Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 1.

Предыстория русской Америки (зарождение интереса в России к северо-западному берегу Америки)

Перед нами нелегкая задача: в сравнительно небольшой первой главе охватить обширный круг вопросов, которые до сих пор остались решенными далеко не полностью, а именно:

— как впервые выяснилось, что на севере Тихого океана Америка и Азия сближаются между собой, образуя загадочный пролив Аниан?

— как у русских возник интерес к так называемой «незнаемой» северной части западного берега Северной Америки?

— как русские в середине XVII в. смогли дважды пройти первыми из европейцев через узкий пролив между Азией и Америкой?

— как возникли самые ранние легенды о попытках русских попасть к северо-западному берегу Америки, на каких реалиях они основывались?

— как начались поиски берегов Америки и, наконец,

— как в начале XVIII в. были составлены старейшие русские чертежи с изображением «Большой Земли» — северо-западной оконечности Северной Америки?

И все это важно осветить достаточно полно, с учетом главных результатов последних изысканий современных исследователей.

1. Загадка пролива Аниан

Вопрос о том, как между собой соотносятся Америка и Азия, возник сразу же после того, как испанские конкистадоры убедились, что открыли не восточный берег Азии, как полагал Колумб, а особый материк.

Плавание Ф. Магеллана (1519-1521) ясно показало, что между [12] Америкой и Азией находится крупнейший в мире Тихий океан. Но по мере продвижения испанцев на север по Тихоокеанскому побережью выяснилось, что в Америке существуют животные, похожие или даже одинаковые с азиатскими (медведи, волки и др.) — это и породило предположение, что где-то на севере Америка, возможно, соединяется с Азией. К тому же местные индейцы уверяли, что западный берег Америки будто бы на севере поворачивается на запад в сторону Азии, и многим казалось, что необыкновенно теплый климат Калифорнии объяснялся наличием на севере какого-то гигантского горного хребта, защищающего полуостров от северных холодных ветров. Все это и привело к тому, что некоторые картографы стали изображать Америку, соединяющейся с Азией на дальнем севере. Однако многим казалось, что наличие в Ледовитом и Тихом океанах одинаковых китов и некоторых видов рыб дает основание предполагать, что на севере между Америкой и Азией существует какой-то пролив. С 60-х гг. XVI в. этот гипотетический пролив стал называться Анианом.

Еще недавно первой дошедшей до нас картой с изображением пролива Аниан считалась итальянская карта Б. Зальтиери (1566){14}. Но лондонский Британский музей приобрел давно разыскиваемую, более раннюю карту с изображением Аниана в северной части Азии — карту Гастальди (1562){15}. Была ли эта карта на самом деле первой с изображением пролива Аниан — пока остается неизвестным.

Большинство исследователей вполне обоснованно считают, что название «Аниан» заимствовано из сочинения Марко Поло, в котором упоминается южная провинция «Аниа», «Аниу», «Анин»{16} (возможно, это Аннам или Юнь-нань){17}. Биограф Герарда Меркатера А. З. Алейнер, пытаясь объяснить, почему южное название «Аниан» было отнесено на север, выдвинул гипотезу, что это название могло появиться из какого-то русского источника. Алейнер предположил, что русская надпись «море-акиан», явно восходящая к латинскому [13] «mare oceanus», могла быть прочитана кем-то из иностранцев как «море аниан», поскольку стилизованную русскую букву «к» в этом названии легко принять за «н»{18}.

Алейнер полагал, что появившийся в середине XVI в. в Англии и Голландии большой интерес к плаванию Северным морским путем к берегам Китая, Японии и другим странам Востока мог возникнуть лишь на основе какого-то раннего русского географического чертежа, на котором, как и на карте Дмитрия Герасимова (1525){19}, было дано изображение Ледовитого океана севернее России и Сибири. Гипотеза эта весьма любопытна, но пока она построена только на догадках.

Уже в 1579 г. английский пират Френсис Дрейк, плывя вдоль северо-западного берега Северной Америки на север, первым пытался достичь этого пролива, по которому он быстрее хотел вернуться в Англию. Он отмечал: «Берег неизменно отклонялся на северо-запад — как будто шел на соединение с Азиатским материком» — и с сожалением добавлял: «Нигде не видели мы следов пролива»{20}. И берега Азии и Америки в северной части Тихого океана в конце XVI — начале XVII в. обычно изображались сближающимися между собой (рис. 1) чаще всего с надписью «пролив Аниан».

В 1643 г. голландская экспедиция М. Г. Фриса, посланная к северу от Японии на поиски легендарных золотого и серебряного островов, также имела задание искать северо-западный берег Америки{21}, и это привело к появлению ложной версии об открытии «западного мыса Америки» на «Земле Компании» (о-в Уруп){22}. Именно с этого момента на некоторых картах северо-западный берег Америки стал иногда именоваться «землей Эзонис» — от японского названия айнов: «эзо», «иедзо», «иезо» («дикие»){23}. [14]

Чаще всего пролив Аниан изображался на переходе с Ледовитого океана на Тихий. Однако это не был Берингов пролив, поскольку в Западной Европе до конца XVII в. еще никто не имел реального представления, как далеко простирается на северо-восток крайняя оконечность Азии. Русские впервые узнали об этом лишь после плавания С.И. Дежнева 1648 г., а результат этого плавания весьма долго оставался в Западной Европе неизвестным. В XVII — начале XVIII в. пролив Аниан часто относили к другим местам: то к берегам Китая, то к о-ву Иедзо (Хоккайдо) у южных Курильских о-вов{24}, то севернее «острова» Калифорния, то к району Орегона{25}, то к несуществующей провинции Аниа в районе тогда еще неоткрытого п-ова Аляска{26}.

Почти одновременно с получением карт Фриса 1643 г. до Западной Европы дошли самые ранние, еще туманные сведения о том, что русские, пройдя всю Сибирь, смогли достичь берегов Тихого океана. Поэтому уже вскоре некоторые западноевропейские географы сделали правильный вывод, что впоследствии новые сведения о северо-западном береге Америки могут быть получены и из России. Более того, уже в 1652 г. шведский дипломат И. Родес сообщил из Москвы королеве Христине, что Дмитрий Франсбеков, ранее бывавший в Стокгольме, став воеводой в Сибири, будто бы организовал оттуда особый поход в... «Америку»{27}! (Это фантастическое утверждение кое-кем было подхвачено вскоре после окончания второй мировой войны{28}.) Между тем швед Род ее просто принял за Америку реку... Амур{29}! [15]

Чтобы каждый мог убедиться в правильности этого неожиданного вывода, необходимо предельно кратко рассказать, во-первых, как же русские всего через 57 лет после перехода Ермака через Уральский хребет смогли, пройдя около 7 тыс. км по разным рекам Сибири, выйти в 1639 г. на Тихий океан, во-вторых, как русские впервые узнали о существовании реки «Амур» и, в-третьих, как Родес действительно спутал Амур с... Америкой! Одновременно это позволит получить более ясное представление и о некоторых особенностях традиционной политики России на Сибирском Востоке, которые в какой-то степени сохранились и в XVIII в. при освоении земель Русской Америки.

2. Особенности продвижения русских на восток в XVII в. Новое о первом выходе русских на Тихий океан. Как появилась легенда о русском походе с Лены к Америке в начале 50-х гг. XVII в.

Быстрое продвижение русских сперва от Урала к берегам Тихого океана, а уже в XVIII в. к тихоокеанским островам и северо-западным берегам Америки в первую очередь связано с интенсивной высокодоходной добычей пушнины. С конца XVI в. за «Каменный пояс» (Урал) в Сибирь устремились сотни предприимчивых людей, прежде всего энергичных поморов, не знавших крепостного права (они составляли более 80% русских переселенцев). Немало было в этом потоке на восток смекалистых купцов и их приказчиков, главным образом- из Москвы и приволжских городов. Версия о массовом бегстве в Сибирь крепостных неправдоподобна. Беглые крепостные предпочитали уходить на юг — для суровой Сибири нужна была хорошая экипировка. Но нередко в XVII в. крепостные люди отпускались в Сибирь на оброк от некоторых бояр, помещиков и даже монастырей.

Хищническое истребление соболей вынуждало добытчиков переходить все далее и далее на восток — «встречь солнца», на поиски новых, более богатых промысловых угодий. Безусловно, такому быстрому продвижению во многом способствовала особо удобная в Сибири система рек и небольших волоков. Серьезную роль в этом сыграл и сам характер отношений между русскими и аборигенами. Русские, как правило, не стремились к сгону местных жителей с их земель. В Сибири всегда было множество свободных территорий. Желая получить как можно больше пушнины — ив форме дани-ясака, и путем торговли, — власти России и сами русские землепроходцы были неизменно заинтересованы в том, чтобы аборигены всегда оставались «на своих житиях». От них русские получали для себя [16] самую разнообразную помощь и ценную информацию о новых богатых «землицах». К тому же в XVII в. русские во многих районах оказывались в меньшинстве и портить отношения с коренным населением им было просто опасно. Большинство русских приходило в новые земли без жен, что способствовало дальнейшему сближению их с аборигенами. Это, конечно, не означает, что между русскими и местными жителями не было никаких конфликтов. Всякое завоевание неизбежно порождает их. Но конфликтов было относительно не так уж много, чтобы они смогли затормозить продвижение русских на новые земли. Все это и предопределило весьма быстрый выход русских на Тихий океан.

Самый первый русский поход на Тихий океан был начат с Верхнего Алдана из Бутальского острожка, основанного русскими 28 июля 1638 г. Именно там русские землепроходцы еще 4 августа 1638 г. смогли получить самые ранние сведения о захребетной большой реке «Чиркала» (Амур){30}. Особенно заинтересовало их известие о существовании в низовьях этой реки, впадающей в море, «серебряной горы» (горы Оджал){31}. В связи с острой нехваткой в ту пору в России серебра на поиски этой горы и было решено уже в конце 1638 г. отправить с Алдана специальную экспедицию. Поскольку переход через Становой хребет был очень труден, возникла идея отправки группы казаков к устью «Чирколы» по «морю-акиану», о котором рассказывали русским пленные тунгусы — дальневосточные эвены и эвенки{32}. Они-то и согласились провести русских к Охотскому морю.

Первую русскую экспедицию на Тихий океан возглавил опытный томский казак Иван Юрьев Москвитин. С ним пошли 19 томских казаков и 11 красноярских беглых казаков{33}.

Вскоре после того, как отряд И. Ю. Москвитина в июне 1639 г. повернул с Алдана на р. Майя, неожиданно выяснилось, что среди тунгусов, сопровождавших русских в качестве «вожей» (проводников), есть две женщины, которые уже бывали в Приамурье. Они-то первыми и сообщили москвитинцам, что нижнюю часть р. Чиркол называют еще и «Омуром» или «Амуром»{34}. Так впервые в русский географический [17] лексикон вошло новое название — «Амур», и впоследствии голландский географ Н. Витсен называл его «московским словом»{35}.

Пройдя вверх Майи, а потом по ее притоку Нудыми (а не Юдоме, как пишут многие!), москвитинцы легко перешли через хребет Джуг-джур и вышли в бассейн р. Улья, по которой и смогли первыми из русских достичь берега Тихого океана, где заложили в конце августа 1639 г. самое первое русское поселение на Дальнем Востоке — Усть-Ульинское зимовье{36}. А уже 1 (11) октября из-за острой нехватки продовольствия 20 москвитинцев вышли в свой первый морской поход: из устья Ульи на речной ладье к богатой рыбой Охоте, куда и прибыли 4 октября{37}. Так была открыта р. Охота, на которой в 1647 г. был основан Охотск, впоследствии сыгравший весьма важную роль в истории многих русских плаваний к берегам Америки в XVIII-XIX вв.

Первое короткое русское плавание по Охотскому морю осенью 1639 г. показало, что для больших морских походов по Тихому океану необходимо иметь специальные морские суда. За зиму на Усть-Ульинском «плодбище» были построены два морских коча «по осьми сажен» (т. е. длиной около 17 л{38}), на которых в 1640 г. москвитинцы пошли на юг на поиск Амура{39}. Во время этого плавания москвитинцы открыли ряд тихоокеанских островов: о-в Нансикан, Шантарские о-ва и о-ва «Гилятцкой орды» — Удд, Лангр и Сахалин{40}. Так в России впервые зародился интерес к промысловым богатствам тихоокеанских островов, который уже в XVIII в. привел русских мореходов к берегам будущей Русской Америки.

В конце лета 1640 г. около устья Амура москвитинцы натолкнулись на большое скопление «гилятцких» (нивхских) лодок и из-за своего «безлюдства» вынуждены были повернуть назад, в надежде прийти сюда в будущем с большим числом казаков{41}. Но когда томичи вернулись на родину, туда из Сибирского приказа пришло указание, чтобы впредь все походы по Ленскому краю посылались только из Якутска{42}. И действительно, в 1643 г. в Якутске был организован [18] новый большой поход через Алдан к Амуру во главе с писменным головой В. Д. Поярковым, которому в 1644 г. удалось совершить самое первое русское плавание вниз по Амуру{43}. Летом 1645 г. поярковцы вторично проплыли по Охотскому морю (до устья р. Ульи){44}. А в 1649-1653 гг. на Амуре уже действовало большое русское войско во главе с Ярофеем Хабаровым{45}.

Именно в ту пору, 23 марта 1652 г., И. Родес и послал уже упоминавшееся письмо шведской королеве Христине с известием, что Д. Франсбеков, став воеводой в Сибири, организовал какой-то поход в новые земли{46}, а 28 апреля Родес уже сообщал, что 9 апреля 1652 г. «уехали по Волге на нескольких больших ладьях 2000 стрельцов», посланных в Казань. «Как полагают, — писал Родес, — они посланы Францбекову в Сибирь для подкрепления его войск. Идет также слух, что решили отправить туда несколько чужестранных офицеров для их предполагаемого путешествия в Америку и чтобы продолжать полное овладение богатой страной, открытой Францбековым»{47}.

Вне всякого сомнения, здесь шла речь о Даурии и о большом отряде И. И. Лобанова-Ростовского, который предполагалось тогда послать на Амур на помощь Я. П. Хабарову{48}.

Таковы реалии, раскрывающие происхождение самой ранней курьезной легенды о мнимом намерении якутского воеводы Дмитрия Франсбекова проникнуть с Лены в... Америку!

3. Легенда о новгородской колонии на Аляске

В 1944 г., во время второй мировой войны, в период советско-американского сближения, вызванного борьбой против общего врага, в США вышла в свет сенсационная статья историка Теодора С. Фаррелли об обнаружении на северо-западном берегу Америки на Кенайском п-ове следов русской постройки будто бы... 300-летней давности. Обратив внимание на появившуюся в самом конце XVIII в. у русских миссионеров в Русской Аляске легенду о проникновении в Америку группы новгородцев, будто бы бежавших в 1571 г. от преследований [19] Ивана Грозного, Теодор Фаррелли поспешил объявить, что найденное на Аляске строение якобы принадлежало беглым новгородцам{49}. Такая версия пришлась по вкусу советским историкам в период, когда в СССР весьма уродливые формы приняла пресловутая борьба «с космополитизмом» и за так называемые «русские приоритеты». И лишь в 1964 г. московский историк С. Г. Федорова впервые открыто выступила против фантазий Т. Фаррелли{50}. В этом ее поддержал и ленинградский географ А.Л. Биркенгоф{51}.

Теперь уже вполне очевидно, что обнаруженное в 1937 г. строение вообще не было русским и возраст его никак не превышал 200 лет, и наиболее вероятно, что оно относилось к концу XVIII в. {52} Версия же о новгородцах, поплывших на восток, родилась впервые в индигирском селении Русское устье. Именно тут появилась курьезная легенда о том, что местные Корякины будто бы являются потомками «новгородских» (? — Б. Я.) Куракиных. Легенда о новгородцах, однако, была поддержана некоторыми миссионерами в Русской Америке еще в самом конце XVIII в. {53} Приверженцы этой версии не учитывали главного: в XVI-XVII вв. на пути у русских мореходов в Ледовитом океане были многие непреодолимые препятствия, и в первую очередь паковые льды в нескольких труднопроходимых зонах. Безусловно, самой трудной зоной был район Таймыра. Ни в XVI, ни в XVII вв. эту зону никто по морю преодолеть не смог. Находка следов русских мореходов в заливе Симса у о-вов Фаддея дала повод кое-кому утверждать, что русские мореходы еще в начале XVII в. смогли обогнуть Таймыр{54}. Но гораздо правдоподобнее точка зрения [20] знатока Таймыра В.А. Троицкого, считавшего, что русские смогли проникнуть в этот район со стороны р. Хатанги и р. Пясины{55}. Вторая труднопроходимая зона находилась между реками Хатанга и Оленек. На Оленек же русские впервые вышли в 30-е гг. XVII в. со стороны Лены. Поэтому наивно думать, что кто-либо из новгородцев в середине XVI в. мог бы при тогдашних примитивных судах пройти весь Северный морской путь и достичь берегов Аляски. Но, к сожалению, эта фантастическая версия продолжает и теперь нередко повторяться в научно-популярной литературе и кинофильмах.

4. Относилось ли известие М. В. Стадухина о «поясе в море» к Аляске?

Уже в 1642 г. на Индигирке и Алазее русские впервые услышали о великой реке «Ковыме» (Колыме), на которой людей (юкагиров), «что волосов на голове»{56}.

После обнаружения челобитья русских первооткрывателей Колымы{57} выяснилось, что русские (М. В. Стадухин, Д. М. Зырян, С.И. Дежнев и 20 их товарищей) впервые достигли устья Колымы 12-13 июля 1643 г. {58}, а уже 30 июля они основали на среднем течении реки русский острожек, которому сразу суждено было стать первым административным центром на Колыме{59}. Весной 1644 г., как показала находка первой колымской ясачной книги, русские спустились вниз по реке и вблизи устья Анюя основали — первоначально для рыбной ловли — Нижнеколымское зимовье{60}, из которого с 1646 г. и стали предпринимать попытки пройти по морю далее на восток{61}. [21]

Еще в 1643-1645 гг. М. В. Стадухин, как это видно из его челобитной от 22 апреля 1647 г., смог услышать от юкагирки Калибы, прожившей три года в плену у чукчей, что в Ледовитом океане будто бы имеется необыкновенно длинный остров — «пояс в море»{62}. Поэтому Стадухин и объявил в Якутске: «А учнет де тот остров объявливатцся в море, от матерой земли ввиду на левой руке, идучи из Лены от Святого Носу, а к Яне де реке и от Яны к Собачьей, а Индигирка Гож, и от Индигирки к Колыме реке идучи, и гораздо тот остров в виду, и горы снежные и пади и ручьи знатные все. А тот де остров — Камень в море пояс. Они и промышленные люди смечают, все то один идет, что ходят из Поморья, с Мезени на Новую землю. И те де чукчи переезжают на оленях на тот остров одним днем. И на том де острову они побивают морской зверь морж и к себе привозят моржовые головы со всеми зубами. И по своему де они тем моржовым головам молятся»{63}.

Л.С. Берг вполне обоснованно сделал вывод, что здесь шла речь о Медвежьих о-вах{64}. Но М.И. Белов дал этому сообщению иное толкование. Он писал: «По убеждению русских мореходов XVII в., Новая Земля в северной части была шире, чем в южной, причем, охватывая весь центральный арктический бассейн, она соединялась с Америкой. Вот почему острова, открытые русскими во время их движения вдоль кромки берегов Ледовитого океана, казались им ответвлениями (полуостровами) большой Новой Земли, а на северо-востоке, как это случилось с С.И. Дежневым, принимались даже за Америку. Один из русских книжников XVII в. выразил это общераспространенное мнение о Новой Земле следующими словами: «Однако ж как то Ледяное море яко в Новую Землю, никто не может проведати: пролив ли есть или море и Новая Земля остров ли есть или твердая земля, соединенная с Америкой, се есть с Новым Светом. Многие землеписатели чают, что Новая Земля соединяется с Северной Америкой»{65}.

Цитируемый М.И. Беловым текст заимствован из «Ведомости», составленной в Приказе тайных дел в 1675 г., хорошо известной в русской литературе под названием «Описание, чего ради было можно из Архангельского города морем приходити в Китайское государство и оттоле к Восточной Индии»{66}. Есть основания предполагать, что [22] это сочинение было составлено не без участия русского дипломата Н. Г. Спафария и его помощников перед их выездом из Москвы в Китай. Причем в предыдущем абзаце в этом сочинении упоминалась «пролива морская», отделяющая Азию от Америки, — «пролив Аниан»{67}.

Из этого текста ясно видно, что о соединении Новой Земли с Америкой писали лишь наиболее образованные служащие московских приказов, но отнюдь не русские землепроходцы середины ХVII в., которые сами тогда еще не знали названия «Америка».

В 1973 г. М.И. Белов объявил, что в парижской коллекции карт Жозефа Делиля ему удалось обнаружить так называемую карту Сибири Петра Миллера, на которой оказалось изображение арктического «пояса в море»{68}: он тянулся от Новой Земли к северо-восточной оконечности Азии и до Аляски включительно; поэтому М.И. Белов поспешно сделал вывод, что это изображение якобы сделано по географическому чертежу М. Стадухина 1659 г. {69} Это будто бы доказывает, что уже в 40-х гг. XVII в. первооткрыватели Колымы знали о существовании Аляски. Но и с этой версией тоже никак нельзя согласиться.

Во-первых, теперь уже стало очевидно, что чертеж Стадухина 1659 г. был маршрутным чертежом{70}, отражающим только его путь посуху с Колымы на Анадырь, далее на р. Пенжину, с нее вдоль Охотского побережья до Тауя (1651-1652) и, возможно, побережья от Тауя до Охоты (1657). Никакого изображения на нем «пояса в море» просто не могло быть. Вместе с тем М.И. Белов допустил ошибку, когда за «карту Петра Миллера» он принял карту, составленную на самом деле в 1718 г. шведом Ф. И. Таббертом (Страленбергом), которую Миллер купил в Москве и подарил Петру I{71}. На этой карте восточная часть «пояса в море» действительно относилась уже к северо-западной оконечности Америки. Но такое изображение «пояса в море» было сделано им в Тобольске и никакого отношения к чертежам Стадухина середины XVII в. не имело. Да и сам Стадухин [23] в 1644-1647 гг. еще вообще не знал не только об Америке, но даже о Чукотке и Анадыре.

Отстаивая свою точку зрения, М.И. Белов тогда же обратил внимание на то, что в наказе якутского воеводы В. Пушкина М. В. Стадухину в 1647 г. поручалось начать поиск р. Погычи, у устья которой будто бы существовала особая «новая земля»{72}. И Белов решил, что р. Погыча — это или р. Чаун вблизи Шелагского мыса или же р. Анадырь{73}. Этот последний вариант и дал повод Белову заявить, что «новая земля» является будто бы Америкой{74}.

Теперь уже очевидно, что Погычей в середине XVII в. называли р. Похачу{75}, и напротив ее устья нет никакого острова, лишь южнее расположен п-ов Камчатка.

Все это показывает, насколько произвольны были утверждения М.И. Белова о том, что М. В. Стадухин еще в середине 40-х гг. XVII в. будто бы смог собрать первые сведения об Аляске на Колыме.

5. Новое о первом русском плавании через пролив между Азией и Америкой

В середине XVIII в. появилась легенда о том, что участники исторического плавания Семена Дежнева 1648 г. — первого плавания русских через пролив между Азией и Америкой — будто бы смогли попасть на берега Америки. Поскольку за последние 30 лет было выявлено немало ранее не известных документов об этом плавании, попытаемся здесь выяснить, можно ли доверять этой легенде.

Опыт освоения различных районов Сибири давно уже показал, что наибольшего успеха обычно добивались те землепроходцы, которые первыми приходили в так называемые «новые неясашные земли». Поэтому и на Колыме еще в 40-х гг. XVII в. некоторые торговые и промышленные люди начали готовиться к новым походам на восток с р. Колымы. Их первые попытки, предпринятые еще из Нижнеколымского зимовья в 1646 и 1647 гг., окончились неудачами — в обоих случаях путь на восток русским преградили «непроходные льды». И только в 1648 г. русских колымчан ожидала удача: им первым удалось обогнуть крайнюю северо-восточную оконечность [24] Азии и пройти через пролив между Азией и Америкой на расстояние менее 90 км от Аляски.

В последние десятилетия XX в. в литературе развернулся странный, надуманный спор по вопросу, кто же возглавлял это историческое плавание. Новые документальные находки лишний раз подтвердили, что основными организаторами плавания в 1648 г. были колымские торговые и промышленные люди{76}. Среди них наиболее активным был приказчик купца Алексея Усова Федот Алексеев Попов. И это дало повод некоторым авторам (Д. М. Лебедеву, А.И. Алексееву и др.) объявить его подлинным руководителем плавания 1648 г. {77} Но здесь забыто главное: в середине XVII в. возглавить поход в «новые землицы» имел право только служилый человек. Вот почему торговые и промышленные люди вынуждены были обратиться к колымскому приказному Втору Гаврилову с просьбой выделить им для руководства походом какого-нибудь колымского казака{78}. Выбор пал на Семена Ивановича Дежнева. Впоследствии, в 1662 г., сам Дежнев писал в своей челобитной: «И с Колымы реки поднялся я, холоп твой, морем проведывать новых рек и приискать вновь сверх тех прежних рек новую реку Анандырь. И на той новой реке на Анандыре реке, будучи на твоей великого государя службе, зимовье и острог поставил»{79}. Очевидно, что так мог сообщать только подлинный глава похода. Поэтому нет никаких оснований отказываться от издавна уже вошедшего в литературу названия — «поход Семена Дежнева 1648 г.». Так его именовали все виднейшие историки географии — от Г.Ф. Миллера до Ю. М. Шокальского, Л.С. Берга и А.И. Андреева{80}. Но вместе с тем находка в архивах ранее не известных документов показала, что С.И. Дежнев стал руководителем нового похода действительно незадолго до его начала{81}.

Лишь в 1957 г. удалось обнаружить две ранее не известные челобитные С.И. Дежнева, из текста которых впервые выяснилось, что осенью 1647 г. он принял решение в навигацию 1648 г. возвратиться... на Лену!{82} Но он не хотел идти туда с пустыми руками, а поэтому решил зиму 1647/48 г. провести на соболином промысле. В [25] челобитной, поданной в ноябре 1647 г. приехавшему в Нижнеколымское зимовье колымскому приказному Втору Гаврикову, Дежнев писал: «Яз, холоп твой, иду вверх по Кувыме для ради великие своея ножа» (т. е. нужды. — Б. П.) {83}. Он пошел в лесистую часть средней Колымы и в самом начале мая 1648 г. с малоудачного промысла пришел в Среднеколымское зимовье, в тогдашнюю колымскую столицу, где приказной Втор Гавршюв и предложил ему возглавить новый поход на восток с реки Колымы на Анадырь{84}.

Как показало обнаружение сразу двух колымских книг сбора десятинной пошлины 1648 г. {85}, Семен Дежнев далеко не сразу согласился стать приказным нового похода.

28 мая 1648 г. с Семена Дежнева в Среднеколымском зимовье-острожке было «с промыслу с сорока соболей десятой пошлины взято четыре соболя с пупки и с хвосты». 29 мая новая запись: «Промышленной человек Борис Григорьевич Сысолетин продал служивому человеку Семену Иванову сыну Дежневу тринатцать соболей, и взято тринатцать алтын». А это означает, что еще в самом конце мая 1648 г. Дежнев собирался уйти на Лену. И только 15 июня 1648 г., всего за пять дней до начала похода, Дежнев начал продавать собранных им соболей: «Гришке Михайлову Устюжанину... продал ленской служилой человек Семен Иванов сын Дежнев десять соболей...»{86}.

Долгое время историки считали, что плавание Дежнева началось из Нижнеколымского зимовья 20 июня 1648 г. {87} и, следовательно, кочи, участвовавшие в этом плавании, вышли в Ледовитый океан необычайно рано. Но новые данные показали, что на самом деле это плавание началось из Среднеколымского острожка, причем несколько позже обычного: не 14-16 июня, а лишь 20. Была, конечно, небольшая остановка в Нижнеколымском зимовье, а это означает, что в Ледовитый океан участники этого плавания вышли в обычное время — в начале июля 1648 г. {88}

В 1648 г. условия плавания были явно благоприятными. Южными ветрами льды были отогнаны к северу. Без особых трудностей дежневцы смогли обойти «первый Святой нос» — Шелагский мыс и уже в августе-сентябре достигли «Большого Каменного носа».

Со времен Третьей Тихоокеанской экспедиции Дж. Кука (1778-1779) вплоть до наших дней многие историки считали, что под «Большим Каменным носом» будто бы подразумевался мыс [26] Восточный (с 1898 г. — мыс Дежнева){89}. Еще в 1954 г. я обратил внимание М.И. Белова на весьма сомнительное толкование Л.С. Бергом дежневского сообщения: «А лежит тот Нос промеж сивер на полуношник». Берг писал: «До мыса Дежнева судно, идущее с Колымы в Берингово море, держит курс на юго-восток, а от мыса Дежнева поворачивает на юго-запад. Это именно и имеет в виду Дежнев, когда говорит, что «нос» "лежит промеж сивер на полуношник"»{90}. Поэтому уже в 1955 г. М.И. Белов выдвинул новое истолкование дежневского понятия «Большого Каменного носа». Он стал утверждать, что «Большим Каменным носом» С.И. Дежнев будто бы называл всю восточную часть Чукотского п-ова — «двуединый нос»: мыс Дежнева и Чукотский мыс{91}. Но и с этим толкованием согласиться нельзя.

Анадырские казаки во второй половине XVII в. делили восточных чукчей на две группы: 1) «рентных», то есть речных, которые появлялись в низовьях Анадыря, и 2) на «носовых», живших на Чукотском п-ове{92}. Там их было «добре много»{93}. В начале XVIII в. весь Чукотский полуостров русские называли Чукотским (или Анадырским) носом. И поэтому, естественно, возникало недоумение: почему «Большой Каменный нос» мы должны относить лишь к восточной оконечности Чукотского п-ова, а «Чукотский нос» начала XVIII в. принять за весь Чукотский п-ов?

При просмотре многочисленных якутских актов выяснилось, что на северо-востоке Азии определение местоположения «носа» часто давалось со стороны того или иного устья реки. Так, даже Г.Ф. Миллер, заинтересовавшись местоположением «Святого носа» восточнее Яны, в письме к приказному Усть-Янского острожка просил сообщить ему «под которым ветром оный Святой нос от Янского устья лежит»{94}. Поскольку в отписке С.И. Дежнева 1655 г. характеристика «Большого Каменного носа» давалась сразу после подробного описания всего Анадыря, то и возникла догадка, что фраза Дежнева «А лежит тот нос промеж сивер на полуношник» давалась тоже от устья Анадыря и тут шла речь о всем Чукотском п-ове{95}. Действительно, самая западная часть каменного Чукотского п-ова в районе горы Матачингай лежит на север от устья Анадыря, а другая — восточная — расположена от устья Анадыря на «полуношник», то [27] есть на северо-востоке от устья Анадыря или у юго-западной части Чукотского п-ова, у косы Меечкен, или даже у восточной оконечности Чукотского п-ова{96}. И эта догадка получила полное подтверждение благодаря еще одной ценнейшей архивной находке. В 1957 г. в ЦГАДА удалось разыскать давно искомый подлинник отписки С.И. Дежнева 1655 г. {97} Сравнение ее текста с часто цитированной миллеровской копией неожиданно показало, что исследователи очень долго пользовались неточным текстом. Во всех прежних публикациях утверждалось, что в отписке Дежнева будто бы имеется фраза «Нос поворотил кругом к Онандыре реке подлегло» (выделено мной. — Б. Я.){98}. Оказалось, что в дежневском подлиннике эта фраза читается иначе: «Нос поворотит круто к Онандыре реке под лето» (выделено мной. — Б. Я.){99}. Действительно, если самая западная часть Чукотского п-ова, по представлениям Дежнева, была расположена на «сивер», то в обратном направлении от западной части Чукотского п-ова устье Анадыря находилось «под лето», то есть на юг.

Уже это толкование ясно показывает, что понятие «Чукотский нос» (полуостров) и в XVII в., и в XVIII в. было одним и тем же. Следовательно, Дежнев под названием «Большой Каменный нос» имел в виду весь Чукотский п-ов — «нос» в целом. На нем действительно проживало «добре много» чукчей, которые все назывались «носовыми», и от устья Анадыря этот «нос» — полуостров — действительно находился «промеж» двух направлений: на «сивер» и «полуношник» (северо-восток).

Новое толкование позволило впервые весьма просто объяснить один весьма странный парадокс: почему в одном случае Дежнев заявлял, что «а доброва побегу от носа до Анандиры реки трои суток, а боле нет»{100}, а в другом утверждал: «Нос вышел в море далеко»{101}. Теперь стало вполне очевидным: в первом случае речь шла о расстоянии между устьем Анадыря и ближайшей частью «носа» (Чукотского п-ова) у юго-восточного берега зал. Св. Креста, а в другом — о расстоянии между устьем Анадыря и крайней восточной точкой полуострова — у современного мыса Дежнева.

Пояснение Дежнева о том, что на этом «носе» живет «добре [28] много» чукчей, вполне объясняет, как возникло его современное название — «Чукотский полуостров». Так, стало вполне очевидно, что дежневское понятие «Большой Каменный нос» никак не отличается от позже принятого «Чукотский или Анадырский нос». И именно поэтому еще в середине XVII в. район Анадыря и стал называться «Заносьем», поскольку он был расположен «за носом», южнее Чукотки.

Это новое толкование дежневского сообщения о «Большом Каменном носе» энергично поддержали многие отечественные знатоки истории русских географических открытий, а известный американский биограф Семена Дежнева Реймонд Фишер в своей монографии о Дежневе посвятил проблеме правильного истолкования дежневского сообщения о «Большом Каменном носе» более 40 страниц{102}.

По-новому теперь решен вопрос и о том, где Дежнев закончил свое историческое плавание 1648т. Всем известно, что в октябре 1648 г. все кочи, участвующие в плавании, были разбиты во время сильной бури. Сам С.И. Дежнев сообщал: «Носило меня, Семейку, по морю после Покрова (1 октября. — Б. П.) неволею и выбросило на берег в передний конец за Онандырь реку близь моря»{103}. По мнению многих, Дежнев оказался около Олюторского мыса{104}, по мнению других — у Угольного{105}. Но и с этими утверждениями согласиться тоже нельзя.

У русских северян в XVII в. существовало понятие «концегубье», то есть конец лимана реки. Из неопубликованных отписок анадырских приказных выяснилось, что казаки знали два «передних конца»: южный — «корякский» и северный — «русский»{106}.

Южный кончался современной Землей Гека, которая в XVII в., с 1652 г., называлась анадырской дежневской моржовой коргой{107}, а северный — Большой Русской кошкой. Так, выяснилось, что дежневский коч разбился на южном берегу Анадырского лимана. Недалеко [29] от этого места, тоже на южном «корякском берегу» Анадырского лимана, выкинуло и коч торгового человека Федота Алексеева Попова. Подтверждают этот вывод и сообщения Михаила Стадухина.

Летом 1649 г. М. В. Стадухин и его спутники отправились с устья Колымы на восток. Они «бежали семеро сутки паруса не отпушаючи» и на берегу обнаружили «коряк» и именно от них услышали о печальной судьбе участников морского похода Семена Дежнева и Герасима Анкудинова: «А которые служилые и торговые люди Ерасимко Анкидинов, Семейко Дежнев, а с ними девяносто человек в прошлом в 156 [1648] году с Колымы реки пошли на ту же реку на семи кочах, и про них те ж языки сказывали: два коча де на море розбило, и наши де люди их побили, а достальные жилиде край моря, и про них де мы не знаем, живы ли оне или нет»{108}.

Именно это сообщение дало повод некоторым историкам еще в XVII в. решить, что якобы в Ледовитом океане Дежнев потерял кочи и через пролив между Азией и Америкой прошли только три-четыре коча. Однако сообщение Стадухина правильнее толковать иначе. Летом 1649 г. Стадухин вблизи Чаунской губы встретился с коряками, которые пришли туда с юга, с Анадыря, из района, где незадолго до этого действительно были побиты некоторые спутники Дежнева. Вторая же часть сообщения явно относилась к группе торгового человека Федота Алексеева Попова и казака Герасима Анкудинова, поселившихся «край моря», на южном берегу Анадырского лимана{109}. До выхода к устью лимана у русских разбился только один коч — седьмой, принадлежавший Г. Анкудинову, из которого пострадавшие перешли на коч Федота Алексеева. Сам же Семен Дежнев в 1662 г. в своей челобитной, обнаруженной лишь в конце XIX в., писал: «И я, холоп твой, с ними торговыми и с промышленными людьми, шли морем на шти кочах 90 человек, и прошед Анадырское устье, судом божиим те наши все кочи море розбило и тех торговых и промышленных людей от морского разбою на море пот[он]уло и на тундре от иноземцов побитых, а иные голодною смертью померли, итого всех изгибло 64 человека»{110}.

Этот документ доказывает, что до Анадырского лимана через пролив между Азией и Америкой смогли на самом деле пройти благополучно ШЕСТЬ кочей. А коряки в районе Чаунской губы сообщили стадухинцам уже о дальнейшей судьбе участников похода 1648 г. Как известно, так называемое «оленное радио» (по-местному «пынгыл», т. е. слух) всегда помогало аборигенам получать важные [30] сведения с очень далеких расстояний, а неожиданный приход русских на Анадырь был весьма большим событием для них.

Таким образом, с середины XX в. удалось весьма существенно уточнить подлинную историю первого плавания россиян через пролив между Азией и Америкой.

6. Возникновение легенды о появлении в Америке группы дежневцев

В конце 1736 г. акад. Г.Ф. Миллер обнаружил в Якутском архиве подлинную отписку С.И. Дежнева 1655 г., в которой оказались сведения о его плавании 1648 г. {111} В этом же документе имелись и краткие сведения о торговом человеке Ф.А. Попове, который погиб от цинги недалеко от устья Анадыря{112}. В Якутске Миллер также слышал рассказы старожилов о том, что на Камчатке еще в XVII в. жил какой-то «Федотов сын»{113}. Поэтому Миллер сперва решил, что «Федотов сын» является сыном торгового человека Федота Алексеева Попова. И, отправляя в 1737 г. на Камчатку своего студента С. П. Крашенинникова, дал ему задание на месте собрать сведения, «какой есть слух о Федоте Алексееве сыне, который за много лет до Владимира Атласова на Камчатке жил»{114}. Крашенинников после беседы с камчатскими старожилами (из которых старейший Михаил Кобычев появился на Камчатке лишь в 1720 г.) узнал, что в верховьях Камчатки у устья р. Никул — «Федотовщины» — действительно существовало русское зимовье, развалины которого тогда еще были видны, и что на р. Камчатку смог попасть... сам торговый человек Федот Алексеев Попов! Так впервые и возникла легенда о том, что дежневец Федот Алексеев Попов оказался в верховьях р. Камчатки и имел свое зимовье на р. Никул. [31]

Некоторое время спустя Федот Алексеев будто бы на судне обогнул полуостров, побывал на р. Тигиль, дошел по Пенжинскому морю до р. Парень и там был убит{115}. Так 90 лет спустя после плавания С.И. Дежнева впервые возникла легенда о появлении группы дежневцев на Камчатке. И уже вскоре, под влиянием этой же легенды, родилась и вторая легенда о том, что другая часть дежневцев в результате бури в октябре 1648 г. будто бы была отнесена к берегам Америки. Появлению этой легенды способствовал побывавший на Чукотке помощник естествоиспытателя Г. В. Стеллера Яков Линденау, который в 1742 г. на основе рассказов чукчей утверждал: «У Чукоцкого носа есть под севером один остров да к восточной стороне четыре острова и на тех островах живут чукчи. А не в дальнем от последняго расстоянии имеется в виду по их званию Большая Земля, которая так называется потому, что та земля более их Чукоцкой земли и они чукчи от своих жилищь на ту землю ходят байдарами и с той земли привозят посуду деревянную, подобно русской посуде. И по разглагольствованию тех чукчей имеется чрез русских людей известие заподлинно так, что якобы купецким людям двенадцатию кочами минувших лет за семьдесят и более Колымскому среднему зимовью, где прежде ярмонка бывала для торгу пошедших и от сильных морских погод друг от друга разшедшися иные Камчатку проплыли, а иные к тому острову, который Большею землею называетца пристали и тамо жительствующими народами совокупившиеся у них поженились и расплодились»{116}.

Очевидно, что в основу этого сообщения легли неточные сведения, собранные Г.Ф. Миллером в Якутске, С. П. Крашенинниковым и Г. В. Стеллером на Камчатке и самим Яковом Линденау на Чукотке. Чукчи, как недавно выяснилось, правильно связали организацию начала плавания С.И. Дежнева 1648 г. со Средне-Колымском{117}. Рассказ же о 12 кочах, возможно, отражает общее суммарное число всех русских кочей, бывавших у берегов Чукотки в 1648-1662 гг.: 7 — от плавания Дежнева-Анкудинова, 2 — Курбата Иванова с Анадыря в 1660-1661 гг. {118} и еще несколько кочей в 1662 г. Но, конечно, пока этой цифре доверять нельзя, ведь сам Линденау отнес появление этих кочей к 70-м гг. XVII в., а именно в это время число русских кочей в Северном Ледовитом океане стало стремительно сокращаться.

Основываясь на этом сообщении, Г. В. Стеллер писал: «Среди американцев -якобы живет народ, совершенно тождественный русским [32] по фигуре, нравам и обычаям; анадырские казаки того мнения, что это потомки лиц, на кочах выехавших с Лены и пропавших без вести. Весьма правдоподобно, что их плохие суда были выброшены штормом на сушу и местное население принудило их здесь остаться. То американское блюдо, которое я купил для Кунсткамеры, является изделием этих людей»{119}.

К сожалению, упомянутое блюдо погибло в Кунсткамере во время пожара 5 декабря 1747 г. А все последующие попытки получить какое-либо убедительное подтверждение существования еще в XVII в. русского поселения на Аляске оказались безуспешными.

В 1955 г. М.И. Белов правильно отмечал: «Совершенно лишено основания также предположение, что суда Федота Алексеева пристали к берегам Аляски и таким образом положили основание русским поселениям в Америке»{120}. Но это не помешало М.И. Белову уже в 1956 г. выдвинуть еще одну, мало реальную, версию: рассказав о гибели в Анадырском лимане в 1655 г. коча Павла Кокоулина Заварзы, он добавлял: «Об их судьбе ничего не известно. Возможно, что они оказались выброшенными на противоположный берег, на Аляску»{121}. Так уж хотелось М.И. Белову доказать, что русские появились на Аляске еще в середине XVII в. Столь же странной была его попытка связать вышеупомянутую версию И. Родеса об организации Д. Франсбековым мнимого похода в Америку с плаванием С.И. Дежнева 1648 г. {122} Белов утверждал, что участник плавания Михаила Стадухина 1649 г. промышленный человек Юрий Селиверстов, вернувшись в Якутск в начале 1650-х гг., смог там рассказать о плавании Дежнева. Но, во-первых, Селиверстов мог сообщить на Лене со слов южных коряк только о неудачах Дежнева, во-вторых, тогда в Якутске никто никакого похода к Америке не организовывал да и ни один русский землепроходец-мореход в те годы еще не знал названия «Америка». Первые достоверные сведения о плавании С.И. Дежнева 1648 г. дошли до Якутска лишь в 1656 г., то есть четыре года спустя после того, как И. Родес послал свои письма из Москвы. А первая анадырская моржовая кость («рыбий зуб»), действительно сильно заинтересовавшая якутских администраторов, поступила на Лену еще позже. Сам Семен Дежнев считал открытие этой анадырской моржовой корги в 1652 г. главной заслугой своей жизни{123}. И лишь в самом начале 60-х гг. XVII в. якутские воеводы приняли решение отправить морем «до промыслища» (т. е. до Анадырского лимана) особую [33] экспедицию с большим тяжелым «заводом» — полным оборудованием для успешного убоя моржей. Именно участники этого нового плавания и смогли вторично пройти через пролив между Азией и Америкой и далее с Анадырской корги на юг, чтобы позже подняться «вверх реки Камчатки».

Напомним кратко, как же удалось выяснить это совсем недавно — во второй половине XX в.

7. Второе русское плавание через пролив между Азией и Америкой (1662)

При подготовке к изданию сборника «Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII в. на северо-востоке Азии» (М., 1951) в РГАДА была обнаружена «книга расходная судов и судовых запасов» (Якутск, 1661), а в ней любопытная запись: «Июня в 6 день посланы великого государя на службу за море на Анадырь реку десятник казачей Иван Рубец, а с ним послано якутских служилых людей 6 человек. И тем служилым людем дан коч мерою 8 сажен...»{124} Редактор сборника член-корреспондент АН СССР А.В. Ефимов, комментируя этот документ, резонно заметил: «Само собой разумеется, что через Анадырский хребет мореходный коч по сухопутью доставить в «Заносье» никакими средствами не было возможности»{125}. И это побудило его в 1951 г. опубликовать в 24-м сборнике «Вопросов географии» (с. 425-430) статью «К вопросу о повторении похода по трассе исторического плавания С. Дежнева 1648 г.». Позже в архиве Ленинградского отделения Института истории в собрании якутских актов удалось выявить составленную в Якутске «наказную память» Ивану Рубцу, из текста которой выяснилось, что Рубец действительно должен был пройти морем на анадырскую моржовую коргу. Уже в начале документа воспроизводился основной текст сообщения С.И. Дежнева об обнаружении им богатой анадырской моржовой корги{126}. При этом Рубцу было прямо приказано «плавучи вниз Леною и морем до Индигирки и до Алазеи и до Ковыми и до Анадыря рек в дороге беглых и безпроезжих никого служилых и торговых и промышленных людей на суды к себе отнюдь не принимать и на Анадырь не свозить»{127}. Первых анадырских казаков Рубец должен был принять к себе еще на устье Анадыря. [34]

В начале августа 1661 г. коч Рубца погиб во время бури в низовьях Лены{128}. Основные грузы, однако, были спасены, и Рубец продолжил свое путешествие на коче Ивана Хворова, который должен был плыть лишь до устья Колымы. Зимовку 1661/62 г. Рубец провел в Нижнеянском зимовье и уже в середине июля 1662 г. дошел до устья Колымы, где, в соответствии с наказом из Якутска, получил для анадырской службы дополнительный карбас, который позже числился за Анадырским острогом{129}. Еще до окончания «170 г.», то есть до 31 августа 1662 г., Рубец дошел до Анадырской корги. Так выяснилось, что в августе 1662 г. Иван Рубец смог пройти пролив между Азией и Америкой.

Рубец должен был немедленно приступить к забою моржей на анадырской корге. Для этого он и вез с собой 30 тяжелых моржовых спиц, пудовый безмен, котел и прочие тяжелые предметы для промысла. Но тут его ожидала неудача. В результате интенсивного хищничества на корге не оказалось моржей. «Зверь в море отпятился», — сообщал сам Рубец{130}. И тогда он решил искать новые моржовые лежбища. От промышленных и служивых людей, уже бывших на юге, было известно, что на восточном берегу южного «носа» (т. е. Камчатки) существовали другие моржовые лежбища. Это-то и привело Рубца и его спутников к устью р. Камчатки. Только в 1961 г. удалось обнаружить первую челобитную И. М. Рубца, в которой он упомянул о своем походе «вверх реки Камчатки»{131}. После тщательного изучения архивных документов позже выяснилось, что Рубец и его спутники смогли провести свою зимовку 1662/63 г. в верховьях р. Камчатки{132}. И теперь уже можно уверенно сказать, что именно к этой группе русских мореходов следует отнести сообщение И. П. Козыревского 1726 г.: «В прошлых годех из Якуцка города на кочах были в Камчатке люди. А которые у них в аманатах сидели, те камчадалы сказывали. А в наши годы с оных стариков ясак брали. Два коча сказывали. И зимовья знать и доныне»{133}. Сам И. Козыревский на р. Камчатке бывал с 1703 г. по 1720 г. Но самые ранние сведения о появлении в верховьях Камчатки русских, пришедших из Якутска, стали известны до Козыревского.

В начале 1701 г. тобольский картограф С. У . Ремезов закончил работу над своей знаменитой крупноформатной чертежной книгой Сибири. [35] В этом атласе на «Чертеже земли Якутцкого города» было дано изображение камчатского полуострова (рис. 2), на северо-западном берегу которого у устья р. «Воемля» (от корякского названия «Уэм-лян» — «ломаная»), то есть у современной р. Лесная, изображено зимовье с характерной надписью: «Р. Воемля. Тут Федотовское зимовье бывало». Очевидно, что здесь говорилось о легендарном «Федотовом сыне», который еще в XVII в. жил на п-ове Камчатка. Но лишь в середине XX в. удалось выяснить, что «Федотов сын» — это не Федот Алексеев Попов, а беглый колымский казак Леонтий Федотов сын, который бежал на р. Блудную (Омолон), откуда прошел на р. Пенжину, где в начале 60-х гг. XVII в. вместе с промышленным человеком Саввой Анисимовым Сероглазом (Шароглазом) некоторое время держал под своим контролем низовье реки{134}. Позже он ушел на западный берег Камчатки, где и поселился на р. «Воемле». Там он контролировал переход через самую узкую часть Северной Камчатки с реки Лесной («Воемли») на р. Карагу. Никаких данных о пребывании Леонтия «Федотова сына» на р. Камчатке пока не имеется. Следовательно, И. П. Козыревский и его современники под влиянием легенды о пребывании «Федотова сына» на Камчатке скорее всего ошибочно решили, что в верховьях Камчатки жил легендарный камчатский «Федотов сын». В этом вопросе явно ближе к истине был Г. В. Стеллер, который считал, что там собирал ясак некий «Фетька» или «Федорус», то есть Федор{135}. По документам видно, что в отряде Рубца сбором ясака действительно ведал целовальник Федор Лаптев{136}.

Подтвердилась и версия С. П. Крашенинникова о пребывании там дежневца «Фомы Кочевщика»{137}. Оказалось, что в походе Рубца «вверх реки Камчатки» участвовал Фома Семенов Пермяк, по кличке «Медведь» или «Старик»{138}. В 1648-1659 гг. он служил с Семеном Дежневым: в 1648 г. приплыл с ним морем на Анадырь, потом неоднократно ходил по Анадырю, с 1652 г. занимался добычей «рыбьего зуба» (моржовой кости) на открытой Дежневым Анадырской корге (Земле Гека), откуда осенью 1662 г. пошел с Рубцом на р. Камчатку.

Документально подтвердился и рассказ С. П. Крашенинникова о конфликте среди русских землепроходцев из-за женщин в районе верховьев Камчатки. Позже анадырские казаки обвиняли Ивана Рубца [36] в том, что он во время дальнего похода «с двумя бабами... всегда был... в беззаконстве и в потехе и с служилыми и торговыми и с охочьими и с промышленными людьми не в совете о бабах»{139}.

Все это подтверждает, что два коча, прибывших с р. Лены в верховья р. Камчатки, были связаны со вторым плаванием русских через пролив между Азией и Америкой в 1662 г. Неудивительно, что в роспись тобольского чертежа Сибири 1673 г. смогло попасть и сообщение о морском переходе с «Амурского» (Охотского) моря на «Ленское» (Берингово) — моря, куда пришли спутники Рубца с р. Лены{140}. Понятным стало и тобольское сообщение: «А от устья Колымы реки подле землю до носу каменного в полуденную [южную] страну как льды пропустят бывают парусом на кочах однем летом, а как льды не пропустят и тогда ход бывает три года до промыслища»{141}. Здесь не случайно употребляется множественное число, потому что речь шла о двух плаваниях: С.И. Дежнева 1648 г. (тогда успешное плавание прошло лишь на третий год) и И. М. Рубца 1662 г. до «промыслища», открытого в 1652 г.

Показательно, что в самом раннем описании Сибири на польском языке — в «Диариуше» Адама Каменского-Длужика (начало 1670-х гг.) говорится о морском плавании с Лены в Тихий океан, в котором будто бы принимал участие сам автор сочинения{142}. Нам известно теперь, что Адам Каменский-Длужик, известный в Якутске под именем «Гришки Каменского» и живший на Лене с 1662 г. по 1668 г., на самом деле в таком плавании не участвовал, но был лично знаком и с Семеном Дежневым, и с Михаилом Стадухиным{143}, знавшими о возможности плавания из Ледовитого океана в Тихий. Но особенно важно отметить, что в начале XVIII в. о старинном русском плавании с р. Лены до р. Камчатки не раз упоминали голландский географ Николаас Витсен, Ф. И. Табберт-Страленберг, Витус Беринг и др. {144} К [37] сожалению, многие авторы связывали эти сообщения с историческим плаванием Семена Дежнева 1648 г., на самом же деле они относились уже к плаванию 1661-1662 гг. {145}

Но некоторые сведения С. П. Крашенинникова вполне могли относиться и к другим группам русских, бывавших на Камчатке в середине XVII в. Так, известие о существовании моржей в южной части Берингова моря было получено впервые от группы Федора Алексеева Чюкичева — Ивана Иванова Камчатого, бывавшей в Чендонском зимовье в верховьях Гижиги в 1657-1661 гг. {146} и ходившей на Камчатку через северный перешеек с «Воемли» (Лесной) на р. Карагу — «на другую сторону»{147}. В 1661 г. вся эта группа была перебита на р. «Блудной» (Омолоне) при возвращении на Колыму{148}. Их убийцы юкагиры бежали на юг. Поэтому наиболее вероятно, что рассказ об убийстве русских, возвращавшихся с Камчатки, относился именно к этой группе.

Показательно, что по прозвищу Ивана Камчатого две реки получили одинаковое название «Камчатка»: первая — в середине 1650-х гг. в системе р. Индигирки — одного из притоков Падерихи (теперь р. Бодяриха){149}, вторая — в самом конце 1650-х гг. — крупнейшая река южного полуострова. Такое же название, но уже в 90-х гг. XVII в., получил и сам полуостров. Южная р. Камчатка стала известна на Анадырской корге в 1662 г. от вернувшегося туда с юга промышленного человека С. А. Сероглаза — Шароглаза{150}. Поэтому вполне возможно, что еще до группы И. М. Рубца в верховьях реки Камчатки смогла побывать и группа И. И. Камчатого, но, конечно, отнюдь не Федота Алексеева Попова, погибшего на южном берегу Анадырского лимана в 1649 г. Хочется верить, что в богатейших фондах РГАДА еще найдутся документы, которые прольют свет и на этот вопрос.

Г. В. Стеллер предполагал, что еще в XVII в. некоторые группы русских могли проникнуть в середину п-ова Камчатки со стороны Пенжины{151}. Но невозможно допустить, чтобы в середине XVII в. кто-либо из русских, ходивших на кочах только «подле земли», мог [38] бы пересечь 90 км Берингова пролива и попасть на Аляску. Поэтому нельзя принять и версию о таком плавании еще «до 1669 г.», тем более колымчанина Тараса Стадухина, о котором рассказывал колымский плотник Никифор Малгин в 1710 г. {152} Говоря о морском плавании с участием 90 человек, из которых в живых осталось лишь 9, Малгин, вне всякого сомнения, имел в виду только плавание С.И. Дежнева, ибо в 1648 г. Тарас Стадухин находился еще в Якутске{153}. Он прибыл на Колыму лишь в 1649 г. и, возможно, участвовал в походе М. В. Стадухина в 1650-1657 гг. на Анадырь, Пенжину, а потом на Тауй и Охоту. У п-ова Камчатка он вполне мог услышать от аборигенов рассказы о южнокамчатских айнах, как это уже предполагал А.В. Ефимов{154}.

Айнов называли тогда «бородатыми» и справедливо отмечали, что они «платье носят долгое, а русские де люди их называют братьями». Еще в 1646 г. казак Н. И. Колобов называл айнов «бородатыми» и утверждал, что они русских будто бы называют «братьями» за их внешнее сходство с ними{155}. Некоторые участники похода М. В. Стадухина 1649-1657 гг., как, например, Архип Аршин, после своего похода на юг смогли вернуться на Колыму и там, естественно, рассказывали о долгих своих скитаниях{156}. В ряде колымских книг 1670-х гг. продолжало встречаться имя Тараса Стадухина{157}. Допустить же обратное плавание Тараса с Аляски на Колыму через Берингов пролив просто невозможно. Поэтому и следует признать: никакими достоверными сведениями о появлении русских на Аляске в ХУП в. мы не располагаем. Пока существуют лишь легкоопровержимые домыслы. Но одно достоверно установлено: в 60 — начале 70-х гг. XVII в. в столице Сибири Тобольске знали, что Азия на северо-востоке НЕ соединяется с каким-либо другим континентом. На тобольских общих схематических чертежах Сибири 1667 и 1673 гг. и с севера, и с востока были показаны соединяющиеся между собой океаны. [39]

8. Появление легенд о «каменной переграде» и «необходимом носе», простирающихся к Америке

В 60-х гг. XVII в. в Восточной Сибири произошли большие перемены. Интенсивный хищнический промысел привел к сокращению добычи соболей. Доходы казны резко упали. Из-за этого стали увеличиваться налоги. Организация новых промысловых экспедиций становилась невыгодной, а содержание многих дальних острогов и зимовий — убыточным. В связи с этим строительство новых морских :удов, особенно дорогих кочей, стало свертываться и к началу 1680-х гг. было полностью прекращено. Поэтому походы русских по морю приостановились. Экспедиции на дальний северо-восток стали совершать лишь по рекам: так, в Анадырский острог с Колымы попадали уже только с колымского Большого Анюя. Число русских промышленных и торговых людей, приходящих на северо-восток, сократилось настолько, что у аборигенов (юкагиров, коряков, чуванцев и др.) сложилось впечатление, что если они начнут активную борьбу против русских, то смогут от них избавиться вообще и вернуть себе независимость, которой тогда еще пользовались чукчи, отказавшиеся платить ясак русским.

Походы с Колымы на восток и юг стали опасными. Совершенно опустели русские зимовья на Камчатке и Чендоне (Гижиге). В связи с этим о южном большом полуострове (Камчатке) уже мало кто вспоминал. Лишь в Тобольске по-прежнему помнили о существовании небольшого перехода между двумя морями — Охотским и Беринговым. Потому-то в росписи тобольского чертежа Сибири 1673 г. и появилась фраза: «А через тот камень ходу день, а как на него человек взойдет, и он и моря видит — Ленское и Амурское»{158}, что явно соответствует сообщению С. П. Крашенинникова: «Для того, что в тех местах земля уска, что по достоверным известиям с высоких гор в ясную погоду на обе стороны море видно...»{159}. Именно у этого волока на западном берегу Камчатки на р. Лесной («Воемле») одно время в ХVII в. жил беглый колымский казак Леонтий Федотов, а на побережье Берингова моря — некий «русак». Сам же громадный . южный полуостров, который тогда еще никто из русских не огибал, стал считаться «каменной переградой». А в 1675 г., в связи с прекращением русских плаваний вокруг Чукотки, появилась явно дезориентирующая фраза: «Анадырское зимовье от Колымы Нижнего зимовья ходу на нартах через хребет шесть недель, а водяного пути нет, потому что хребет перетянулся в море»{160}. Поскольку еще в 1649 г. Михаил Стадухин сообщал: «... возле моря лежит камень утес, конца [40] камню не знают»{161}, то на этой основе и возникли вскоре новые две легенды — о «каменной переграде», которая простирается к Новому Свету, и о северо-восточном «необходимом носе» — полуострове, которого не обходят, так как он слишком велик да и окружен «непроходимыми льдами». И в Москве стали считать, что он простирается к Америке и, может быть, даже с ней соединяется.

Поскольку тогда уже прекратились походы на Камчатку, а об Анадыре говорили, что он находится «за носом» (т. е. за Чукотским п-вом), то вскоре о южном полуострове перестали вспоминать и многие уверовали в то, что на азиатском северо-востоке существует только один гигантский «нос», и к нему нередко стали ошибочно относить некоторые признаки южного «носа», например, упоминавшийся однодневный переход через хребет, с вершины которого видны в ясную погоду сразу два моря (Берингово и Охотское).

Уже на основе этих данных в конце 70-х гг. посетивший Китай в середине 70-х гг. Н. Г. Спафарий (а скорее всего, его помощник Н. Д. Венюков) стал утверждать, что от Байкала на восток великий хребет «идет до океанского моря и в море также прошел будто стеною и никто его конца не знает, а проведывать нельзя, а суды разбило, а сказывают, что тот камень идет до самого западного Индия до Нового Света...»{162}. Этот хребет вполне четко изображен на сводном общем чертеже Н. Г. Спафария, в котором явно соединены вместе некоторые признаки двух главных больших дальневосточных полуостровов — Чукотки и Камчатки{163}. И эти данные явно повлияли на изображение Дальнего Востока на карте Андрея Виниуса{164}, чертежах Семена Ремезова{165} и картах Николааса Витсена{166}. Отразились они и на содержании двух русских карт, которые были показаны русскими дипломатами в 1689 г. в Нерчинске во время русско-китайских переговоров. Эти две карты явно повлияли и на содержание карт, составленных [41] в тот период некоторыми пекинскими иезуитами. Так, на двух картах Северной Азии иезуита Антони Томаса 1690 г. четко показан северо-восточный «нос», которым завершается горный хребет, простирающийся от Байкала, как бы повторяя давнее известие Николая Спафария. У северо-восточного «носа», изображенного в виде «язычка», на одной из этих карт стоит латинская надпись, которая в русском переводе означает: «Неизвестно: с этой стороны мыс (язычок) примыкает ли к Северной Америке или же обрезается проливом Аниан»{167}. Это сообщение явно было заимствовано от русских. Участник русско-китайских переговоров 1689 г. иезуит Ж. Ф. Жербийон в своих записках отмечал: «Москвитяне добавили, что они объехали берега Ледовитого и Восточного морей и всюду находили море, кроме одного места к северо-востоку, где находится горная цепь, вдающаяся очень далеко в море. Они не смогли дойти до конца этих гор, казавшихся недоступными. Если наш материк соприкасается с Америкой, то это возможно только в этом месте, но соприкасается ли он или нет — неизвестно»{168}.

Такое же представление создает и обнаруженная на Тайване уже в 70-х гг. XX в. японским исследователем К. Есида маньчжурская карта Северо-Востока Азии, сделанная также после русско-китайских переговоров в Нерчинске в 1689 г. {169}

Сведения, собранные пекинскими иезуитами в 1689 г., оказались весьма полезными и для голландского географа Николааса Витсена.

9. Роль Я. Витсена в увеличении заинтересованности Петра Великого к северо-западному берегу Америки

В 1664 г. в составе голландского посольства Якоба Бореля в Московию поехал молодой голландец Николаас Витсен. В пути он вел подробный дневник и делал различные зарисовки. В Москве Витсен пробыл ровно четыре месяца — с 19 января по 19 мая 1665 г. {170} Здесь он неоднократно встречался с различными [42] выходцами из Азии, и именно тогда у него зародилась идея создать большую достоверную карту всей гигантской Северо-Восточной Азии{171}.

За помощью он было обратился к русским властям, но получил ответ, что географические чертежи в России составляют государственную тайну. 23 марта 1665 г. в Москве Витсена предупредили, что если голландские мореходы попытаются отправиться севернее Сибири, к берегам Китая, то русские власти этому воспрепятствуют{172}. А это означает, что уже тогда в Москве считали плавание севернее Сибири к Тихому океану реальным. Однако власти не хотели, чтобы этим путем пользовались иностранцы. Показательно, что сам Витсен в 1668 г. морской путь от о-ва Вайгача на восток к Китаю назвал Анианом{173}. Тем не менее, после того как Витсен смог ознакомиться- с картами голландца М. Г. Фриса, первооткрывателя Южных Курил и Южного Сахалина в 1643 г., он вдруг стал считать, что название «Аниан» будто бы происходит от названия сахалинского залива «Анива»{174}. Витсен первым в мире составил на основе русских и голландских данных географический чертеж (рис. 4){175}, по которому создавалось впечатление, что с р. Амур не так уж далеко до берега Америки. Витсен вслед за Фрисом верил, что у Южных Курил имеется выступ Америки — «Земля Компании» (Уруп){176}. Вместе с тем он на своей «Карте Северной и Восточной Татарии, 1687» (1690){177} (рис. 4) первым в Западной Европе изобразил на дальнем северо-востоке Азии два полуострова, не имевших конца{178}. Об одном из них — «Ледяном носе» (в котором нетрудно узнать Чукотский п-ов) — Витсен писал, что он «не знает, не соединяется ли данный полуостров с Америкой»{179}. Один экземпляр этой карты был отправлен в Москву царям Ивану и Петру, за что из русской столицы прислали благодарность (от 27 мая 1691 г.){180}. Между Петром и Витсеном завязалась переписка. Поскольку еще в 1671 г. Витсен опубликовал весьма интересный труд о судостроении с многочисленными [43] гравюрами{181}, Петр смог при его содействии заказать для Архангельска корабль, который был туда доставлен в 1694 г. {182} Еще раньше от Витсена в Россию поступила большая хрестоматия «Северная и Восточная Татария», изданная в Амстердаме в 1692 г. {183} В ней было опубликовано немало различных письменных источников, которыми Витсен пользовался при составлении своей большой карты северной и восточной части Европы и Азии. В хрестоматию были включены различные русские сочинения о Сибири, сведения об открытиях голландской экспедиции М. Г. Фриса 1643 г. у берегов Курил и Сахалина и некоторые сочинения самого Витсена, в которых оказались и его первые гипотезы о переселении народов Азии в Америку. Уже тогда Витсен писал: «Многие авторы сообщают, что северная часть Америки наиболее густо заселена, из чего явствует, что заселение произошло именно с той стороны [Азии]»{184}. Он утверждал: «Внутренние войны могли заставить некоторых скифов и татар покинуть свои страны и перейти в Америку. К тому же следует прибавить, что и современные татары ведут кочевой образ жизни... По внешнему виду лица, цвету кожи и т. п. северные американцы тоже довольно сходны с восточными и северными азиатами»{185}.

Петр весьма высоко ценил знания Н. Витсена. Решив принять участие в знаменитом Великом посольстве 1697-1698 гг., он захотел встретиться с Витсеном в Голландии. Да и голландские власти поручили Витсену оказывать Петру всяческое содействие. В одном из писем Г. В Лейбницу Витсен писал: «Так как я знаю немного русский язык и в молодости был при московском дворе, то Генеральные Штаты и магистрат города поручили мне принимать и сопровождать царя во время его пребывания здесь. Справедливо также, что, когда он жил у меня и когда я имел честь видеть его часто у себя дома, я задавал ему много вопросов о его отдаленных владениях в Сибири, и он был так милостив ко мне, что всегда отвечал на мои любознательные вопросы»{186}.

Особенно большой интерес у Витсена вызывал вопрос: соединяется ли крайний северо-восток Азии с Америкой. Витсен верил в существование соединительного перешейка, частично изображенного на его карте. Петр эту версию отверг, и его в этом поддержал присутствовавший [44] при разговоре Салтыков. Сам Витсен позже вспоминал: «Салтыков, прежний глава воеводства в Тобольске, в Сибири, мне устно сообщил, что многие огибают Ледяной мыс (Чукотку. — Б. П.) и доходят до Амура, откуда можно взять курс в Японию, хотя ему осталось неизвестным: судоходно ли море между реками Лена и Енисей»{187}. Петр пообещал прислать Витсену новые карты, подтверждающие возможность плавания из Ледовитого океана в Тихий. Царь сдержал свое обещание. Поэтому-то 8 февраля 1714 г. Витсен и смог сообщить своему другу Х. Кюперу: «Когда я делал свою первую карту, я написал внизу: «Неизвестно, не соединен ли один полуостров с Америкой». Но с тех пор я получил более подробные сведения и теперь твердо знаю, что все это раздельно, так что я сам в свою карту внес теперь поправку»{188}. Здесь Витсен писал о новой своей карте, которую он так и не успел закончить.

Достоверно известно, что Петр, вернувшись в Россию, вскоре отправил Витсену целый ряд новых материалов по географии и истории Сибири. Так, Витсен уже в самом начале XVIII в. получил из России записанную в Москве «скаску» В. В. Атласова 1701 г. о его пребывании на Камчатке в 1697-1699 гг. {189} Именно в этой «скаске» и оказалось короткое сообщение, относившееся к Аляске. Атласов сообщал, что напротив Чукотского носа «есть остров, а с того острова зимою как море замерзает приходят иноземцы, говорят своим языком и приносят соболи худые, подобно зверю хорьку и тех соболей соболя с три он, Володимер, видел. А хвосты у тех соболей длиною с четверть аршина с полосками поперечными черными и красными»{190}. Полагают, что здесь идет речь об американских енотах{191}. Подобно многим другим дальневосточным землепроходцам и мореходам, Атласов еще не знал названия «Америка» — они называли ее тогда «Большой Землей».

10. Когда же русские впервые узнали о существовании «Большой Земли»?

Рассказ об особом большом острове напротив Чукотского п-ова Атласов, скорее всего, услышал еще в 1692 г., когда совместно с [45] Семеном Чернышевским ходил в поход к восточным «носовым» чукчам{192}. Там у восточных чукчей порой оказывались меха, доставленные американскими эскимосами. Но Атласов вполне мог услышать об особом острове напротив Чукотского п-ова и от старожилов Анадыря.

Иезуит д'Авриль еще в 80-х гг. XVII в. услышал как-то от смоленского воеводы Мусина-Пушкина, ранее жившего в Сибири, что на далеком северо-востоке Азии существуют охотники за зубами «бегемотов» (т. е. моржей). Д'Авриль рассказывал: «Часто случается, что захватывает их здесь вскрытие моря и бедняков уносит неизвестно куда на огромных кусках льда, отделяющих один от другого. Не сомневаюсь, что многие из охотников, таким же образом захваченных, доплывают на льдинах к северному мысу Америки, весьма недалекому от этой части Азии, оканчивающейся Татарским морем. Меня убеждает в мнении моем то, что американцы, обитающие на выдавшейся далее других в море в сей стороне части Америки, одинакового вида с островитянами, которых ненасытная жадность прибытка подвергает погибили или опасному переезду в чужую сторону. К тому же что говорил нам воевода, можно прибавить еще и то, что на американском берегу находят животных, которые также водятся в Московии, особенно бобров, которые могли перейти туда по льду»{193}.

Вполне очевидно, что здесь идет речь о районе Берингова пролива, о чукчах, эскимосах, которые издревле путешествовали между Азией и Америкой. Поэтому вполне возможно, что мы еще сможем обнаружить в РГАДА какие-либо новые сведения, относящиеся к рассказам эскимосов, чукчей и анадырских юкагиров-анаулов о северо-западной оконечности Америки и ее обитателях. Только недавно выяснилось, что в 1687-1688 гг. русским удалось впервые собрать ясак и с «носовых» чукчей{194}. Безусловно, в 1660-1661 гг. к чукчам района зал. Св. Креста приходили анадырские казаки во главе с казачьим десятником Курбатом Ивановым{195}. Более того, весьма вероятно, что и самому Семену Дежневу удалось получить какую-то [46] информацию о «Большой Земле» (Аляске){196}. В 1977 г. мне посчастливилось выявить в ЦГАДА ранее не известную челобитную спутников С.И. Дежнева, в которой они в 1655 г. утверждали, что М. В. Стадухин в 1649 г. был знаком только с Шелагским мысом, и добавляли: «А впереде того места есть каменной нос большей — вышел в море далеко, а людей добро много ж, а против того носу есть островы в море, а на островах людей добре много ж, а мы, сироты твои, которые были с Семеном Дежневым, тот каменной нос и островы знаем и людей видели, а не тот нос (Шелагский мыс. — Б. П.) первой Святой нос от Колымы к Анадыре реке, от того большего носу и от островов далеко...»{197}.

По существу, здесь повторяется сообщение, которое имеется и в отписке самого С.И. Дежнева, отправленной с Анадыря в Якутск в том же 1655 г. {198} Но тут все сказано более четко и притом не о двух островах, а 6 нескольких — явно в Беринговом проливе. Идя на кочах «подле берег», дежневцы, несомненно, видели обитателей о-вов Аракамчечена и Ыттыграна и, по-видимому, вдали видели и о-ва Диомида, а уж на самом Анадыре от аборигенов они вполне могли услышать и о жителях «острова Большая Земля» (Америки). Но само изображение «Большой Земли» на русских географических картах-чертежах появилось лишь с 1711 г.

После блестящей победы под Полтавой в 1709 г. Петр I решил, что он вполне может активизировать деятельность русских и на Тихом океане. Тогда он потребовал от воевод Якутска начать у аборигенов Дальнего Востока широкий сбор сведений о морских островах как в Ледовитом океане, так и в Тихом, а уже позже по полученной информации организовать ряд походов на морские острова{199}. В 1711 г. из Анадырского острога на восток Чукотки отправился казак Петр Попов в надежде дойти до островов Берингова пролива{200}. Натолкнувшись на сопротивление чукчей, он не смог дойти до пролива, но по опросным данным составил новый «двурогий» (термин К. Бэра) чертеж Чукотского п-ова с изображением двух Диомидов и впервые «Большой Земли» в виде большого согнутого огурца{201}. Сразу же это изображение стало повторяться на многих других [47] чертежах — на новой карте р. Анадырь — «карте Львова» — (рис. 7), нескольких чертежах Камчатской земли и, наконец, на первой печатной карте русского Дальнего Востока, изданной в Нюрнберге по заказу Петра I и Видима Брюса в 1722 г.

11. Особенности перехода к активному поиску ближайших берегов Америки

Во втором десятилетии XVIII в. ученые Западной Европы продолжали уговаривать Петра I заняться поисками северо-западной оконечности Америки. Ив 1711 г. Г. В. Лейбниц просил Петра I обратить особое внимание на так называемый «Ледяной мыс» (Чукотку) и окончательно выяснить, имеется ли там пролив. «Никто не может лучше царя, — писал он в Россию, — разрешить миру это сомнение, и это будет славнее и даже важнее, чем все сделанное в свое время египетскими царями для исследования истоков Нила»{202}. 23 сентября 1712 г. он же послал Вилиму Брюсу записку с большой программой научных исследований в России. И опять просил особое внимание обратить на район Чукотского п-ова, единственного места в Азии, конфигурация берегов которого вызывает сомнение. «Это место, — писал Лейбниц, — находится во владениях царя: большая полоса земли тянется к так называемому, хотя еще не известному, Ледяному мысу далеко на север, и нужно было бы исследовать: существует ли этот мыс и оканчивается ли им та полоса земли. Я полагаю, что туземцы окрестной области могли бы предпринять такое путешествие в летние месяцы, когда солнце почти не заходит, и совершить его если не за раз, то, по крайней мере, постепенно, тем более, что, вероятно, возможно устроить стоянки и с их помощью подвигаться все дальше. Исследование это может быть произведено не только сухим путем, но еще легче водою по обеим сторонам перешейка. Тогда, может быть, объяснится, суживается ли там земля или расширяется, а следовательно, увеличивается или уменьшается вероятность того, что она оканчивается мысом. Морское течение, породы рыб и другие условия на тех берегах, может быть, еще прежде дадут возможность судить о том, соединяется ли море, находящееся по обеим сторонам перешейка»{203}.

Эту же идею Петру I внушали и французские ученые в 1716 г., когда он посетил Париж, где за свои географические труды был даже избран почетным членом местной академии наук{204}. Очевидно, что [48] все эти советы давались Петру I под влиянием трудов Н. Витсена, особенно его большой карты «1687» (1690) г. {205} Но сам Петр I тогда уже хорошо знал, что на северо-востоке Азии существует пролив. Обращения же иностранных ученых дали ему хороший повод для организации иных исследований на Тихом океане с целью будущего распространения русских владений на северо-западные берега Америки, но в более благоприятных южных районах.

Петр I всегда был человеком ярко выраженных имперских амбиций и ясно сознавал, что благодаря фактически монопольному тогда положению в северной части Тихого океана Россия вполне может без особых трудностей присоединить к себе так называемые «незнаемые» северо-западные берега, расположенные севернее испанских владений, которые могли быть скоро заняты другими европейцами. Чтобы европейцы не смогли опередить Россию, он считал необходимым хранить свои планы в секрете, тем более что до 1716 г. в дальневосточных водах еще не было судов, способных ходить «в голомень» (открытое море). Только в 1716г. впервые из Охотска вышло судно, которое смогло достичь западного берега Камчатки, не плывя «подле берега», а идя кратчайшим путем через Охотское море{206}. Когда царь -узнал об этом успехе, он сразу же решил, что с этих пор русские вполне могут начать искать в открытом море ближайшие берега Америки. Вот почему 19 января 1719 г. Петр I направил в Тихий океан геодезистов И. М. Евреинова и Ф. Ф. Лужина с секретным заданием «ехать до Камчатки и далее куда указано, описать тамошные места, сошлась ли Америка с Азией, что подлежит сделать тщательно не только сюйд и норд, но и ост и вест и все на карту поставить»{207}.

Хорошо известно, что Евреинов и Лужин с Камчатки пошли в 1721 г. на юг («сюйд») вдоль Курильских о-вов, что дали повод историку С.И. Баскину заявить, что Петру I захотелось найти на Курильских о-вах драгоценные металлы, а де поиски берегов Америки были просто камуфляжем{208}. Но Баскин не знал, что голландцы приняли открытую ими «Землю Компании» — курильский о-в Уруп — за западный мыс Америки, а Петр I был заинтересован в первую очередь обосноваться на юге северо-западного берега Северной [49] Америки, поближе к владениям Испании, с тем чтобы в дальнейшем России досталась большая территория на американском северо-западном берегу.

Часто в литературе утверждается, что в 1721 г. Евреинов и Лужин дошли будто бы только до шестого Курильского острова. Но в подлинных документах плавания неизменно говорилось, что его участники смогли дойти «до шестого на десять островов», то есть до 16-го Курильского острова — Симушира, что подтверждается и составленной ими картой{209}. Там мореходы попали в сильнейший тайфун, судно было повреждено, и они нашли для себя убежище на втором Курильском о-ве — Парамушире{210}. Дальнейшие исследования стали невозможны. С великим трудом Евреинов и Лужин добрались до Охотска. Евреинов поспешил на запад отчитаться перед императором, которого неожиданно встретил в Казани. Как писал биограф Петра I И. И. Голиков, царь «с великим любопытством пре-провел несколько времени с ним в разговоре и с удовольствием рассматривал сочиненную им и товарищем его, Лужиным, карту Камчатки и помянутыми (Курильскими. — Б. Я.) островами и описание всего их вояжа»{211}. По карте Евреинова и Лужина было ясно видно, что на юге никаких берегов Америки нет{212}. Петр решил, что дальнейшие исследования должны быть продолжены уже в другом направлении, но из-за серьезных осложнений на южных границах России он отложил возобновление поиска ближайших от Камчатки берегов Америки до лучших времен.

Оказавшись на Каспийском море, Петр I в 1722 г. встретился около Дербента с известным геодезистом Ф. И. Соймоновым, составителем лучшей карты Каспийского моря. Во время одной из бесед с императором Ф. И. Соймонов сказал: «... как вашему величеству известно, сибирские восточные места и особенно Камчатка от тех всех мест и японских, Филиппинских островов до самой Америки по западному [49] берегу остров Калифорния уповательно от Камчатки не в дальнем расстоянии найтись может, и потому много б способнее и безубыточнее российским мореплавателям до тех мест доходить возможно было против того, сколько ныне европейцы почти целые полкруга обходить принуждены». На что Петр I ответил: «Слушай, я все то знаю, да не ныне, да то далеко»{213}.

Прошло более года. Положение на российских границах стабилизировалось. И вечером 18 декабря 1723 г. на ассамблее у И. М. Головина Петр I распорядился «сыскать» геодезиста Ивана Евреинова и поручить ему возобновить дальнейший поиск ближайших от Азии берегов Америки{214}. Но 3 февраля 1724 г. Евреинов умер{215}. В конце концов 23 декабря 1724 г. царь решил искать для продолжения этих исследований нового опытного моряка. Его выбор пал на давно известного ему датчанина Витуса Беринга{216}. [50]

Дальше