Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава двенадцатая.

Плавание от Сандвичевых островов до острова Гуахана. — Пребывание на оном, с замечаниями об островах Марианских. — Плавание до Манилы и пребывание в сем порте

По отбытии с острова Атуая во всю ночь на 31 октября правили мы на SSW, имея из NO четверти весьма хороший пассат, который нередко превращался в крепкий ветер. Погода большею частию была ясная, и мы, пользуясь сим ветром, не встретив ничего примечательного, достигли 4 ноября широты 13 1/2° в долготе 172° и стали править на запад, по направлению к Марианским островам.

16 ноября, в широте 13 1/2°, долготе 204 1/2°{241}, день был весьма жаркий: в полдень термометр стоял на 25 1/2°, и после того наступила погода чрезвычайно теплая и жары стали несносные; у некоторых из наших людей показалась сыпь и вереда — болезни хотя неопасные, но беспокойные. Я счел за нужное прибавить для питья воды по 5 чарок на каждого человека {*88}. [398]

Ноября 19-го в полдень остров Гуахан{242}, к которому мы шли, отстоял от нас прямо на запад в 128 милях, почему ночью мы имели весьма мало парусов, и как ночь была весьма темная и мне показались признаки земли, то в полночь мы бросали лот; однакож 180 саженями дна не достали, почему и пошли далее. По рассвете приметили, что не токмо никакой земли, но и признаков оной не было. Ровный пассат позволил нам нести все паруса и иметь хороший ход. Погода стояла ясная.

В 3-м часу пополудни, когда по карте должно было находиться подле самого острова, мы только с верху мачт едва могли его видеть; к вечеру открылся он нам и со шканец. Северная его сторона показалась сначала тремя островками, но скоро после мы рассмотрели и низменности, сии возвышения соединяющие. В 6 часов вечера остров стал закрываться. Как вечером, так и ночью, стояла совершенная тишина, тучи поднимались со всех сторон и носились в разных направлениях. Вид атмосферы был самый грозный, но порывов ветра не случилось; временно лишь шел дождь.

На рассвете 21 ноября, когда открылся нам Гуахан, мы увидели, что в ночь нас к нему приблизило; в сие время мы находились от северовосточной его оконечности милях в 15 к юго-востоку. Поутру небо выяснело, но тучи лежали по всему горизонту. При слабом ветре из юго-восточной четверти мы едва подавались вперед, правя к южному концу острова. Вскоре после полудня все небо покрылось тучами, и во втором часу, при ветре от NO, пошел проливной дождь. Хотя остров находился от нас в 6 или 8 милях, но по причине сильного дождя он скрылся от нас, как будто в тумане.

В исходе третьего часа дождь прекратился, облака начали исчезать и скоро совсем прояснело. Тогда берега острова открылись вместе с маленьким островком, находящимся при юго-западной стороне Гуахана. Мы правили вдоль полуденной стороны Гуахана к южной оконечности сего маленького островка и при маловетрии из северо-восточной четверти шли под всеми парусами не более 1 1/2 мяли в час.

Будучи милях в 7 от берега, бросили мы лот, но 120 саженями не могли достать дна. Между тем увидели две лодки, к нам шедшие, из которых одна приблизилась прежде и впереди нас поворотила в сторону, почему я велел убрать лишние паруса и махать ей белым флагом, привязанным к шесту. На сей сигнал лодка тотчас подъехала к нам. На ней были три нагих индейца и один мулат в европейском платье. Он взошел на шлюп, и мы узнали от него о местоположении залива Умэта, где находится губернатор. По его словам, нам надлежало обойти по южную сторону Кокосова острова и править прямо к берегу Гуахана, находящемуся в одной испанской лиге{243} от помянутой оконечности, где мы должны были увидеть залив. Впрочем, мы не могли узнать о причине его приезда, а должно было думать, что его послали разведать о нашем шлюпе. Я дал ему о нас записку к губернатору. Он тотчас отправился к приближавшейся уже к нам десятивесельной шлюпке и, подъехав к ней, сказал несколько слов. Тогда лодка и шлюпка под парусами и на веслах пустились к берегу, и мы прошли своим путем.

Во всю ночь небо было ясно и дул весьма тихий ветер; мы шли под небольшими парусами в таком расстоянии от берега, что слышали шум бурунов; временно переменяли курс, чтоб обогнуть остров. До 6 часов утра 22-го числа с 6 часов вечера мы прошли, взяв общее плавание по прямому курсу, только 15 миль; но по рассвете Кокосова острова не видели, почему я заключил, что он, слившись с берегом в пасмурности, был неприметен. А к востоку открылся нам высокий, ровный, утесистый, полуостровом выдавшийся мыс; на самой высоте оного мы рассмотрели испанский флаг, а подле мыса двухмачтовое судно. Посему мы полагали, что это залив Умата, к которому мы лавировали при свежем ветре от северо-востока.

Вскоре приехал к нам испанец и уведомил, что он, по повелению губернатора, доставляет на приходящие сюда корабли съестные припасы. Около полудня мы подошли к самому заливу. Испанец брался привести шлюп в настоящее якорное место, но [399] я не решился поручить ему такое дело, а хотел прежде узнать положение прохода и все обстоятельства, с оным сопряженные. После нужных изъяснений я увидел, что если он и знает проход, но о морском деле никакого понятия не имеет. Сие заставило меня, лавируя у входа, послать с испанцем офицера в крепость — просить у губернатора настоящего лоцмана.

Шлюпка наша отправилась; но скоро я увидел, что она идет не в крепость, а вдоль берега к югу. Я не знал сему причины, доколе не пристало к нам во 2-м часу пополудни бывшее в виду гребное судно, на котором, по повелению губернатора, приехал вчерашний мулат, лоцман и англичанин по имени Джонсон, служащий в испанской службе прапорщиком. От них мы узнали, что это не залив Умата, но Калдера, и что течением, всегда здесь стремящимся к северо-востоку, в ночь так далеко подало нас к северу.

Узнав свою ошибку, мы тотчас пустились под всеми парусами к заливу Умата. Между тем приехавший к нам лоцман сказал, что при северовосточном ветре в Калдеру мы никак войти не могли, не подвергнув шлюп опасности. Я весьма был рад, что не послушал испанца. В 6 часов вечера прошли мы в залив Умата и тотчас поставили шлюп на два якоря. Залив сей с западной стороны совершенно открыт; но как ветры от запада и юго-запада дуют только в течение сентября, октября и ноября месяцев, то в прочее время года, когда господствует пассат, стоять на якоре безопасно.

Подходя к заливу, я послал с Джонсоном к губернатору мичмана барона Врангеля объявить, кто мы, зачем пришли, и просить позволения запастись водою и съестными припасами.

На другой день рано поутру барон Врангель и Джонсон возвратились на шлюп. Первому губернатор объявил, что припасы будут доставлены, а воду мы сами можем брать близ селения в речке и что на салют наш будут отвечать таким же числом выстрелов.

Джонсон привез от губернатора в подарок экипажу несколько пудов масла и плодов и пригласил нас от его имени к обеду; притом сказал, что по здешнему обыкновению губернатор просит меня, как капитана военного корабля, приехать на его парадной шлюпке и что он извиняется в тем, что вчера они меня обманули. Причина тому та, что уже два года они никаких известий из Манилы не получали, ни одно испанское судно сюда не приходило и что виденная нами в Калдере шхуна три месяца назад пришла из Манилы с уведомлением, что хилийских республиканцев фрегат «Аргентина», под начальством француза Бушара, имел намерение сделать нападение на сей остров, и как они приняли наш шлюп за фрегат Бушара, то и скрывали настоящее дело; но теперь, когда узнали, кто мы, обман сделался ненужен.

Вышеупомянутый Бушар за несколько времени до прихода нашего к Сандвичевым островам был там и ушел, как он объявил, в Калифорнию, с намерением, чтоб там уничтожить королевское правление и восстановить республиканское. Бушар был на службе у Наполеона, бежал из Франции и от нужды сделался мореходцем, вступя в службу Хили. Американцы на острове Воагу мне сказывали, что экипаж его якобы состоял из людей всех наций и самых распущенных, [400] которые едва ли не взбунтуются и не убьют его. Дисциплины никакой у него нет, и надлежащим образом преступников он не наказывает, а бьет их сам плетью, имея в другой руке пистолет.

В 11 часов утра приехала за мною губернаторская шлюпка. Она была самой простой работы, некрашеная и вся перемаранная, весла на мочалках, но подушки, зонтик и занавесы сделаны из богатой шелковой материи малинового цвета с золотым позументом. Гребцы были одеты в синие из бумажной материи брюки и фуфайки, на голове имели синие колпаки с красным околом, похожие на наши прежние солдатские фуражные шапки; спереди серебряный испанский герб. Когда мы поехали от шлюпа, то подняли на шлюпе шелковый испанский флаг и вымпел; таким же образом нас привезли назад.

Губернатор со всеми своими чиновниками принял нас чрезвычайно ласково, извинялся, что недостаток места не дозволяет ему сделать для нас то, чего он желал, и просил нас дом его считать нашим собственным. Между тем подали завтрак и сигары. Потом пошли смотреть здешнее селение, которое так бедно и худо населено, что и селением едва ли может назваться.

В 4-м часу мы обедали. Стол не соответствовал бедности места, ибо состоял из множества прекрасных блюд, и вино было очень хорошо. С нами обедал капитан прибывшей из Манилы шкуны. Он служил лейтенантом в экспедиции Малеспины{244}. Во время бытности его в Маниле бриг «Рюрик» {245}, принадлежащий Н. П. Румянцеву, там находился. Он рассказывал нам некоторые обстоятельства, до него касающиеся. «Рюрик» и у сего острова стоял 5 дней, а после уже пошел в Манилу.

В 6 часов мы возвратились на шлюп. В отсутствие наше приезжали с берега лодки с зеленью, плодами, курами и поросятами.

24 ноября в 10-м часу утра приезжал ко мне губернатор с некоторыми из своих чиновников и с капитаном шкуны и был принят с приличною почестью; они у меня завтракали. Губернатор звал меня к себе обедать, но так как мне нужно было сделать астрономические наблюдения, то я отказался, а некоторые офицеры к нему поехали. Он просил меня взять от него бумаги в Манилу, и я охотно на сие согласился. Вечером привезли нам от губернатора свиней, кур, зелень, плоды и другие припасы; нужное количество воды мы уже взяли и совсем были готовы итти в путь.

В следующий день, в 9 часов утра, я поехал к нему благодарить за ласковый прием и расплатиться за доставленные к нам съестные припасы. Но он никакой платы за них взять не согласился, объявляя, что он обязан был сие сделать, будучи уверен, что поступил согласно с волею своего государя. Сие заставило меня подарить ему некоторые вещи, в которых он, по словам Джонсона, имел надобность, в том числе несколько лекарств. В первом уже часу возвратился я на шлюп. В 5 часов губернатор привез свои бумаги и, пробыв полчаса, с нами распрощался, а мы тотчас пошли в путь.

Марианская, или Ладронская, купа{246} состоит из 12 островов и занимает место на земном шаре между северными широтами 13 и 20°, а в долготе восточной от Гринвича 146°; все они почти на одном меридиане. Главнейшие из них суть: Гуахан {*89}, Тиниан (столь много, хотя и без причины, прославленный в путешествии лорда Ансона{247}), Сайпан, Саригуан, Гугуан, Паган и Агриган; прочие же малы и незначительны.

Острова сии при занятии их испанцами были многолюдны, но насильственное обращение жителей в христианскую веру и покушение истребить коренные их обычаи, с коими они неохотно могли расстаться, а особливо с правом многоженства и несоблюдением никаких постов, дали повод язычникам к сопротивлению. От сего произошли войны, в которых многие из жителей погибли; многие же удалились к югу на соседственные острова, известные под именем Каролинских, куда власть испанцев не достигала {248}. По уверению последнего испанского путешественника Малеспины, в 1792 году на [401] всех обитаемых островах сей гряды (ибо большая часть из них необитаема) число жителей простиралось до 40 тысяч{249}, что подтвердил и губернатор. В Маниле получил я ведомость о народонаселении здешних владений, в ней показано в 1815 году число жителей на Марианских островах только 4680 человек. Я не знаю, как согласить такую разность, но как Малеспина в своем путешествии, изданном в свет, так и губернатор, при разговоре с иностранцами, могли увеличить число жителей, каждый по долгу своего звания.

Остров Гуахан есть главный из всей гряды как по изобилию, народонаселению и по местопребыванию губернатора. Резиденция губернаторская находится на западной стороне острова и называется городом св. Игнатия Аганского {250}, при котором нет ни гавани, ниже рейда, способного для судов, и потому губернатор имеет дома при двух пристанях, куда он приезжает в случае прихода кораблей. Пристани сии называются порт Св. Лудовика Апры{251} и рейд Умата. Порт довольно хорошо защищаем от ветров с моря, но вход в него узок и сопряжен с некоторою опасностию: недавно разбило при входе фрегат Филиппинской компании, на коем было полмиллиона пиастров; деньги все достали, кроме 1800 пиастров, помощию сандвичан, которые, по некоторой причине, о коей впоследствии будет упомянуто, здесь поселены. Для обороны порта находятся две или три крепостцы, из коих Санта-Круц и Рота весьма выгодно расположены. Рейд же Умата совершенно открыт, но свойство дна и глубина на оном для якорного стояния весьма хороши, и он с декабря по июнь совершенно безопасен, ибо тогда постоянно дует пассат или муссон от северо-востока, то есть прямо с берега, с которого хотя и срываются часто жестокие порывы, но для судов они гибельны быть не могут. Губернатор мне сказывал, что в шестилетнее его здесь пребывание он не помнит, чтоб когда-либо дули ветры с западной стороны в вышеупомянутое время года; но в июне, июле, августе и сентябре, а иногда, хотя и не часто, в октябре и ноябре, сей рейд опасен, ибо тогда, при западном муссоне, в соседстве здешних островов дующем, а особливо в полнолуние и новолуние, бывают жестокие бури, кои в направлении переходят чрез все румбы кругом горизонта.

Более якорных мест остров не имеет, будучи окружен отовсюду рифами, так же как и все другие острова сей купы, при которых есть только открытые рейды, а при некоторых [402] и вовсе нет никакого отстойного места.

Климат здешний не столь жарок, как бы, по географическому положению острова, ожидать надлежало. Причиною сему северо-восточные ветры, всегда свежо дующие, и частые проливные и продолжительные дожди, прохлаждающие воздух. Но если здешний климат не так смертоносен, как на островах Западной Индии, то для многих жителей бывает пагубен, причиняя часто простудные горячки и поносы, которые, по неимению способов пользоваться помощию медиков, большею частию бывают смертельны.

Сам губернатор не скрывал от нас, что на Гуахане много людей ежегодно умирает от двух вышепомянутых болезней.

Остров сей имеет хорошие земли и много воды. Он чрезвычайно плодороден; до занятия его испанцами он производил в большом количестве сарачинское пшено, маис, хлебный плод, корень ям, сладкие и обыкновенные бананы и кокосы. Сии четыре последних растения доставляли главную пищу жителям: кокосовые деревья на восточной стороне острова составляют обширные леса. Испанцы развели здесь лимоны, апельсины, ананасы, арбузы, дыни, виноград и табак. Странно, что здесь не было тыкв до нашего прихода: я дал губернатору для семян десять самых лучших тыкв, полученных мною на Сандвичевых островах.

Из четвероногих животных жители имели только свиней, диких оленей и коз, крыс и летучих белок {*90}. Ныне же разведены бараны, козы, собаки, лошади; а рогатого скота на всех островах считается до 30 тысяч, и большею частию на острове Тиниане, на котором постоянных жителей нет, а находится чиновник и с ним несколько человек, которые бьют дикий скот, сушат и солят мясо, и оно после развозится по всем островам, где есть жители.

Из домашних птиц разведены испанцами индейки, гуси, утки, только не в большом количестве; куры же и прежде были, а теперь их множество, и жители имеют о них великое попечение, потому что, будучи страстными охотниками до петушьих, боев, продают дорогою ценою сильных и рослых петухов на суда, идущие в Манилу, где петухи Марианских островов, после китайских, почитаются самыми сильными и храбрыми. В Гуахане к нам привезли сего разбора несколько петухов, и я никогда не видывал таких больших. За некоторых просили с нас по 2 пиастра (10 рублей), а за одного 10 пиастров (50 рублей). Сначала, не знавши еще предмета, на какой они их продают, мы думали, что жители дурачат нас, полагая, что мы в состоянии дать им такую цену за петуха, и потому предлагали по 1 реалу (65 копеек) за каждого, которых мы купить хотели для стола, а не для боя. Таким предложением жители огорчились. Наконец, уже по некотором изъяснении мы поняли друг друга и увидели, что каждый из нас был прав.

Лесу строевого на островах много, но он бесполезен, ибо здесь ничего из дерева не делают, кроме небольшого числа гребных судов. Дома же казенные и значащих людей построены каменные, а простой народ живет в хижинах, из тонких столбов составленных, у коих плетни служат вместо пола и стен, а трава прикрывает их.

Все жители Марианских островов исповедуют католическую веру, и все они здешние уроженцы, кроме губернатора да еще двух или трех офицеров, на королевской шкуне сюда прибывших. Все здешние чиновники назначаются в должности и производятся в чины из природных жителей по выбору губернаторскому. Я об этом узнал от него самого и довольно странным образом. Когда он в первый раз пригласил меня с офицерами к обеду, то, прежде нежели мы сели за стол, он меня спросил потихоньку, не противно ли мне будет обедать вместе с его офицерами и чиновниками, которые все из природных здешних жителей и им самим на места определены, а мы европейцы и получили чины от нашего государя. Здешние священники также из уроженцев островов сих, только воспитывают их в Маниле. Странная и [403] неслыханная вещь в католических колониях, что на всех Марианских островах нет ни одного монастыря. Острова сии, будучи весьма изобильны съестными припасами, бедны во всех других отношениях. Они не только не приносят никакой пользы испанской короне, но еще она терпит от них убыток. Губернатор получает жалованья по 3 1/2 пиастра в день, что составит около 6400 рублей в год, да отпускается ему на содержание чиновников и гарнизона 20 тысяч пиастров (100 тысяч рублей). Сию сумму присылают к нему товарами, кои жители покупают от него по ценам, им самим назначенным, отчего большая половина оной остается у него в руках. Приезжавшие к нам жители сказывали, что за исподнее платье до колена из самой простой бумажной материи берут с них по 3 и по 4 пиастра; за широкий нож длиною вершков в 10, коим они исправляют все свои сельские работы, он же служит им вместо оружия, должны они платить по 4 пиастра. И как по изобилию в пище и по уединенности места расходы губернатора не могут быть значительны, то он, так сказать, за ссылку сюда и скуку, здесь им переносимую, хорошо награждается. Но многие здешние жители, хотя и родились здесь, скучают, а особливо из рабочего народа. Множество из них неотступно просились в нашу службу, и один молодой, хороший человек хотел даже оставить жену и двоих детей. Они знали, что мы едем в Манилу, и просились с тем, чтоб там убежать.

Доходов королю никаких с островов не сбирается, даже табачный откуп, почти во всех испанских владениях принадлежащий королю, здесь не существует, и всякий, кто возращает табак, поступает с ним как хочет; посему здешние жители ходят почти беспрестанно с сигарою в зубах. Меня уверяли, что многие из них, даже бедные, выкуривают по 30 сигарок в день.

Марианские острова ни с кем никакой торговли не производят. Из Манилы присылают сюда в год одно небольшое судно с вещами, нужными для жителей, да и то не всякое лето, и весьма редко случается, чтоб два [404] судна в один год приходили. Надобно знать, что хотя от Филиппинских островов до Марианских только с небольшим 2000 верст, но по причине ветров, на переход из Манилы до Гуахана испанские суда употребляют дней 50 и более; обратный же путь совершают в 15 или 12 дней. Иностранные же суда в несколько лет однажды здесь появляются за пресною водою и съестными припасами, и тогда у жителей праздник, ибо они и получают за произведения свои хорошую плату вещами или деньгами.

Губернатор, который ничего не продает, но дарит съестные припасы, также рад сим гостям; ибо всякий мореходец должен отдарить его какими-нибудь европейскими вещами, в коих здесь недостаток. Прежде манильские галионы{252} на обратном пути сюда заходили, но ныне они уже оставили сие плавание.

Испанцы удерживают за собою Марианские острова единственно для того, чтобы не занял их другой народ, который мог бы быть весьма опасным соседом богатым их владениям на Филиппинских островах{253}. Недавно общество корабельщиков Североамериканской республики, торгующих на северо-западном берегу сей матерой земли, затеяло было основать колонию на самом северном острову Марианской гряды, называемом Агриган, с намерением иметь на переходе из Америки в Кантон пристанища, где бы могли они даром получать съестные припасы, вместо того, что на Сандвичевых островах должны платить за оные. На сей конец перевезли они с сих последних островов на Агриган несколько семейств сандвичан под управлением двух или трех своих матросов. Испанцы долго не знали о существовании сей колонии, но когда было получено в Маниле о ней сведение, генерал-губернатор велел всех колонистов забрать, поселить на Гуахане и употреблять к делу по способности; там и нашли мы десятка два бедных сандвичан. Состояние их было бы сносно, если бы росла здесь тарра, из которой они делают род жидкого кисловатого теста, составляющего любимое их кушанье. Когда они увидели у меня посаженную в кадках тарру, то пришли в неизъяснимый восторг; в ту же минуту приступили ко мне с просьбами, чтоб я отдал им ее посадить на берегу, и, не дождавшись моего согласия, вздумали было тащить ее на лодку.

В заключение замечу, что испанцы и Сандвичевым островам дают имя Каролинских, равно как и тем, кои к югу от Марианских (Las Carolinas), и сандвичан называют каролинцами (Carolinos).

Когда мы оставили остров Гуахан, порывы ветра с дождем сопровождали нас на некоторое расстояние от берега; но с полуночи 26-го числа погода сделалась ясная и дул свежий пассат во все сутки. Вечер был прекраснейший: луна блистала в полном своем величии, море было покойно, и умеренный ветер давал быстрый ход шлюпу. В 10-м часу вечера, сидя в моей каюте, я услышал запах дыма. Не зная, откуда оный происходил, я тотчас пошел в другую каюту осведомиться и с ужасом узнал от одного из моих людей, что на кубрике в одной из офицерских кают пожар. Я бросился туда, велел подать воды, и пожар был скоро утушен. После того велел я выломать на кубрике все каюты и переборки, дабы впереди иметь там один общий огонь под присмотром часового. По исследовании нашлось, что замоченное ромом белье от искры, нечаянно на него попавшей, вспыхнуло. В сем случае было всего хуже то, что в начале пожара не дали знать об оном, желая сами погасить его и скрыть случай сей от сведения других, а чрез то подвергали шлюп и экипаж неизбежной гибели.

Теперь для перепутья предстояли нам два порта, по положению своему равно выгодные: Кантон в Китае и Манила на Филиппинских островах; но разность их заставила меня предпочесть во всех отношениях Манилу. Одно только желание видеть столь странный и необыкновенный народ, каковы китайцы, могло понудить меня итти в Кантон, но сим любопытством я должен был пожертвовать пользе службы: чрезвычайная дороговизна на все съестные припасы в Кантоне, обманы купцов, притеснения, какие мандарины{254} делают европейским кораблям, могли уже [405] отклонить меня от намерения итти в Кантон. Но я имел еще другую, важнейшую причину не заходить в китайские порты: подозрительность китайского правительства столь велика и безрассудна, что, вероятно, прибытие к ним русского военного шлюпа оно приписало бы не случаю, а какой-нибудь цели, для них неприязненной, и от того могли произойти следствия, долженствовавшие быть вредными для нашей торговли на Кяхте.

Избрав Манилу портом роздыха, я правил к островам Баши{255}, чтоб между ними и островом Лукониею{256} вступить в Китайское море {257}. Весьма свежий северо-восточный пассат благоприятствовал нашему плаванию. Мы очень быстро приближались к месту нашего назначения, пользуясь притом по большей части ясною погодою; изредка, однакож, было облачно и пасмурно с дождем.

Таким образом плыли мы до 1 декабря, не встретив ничего достойного примечания. В тот день по горизонту было весьма облачно; впрочем, погода стояла ясная с местными облаками, ветер же дул с восточной стороны весьма слабо, но в 3-м часу пополудни вдруг задул весьма свежо от севера и потом, усиливаясь, к вечеру сделался столь крепок, что принудил нас остаться под самыми малыми парусами и спустить все верхнее вооружение на низ. Это показало нам, что мы потеряли пассат и встретили муссон, который в сие время года в здешних морях всегда дует крепко.

Крепкий ветер от севера с порывами и весьма облачная погода с пасмурностию и временно с дождем продолжались во всю ночь и в следующий день 2 декабря; волнение было велико. К вечеру ветер несколько смягчился, а с тем вместе с волнением сделалось легче. В ночь же на 3-е число выяснело и ветер стал еще тише и дул, как обыкновенно дует самый свежий пассат, так что мы безопасно могли нести довольно много парусов.

В ночь на 5 декабря подошли к островам Баши, а около полудня, по южную сторону острова, собственно сим именем называемого, вступили в Китайское море. Тогда стали править к Маниле. Слабые ветры, хотя и попутные, и сильные противные течения заставили нас употребить на переход сего малого расстояния 6 дней. Мы не прежде 11-го числа вошли в проход лавировкою; а в 6 часов вечера стали на якорь между каменьями Каваллою и Фраелем будучи в 2 милях от каждого. К ночи ветер несколько смягчился, но с полуночи 12 декабря стал дуть чрезвычайно крепко от северо-востока с сильными порывами. К счастию еще, что волнения совсем не было. [406]

К рассвету ветер стал дуть умереннее и отошел к северу. В 7 часов утра мы снялись с якоря и начали лавировать. Лавирование наше продолжалось при переменных ветрах от севера до северо-востока, которые дули с разною силою целый день и уже в 10 1/2 часов ночи стали на якорь в 11 милях от Манилы. Ночь была тихая. В Маниле и Кавите{258} мы видели пускаемые ракеты и разные огни, что, конечно, было по случаю кануна рождества христова {*91}.

Декабря 13-го поутру, в 7-м часу, при северном ветре и ясной погоде, снялись мы с якоря и пошли к Маниле. Когда мы приблизились к городу, встретила нас парадная генерал-губернаторская шлюпка. На ней приехал от генерал-губернатора морской офицер поздравить меня с прибытием и благодарить за доставление с острова Гуахана бумаг, которые я отдал приезжавшему к нам при входе в залив офицеру.

В 11-м часу утра, подойдя к городу, мы стали на два якоря недалеко от прочих судов и от крепости к югу в одной миле.

По положении якорей я тотчас отправил барона Врангеля к генерал-губернатору объяснить ему наши надобности и условиться о салюте.

Вечером прислал генерал-губернатор свежего мяса, хлеба и разной зелени на всю команду.

14 декабря в 10 часов утра с некоторыми офицерами поехал я на берег; у пристани дожидалась нас генерал-губернаторская парадная карета, в которой мы к нему и поехали. Он принял нас самым дружеским образом, как бы старых своих знакомых, и, узнав, в чем имеем надобность, тотчас дал повеление доставить нам все нужное. Я имел желание свезти лишние вещи со шлюпа на берег и проветрить и высушить трюм, чего в Маниле сделать было неудобно, а потому решился итти в Кавиту, куда генерал-губернатор послал повеление исполнять все мои требования. Он оставил нас у себя обедать; прежде обеда мы ездили к здешним градоначальникам и осматривали город. Вечером пригласили нас в индийский театр {259}.

15-го числа, в 10-м часу утра, пошли мы от Манилы, а в 12 пришли к Кавите и стали на два якоря в одной версте к востоку от крепости. Комендант и начальник арсенала присылали адъютантов поздравить с приходом и предложить услуги; на другой день я ездил к ним. Последний из них, по приказанию генерал-губернатора, назначил в арсенале весьма удобное место для наших вещей, и мы сегодня же начали свозить дрова и водяные бочки и приступили к конопатной работе. Погода стояла ясная, при тихих переменных ветрах, и благоприятствовала нашим работам, но для людей была весьма утомительна: мы принуждены были всякий день ставить шлюп боком к ветру, чтоб он мог сквозь порты продувать его.

В Кавите мы простояли 20 дней, в которые беспрестанно занимались работою по шлюпу, и успели переправить снасти, починить паруса, выконопатить все палубы и весь шлюп; снаружи выкрасить его и мачты и пр. Сверх того, для просушки и очищения трюма свезены были на берег все водяные бочки, дрова и многие другие тяжести. Водяные бочки все перечинили, а многие за гнилостию вновь переделали; гребные суда переправили и выкрасили и сделали в шлюпе множество разных других мелких поправок. В свободное от службы время ездили в Манилу и Кавите и делали замечания о любопытных предметах.

Исправив все наши надобности в Кавите, 4 января перешли мы в Манилу, где надлежало нам принять заказанные для похода съестные припасы и налить остальные бочки пресною водою; на сие мы должны были употребить около двух недель. В сие время часто ездили на берег как для удовольствия, так и для собрания сведений о столь любопытной стране. Нижних же чинов отпускал я на берег по очереди, где они могли свободно прогуливаться, и сие способствовало к сохранению их здоровья. В первые дни нашего прихода к Маниле из Кавиты дожди часто препятствовали прогулкам нашим, но после стояла хорошая погода.

В бытность нашу в Маниле, невзирая на трудные работы и утомительные [407] жары, мы имели весьма мало больных, и притом ничего не значащими припадками, которые чрез два или три дня проходили; а часто не было ни одного больного во всем экипаже.

Генерал-губернатор ничего не упускал, чтоб только пребывание наше в Маниле сделать для нас приятным. Дом и стол его всегда для нас были открыты, и как он сам, так две его дочери, молодые девушки, составляющие все его семейство, и чиновники города, коих он к себе приглашал, оказывали нам всевозможные ласки и учтивость. Нам, как в городе, так и за городом показывали все, что есть любопытного для путешественника. Он даже дал нам свою шлюпку, на которой несколько офицеров, живописец и натуралист ездили на большое озеро, отстоящее от Манилы в 12 часах скорой езды по реке, для снятия прекрасных видов.

Благосклонность генерал-губернатора и уважение, какое он нам оказывал, требовали с моей стороны признательности. Я не мог изъявить оной иначе, как приглашением его и первых чиновников города на шлюп к обеду, причем оказал ему все надлежащие по его званию воинские почести. Он был весьма доволен сделанным ему приемом, и я заметил, что ему и бывшим с ним испанцам особенно было приятно, когда при питье за здоровье короля испанского был сделан салют 21 выстрелом.

На другой день со многими, из своих офицеров был я у него на последнем обеде, а вечером мы распрощались.

Теперь, будучи совсем готов к путешествию, 17 января поутру послал я барона Врангеля к генерал-губернатору поблагодарить за гостеприимство и уведомить, что сего числа мы отправляемся в путь и будем салютовать крепости, ожидая равного ответа. Генерал-губернатор, оказав всякое приветствие Врангелю, уверил его, что ответ на наш салют, без всякого сомнения, будет сделан равным числом выстрелов.

Во 2-м часу после полудня подняли мы якорь и, поставя паруса, салютовали крепости 7 выстрелами, с которой чрез полчаса уже сделали 4 выстрела. Это заставило меня опять стать на якорь и послать офицера к генерал-губернатору узнать о причине такому поступку. По возвращении его на шлюп уведомил он, что генерал-губернатор чрезвычайно огорчен оплошностию караульного офицера, который за отдаленностию не слыхал звука выстрелов, а считал их по дыму и видел только 4 выстрела, которые были сделаны со стороны, обращенной к крепости, а трех выстрелов с другой стороны он не заметил. Генерал-губернатор извинялся в такой ошибке; между тем сделаны были с крепости недостающие 3 выстрела. Тогда мы (в 5-м часу пополудни) снялись с якоря и пошли к выходу, выпалив из пушки в знак, что мы поправкою ошибки довольны. К выходу пришли мы уже по наступлении ночи, но как оба прохода совершенно безопасны, то мы северным из них пошли под всеми парусами, при весьма свежем ветре от NNO.

Таким образом, пробыв 35 дней в Маниле и проведя время сие с пользою и удовольствием, мы отправились в путь. Филиппинские острова, из коих главный Люсон, на котором находится Манила, во многих отношениях заслуживают внимания европейцев, а более россиян, по соседству их с нашими восточными владениями, где во всем том крайняя бедность, чем Филиппинские острова изобилуют. Положение сих островов в отношении к Сибири, безопасные гавани, здоровый климат {*92}, плодородие и богатство земли во всех произведениях, для пищи и торговли служащих, многолюдство и, наконец сношения их с китайцами — все сие заставляет обратить на них внимание.

Они достойны подробнейшего описания, нежели то, которое помещено в следующей главе. [408]

Дальше