Если вести, поступавшие из Новой Испании, казалось, не подтверждали наличия реальной угрозы со стороны России, то Ласи [284] продолжал слать сообщения, содержавшие дополнительные данные об интересах и действиях русских в северной части Тихого океана. Так, в конце апреля 1775 г. он писал из Москвы о беспокойстве российского правительства в связи с плаванием Переса, о котором в Санкт-Петербурге узнали из заметки в лейденской газете. 20 апреля (1 мая) посланник повторно коснулся этого вопроса{1045}. В подтверждение прежней информации к его донесению был приложен испанский перевод документа, включавшего сведения о российской торговле на Северо-Западе Америки. Там говорилось, в частности, что в этом регионе русскими открыты земли, простирающиеся примерно до 67° с. ш. Сообщалось о создании купеческой компании для ведения торговли с Камчаткой и вновь открытыми островами, а также для дальнейших исследований. С 1768 по 1773 г. эта компания якобы снарядила и отправила к западному побережью Северной Америки семь кораблей{1046}. 15 (26) июня 1775 г. Ласи послал в Мадрид копию карты русских открытий в Америке с приложением перевода пояснительного текста. Составивший его академик Г.Ф. Миллер изложил предысторию, ход и результаты исследования Алеутского архипелага в 1764-1767 гг., дал описание обнаруженных в тот период островов, а также Камчатки{1047}. В октябре 1775 г. Гримальди переправил эти донесения Аррьяге, но, судя по всему, предостережениям Ласи в Мадриде не придали серьезного значения{1048}.

Активизации действий Испании на северо-западном побережье Америки наряду с опасениями, вызванными российскими открытиями, способствовало то обстоятельство, что этот регион все больше привлекал внимание Англии.

В связи с подготовкой третьего кругосветного плавания Дж. Кука испанская агентура установила, что одной из основных задач нового путешествия знаменитого морехода является посещение северо-западных берегов Америки в поисках прохода из Атлантического океана в Тихий. Учитывая это, Хосе де Гальвес, занявший после смерти Аррьяги пост министра по делам Индий, в мае 1776 г. предписал вице-королю Новой Испании отправить в будущем году экспедицию для закрепления контроля над побережьем, открытым испанцами в первой половине 1770-х гг. После отплытия Кука из Плимута Гальвес уведомил об этом Букарели, а 18 октября 1776 г. Карл III распорядился при первой возможности арестовать английского мореплавателя и его людей.

Но снаряжение испанских кораблей затянулось, а тем временем мадридское правительство, внимательно следившее за маршрутом [285] Кука, потеряло его из виду. Между тем британские суда 29 марта 1778 г. вошли в зал. Сан-Лоренсо, впервые обнаруженный Пересом. В устье его оказалась удобная бухта, первоначальное испанское название которой в сочетании с употреблявшимся местными жителями превратилось со временем в Сан-Лоренсо де Нутка (у англичан — Нутка-зунд). Продолжая плавание, Кук достиг мыса Айси-Кейп, а на обратном пути был убит гавайцами.

Лишь тремя днями раньше испанские фрегаты «Принцесса» и «Фаворита» под командованием капитанов Игаасио де Артеаги и Бодеги-и-Куадры отплыли наконец из Сан-Бласа и через пять с половиной месяцев достигли 61 ° с. ш. Там, на берегу бухты о-ва Хинчинбрук, у входа в зал. Принс-Уильям (русские обычно называли его Чугацким), они 22 июля 1779 г. объявили эту землю испанским владением{1049}. То была самая северная точка, достигнутая в Америке испанцами, чьи притязания распространялись впоследствии на территорию до 61 °.

Итак, в течение десятилетия граница государственных интересов Испании на Американском континенте переместилась далеко на север — к 61-й параллели. В дальнейшем исследовании этого региона с конца 1770-х гг. временно наступила пауза в связи с вступлением пиренейской монархии в войну с Англией.

Подводя итог рассматриваемому этапу испанской экспансии в Северо-Западной Америке, следует заметить, что высказываемое нередко в исторической литературе мнение, будто она была обусловлена исключительно «русской угрозой»{1050}, вызывает серьезные возражения. Думается, придерживающиеся такой точки зрения историки исходили из поверхностной оценки фактов и чисто логических умозаключений: поскольку исследованию и колонизации Верхней Калифорнии испанцами предшествовало продвижение русских к Северо-Западу Америки, эти авторы, ориентируясь на хронологическую последовательность событий, склонны рассматривать действия Испании лишь как ответную реакцию на российские открытия.

Между тем, как показано выше, мадридское правительство в ряде случаев не придавало серьезного значения тревожным сигналам из С.-Петербурга, считая опасения своих представителей при дворе Екатерины II преувеличенными. Такая позиция побудила и колониальную [286] администрацию Новой Испании ставить перед отправляемыми на север экспедициями только исследовательские задачи, особенно когда выяснилось отсутствие русских в изучаемом районе. В этом смысле заслуживают внимания свидетельства современников. Примечательно, что в поденном журнале второго штурмана шхуны «Сонора» Франсиско Антонио Мореля нет ни единого упоминания о России и русских{1051}. Издатель же этого текста, член Лондонского королевского общества и член-корреспондент Академий наук в Париже, Мадриде и Петербурге Жуан Жасинту ди Магеллан (Магальяинш) полагал, будто, несмотря на наличие потенциальной угрозы с российской стороны, на самом деле плавания испанцев в середине 1770-х гг. вдоль берегов Калифорнии были вызваны беспочвенными подозрениями по поводу агрессивных намерений англичан и попытками последних найти северо-западный проход{1052}.

В итоге тщательного анализа дипломатической переписки и иных источников уже цитировавшийся Ч. Э. Чапмэн пришел к выводу, что продвижение русских явилось лишь одной из причин, обусловивших испанскую колонизацию Верхней Калифорнии. Отправка экспедиций на север была задумана, по его словам, еще до того, как с берегов Невы донеслись тревожные вести, которые могли только ускорить действия испанцев{1053}. Развивая и конкретизируя эту мысль, соотечественники Чапмэна Джон У. Кахи, Стюарт Р. Томпкинс и Макс Л. Мурхед, Энтони X. Хэлл, испанский историк Энрикета Вила Вилар в числе других факторов, стимулировавших экспансию Испании в северной части Тихого океана, помимо активизации усилий англичан, называют стремление к географическому исследованию Калифорнии с целью ее дальнейшего освоения потребность в дополнительных морских базах для промежуточных стоянок манильского талиона; давление, оказывавшееся на мадридское правительство францисканским орденом, нуждавшимся в территории для развертывания миссионерской деятельности{1054}.

2. Экспедиции Мартинеса — Лопеса де Аро и их последствия

Хотя испанские экспедиции осуществлялись втайне и их результаты не подлежали огласке, некоторая информация все же проникала [287] в печать. Так, открытия, сделанные экспедицией Портолы, нашли отражение в путевых записках ее участника Мигеля Костансо{1055} и на составленной им карте, включавшей п-ов Калифорния, Калифорнийский залив и побережье Северной Америки от 43° до 20°24' с. ш. Краткие сообщения о плавании Переса появились в Лейдене (1775) и Лондоне (1776), а в 1780 г. увидел свет бортовой журнал Ф.А. Мореля.

Все эти данные стали известны и в России. Но еще раньше до Петербурга по дипломатическим каналам дошла важная информация. В конце января 1774 г. из Кадиса было получено донесение консула Бранденбурга о подготовке к дальнему рейсу 36-пушечного фрегата под командованием капитана I ранга Хуана де Лангара. Предположительно, сообщал консул, корабль направится к берегам Перу, а затем будут вестись исследования вдоль побережья Калифорнии{1056}. Две недели спустя российский посланник в Мадриде С. С. Зиновьев доложил о том же, добавив, что «повелено оному капитану продолжать путь свой по Калифорнским берегам, сколь далеко возможно будет, стараться всеми силами искать проход к Камчатке, также где возможно выходить на берег для открытия новых земель»{1057}.

В апреле 1775 г. Зиновьев отослал в Петербург французский перевод двух писем из Новой Испании. В одном из них говорилось о возвращении фрегата «Сантьяго», дошедшего до 55-й параллели, в другом — о предстоящем отплытии следующей экспедиции (Эсеты — Бодеги-и-Куадры) на север{1058}. Не прошло и года, как последовало донесение из Мадрида, что «экспедиция для изобретения новых в Северной Калифорнии земель продолжается с успехом. По последним известиям вице-роя мексиканского... дошли с лишком до 58 градуса»{1059}. В мае 1776 г. посланник, сообщая о возвращении экспедиционных судов, констатировал, что участники плавания «землями от порта Монтерей до 58 градуса высоты именем короля Гишпанского овладели»{1060}. [288]

В 1777 г. С. С. Зиновьев прислал в Коллегию иностранных дел карту и копию описания «последнего путешествия в Калифорнию», где нашли отражение итоги сухопутной и морской экспедиций 1769-1770 гг. {1061} Вслед за выходом из печати журнала Мореля Магеллан отправил его Петербургской Академии наук. На основе этой публикации академик П. С. Паллас в 1781 г. издал в Петербурге предварительный обзор плавания Эсеты — Бодеги-и-Куадры, а в 1782 г. — немецкий перевод самого журнала{1062}. Вышедшее в 1784 г. полное описание третьего кругосветного путешествия Дж. Кука было немедленно доставлено в российскую столицу{1063}.

Сообщения об открытиях испанских и английских мореплавателей в северной части Тихого океана стимулировали усилия русских по изучению и освоению этого региона. Но происходившая в 80-х годах XVIII в. (наряду с развитием исследований и промыслов, остававшихся в русле частной инициативы) заметная активизация государственной политики на северо-западе Америки не означала, по существу, реальной угрозы для Испании: две из задуманных правительственных экспедиций (Муловского и Тревенена) вообще не состоялись, а третья (Биллингса) имела весьма ограниченную задачу. Но все это выяснилось позднее. А до того сведения о русских планах, поступавшие из разных источников, тревожили мадридский двор.

Его внимание, несомненно, привлек испанский перевод реляции о походе сотника Ивана Кобелева к Берингову проливу, приложенный к донесению поверенного в делах в Петербурге Мигеля Хосе де Асансы от 9 (20) января 1784 г. Хотя, комментируя этот документ, дипломат высказал предположение, будто проникновение в Америку не сулит России ощутимой выгоды{1064}, сам факт появления отряда Кобелева на островах, расположенных поблизости от западной оконечности п-ова Сьюард, внушал правительству Карла III серьезные опасения. К тому же, излагая содержание своей беседы с Дж. Биллингсом, Асанса уведомил первого министра Флоридабланку, что капитану, видимо, предстоит «осуществить плавания и открытия в северной части Тихого океана, как возле американского побережья, так и у берегов Японии»{1065}.

В том же 1784 г. из описания третьего плавания Дж. Кука в столице Испании стало известно о российском поселении на Уналашке. [289]

18 (29) октября 1785 г. посланник Педро де Норманде доносил из Петербурга о подготовке экспедиции Биллингса, а месяц спустя — о ее отбытии в Сибирь{1066}. В июле 1786 г. вице-король Перу переслал в Мадрид донесение интенданта Консепсьона (Чили) Амбросио О'Хиггинса, который докладывал, что имел возможность ознакомиться с картами французского морехода Ж. Ф. Лаперуза, где якобы были нанесены четыре русских селения в Северо-Западной Америке, включая зал. Принс-Уильям и Нутказунд{1067}. Флоридабланка поспешил запросить испанскую миссию в Петербурге о достоверности этой информации, а тем временем Хосе де Гальвес от имени Карла III направил 25 января 1787 г. вице-королю Новой Испании Бернардо де Гальвесу распоряжение послать морскую экспедицию на север Калифорнии, чтобы выяснить, есть ли там русские селения{1068}.

Нервозность в Мадриде усилилась, когда Флоридабланка получил из Петербурга донесение Норманде от 5 (16) февраля о том, что правительство Екатерины II решило направить в Тихий океан экспедицию Муловского. Как сообщал посланник, императрица намерена по праву первооткрытия провозгласить свой суверенитет над частью Американского континента, примерно между 55° и 60° с. ш., а потом объявить европейским державам, что задачей Муловского являются закрепление этих владений за Россией и их защита{1069}. 19 (30) марта того же года поверенный в делах Педро де Маканас уточнил, что «экспедиция... должна весной отплыть на Камчатку», а пока Муловский «выехал на этой неделе в Киев (где тогда находилась Екатерина II. — М. А.), чтобы представить на утверждение государыне планы и карты своего плавания»{1070}.

Прошло еще два месяца, прежде чем Маканас смог наконец более обстоятельно информировать испанские власти о масштабах экспансии России в северной части Тихого океана. Упомянув об открытиях Беринга — Чирикова и последующих экспедициях, промысловой деятельности, исследовании и освоении Алеутской гряды, Аляски, Кадьяка, он констатировал, что «русские по праву завоевания владеют всем побережьем континента к востоку и юго-западу от оконечности Аляски протяженностью более 25 градусов долготы, но нигде не основали поселений». Что же касается четырех российских селений, [290] будто бы обозначенных на карте Лаперуза, то, по словам Маканаса, в действительности существовало лишь одно — на о-ве Уналашка{1071}.

Учитывая все это, мадридское правительство предписало властям Новой Испании проявлять бдительность в отношении продвижения русских на северо-западе Америки и продолжать исследования в северном направлении{1072}. В случае каких-либо жалоб или претензий с российской стороны испанским дипломатическим представителям в Петербурге предлагалось подчеркнуть недопустимость основания иностранных поселений в американских владениях Испании{1073}.

21 июля 1787 г. преемник Гальвеса Антонио де Вальдес напомнил вице-королю Новой Испании Мануэлю Антонио Флоресу об отправке экспедиции на север{1074}. Однако подготовка ее сильно затянулась. Лишь 27 ноября 1787 г. была подписана инструкция, предлагавшая начальнику экспедиции обследовать северную часть калифорнийского берега до 61° с. ш. или дальше с целью выяснить, имеются ли там русские поселения и если есть, то сколько их и где находятся{1075}. Наконец, 8 марта 1788 г. фрегат «Принцесса» под командованием Эстевана Хосе Мартинеса и пакетбот «Сан-Карлос» (капитан Гонсало Лопес де Аро) отплыли из Сан-Бласа. Во второй половине мая корабли разделились, а в конце июня Лопес де Аро достиг о-ва Кадьяк, где испанцев встретил главный правитель Северо-Восточной компании Е. И. Деларов. Он рассказал, что в 1789 г. из России придут два корабля, чтобы занять Нутказунд, и нанес на карту Лопеса де Аро восемь российских селений, расположенных, по его словам, между Уналашкой и зал. Принс-Уильям. На этом пространстве проживали, как утверждал Деларов, 462 русских{1076}. Покинув 1 июля Кадьяк, «Сан-Карлос» поплыл на юго-запад к о-вам Тринити и далее вдоль берегов Аляски и Алеутской гряды.

Между тем «Принцесса» 21 июля бросила якорь в Капитанской гавани на северо-восточном побережье Уналашки. Находившийся на острове штурман Потап Кузьмич Зайков гостеприимно принял испанских моряков. Он сообщил Мартинесу, будто в Северо-Западной Америке живут в общей сложности около 500 русских, а также заявил, что в будущем году ожидается прибытие с Камчатки двух судов [291] с целью установить суверенитет России над Нуткой и основать там поселение{1077}, так как, по мнению Екатерины II, Российская империя вследствие открытий Беринга и Чирикова имеет большие права на этот участок побережья, нежели какая-либо иная держава{1078}.

Вскоре на Уналашку прибыл Лопес де Аро, и 18 августа оба капитана отправились в обратный путь, но плыли по отдельности, в результате чего Лоцес де Аро вернулся в Сан-Блас 22 октября, а Мартинес — 5 декабря. Каждый из них представил вице-королю отчет, содержавший, в частности, информацию, полученную на Кадьяке и Уналашке, причем в докладе Мартинеса речь шла уже о предстоящей отправке в район Нутка-зунда четырех российских судов{1079}.

По мнению некоторых исследователей, Е. И. Деларов и П. К. Зайков, желая припугнуть испанцев, умышленно преувеличили количество русских селений и численность их обитателей{1080}. Что же касается их высказываний относительно российских планов захвата Нутки, то нельзя не согласиться с Энтони Х. Хэллом, который ставит под сомнение наличие сколько-нибудь конкретных намерений подобного рода. «Россия при Екатерине II воевала со Швецией и Турцией, — замечает в этой связи североамериканский историк, — предполагавшаяся экспедиция Муловского к горе Св. Ильи была отменена, а Биллингс не получал приказа занять Нутку»{1081}. «В действительности русские никогда не имели подобных замыслов»{1082}, — комментирует Л. Мариньяс Отеро слова П. К. Зайкова о якобы предстоявшей акции России с целью завладеть Нуткой.

Однако колониальной администрации Новой Испании сообщения Мартинеса и Допеса де Аро, видимо, представлялись достаточно достоверными. 23 декабря 1788 г. вице-король послал Вальдесу донесение, составленное на основе сведений, собранных двумя мореплавателями, присовокупив, что предполагаемые действия русских надо понимать как попытку оспаривать законные притязания мадридского правительства на земли к северу от Нутка-зунда до 61° с. ш. и приблизиться к местам, объявленным в 1770-х гг. владением Испании. [292] Он предложил снарядить в 1789 г. экспедицию с целью формально провозгласить власть испанской монархии над Нуткой, опередив таким образом русских{1083}.

Одновременно, не дожидаясь указаний из Мадрида, Флорес дал Мартинесу инструкцию занять Нутка-зунд. Лопесу де Аро, который тоже должен был участвовать в проектируемом предприятии, предписывалось продвинуться до 55° с. ш. и дальше на север{1084}. «Каковы бы ни были факты, — отмечает Хэлл, — поручение Мартинесу овладеть Нуткой вытекало из непосредственно предшествовавших событий, связанных с отношениями между Испанией и Россией»{1085}.

Меры, принятые Флоресом с целью предупредить мнимые намерения России в отношении Нутка-зунда, подтвердил 14 апреля 1789 г. король Карл IV. По его распоряжению{1086} Флоридабланка 23 апреля направил испанскому посланнику в Санкт-Петербурге Мигелю де Гальвесу указание сделать представление российскому правительству, чтобы «первооткрывателям и мореплавателям сей нации в Тихом или Южном море» был дан приказ «не селиться в тех местах нашей Америки, которыми мы изначально владеем, и не заходить дальше залива, именуемого Принс-Уильям»{1087} (т. е. 61° с. ш.). 23 мая (3 июня) Гальвес передал вице-канцлеру И. А. Остерману требование своего двора, предложив дать командирам русских кораблей, отправляемых с Камчатки для открытия новых земель, инструкции не посягать на принадлежащие Испании территории{1088}.

Однако еще несколькими днями раньше экспедиция Мартинеса — Лопеса де Аро прибыла в Нутку, но никаких русских кораблей там не оказалось. Зато в бухте находились два североамериканских и одно английское судно, а в середине июня появился британский шлюп, пришедший из Макао, чтобы установить контроль над Нутка-зундом. Но испанцы опередили англичан и провозгласили этот район владением Испании. Когда в июле 1789 г. туда подошло еще одно английское судно, они захватили его, а затем поступили таким же образом и с другим кораблем. 27 августа вице-король Флорес, узнавший из донесения Мартинеса о событиях в Нутке, доложил обо всем министру по делам Индий Вальдесу{1089}. В начале 1790 г. эта весть достигла Мадрида, где вызвала серьезную озабоченность. [293]

К тому времени в испанской столице уже улеглись волнения по поводу намерений России в Америке. Еще в июле 1789 г. стало известно, что в ответ на демарш мадридского правительства И. А. Остерман 6(17) июня 1789 г. от имени императрицы заверил посланника Гальвеса, что «с здешней стороны таковому желанию соответствовано будет, тем более что оно есть сходственно и с наблюдаемым здесь всегда собственным ее и. в-ва правилом»{1090}. По словам вице-канцлера, доложил посланник первому министру, экспедициям, отправляемым с Камчатки, уже давно предписано не основывать поселений во владениях других держав. Если же российские подданные все-таки случайно оказались где-либо в Испанской Америке и были бы обнаружены, то короля просят уладить дело полюбовно{1091}. 26 июля Флоридабланка уведомил Вальдеса, а тот, в свою очередь, Флореса об удовлетворительном ответе с русской стороны{1092}.

Несмотря, на миролюбие, проявленное петербургским двором, первый министр поручил М. де Гальвесу предупредить правительство Екатерины II, что властям Новой Испании приказано отражать силой оружия любые попытки захвата вверенной им территории какой-нибудь иностранной державой. В ответ вице-канцлер выразил уверенность, что «начальники вышедшей из Камчатки эскадры не подадут повода к каким-либо раздорам, а если бы и случилось, чтоб они по неведению хотели занять некоторое селение, то он надеется, что насилия употреблено не будет»{1093}. Столь же позитивно реагировали в Петербурге и на переданную испанским посланником 12 сентября 1789 г. просьбу о «дружественном приеме» в российских портах на Дальнем Востоке кораблей кругосветной экспедиции Алехандро Маласпины, отплывшей из Кадиса 30 июля{1094}. 24 сентября Совет при высочайшем дворе согласился удовлетворить это представление, полагая необходимым одновременно заявить Гальвесу, что императрица [294] «взаимно ожидает, что и ее подданные или суда» при заходе в принадлежащие Испании тихоокеанские порты «принимаемы будут с равномерным благоприятством»{1095}. Неделю спустя Совет счел уместным «в даемом гишпанскому министру ответе» уточнить, что указанные им суда «будут дружески приняты во всех наших в том крае портах»{1096}.

Правдивость заявлений, сделанных в Петербурге, подтверждалась донесением Флореса, откуда вытекало, что русских в Нутке не оказалось. Зато там обнаружилось присутствие давних врагов Испании — англичан. Мадридское правительство официально потребовало наказания британских подданных, незаконно вторгшихся в его владения. Сент-джеймский кабинет, категорически отвергнув эти притязания, стал добиваться немедленного возврата захваченных судов и компенсации за нанесенный ущерб. Парламент единодушно одобрил действия министерства Питта и ассигновал 1 млн. ф. ст. на военные нужды. Английский флот начал готовиться к боевым операциям. В. итоге ситуация, изначально порожденная испано-российским соперничеством в данном регионе, внезапно обернулась резким обострением отношений между Испанией и Англией{1097}.

3. Нутка-зундский кризис и ослабление российско-испанского соперничества на Северо-Западе Америки

В сложившейся обстановке монархия Карла IV крайне нуждалась в иностранной поддержке. Но в то время трудно было ожидать помощи со стороны традиционной союзницы Испании — Франции, охваченной революционным брожением. В этих условиях наибольшие надежды мадридское правительство возлагало на содействие Российской империи, имевшей старые счеты с Англией, которая втайне поддерживала Турцию и Швецию, воевавших против России.

В середине марта 1790 г., когда испанский Государственный совет, обсудив полученную из Лондона резкую ноту, счел позицию британского кабинета угрожающей, Флоридабланка известил М. де Гальвеса о желательности заключения союза с Россией, направленного [295] против Англии{1098}. Подобная идея вполне соответствовала взглядам самого посланника. 13 (24) марта — задолго до поступления в Петербург депеши первого министра — он в донесении Флоридабланке отметил, что не усматривает в данный момент непосредственной угрозы испанским интересам на Тихом океане со стороны Российской империи, и высказался в пользу установления союзных отношений с последней{1099}.

23 мая в беседе с С. С. Зиновьевым первый министр информировал его о причинах и обстоятельствах возникновения конфликта с Англией{1100}. На следующий день Государственный совет одобрил разработанный Флоридабланкой план действий, где ставилась, в частности, задача добиваться поддержки со стороны России{1101}. Однако весной 1790 г. такого рода соображения не носили конкретного характера и каких-либо шагов по их реализации не предпринималось. Только к началу лета положение изменилось. Эти перемены были вызваны прежде всего дальнейшим обострением англо-испанских противоречий и нарастанием конфронтации в связи с дополнительными требованиями и интенсивными военными приготовлениями англичан.

Вместе с тем наметились некоторые позитивные, с точки зрения мадридского правительства, сдвиги в политике петербургского двора. После того как на протяжении длительного времени испанская дипломатия, заинтересованная в сближении с Россией, безуспешно предлагала свои услуги в качестве посредника с целью прекращения русско-шведской войны, в середине апреля 1790 г. Остерман уведомил посланника Гальвеса о готовности императрицы Екатерины И к мирным переговорам со Швецией при посредничестве Испании. Беседа между ними на эту тему состоялась 4 мая 1790 г. {1102}

Под влиянием всех перечисленных факторов испанское правительство решило предпринять попытку достигнуть соглашения с Россией. С этой целью 4 июня Флоридабланка направил Гальвесу инструкцию информировать петербургский двор о конфликте между Испанией и Англией и предложить от имени Карла IV заключить договор о границе российских и испанских владений на берегах Тихого океана{1103}. В тот же день правительствам России и других [296] европейских держав была разослана циркулярная нота с изложением обстоятельств возникновения англо-испанского спора. Аргументируя обоснованность территориальных и иных притязаний Испании на северо-западном побережье Америки, составители документа ссылались между прочим на прошлогодние переговоры с Россией, признавшей тогда, что северные рубежи испанских интересов в данном регионе «простирались еще за так называемый залив Принс-Уильям»{1104}.

5 июня Флоридабланка, беседуя с С. С. Зиновьевым, предложил заключить с Россией соглашение, регулирующее проблемы мореплавания вдоль берегов Калифорнии{1105}. Однако еще до того, как об этом предложении стало известно в Петербурге, Гальвес 27 июня (8 июля) официально уведомил вице-канцлера о возникшей конфронтации между Испанией и Англией и вручил ему вышеупомянутую циркулярную ноту, копию адресованной посланнику депеши Флоридабланки, а также копию памятной записки последнего британскому поверенному в делах в Мадриде{1106}.

Сообщение Гальвеса не явилось для главы внешнеполитического ведомства России неожиданным. К тому времени в Коллегию иностранных дел уже поступили донесения российских посланников из Лондона и Мадрида, содержавшие подробную информацию об англоиспанском конфликте. Впрочем, и разговор с Гальвесом на эту тему был не первым, так как еще при случайной встрече в середине мая они конфиденциально обсудили ситуацию. Тогда испанский дипломат высказал свое личное мнение, что если англичанам удастся обосноваться в Нутке, то меховая торговля России с Китаем и ее островные поселения подвергнутся разорению, Камчатки же она лишится совсем{1107}. Теперь, спустя полтора месяца, ознакомившись с документами, переданными ему посланником, вице-канцлер пообещал доложить о них императрице, причем выразил уверенность, что она пожелает Карлу IV «лучшего успеха в окончании дела сего миролюбивым образом»{1108}.

Через несколько дней протокольная запись беседы между Остер-маном и Гальвесом была рассмотрена Советом при высочайшем дворе. В центре внимания оказалось предложение мадридского правительства об «определении границ российскому и гишпанскому владениям [297] по Тихому морю и о заключении формального о том договора». Члены Совета высказались против этой идеи. Они сочли «настоящее военное время к предложенному тут разграничению весьма неудобным, тем более что податливость здешняя на желаемый гишпанским двором договор может еще произвесть и вящую в Англии противу нас остуду, подавая сей державе напрасное подозрение, будто имеем мы с Гишпаниею и другие переговоры и согласия»{1109}.

Опасения испортить отношения с могущественной «владычицей морей» усугублялись, видимо, тем, что, с точки зрения правящих кругов России, исход англо-испанского спора был, по существу, уже предрешен: на основании докладов С. Р. Воронцова и С. С. Зиновьева в Петербурге сложилось представление об ощутимом военном превосходстве Англии и неизбежности капитуляции Испании.

Кроме того, как можно предположить, правительство Екатерины II, согласившись годом раньше признать, что северные границы испанских колоний в Америке «простираются за залив Принс-Уильям», вовсе не склонно было облечь эти устные заверения в форму официального акта, основанного на нормах международного права. Ведь заключение формального соглашения на таких условиях фактически означало бы юридически зафиксированный отказ России от всяких притязаний на территорию южнее 61° с. ш. Между тем после плавания А.И. Чирикова петербургский двор неизменно исходил из того, что обладает законными правами на побережье Америки к северу от пункта, достигнутого мореплавателем, а во второй половине 1780-х гг. планировал даже распространить свою юрисдикцию почти до 49-й параллели, Не следует, разумеется, забывать и о русских поселениях на Уналашке, Кадьяке и др. {1110}

Высказавшись за отклонение испанского предложения, Совет при высочайшем дворе рекомендовал мотивировать такой негативный ответ тем, что открытия новых земель на Тихом океане осуществляются русскими преимущественно в порядке частной инициативы, а «потому нельзя теперь приступить к трактованию об оном договоре, доколе не будут здесь собраны все нужные о сих открытиях сведения». Вместе с тем Совет счел необходимым в ответной ноте заверить мадридское правительство, что Екатерина II, «отдалена будучи от всякого неправедного присвоения, не изволит, конечно, и в оном крае причислять к пределам империи своей ничего, на что не имеет совершенного права»{1111}. [298]

До Гальвеса, надо полагать, дошла кое-какая информация о рассмотрении интересовавшего его вопроса Советом. Вероятно, поэтому он воспользовался встречей с вице-канцлером 3 (14) июля 1790 г., чтобы по поручению Карла IV возобновить уверения испанского монарха в дружеских чувствах по отношению к императрице и его стремлении к сближению между Испанией и Россией{1112}. Это была явная попытка зондажа с целью узнать, как петербургское правительство реагировало на предыдущее заявление посланника неделю назад. Между прочим, в тот же день в Коллегию иностранных дел поступило донесение С. С. Зиновьева относительно задуманного Флорида-бланкой русско-испанского соглашения о мореплавании близ калифорнийского побережья. Однако И. А. Остерман, не будучи еще готов дать официальный ответ, сообщил лишь, что, доложив Екатерине II о демарше Гальвеса, получил от нее указание «подтвердить предварительно ему сказанное о желании ее и. в-ва, чтоб несогласия нынешние между Англиею и Испанией) полюбовною сделкою окончены были»{1113}.

Только через две недели вице-канцлер вручил посланнику «высочайшей апробации удостоенную записку», составленную в соответствии с постановлением Совета. Императрица надеется, заметил он при этом, что «король Государь его из содержания той записки удостоверится о невозможности здешней в угодность ему приступить теперь к разграничению владений Российских и Гиспанских по Тихому морю и к заключению формального о том договора»{1114}. Вместе с тем коллежская нота от 17 (28) июля 1790 г. содержала твердое заверение, что «ее и. в-во никогда не пожелает расширить границы за счет территорий, которые не принадлежат ей по праву или законная принадлежность которых вызывает сомнения»{1115}. Докладывая 4 августа Флоридабланке о полученном ответе, Гальвес объяснял позицию России боязнью испортить отношения с Англией{1116}.

Тем не менее мадридское правительство, не отказавшись от мысли привлечь Россию на свою сторону, продолжало поддерживать регулярные контакты с петербургским двором и систематически информировало его о наиболее важных событиях. 21 ноября (2 декабря) 1790 г. Гальвес в предварительном порядке сообщил вице-канцлеру об урегулировании англо-испанского инцидента{1117}, а неделю [299] спустя в Петербурге был получен из Лондона текст конвенции между двумя державами, подписанной в Эскуриале 28 октября{1118}.

Оценивая результаты и последствия нутка-зундского кризиса, хорошо осведомленные и весьма компетентные российские дипломаты С. С. Зиновьев и С. Р. Воронцов, непосредственно наблюдавшие за развитием конфликта, были единодушны в том, что его исход чрезвычайно выгоден Англии и означает существенные уступки со стороны Испании. «Конвенция, заключенная в Эскуриале 17 (28) октября между здешним двором и Мадритским, — доносил из Лондона Воронцов, — столь выгодна первому, как пагубна второму»{1119}. А его коллега, аккредитованный в Мадриде, в свою очередь, предсказывал, что «эта конвенция, вызванная малодушием испанского двора, отнюдь не укрепляя узы дружбы между обеими державами, будет ежеминутно давать повод к новым спорам и разногласиям, способным разжечь войну»{1120}.

Хотя англо-испанское соглашение не определяло точно, где проходит граница между владениями двух держав на северо-западе Америки, содержавшееся в ней признание прав англичан к северу от селений, основанных испанцами, фактически означало готовность мадридского правительства ограничить свои территориальные притязания широтой Нутка-зунда (напомним: 49°35'). Впрочем, Испания вынуждена была отказаться от продолжения экспансии севернее этого района еще до заключения Эскуриальской конвенции. Отправляя в начале 1790 г. экспедицию с целью обеспечить осуществление претензий монархии Карла IV на Нутку, вице-король Новой Испании граф Ревильяхихедо предписал ее начальнику Франсиско де Элисе соорудить там укрепления, оснащенные пушками. Если окажется, что, пользуясь отсутствием испанцев, в этих местах обосновались подданные других государств, предлагалось потребовать их удаления, а в случае необходимости применить силу. Что же касается побережья и островов к северу от Нулей, то их приказано было всего лишь обследовать и выяснить, есть ли там русские{1121}. Выполняя это поручение, экспедиционный пакетбот «Сан-Карлос» под командованием [300] Сальвадора Фидальго доплыл до зал. Кука, на берегах которого и на о-ве Кадьяк моряки обнаружили русские селения.

В конце мая следующего года корабли «Дескубьерта» и «Атреви-да», совершавшие кругосветное плавание под руководством Алехандро Маласпины, вошли в зал. Якутат и проследовали до 59°49' с. ш., после чего повернули назад. Это была последняя попытка испанских мореплавателей исследовать американские берега севернее Нутка-зунда.

Снаряжая в начале 1792 г. очередную экспедицию в составе шхун «Мехикана» и «Сутиль», Ревильяхихедо в инструкции капитанам Каэтано Вальдесу и Дионисйо Алькала Гальяно ограничил поставленную перед ними задачу обследованием северного и восточного побережий пролива Хуан-де-Фука{1122}, вход в который севернее мыса Флаттери (48°30' с. ш.).

Между тем заметно усилилась активность англичан и североамериканцев в данном регионе. 7 мая 1792 г. уроженец Бостона Роберт Грей на широте 46° 15' открыл устье большой реки, названной им Колумбией. Несколько раньше британский мореплаватель Джордж Ванкувер приблизился к побережью Америки южнее мыса Мендоси-но (39°20(с. ш.), затем вошел в пролив Хуан-де-Фука и объявил всю территорию до мыса Мендосино владением короля Георга III. В дальнейшем он исследовал берег материка к северу от Нутки до 60° с. ш., а на обратном пути побывал в устье Колумбии, Сан-Франциско, Монтерее.

Встревоженные появлением и успехами иностранцев, испанские власти решили подготовить очередную экспедицию. В соответствии с приказом вице-короля Новой Испании корабли «Актива» под командованием Франсиско де Элисы и «Мехикана», ведомая Хуаном Мартинесом-и-Сайясом, 30 апреля 1793 г. отплыли из Сан-Бласа с целью обследовать побережье к югу от пролива Хуан-де-Фука. Но вследствие сильных встречных ветров Элиса смог добраться лишь до 44° с. ш. и вынужден был повернуть обратно. Однако «Мехикана» достигла о-ва Ванкувер, и Мартинес-и-Сайяс приступил к тщательному исследованию береговой полосы южнее мыса Флаттери. 10 августа его судно вошло в устье р. Колумбия, а затем продолжило плавание на юг до Сан-Франциско{1123}.

Необходимость и целесообразность пересмотра политики пиренейской монархии в северной части Тихого океана была четко сформулирована графом Ревильяхихедо. В памятной записке, направленной 12 апреля 1793 г. «первому государственному секретарю» [301] Мануэлю Годою, он высказался за отказ от продолжения экспансии в данном регионе, предлагая сосредоточить усилия на закреплении за Испанией уже принадлежащих ей земель до пролива Хуан-де-Фука. Чтобы «предупредить приближение поселений англичан или какой-либо другой иностранной державы к нашему полуострову Калифорнии», вице-король считал нужным подготовить к обороне от потенциального противника на подступах к полуострову укрепления в устье Колумбии, зал. Бодега, Сан-Франциско, Монтерее, Сан-Диего{1124}. Признавая, что «у нас нет ни войск, ни кораблей на Южном море, ни достаточных денежных средств» для противодействия дальнейшему продвижению русских на юг, он выражал надежду, что испанцам удастся все же при помощи решительных мер обеспечить эффективную оборону и удержать Новую Испанию{1125}. Хотя непосредственная угроза со стороны англичан внушала Ревильяхихедо большие опасения, чем враждебные намерения русских, он полагал, что вследствие своей географической близости к Америке Россия способна действовать быстро и внезапно{1126}.

С мнением вице-короля совпадала в основном и позиция А. Малас-пины. Возвратившись в сентябре 1794 г. в Кадис из 5-летнего плавания, он представил правительству докладную записку об итогах обследования северо-западного побережья Америки, в которой тоже рекомендовал считать северной границей испанских владений пролив Хуан-де-Фука{1127}, с тем чтобы российские земли доходили на юге до зал. Кука. Расположенная между указанными ориентирами «ничейная» территория должна была оставаться открытой для подданных всех государств, желающих заняться там рыболовством или торговлей{1128}.

Вынужденное отступление Испании объективно способствовало созданию благоприятных условий для проявления инициативы со стороны России. Достигнутые в этом отношении результаты связаны [302] прежде всего с дальнейшей деятельностью шелиховско-голиковской Северо-Восточной компании, пользовавшейся неизменным содействием иркутского генерал-губернатора И. А. Пиля. Так, в своем исполнительном рапорте на имя императрицы от 20 ноября 1794 г. Пиль решительно поддержал идею Шелихова о расширении сферы и масштабов российского судоходства на Тихом океане. Он предлагал, в частности, принять необходимые меры к тому, чтобы следующие из Русской Америки торговые суда, «ежели по каким-нибудь несчастным приключениям, зайдут... в Калифорнию или Мексику и прочие места, были бы приняты и вспомоществуемы в нуждах их»{1129}.

Рапорт генерал-губернатора с приложенными к нему материалами был передан на рассмотрение Совета при высочайшем дворе. Однако никаких конкретных решений по вопросам, поставленным в этих документах, судя по всему, тогда не последовало, что объяснялось, скорее всего, отсутствием особой заинтересованности со стороны правящих кругов империи. Определенную роль сыграли, вероятно, внезапная смерть Г.И. Шелихова, а затем отставка его влиятельного покровителя И. А. Пиля. Кроме того, можно предположить, что позиция петербургского двора в связи с планами расширения тихоокеанской торговли была отчасти обусловлена и сложившейся к середине 1790-х гг. международной обстановкой, главным образом состоянием и развитием русско-испанских отношений.

Ведь, несмотря на ослабление активности Испании на Северо-Западе Америки в первой половине 90-х годов XVIII в., правительство Екатерины II сохраняло прежнюю настороженность, во многом определявшуюся балансом сил в Европе, который неизбежно проецировался на другие регионы, оказывая заметное воздействие на те или иные локальные факторы.

В противовес антифранцузской политике России и ее сближению с Англией пиренейская монархия, после секретных переговоров с представителями термидорианского Конвента, заключила в середине 1795 г. сепаратный Базельский мир с Францией, а год спустя вступила в союз с режимом Директории, что вызвало, по словам испанского посланника в Петербурге Хосе де Ониса, «крайнее неудовольствие здешнего двора»{1130}. При таких обстоятельствах начатые по инициативе Годоя переговоры о подписании русско-испанского торгового договора не увенчались успехом.

Таков был международный климат, несомненно оказавший влияние на российские власти, когда в столице империи изучался исполнительный рапорт И. А. Пиля и формировалось отношение к содержавшимся в нем предложениям.

В последующие годы петербургское правительство было в основном поглощено европейскими делами. 17 (28) сентября 1795 г. завершилось [303] оформление тройственного Петербургского союзного договора, которым Россия, Англия и Австрия решили вновь закрепить свои взаимные обязательства перед угрозой наметившегося распада антифранцузской коалиции. Однако в связи с возникшими разногласиями между союзниками австрийское правительство заключило 17 октября 1797 г. Кампоформийский мирный договор с Директорией, что означало конец коалиции.

В этих условиях правителям России было, конечно, не до Америки. Отсутствовали в тот период и внешние импульсы со стороны кругов, непосредственно заинтересованных в развитии торгового судоходства и пушного промысла в северной части Тихого океана.

4. Экспедиция Джеймса Кука на Тихоокеанском Севере (1778 — 1779)

Хотя русско-испанское соперничество было первым по времени и наиболее важным фактором международных отношений на северо-западе Америки вплоть до начала 1790-х годов, уже во второй половине 1770-х годов в этом районе у обеих держав появился новый и гораздо более опасный конкурент в лице Великобритании. Еще летом 1776 г. английские берега покинула знаменитая третья экспедиция Джеймса Кука, которая в январе 1778 г. открыла Сандвичевы (Гавайские) о-ва (самое важное открытие, сделанное в ходе этого плавания){1131}.

Затем корабли Кука «Резолюшн» и «Дискавери» направились к берегам Северной Америки (современный штат Орегон) и далее на север к зал. Нутка, где за несколько лет до этого побывал Хуан Перес (Кук этого не знал). В дальнейшем, идя на север, экспедиция в основном повторила маршрут Чирикова и Беринга, а 9 августа 1778 г. подошла к западной оконечности Северной Америки, получившей название мыса Принца Уэльского. Найти проход к Атлантическому океану Куку не удалось. Дойдя до 70°30' с. ш., английские корабли встретили ледяное поле, через которое пройти было невозможно, и экспедиция вернулась к берегам Чукотки. Кстати, Кук отметил, что Беринг очень точно определил широты и долготы различных пунктов Чукотского п-ова, откуда англичане вернулись к берегам Америки, а в октябре 1778 г. подошли к о-ву Уналашка. [304]

Войдя в Капитанскую гавань, Кук обнаружил там русское поселение, познакомился с русскими моряками и промышленниками и, в частности, неоднократно встречался со штурманом Г. Г. Измайловым, мореходом Я. И. Сапожниковым и др.

Первым 8 октября 1778 г. Кук отправил на берег «смышленого» американца Джона Ледиарда, который обнаружил на острове небольшое русское поселение (факторию). Шлюп «Св. Павел», принадлежавший «морским компанейщикам» купцам А. Орехову, И. Лапину и В. Шилову и отправленный в 1776 г. под начальством Г. Г. Измайлова в «вояж» на Лисьи о-ва, американец принял за корабль, на котором Беринг совершил свои выдающиеся открытия{1132}. (Не исключена возможность, что Ледиард просто не понял Измайлова и других русских, с которыми ему пришлось беседовать жестами.) Он, однако, вполне справедливо отметил, что открытия Беринга не только существенно облегчили плавание Кука, но и лишили британского капитана славы стать «единственным первооткрывателем северо-западного побережья Американского континента»{1133}.

Напомним, что в распоряжении Дж. Кука, наряду с другими материалами, находились карта П. Чаплина (1729), отражавшая некоторые итоги русских открытий на побережье Чукотки, карта Г.Ф. Миллера (1758), «Описание земли Камчатки» С. П. Крашенинникова (1755) и, наконец, карта Я. Штелина (1773), которая содержала, хотя и в искаженном виде, сведения об Алеутских о-вах{1134}.

Во время нескольких встреч Дж. Кука с русскими мореходами и промышленниками, происходивших с 10 по 21 октября 1778 г., он внес ряд исправлений в имевшиеся в его распоряжении картографические материалы и, кроме того, получил от Г. Г. Измайлова две новые карты. На одной из них были, в частности, изображены Камчатка и Курильские о-ва, где у русских моряков имелось поселение на о-ве Марикан (Самушир) на 47 ½° с. ш., а другая «заключала в себе все открытия, совершенные к востоку от Камчатки по направлению к Америке».

Показательно, что английский мореплаватель весьма высоко отзывался о способностях и знаниях своих русских собеседников, и в первую очередь Г. Г. Измайлова. «Я убедился, — писал Дж. Кук в своем дневнике, — что он отлично знает географию этих мест и что ему известны все открытия, совершенные русскими, причем он сразу же указал ошибки на новых картах». [305]

Из бесед с русскими мореходами Кук получил достоверные данные о расположении ряда Алеутских о-вов, а также сведения о плаваниях к по-ву Аляска, к Чукотке, Кадьяку и т. д. «От Измайлова, — писал Кук, — мы узнали название Кадьяк, а оно относится к самому большому из Шумагинских островов... Названия других островов взяты с карты [Измайлова] и записаны так, как он их произносил. Он сказал, что все эти названия индейские... Я уже отмечал, что здесь и индейцы и русские называют Американский материк Аляской... и им хорошо известно, что это большая земля».

«Этот м-р Измайлов, — приходил к заключению капитан Кук, — по своим дарованиям достоин более высокого положения... Он в достаточной мере сведущ в астрономии и в других насущно необходимых областях математики. Я снабдил его октантом Хедли, и, хотя это, вероятно, был первый прибор такого рода, с которым он встречался, он освоился с ним так, что мог пользоваться спустя короткое время»{1135}.

Высокую оценку способностям Измайлова дал и помощник Кука Джеймс Кинг — самый образованный участник английской экспедиции. По его свидетельству, Измайлов оказался «гораздо более просвещенным человеком», чем ожидали англичане, и от него они получили свежую информацию о «состоянии русских колоний в этой части Америки и исследованиях, проведенных после Беринга». На основании полученной от Измайлова карты англичане могли полагать, что их информация была «достаточно точной»{1136}.

О посещении о-ва Уналашка экспедицией Кука сохранились документы и в русских архивах, в частности рапорты Г. Г. Измайлова камчатскому начальству. По словам русского морехода, он оказал англичанам «ласковость и приветствие» и «приказал алеутам... в бытность их промышлять рыбу и довольствовать». 15 (27) октября английская экспедиция покинула Уналашку с намерением «отбыть в широту северную 22°00', где, перезимовав, имеют быть в Петропавловскую гавань в мае месяце»{1137}. Позднее Измайлов сообщал, что Кук передал ему «конверт, о котором крайне просил, чтоб пересылать по надписи, и кланялся в пояс», а также пожаловал «карту сверическую, кою уверяет, что с верным положением ихнева плавания» на Тихоокеанском Севере. «В знак своего милосердия г-н командор пожаловал по должности моей, — писал Измайлов, — для усмотрения высоты солнца квадрант, а также и своей шпагой»{1138} (о своей шпаге Кук не упоминал, а это был весьма ценный подарок, которым Измайлов мог законно гордиться). [306]

Материалы третьей экспедиции Кука имеют важное значение и для определения времени основания на о-ве Уналашка первого русского поселения. Именно на основе этих материалов С. Г. Федорова пришла даже к заключению, что постоянное поселение на этом острове существовало уже в 1770-е гг., то есть еще до основания известных поселений Г.И. Шелихова (1784-1786){1139}. Действительно участники экспедиции (Дж. Ледиард, штурман Т. Эдгар, помощник хирурга Д. Самвелл и др.) дали весьма подробное описание этого селения. Дж. Ледиард свидетельствовал, что поселок состоял «примерно из 30 хижин. Все они построены таким образом, что их основания находятся в земле, а то, что возвышается над ее поверхностью, обложено дерном и поросло жесткой травой. Единственное их достоинство в том, что они теплые, а это объясняется отчасти их устройством, отчасти тем, что в печи и днем и ночью поддерживается огонь. Спят они на полатях, построенных по обе стороны хижины, которые покрыты медвежьими и иными шкурами. Русских насчитывается до 30 человек, а с ними еще примерно 70 камчадалов, или индейцев с Камчатки. Последние вместе с американскими индейцами, с которыми они завязали дружбу, обосновались в поселке, пользуются всеми правами наряду с русскими и даже перешли в их веру. Тем островитянам, которые еще не приняли их веры и жизненного уклада, в правах отказано, равно как запрещено носить кое-что из оружия». Дж. Ледиард отмечал далее, что на о-в Уналашка русские переправились с Камчатки на небольшом судне, и добавлял: «Они живут здесь около пяти лет. Один раз в год они плавают на нем до Камчатки, чтобы доставить на главную факторию свой товар и запастись там всем необходимым»{1140}. По отзыву Эдгара, место, на котором была построена фактория, представляло собой «участок овальной формы протяженностью в 2 или 3 мили», у домов протекала «река с очень хорошей водой». Маленькая гавань была хорошо защищена от ветров. Жилой дом имел 70-75 футов в длину и 20-24 фута в ширину, высота — около 18 футов. Неподалеку от жилого дома находились «три больших склада», в которых хранились сушеная рыба, шкуры, провиант и пр. «После того, как мы познакомились с русскими, — сообщал в своем дневнике Дж. Кук, — некоторые наши джентльмены в разное время посетили их селение, где всегда встречали сердечный прием. Это селение состоит из одного жилого дома и двух складов; кроме русских там живут камчадалы и туземцы...» Кук и его спутники сообщали также, что русские имеют «небольшие фактории на всех главных островах Анадырского моря и во многих [307] местах вдоль американского берега», причем общее число жителей, включая камчадалов, оценивалось примерно в 500 человек{1141}.

Значение всех этих сведений, при всей их относительной точности, вполне очевидно. Участники одной из самых выдающихся и авторитетных морских экспедиций воочию убедились в существовании у берегов Северной Америки «русских факторий» и получили важный дополнительный материал о сделанных русскими мореходами открытиях. Разумеется, эти фактории были в то время невелики и малочисленны. Большинство из них возникло в качестве временных опорных баз при ведении пушного промысла (партии промышленников обычно сменялись каждые 4-5 лет). Более или менее постоянным можно считать, пожалуй, только поселение на о-ве Уналашка, которое, по мнению С. Г. Федоровой, было основано между 1772 и 1775 гг. (Дж. Ледиард писал «около 5 лет» назад, т. е. примерно в 1773 г.). С другой стороны, попытки русских обосноваться на самом Американском континенте в то время окончились неудачей, а освоение материка стало позднее результатом деятельности Г.И. Шелихова.

После посещения Уналашки экспедиция Кука отправилась к Гавайским о-вам, где англичане запаслись продовольствием и провели зиму. Именно здесь произошла гибельная для Кука стычка в селении Каавалоа (14 февраля 1779 г.). Весной 1779 г. уже под командованием Чарлза Клерка (Кларка) «Резолюшн» и «Дискавери» отправились на север и 18 (29) апреля вошли в Петропавловскую гавань. Главный начальник Камчатки М. К. Бем оказал экспедиции самый радушный прием. Англичане получили «великую помощь» в продовольствии и смогли послать на родину сообщение о смерти Кука. На английские суда были посланы «22 жирных быка», а также 250 пудов ржаной муки. Всего было доставлено без всякой оплаты «припасов и такелажа» на сумму 2256 руб. 97 коп. {1142}

В свою очередь, Кларк передал Бему карты и описание Тихоокеанского Севера, а также ценную коллекцию океанических редкостей (Гавайские о-ва, о-ва Таити, Северо-Запад Америки), сохранившиеся в Музее антропологии и этнографии им. Петра Великого («Кунсткамера»){1143}.

Покинув гостеприимную Камчатку, экспедиция отправилась «вдоль берегов азиатских» на север и вновь попыталась найти Северный морской проход в Атлантику. Однако и на этот раз из-за льдов у 70°30' с. ш. английские мореплаватели были вынуждены повернуть назад, и 13 (24) августа экспедиция «с великою ж нуждою» для пополнения провианта [308] и починки поврежденного корабля вернулась в Петропавловскую гавань. За два дня до этого Ч. Клерк умер (похоронен в Петропавловске-Камчатском), и командование перешло к Дж. Гору. Хотя начальником Камчатки был уже не Бем, а капитан В. И. Шмалев, англичане вновь встретили дружественный прием, провели необходимый ремонт и запаслись провиантом и судовыми припасами{1144}.

С плаванием кораблей Кука у азиатских берегов России (Чукотка) в 1778-1779 гг. связана и любопытная дипломатическая акция, когда русское правительство отступило от принципа дипломатического непризнания восставших американцев и в октябре 1779 г. обратилось непосредственно к Б. Франклину.

Дело в том, что осенью 1779 г. в С.-Петербург пришло сообщение от иркутского генерал-губернатора Ф. Н. Клички о появлении в районе «Чукотского носа» «нераспознатых» иностранных судов. Основанием для тревоги послужило, по всей видимости, письмо Клички на имя А.А. Безбородко от 16 (27) июля 1779 г., в котором иркутский генерал-губернатор писал со слов проводников-чукчей казацкому атаману о том, что «у урочища по их званию Яняней, а по-русски Одинокова камня или протянувшегося в море к востоку мыса прибегали два судна, из которых первое трех-, а другое двухмачтовое, с коих выезжали люди на вельботе на берег и у чукоч гуляли и при том дарили их складными ножами, и они с чукчами обходились ласково, разговоров же их они, чукчи, никаких не разумели, которые оттуда шли подле Чукотского носа и проливом [в] Северное море проходили к западу до о-ва Куль-чина, а, побыв у оного, возвратились обратно в Восточное море. И тех людей чукчи по платью и по обхождению почитают за русских. А как оным в тех местах быть нельзя, потому что по известным мне обстоятельствам никогда из Охоцка и Камчатки промышленных судов трехмачтовых во отправлении не бывает, и потому надобно тем видимым чукчами судам быть иностранным, а не русским»{1145}.

Это известие столь сильно встревожило царское правительство, что оно решило поручить своему посланнику в Париже И. С. Барятинскому связаться по данному вопросу с «поверенным от американских селений» Б. Франклином. Сообщая И. С. Барятинскому «о подходивших судах к тамошним берегам», первоприсутствующий в Коллегии иностранных дел Н. И. Панин писал, что Екатерина II, «полагая их [309] быть американскими и из Канады, изволила мне указать дать о том знать вашему с--ву с таковым при том высочайшим ее в-ва повелением, чтоб вы, сделав отзыв о подходе оных к помянутым берегам к находящемуся в месте пребывания вашего поверенному от американских селений Франклейну, попросили его от имяни вашего, не возьмет ли он на себя разведать, подлинно ли сии суда были американские и из какого места. И когда спознает он действительно, что они были из Америки, то уже не можно ли будет ему в таком случае достать и доставить вам описание и карту их путешествия, дабы по соображению оных можно было увидеть, не представится ли удобности или возможности к установлению беспосредственного мореплавания между здешними областями и самою Америкою... Ее и. в-ву угодно было также повелеть на случай прихода в те места опять каких-либо иностранных неведомых судов зделать гербы и отослать их к чукоцкому народу для разве-шения по берегам их обитания на деревьях, чтоб показать чрез то сходящим [190] с судов народам, что сии места принадлежат империи ее в-ва»{1146}.

Приводимый документ представляет для исследователя русско-американских отношений значительный интерес. Прежде всего следует иметь в виду, что это было первое официальное поручение, исходившее к тому же непосредственно от Екатерины II и Н. И. Панина, русскому представителю за границей сделать отзыв «поверенному от американских селений Франклейну». Далее из письма Панина видно, что уже в то время русское правительство проявляло интерес «к установлению беспосредственного мореплавания между здешними областями и самою Америкою прямым и сокращенным путем». Наконец, приводимый документ является еще одним свидетельством постоянных опасений царской России в отношении безопасности своих владений на Тихоокеанском Севере и стремления оградить их от иностранных конкурентов.

И. С. Барятинский, естественно, выполнил данное ему поручение и переговорил с Б. Франклином по поводу «нераспознатых» кораблей и возможном пути «от Канады до Камчатки». В ответ американский дипломат сообщил, что «поелику ему известно, путь сей еще, конечно, не найден, следовательно, и карт не имеется. Ему только известно, что есть в одном старинном гишпанском писателе, которого имя он не упомнит, якобы с пролива, называемого Гутзон, который лежит выше Канады, в земле, называемой Лабрадор, выходили суда и доходили до Японии{1147}. Но ему мнится, что сей путь, если и найдут, будет весьма трудным, дабы не сказать невозможным. О показавшихся помянутых [310] судах он думает, что оные есть или японские, или англичанин Кук, который поехал из Англии тому три года объезжать свет»{1148}.

Предположение Б. Франклина о том, что подходившие к русским владениям на Тихоокеанском Севере суда были в действительности третьей экспедицией (1776-1780) знаменитого английского мореплавателя Дж. Кука, представляется вполне обоснованным. Об этом, кстати, в то время уже сообщил и сам Ф. Н. Кличка в своих донесениях генерал-прокурору Сената А.А. Вяземскому (от 16 (27) сентября и 29 ноября (10 декабря) 1779 г.){1149}.

5. Сибирское путешествие Джона Ледиарда (1787 — 1788)

В дальнейшем, уже в 1780-е гг., экспедиция Кука имела еще одно «американское» продолжение. Дело в том, что участник экспедиции американец Джон Ледиард задумал осуществить путешествие через Сибирь, затем перебраться на северо-западное побережье Америки и через весь континент возвратиться в Соединенные Штаты. Ему удалось заинтересовать своими планами Т. Джефферсона и через маркиза Лафайета и барона Гримма обратиться в феврале 1786 г. за разрешением на это путешествие к Екатерине II{1150}. Царица, однако, не была расположена допускать на Камчатку и Тихоокеанский Север иностранных наблюдателей и летом 1786 г. написала М. Гримму, что «Ледиард поступит правильно, если выберет какой-либо иной путь, а не путь через Камчатку»{1151}.

Настойчивый американец не захотел примириться с отказом и в марте 1787 г. приехал в С.-Петербург без всякого разрешения. В русской столице Дж. Ледиарду удалось сблизиться с известным естествоиспытателем, членом Петербургской Академии наук П. С. Палласом и заручиться его содействием для разрешения на путешествие через Сибирь. Ссылаясь на маркиза Лафайета и Т. Джефферсона, Дж. Ледиард обратился за помощью также в английское, а затем во французское посольство{1152}. Несколько месяцев американцу не удавалось добиться какого-либо успеха, однако в мае 1787 г. ему неожиданно помог его [311] новый знакомый — некий офицер из окружения наследника престола Павла. Именно через него бумаги, необходимые для путешествия, были наконец получены{1153}. Правда, эти документы не выдерживали строгой критики, но тем не менее они дали Ледиарду возможность попытаться осуществить свои широкие замыслы. С паспортом от губернского правления в С.-Петербурге от 20 (31) мая 1787 г. и подорожной из почтамта Дж. Ледиард, названный «американским дворянином», отправился в Москву, а затем через Екатеринбург в Сибирь.

Сибирское путешествие Ледиарда давно привлекало внимание исследователей, и в настоящее время все его основные детали хорошо известны{1154}. Наиболее трудным оказалось установление действительных причин высылки американца из России в 1788 г. Показательно, что еще С. Д. Уатроуз после тщательного анализа всех имевшихся в его распоряжении документов пришел к заключению: «Екатерина, конечно, отдала приказ об аресте Ледиарда, но все еще нельзя определить, кто сообщал о его деятельности или, возможно, кто настаивал, чтобы она предприняла этот шаг»{1155}.

Между тем к этому времени в нашей стране уже было установлено, что основную роль в принятии решения о высылке Ледиарда из России сыграли Г.И. Шелихов и действовавший на основании его доноса иркутский генерал-губернатор И.В. Якоби.

Как видно из сибирского дневника Дж. Ледиарда, его встреча с Г.И. Шелиховым состоялась утром 18 августа 1787 г. {1156} Именно на основании этой беседы Шелихов «ко уважению в рассуждении пользы государственной» составил свои «Замечания из разговоров бывшего иркутского вояжира аглицкой нации Левдара...» и довел их до сведения И.В. Якоби{1157}. «С жарким любопытством, — сообщает Г.И. Шелихов, — спрашивал он у меня, где и в каких местах я был, [312] далеко ли с российской стороны промыслы и торги по Северо-Восточному океану и по матерой Американской земле распространены, в каких местах и под которыми градусами северной широты есть наши заведения и поставлены знаки государственные...»

Интерес иностранного «вояжира» к русским владениям на Тихоокеанском Севере этим не ограничивался. По свидетельству Шелихова, Ледиард «любопытствовал» знать, «много ли наших российских всех судов ныне в промысле», интересовался численностью русских поселений, «а патче опрашивал о тех на матерой земле Американской мною оставленных»{1158}.

Задавая Шелихову множество вопросов, сам Ледиард не был расположен особенно откровенничать о конкретных деталях своего плавания с экспедицией Кука и встречные вопросы своего собеседника «темными отводил отводами». Мало доверяя друг другу, оба собеседника ограничивались по преимуществу самыми общими рассуждениями, причем Г. Шелихов всячески стремился подчеркнуть обширность и давность русских владений, а Дж. Ледиард отстаивал права «аглицкой короны».

Именно под влиянием «замечаний» Г.И. Шелихова иркутский генерал-губернатор в ноябре 1787 г. направил свое обширное донесение, целиком посвященное «американскому дворянину» Джону Ледиарду, графу А.А. Безбородко{1159}. В ряде деталей это донесение аналогично «замечаниям» Шелихова. В общих чертах совпадали порядок изложения и система аргументации. Следует учитывать также, что на протяжении 1787 г. Шелихов поддерживал постоянные контакты с И.В. Якоби, который благосклонно относился к проектам расширения деятельности компании Голиковых и Шелихова и предоставления ей «исключительных» прав на северо-западе Америки{1160}. Сообщая Безбородко о возникновении «сумнений» в отношении Ледиарда, Якоби высказывал предположение, что «он послан сюда для разведывания о положении здешних мест со стороны аглинской державы». Подобное заключение по тем временам было довольно естественным. И Г.И. Шелихов, и И.В. Якоби опасались прежде [313] всего английской конкуренции на Тихоокеанском Севере и считали наиболее вероятным, что Дж. Ледиард послан «для разведывания» не Францией (и не Соединенными Штатами), а именно Великобританией.

Не решаясь сам вскрыть почту Дж. Ледиарда, Якоби предлагал это сделать всесильному А.А. Безбородко и выяснить «чрез посмотрение» намерения, «до сего скрываемые». Трудно сказать, счел ли А.А. Безбородко возможным учинить «посмотрение» корреспонденции Ледиарда (его сибирские письма благополучно дошли в Англию и сохранились до настоящего времени), но он, несомненно, прочитал и доложил Екатерине секретный рапорт иркутского генерал-губернатора, в связи с чем на подлиннике имеется помета: «По сему указы даны Якобию, Еропкину и Пассеку, декабря 21-го 1787»{1161}.

Указ о высылке Ледиарда был получен Якоби в начале февраля 1788 г., когда американец уже возвратился из Якутска в Иркутск вместе с И. И. Биллингсом — своим старым знакомым по плаванию Кука, а теперь руководителем секретной русской экспедиции к Алеутским о-вам и берегам Америки. Вместо продолжения путешествия к американским берегам Ледиарда выслали к западной границе Российской империи (рис. 46). «Вследствие же помянутого указа в. в., — всеподданнейше сообщал И.В. Якоби Екатерине II 1 (12) февраля 1788 г., — сей день выслан отсель без всякого причинения ему оскорбления за присмотром в Москву при письме моем к главнокомандующему в оной генерал-аншефу и кавалеру Еропкину»{1162}.

Так закончилось сибирское путешествие «американского Марко Поло». Попытка Дж. Ледиарда собрать сведения о положении в русских владениях в Восточной Сибири и на северо-западных берегах Америки была предотвращена в результате прямого вмешательства Г.И. Шелихова и И.В. Якоби. Оба они выступали решительными сторонниками прочного утверждения русского влияния на Тихоокеанском Севере и очень настороженно относились к появлению в этом районе иностранных конкурентов.

6. У истоков международной пушной торговли на Тихоокеанском Севере (1785-1799)

Впрочем, после того, как в 80-е годы XVIII в. стали известны результаты третьей экспедиции Дж. Кука, интерес к Тихоокеанскому Северу начал стремительно возрастать и на сохранение русской монополии [314] рассчитывать уже не приходилось. В 1785-1788 гг. у северозападных берегов Америки побывали британский бриг «Си Оттер» под командованием Джеймса Ханны, капитан Джон Мирес на корабле «Нутка», Джордж Диксон на «Куин Шарлот», Натаниэль Портлок на «Кинг Джордж» и др. {1163}

Летом 1786 г. в зал. Льтуа побывала знаменитая французская кругосветная экспедиция Жана Франсуа Лаперуза, которая обнаружила, что местные индейцы прекрасно разбирались в торговых делах и уже имели некоторые вещи, по всей видимости, русского происхождения. За несколько метров красного сукна, тесла, бруски железа и гвозди Лаперуз приобрел у тлинкитов небольшой островок в устье зал. Льтуа. Кроме того, во время стоянки французы выменяли около 600 шкур калана. Не обошлось и без убытков. Несмотря на охрану из 12 человек, тлинкиты умудрились выкрасть у спящих в палатке французских офицеров спрятанную под подушку одежду и мушкет, оправленный серебром{1164}.

Позднее, осенью 1787 г., экспедиция Лаперуза побывала в Петропавловской гавани на Камчатке, где ей был оказан радушный прием{1165}. По просьбе Лаперуза вице-консул Франции Ж. Б. Лессепс получил разрешение на путешествие через Сибирь в С.-Петербург для доставки донесений министру французского флота маршалу де Кастри{1166}. Напомним, что летом 1788 г. русские поселения на северо-западе Америки (в частности, на Кадьяке и Уналашке) посетили испанские корабли «Принцесса» и «Сан-Карлос» под командованием Э. Х. Мартинеса и Г. Л. Аро, что нашло отражение в знаменитой «Реляции», полученной в С.-Петербурге через российского консула в Кадиксе Бранденбурга{1167}.

Первым бостонским кораблем, экипаж которого занимался приобретением пушнины у северо-западного побережья Америки (сентябрь 1788 г. — июль 1789 г.), стала «Колумбия» под командованием капитана Роберта Грея{1168}. Именно с этого времени «бостонские [315] корабельщики» активно включились в меховую торговлю в этом районе и уже во второй половине 90-х годов XVIII в. вытеснили испанцев. Впрочем, основной удар по интересам Испании на северо-западе Америки нанесли не американцы или русские, а англичане, которые, как уже отмечалось, оказались фактическими победителями в нутка-зундском конфликте 1790 г. Британское преобладание в спорном районе закрепила направленная английским правительством кругосветная экспедиция Джорджа Ванкувера, занимавшаяся исследованием Тихоокеанского побережья Северной Америки на протяжении ряда лет (1791-1795).

В апреле — июне 1794 г. экспедиция на кораблях «Дискавери» (под командованием Дж. Ванкувера) и «Чатам» (под командованием лейтенанта Питера Пьюджета) посетила русские поселения — Николаевский редут на п-ове Кенай, Константиновский редут в бухте Нучек и др., где встретила радушный прием и даже была снабжена картами, что позднее вызвало неудовольствие начальства. Любопытно, что Ванкувер неоднократно отмечал дружественное отношение русских с местными жителями, хотя, как известно, часто это было не так и сами промышленники не скрывали, что их водворение в зал. Принс-Уильям не обошлось без столкновений{1169}.

Общее представление о числе судов различных европейских стран у северо-западных берегов Америки в последние десятилетия ХVIII в. дает табл. 1.

Таким образом, в последние 15 лет у тихоокеанских берегов Северной Америки побывали 72 английских, 53 американских, 38 испанских, 6 французских и 16 кораблей других наций. Хотя общее преобладание англичан в 1790-е гг. сохранилось, основную конкуренцию им составляли уже не испанцы, а активные «бостонцы».

Именно англичане и американцы стали главными конкурентами русских промышленников в меховой торговле и промысле у северозападных берегов Америки (табл. 2).

Наиболее серьезным недостатком зарубежных исследований морского пушного промысла у северо-западных берегов Америки до последнего времени остается недостаточное внимание к деятельности русских промысловых экспедиций, которые, кстати, начались не в 1785-м, а в 1743 г., вскоре после возвращения экспедиции Беринга — Чирикова. Следует учитывать также, что добытые меха в то время поставлялись русскими и на китайский рынок, только не через Кантон (как это делали американцы и англичане), а через Кяхту на русско-китайской границе.

Из таблицы, приводимой в конце тома (приложение № 1), видно, что на Алеутские о-ва и северо-западное побережье Америки за [316] 1743-1783 гг. было совершено 77 экспедиций, причем подавляющее большинство из них продолжалось несколько лет (не менее 2, а часто 4-5 и более лет). Промысел обычно исчислялся в десятках и даже сотнях тысяч, а общий итог приближался к 7 млн. руб.
Таблица 1. Иностранные суда, посетившие северо-западное побережье Америки (1785-1799){1170}
Год Испанские Английские Американские Французские Другие Всего
1785 - 1 - - - 1
1786 - 8 - 2 - 10
1787 - 5 - - 1 6
1788 2 2 3 - 3 10
1789 4 2 4 - 3 13
1790 6 2 3 - 1 12
1791 7 5 5 1 1 19
1792 8 13 5 1 5 32
1793 4 9 8 2 1 24
1794 3 9 5 - - 17
1795 2 3 3 - - 8
1796 1 6 3 - - 10
1797 1 (?) 2 4 - - 7
1798 - 2 4 - 1 7
1799 - 3 6 - - 9

И хотя общий баланс выглядел для русских купцов и промышленников вполне благополучно, следует признать, что к концу XVIII в. конкуренция иностранцев, в первую очередь англичан, а затем и американцев, стала весьма ощутимой и существенной. К началу 1790-х гг. Г.И. Шелихову удалось устранить большинство своих конкурентов (промысел продолжали П. С. Лебедев-Ласточкин и купцы Киселевы), но теперь уже основную опасность главный правитель его компании А.А. Баранов усматривал со стороны англичан. «Пришельцы аглицкой нации» стремятся «утвердить в соседстве наших занятий» свои права, «раздавая всюду, где не пристают, медали», а также «порох, свинец и ружья ко вреду нашему променивают не закрыто и щедро»{1171}, — доносил Баранов иркутскому генерал-губернатору Л. Т. Нагелю летом 1798 г. и просил дозволения предпринять, [317] в свою очередь, ответные меры. Соответственно была составлена карта русских владений (рис. 49) с указанием мест, где были зарыты медные доски и гербы, вплоть до 55° с. ш., то есть «до коего места доходил капитан Чириков»{1172}.
Таблица 2.
Год Британские Американские Русские Другие Всего
1785 Си Оттер       1
1786 Капитан Кук
Эксперимент
Кинг Джордж
Нутка
Куин Шарлот
Си Оттер
(У. Типпинг)
Си Оттер
(Дж. Ханна
      7
1787 Империал Игл
Кинг Джордж
Нутка
Принс Уэльский
Принцесс Шарлот
Ройал Куин
      6
1788 Фелис
Адвенчурер
Ифигениа
Нубиана
Норт-Вест
Америка
Принс Уэльский
Принцесс Ройал
Колумбия
Редивива [Элеонора]
Три Святителя   8
1789 Аргонаут
Ифигениа
Нубиана
Норт-Вест
Америка
Принцесс Ройал
Колумбия
Редивива
Элеонора
Фэр Американ
Леди Вашингтон
     
1790 Аргонаут
[Густавус III]
Элеонора Грас [Полли] Михаил Принцесса Реал (исп.) [6]
1791 Аргонаут [Фелис Адвенчурер]
Густавус III [Венус]
Колумбия
Редивива
Элеонора
Феари
Грас
Хэнкок
Хоуп
Леди Вашингтон
  Ла Солид (фр.) [13]
1792 Баттсрворт
Фэнис энд С.
Джозеф
Густавус III
Xалкион
Ифигниа
Нубиана
Джэкал
Дженни
Феникс
Принс Ли
Бу
Принс Уильям Генри Три Бразерс
Венус
Адвентча
Колумбия
Редивива
Грас
Хэнкок
Хоуп
Маргарет
  Фелис Адвентуреро (португ.) Флоринда (португ.) Ла Флави (фр.) 21
1793 Баттсрворт
Ифигениа
Нубиана
Джэкал
Принс Ли
Бу
Принс Уильям Генри Три
Бразерс
Амелиа
Хэнкок
Джейн Джефферсон
Маргарет
Леди Вашингтон
  Ла Флави(фр.) 13
1794 Артур Джэкал
Дженни
Феникс
Принс Ли
Бу
Принс Уильям Генри
Элеонора
Феари
Джефферсон
Леди Вашингтон [Нэнси]
Резолюшн
    [12]
1795 [Джейн]
Феникс
[Принс Уильям Генри]
Руби
Диспэч
Меркури
Юнион
  Александр
Дельфин
Феникс
Ольга
Три Святителя
[12]
1796 Артур
[Принс Уильям Генри] Руби
Леди Вашингтон
Оттер
Салли
Си Оттер
Ольга
Орел
Три Святителя
  [10]
1797 Драгой Амелия
Диспэч
Хазард
Индиа Пэкст
Си Оттер
Орел   [7]
1798 [Дов] Драгон Алерт
Александр
Хазард
Дженни
Орел Екатерина   [8]
1799 [Баттсрворт]
Чиафул Дов
Карелин
Диспэч
Элиза [Гоулэнд]
Хэнкок
Улисс
Ольга
Орел
Екатерина
  [12]

После того как в марте 1799 г. в С.-Петербурге получили из Иркутска соответствующий рапорт с документальными приложениями, было решено сделать британскому кабинету официальное представление по поводу «замашек аглицких промышленников» на принадлежащие России берега Северной Америки. 7 (18) марта российскому полномочному министру в Лондоне С. Р. Воронцову был направлен царский рескрипт о действиях английских промышленников «на берегах Северной Америки ко вреду заведений подданных» России, чинимых «в местах первоначально оными занятых». Павел I выражал надежду, что британский король примет меры, чтобы «отдалить повод к каким-либо недоразумениям»{1173}. Как известно, в то время Россия и Англия совместно боролись с Францией и британское правительство не собиралось соперничать с Россией из-за далеких промысловых районов на Тихоокеанском Севере. Путь к официальному утверждению учредительных документов Российско-американской компании был открыт. Впрочем, на рубеже XVIII и XIX вв. стало очевидным, что главным соперником России у северо-западных берегов Америки являются не англичане, а граждане Соединенных Штатов. В 1799-1801 гг. в этом районе побывало всего 7 британских кораблей, а американских — 34! «Англичане жалуются на американцев, что отбили совсем их от торговли; на берегах тех прежде они покупывали на три аршина сукна по два бобра, а за ружье с немногими зарядам» брали от четырех до шести бобров, а ныне, как начали приходить бостонцы, торговля их совсем подорвалась, и стало несходно и убыточно, и впредь не надеются, кто бы из их земляков из Кантона или Бенгал Восточной Индии, отколь и было подлинно только одно, сказанное при мне в июле, а все американские, кои и с народами уже тесно познакомились, [320] приходя чрез два или три года те же, а каждогодне уже с восемь лет судов -по шести»{1174}.

Итак, уже к началу XIX в. стало ясно, что главную конкуренцию русским промышленникам следует ожидать от «бостонских корабельщиков». Знаменательно также, что весной 1799 г. между С. Р. Воронцовым и американским посланником в Лондоне Руфусом Кингом были начаты переговоры об установлении между Россией и США прямых связей, а в С.-Петербурге даже дали официальное согласие на обмен дипломатическими представителями{1175}. Из-за изменения общей международной обстановки практических результатов эти переговоры не дали, и установление официальных отношений между Россией и США произошло только в первом десятилетии XIX в.

Дальше