Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава третья.

Тот апрель...

Наступил апрель шестьдесят первого года.

Тот самый незабываемый апрель!

Степь вокруг космодрома до самого горизонта вся в тюльпанах. Это зрелище, увы, недолговечно. Через месяц здесь будет голая потрескавшаяся земля. Но и сейчас обитателям космодрома не до красот природы. "Восток" готовится к полету...

Работа на космодроме шла, как на фронте во время наступления. Люди уходили из корпуса, в котором готовились ракета-носитель и космический корабль, только для того, чтобы наспех что-нибудь перекусить или поспать, когда глаза уже сами закрываются, часок-другой, и снова вернуться в корпус.

Один за другим проходили последние комплексы наземных испытаний. И когда какой-то один из многих тысяч элементов, составлявших в совокупности ракету и корабль, оказывался вне допусков и требовалось лезть в нутро объекта, чтобы что-то заменить, — это каждый раз означало, как в известной детской игре, сброс на изрядное количество клеток назад. Еще бы! Ведь для одного того, чтобы просто добраться до внушающего какие-то подозрения агрегата, приходилось снова разбирать иногда чуть ли не полкорабля и этим, естественно, сводить на нет множество уже проведенных испытательных циклов.

И ничего: разбирали, собирали вновь, проверяли все досконально, повторяли иную трудоемкую операцию по нескольку раз, не оставляли на авось ни единой внушавшей малейшее сомнение мелочи... Правда, особенно заботиться о сбережении нервных клеток (тех самых, которые, как утверждает наука, не восстанавливаются) участникам работы тут уж не приходилось. На санаторий это похоже не было...

Но проходили считанные часы, очередная задержка (ее почему-то называли "боб", а задержку более мелкую — соответственно "бобик") ликвидировалась, а работа по программе шла дальше — до нового "боба".

Какая атмосфера господствовала в те дни на космодроме? Трудно охарактеризовать ее каким-то одним словом.

Напряженная? Да, конечно, напряженная: люди работали не жалея себя.

Торжественная? Безусловно, торжественная. Каждый ощущал приближение того, что издавна называется "звездными часами человечества". Но и торжественность была какая-то неожиданная, если можно так выразиться, не столько парадная, сколько деловая.

Были споры, были взаимные претензии, многое было... И кроме всего прочего был большой спрос на юмор, на шутку, на подначку. Даже в положениях, окрашенных, казалось бы, эмоциями совсем иного характера.

...За несколько дней до пуска "Востока" Королев с утра явился в монтажно-испытательный корпус космодрома, где собирался и испытывался корабль, и учинил очередной разнос ведущему конструктору космического корабля — человеку, в руках которого сосредоточивались все нити от множества взаимодействующих, накладывающихся друг на друга, пересекающихся дел по разработке чертежей, изготовлению и вот теперь уже подготовке корабля к пуску. Несколько лет спустя ведущий конструктор рассказал обо всем этом в очень интересной книжке своих воспоминаний "Первые ступени", на обложке которой стоит псевдоним — Алексей Иванов. В дни подготовки к пуску первого "Востока" О.Г.Ивановский — таково его настоящее имя, — по моим наблюдениям, из монтажно-испытателъного корпуса вообще не уходил. Во всяком случае, в какое бы время суток я там ни появлялся, ведущий конструктор, внешне спокойный, деловитый и даже пытающийся (правда, с переменным успехом) симулировать неторопливый стиль работы, был на месте.

Итак, Королев учинил Иванову разнос, каковой закончил словами:

- Я вас увольняю! Все. Больше вы у нас не работаете...

- Хорошо, Сергей Павлович, — миролюбиво ответил Иванов. И продолжал заниматься своими делами.

Часа через два или три Главный снова навалился на ведущего конструктора за то же самое или уже за какое-то другое действительное или мнимое упущение:

- Я вам объявляю строгий выговор!

Иванов посмотрел на Главного и невозмутимо ответил:

- Не имеете права.

От таких слов Сергей Павлович чуть не задохнулся. Никто — ни гражданский, ни военный — на космодроме и в радиусе доброй сотни километров вокруг не осмеливался заявлять ему что-либо подобное.

- Что?! Я не имею права? Я?.. Почему же это, интересно бы знать?

- Очень просто: я не ваш сотрудник. Вы меня сегодня утром уволили.

Последовала долгая пауза.

Потом Королев вздохнул и жалобным, каким-то неожиданно тонким голосом сказал:

- Сукин ты сын... — и первым засмеялся.

И работа пошла дальше... До полета Гагарина оставалось пять-шесть дней.

Много лет спустя Б.В.Раушенбах в очередном интервью определил атмосферу, царившую на космодроме в те апрельские дни, как атмосферу исторических будней.

- Конечно, все понимали, — сказал он, — что это такое — первый полет человека в космос, все ясно отдавали себе отчет в исключительности этого события. Подобная исключительность могла бы в принципе породить две реакции. С одной стороны, этакую фанфарную мажорность: дескать, смотрите, сейчас мы такое совершим, что весь мир ахнет!.. Другая возможная реакция — робость, даже страх перед тем, что задумывалось... Так вот, насколько я помню, не было ни того, ни другого. На космодроме царила деловая, будничная атмосфера. Руководители полета, и в первую очередь Сергей Павлович Королев, всячески старались эту будничную рабочую обстановку сохранить. Они сдерживали эмоции и в ходе всей подготовки вели себя так, будто в корабле должен лететь не Гагарин, а очередной манекен — "Иван Иванович". Мне кажется, это был тщательно продуманный принцип его руководства — создание в нужный момент атмосферы исторических будней...

По-моему, Борис Викторович нашел очень точные слова.

Действительно, с одной стороны, все шло как всегда. Во всяком случае, так, как в те два последних пуска, которые я имел возможность наблюдать. Те же комплексы проверок, те же монтажные операции, та же отработанная во многих пусках технология.

И в то же время — не так, как всегда. Как ни старались трудившиеся на космодроме люди — начиная с Главного конструктора — всем своим доведением демонстрировать, что идет нормальная, плановая, давно во всех деталях расписанная работа, все равно в самом воздухе космодрома присутствовало что-то особое, не поддававшееся точному описанию, но внятно ощущавшееся всеми и каждым. В космос полетят не мертвые механизмы, даже не подопытные животные — полетит человек!

...На космодром съезжались участники пуска: члены Государственной комиссии, руководители конструкторских бюро и научно-исследовательских институтов, видные ученые. Присутствие некоторых из них, например М.В.Келдыша, которого в газетных очерках того времени принято было именовать Теоретиком космонавтики, воспринималось как нечто привычное, даже традиционное. Он приезжал практически на каждый космический пуск. Тем более не мог не приехать на этот.

Приехали и люди, которых я раньше здесь не видел. В том числе — Главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения Маршал Советского Союза К.С.Москаленко, вступивший в эту должность после гибели Неделина.

- Это летчик-испытатель Галлай, — сказал Королев, представляя меня маршалу. — Он у нас участвует в подготовке космонавтов. И в отработке задания. Авиация помогает космосу.

- А что ей еще остается? — усмехнулся Москаленко.

Такой взгляд на мой родной род войск, которому вроде бы ничего больше не оставалось, как кому-то в чем-то по малости помогать, говоря откровенно, меня несколько задел. Напомню, что разговор происходил в те самые, не очень простые для авиации времена, о которых авиаконструктор А.С.Яковлев впоследствии писал: "...бурное развитие ракетной техники, сопровождавшееся переоценкой возможности беспилотных летательных аппаратов, привело к появлению ошибочных и вредных теорий об отмирании военной авиации". Так что мою несколько повышенную чувствительность в тех случаях, когда разговор касался этой темы, в общем, можно понять: кому понравится перспектива "отмирания" дела, которому прослужил всю свою жизнь?

Впрочем, как раз для К.С.Москаленко проявление некоторого пристрастия к своему оружию было по-человечески довольно естественным (так сказать, прямо по должности) и даже чем-то симпатичным. Особенно накануне события, которое, как было ясно каждому, сразу выведет роль и значение могучих ракет далеко за пределы их первоначальной военной специальности, наподобие того, как это уже получилось, например, с ядерной техникой вслед за первыми же успехами атомной энергетики.

Гости продолжали съезжаться. После того как они размещались в донельзя переполненных космодромных гостиницах, казалось, что больше ни одного человека поселить в них физически невозможно. Но назавтра прилетал кто-то еще. И ничего — размещались.

...Все чаще собиралась Государственная комиссия.

Причем собиралась оперативно, по-деловому, без видимых забот о каком бы то ни было внешнем благолепии.

Вот одно такое заседание из числа последних перед пуском "Востока".

Зал, вернее, просто большая комната, вполне пригодная, скажем, под красный уголок какого-нибудь ЖЭКа: окрашенные сыпучей клеевой краской стены, дощатый пол, два или три официальных портрета. Во главе длинного, покрытого зеленым сукном стола сидит председатель комиссии К.Н.Руднев. Рядом с ним Королев. Всего в зале за столом и на стульях вдоль стен разместилось человек пятьдесят — шестьдесят. Разговоры сугубо деловые: что готово, что нет, какие вылезли "бобы", какие приняты меры, сроки готовности отдельных агрегатов, ход комплекса испытаний. Никаких внешних признаков торжественности... Вот так, оказывается, и делается история.

В кино, наверное, поставили бы эту сцену совсем иначе — гораздо шикарнее (в последующие годы мое предположение подтвердилось: ставили, и не раз, совсем иначе). А то даже как-то неудобно относить такое по-будничному деловое совещание к "звездным часам". Хотя в действительности — по какому хотите счету — это идут именно они, те самые звездные часы!

Ход этих часов ощущают, наверное, даже самые прозаически мыслящие личности из числа присутствующих на космодроме. Правда, в атмосфере витают но одни лишь флюиды приближающихся высоких событий, присутствуют порой и иные запахи, включая легкий, еле ощутимый аромат большого пирога, который, судя по всему, скоро будут делить. Было и это, жизнь есть жизнь. Причем было иногда в сочетаниях самых неожиданных: возвышенных и не очень возвышенных. Удивительно, до чего разные, казалось бы, взаимно исключающие друг друга тенденции могут существовать одновременно в душах людей. Да что там людей! Иногда даже в душе одного и того же человека!..

И все-таки, можно это утверждать с полной определенностью, доминировало настроение не возвышенное и тем более не "пирого-разделительное", а деловое. То самое, которого требовала работа.

Единственное, что было проведено с некоторой торжественностью, — это заседание комиссии, на котором по всей форме утверждался экипаж первого "Востока": основной космонавт — Гагарин, космонавт-дублер — Титов. Тут были и речи, и аплодисменты, и киносъемка. Выступил — очень просто и сердечно — Королев. Несколько слов сказал Москаленко.

Во время ответной речи Гагарина неожиданно — перерыв. Погасли юпитеры, перестали стрекотать камеры кинооператоров. В чем дело? Оказывается, кончилась пленка, надо перезаряжать киноаппараты. Королев, как мне показалось, был этим происшествием несколько шокирован (что, вообще говоря, случалось с ним чрезвычайно редко), но постарался сделать вид, что ничего особенного не произошло: сейчас камеры перезарядят, и двинемся дальше. Так оно и было. Операторы крикнули: "Готово!" — осветители включили юпитеры, Гагарин начал речь заново, так что, в общем, торжественность обстановки (по поводу которой, видимо, и беспокоился Королев) не пострадала... Хотя большая часть присутствующих знала, что предварительное назначение экипажа корабля уже состоялось. Это несколько снижало уровень восприятия происходящего. Но все равно выглядело упомянутое заседание вполне красиво... И впечатление, например, на меня произвело не намного меньшее, чем обычные заседания Госкомиссии, во время которых на присутствовавших очевидным образом действовало само сочетание по-деловому прозаической формы и уникальности предмета обсуждения.

Во всяком случае, после окончания торжественного заседания я — по примеру сидевшего неподалеку В.В.Парина — похитил карандаш (перед каждым участником лежали карандаш и бумага) в качестве сувенира, которые тогда как раз начинали входить в моду. Правда, никакой пользы из этого деяния извлечь в дальнейшем я не смог (вот она, судьба всех и всяческих хищений!), так как сунул означенный карандаш в карман, где он затерялся среди других себе подобных, так что установить, какой из них "исторический", а какие обыкновенные, стало абсолютно невозможно.

В последующих пусках ритуал торжественного назначения космонавтов воспринимался иначе. И, видимо, не стоит по этому поводу особенно огорчаться: я уже говорил, что всякое повторение, по естественному ходу вещей, смотрится не так, как первое событие подобного рода. И, наверное, действительно ни к чему без конца механически повторять ритуал, вполне уместный и даже впечатляющий впервые, но выглядящий несколько искусственно в десятый или двадцатый раз, когда порой вызывает эффект обратный запланированному.

Тут уж ничего не поделаешь: первое есть первое, десятое — десятое, сотое — сотое! Отличным примером тому служит, скажем, зимовка четверки папанинцев на дрейфующей льдине "Северный полюс-1". Начиная от высадки до возвращения без малого через год на Большую землю участники этой зимовки были в центре внимания каждого из нас и воспринимались (причем, вне всякого сомнения, воспринимались вполне заслуженно) как настоящие герои! А сейчас на дрейфующие полярные станции запросто летают концертные артистические бригады, да и кто, кстати, из читателей этих строк помнит, каков номер станции СП, дрейфующей во льдах Арктики сегодня?

И никакими искусственными средствами этого естественного сдвига общественного восприятия самых, казалось бы, незаурядных, но систематически повторяющихся явлений не остановить. Не стоит и пытаться...

Итак, работа по подготовке ракеты-носителя и космического корабля шла своим ходом. Настал, наконец, день, когда корабль был практически готов.

И тут у нас — отвечавших за методическую сторону дела — возникла естественная мысль: не годится, чтобы космонавт сел в свой корабль — не в тренажер, пусть полностью воспроизводящий весь интерьер, а в подлинный, настоящий корабль, тот самый, в котором ему предстоит лететь в космос, — не годится, чтобы он сел в него впервые перед самым стартом. Известно, как долго и тщательно обживает летчик кабину нового (нового вообще или нового для данного летчика — это безразлично) самолета. Весь опыт авиации свидетельствует, что ощущение, определяемое словами "как дома", — единственное, которое обеспечивает летчику в кабине самолета нормальную работоспособность и внутреннюю уверенность в том, что все в этой кабине "на своем месте". Стало ясно, что космонавтам тоже необходимо свою кабину обжить. Ясно?.. Неожиданно оказалось, что эта нехитрая мысль была ясна далеко не всем. Раздались голоса:

- Вот новости! Кому это нужно? Заденут там еще чего-нибудь, поломают...

Правда, как раз те, кто в первую очередь отвечал за сохранность каждого тумблера в корабле и, казалось бы, должен был встретить возникшую новую идею наиболее неприязненно, как раз они — как, например, ведущий конструктор "Востока" — эту идею восприняли с одобрением. Сразу уловили, что если уж суждено чему-то оказаться "не на месте", то пусть лучше это выяснится при пробной примерке, а не при посадке космонавта в корабль на стартовой площадке... Но, несмотря на это, споры продолжались.

И снова — как бывало уже не раз — мгновенно все понял и решительно поддержал нас Королев.

- Будем делать примерку. На основном корабле. И в рабочих скафандрах, — объявил он.

Примерка состоялась несколько дней спустя.

Дело происходило поздним вечером. В ярко освещенном просторном зале монтажно-испытательного корпуса открылась маленькая боковая дверка, и из нее вышел неузнаваемо толстый в своем ярко-оранжевом скафандре Гагарин. Медленно переступая с ноги на ногу, он дошел до эстакады, на которой стоял космический корабль, неторопливо вступил на площадку подъемника, а потом, когда подъемник доставил его к люку, поддерживаемый под руку ведущим конструктором, опустился в люк "Востока", надел привязные ремни, подключил разъемы коммуникаций.

- Ну, Юра, теперь спокойненько, давай по порядку, как на тренажере.

И Гагарин начал последовательно выполнять положенные по программе операции. Все действительно шло как на тренажере. Только всякие световые и звуковые имитации здесь отсутствовали. Но это с лихвой компенсировалось главным — работа шла как на тренажере, но не на тренажере. Работа шла в настоящем космическом корабле.

Гагарин делал свое дело серьезно, внимательно, с полной добросовестностью, так же, как он делал все в долгие месяцы подготовки. Не допустил ни одной ошибки. А когда все закончил, то на предложение вылезать ответил: "Одну минутку!" — и еще раз внимательно осмотрелся, потрогал наименее удобно — далеко или очень сбоку — расположенные кнопки и тумблеры, словом, еще немного пообживал свое рабочее место... Да, видно, не зря, совсем не зря была предпринята вся эта затея! Теперь в день полета Гагарин придет в кабину космического корабля как в место, ему уже знакомое.

После Гагарина ту же процедуру полностью проделал Титов.

Правда, проделал немножко иначе, как бы в несколько другой по сравнению с Гагариным тональности: пытался, преодолевая оковы ограничивающего свободу движений скафандра, идти побыстрее и в люк корабля протиснуться без посторонней помощи. Делать что-либо в размеренном темпе было ему не по темпераменту.

- Да, разные они, эти ребята, — сказал Азбиевич.

"И слава богу, очень хорошо, что разные", — подумал я.

Но, когда дело дошло до работы в корабле и обживания своего рабочего места, Титов действовал так же, как и Гагарин: внимательно, добросовестно, очень четко. Тут различия между ними как бы снивелировались. Индивидуальное растворилось в профессиональном.

Многое, найденное — иногда найденное экспромтом — в те дни, потом прочно вошло в методику подготовки и проведения космических полетов. Так традиционной стала и примерка космонавтов за несколько дней до старта в том самом корабле, в котором им предстояло улететь в космос.

Поиски, находки, новые проблемы, новые решения возникали буквально на каждом шагу. Да как оно и могло быть иначе? Ведь все, связанное с полетом в космос человека, делалось в первый раз. В самый первый!..

Споры по различным, казалось бы, совершенно неожиданным поводам рождались без конца. Чуть ли не накануне старта возникла проблема у медиков: когда клеить на космонавта многочисленные датчики, сигналы которых будут служить первоисточниками информации о состоянии его организма перед полетом и в самом полете? В самом деле, когда? Обклеить его этими датчиками накануне старта — будет хуже спать. Обклеить непосредственно перед стартом — значит, дополнительно продлить и без того немалое время пассивного ожидания. А какова цена предстартового ожидания — в авиации знают хорошо. Да и не в одной только авиации: через несколько лет после описываемых событий я прочитал книжку известного спортивного врача В.А.Геселевича, посвященную предстартовым состояниям спортсменов, и узнал, что даже в спорте (где цена удачи и неудачи существенно другая, чем в авиации и космосе) эта проблема существует в полной мере.

Спор о датчиках в конце концов решили компромиссно: часть из них наклеили на Гагарина накануне старта, и, несмотря на это, спал он в ночь с одиннадцатого на двенадцатое апреля отменно.

Но это был лишь один из множества возникавших в те дни вопросов, так сказать, сугубо частного характера. Вопросов, решение которых — пусть даже не всегда стопроцентно оптимальное — не могло решающим образом повлиять на успех предстоящего дела.

А такие — решающие! — вопросы тоже существовали. Отмахнуться от них было невозможно... Но столь же невозможно было в то время и сколько-нибудь уверенно ответить на них...

Центральным из вопросов подобного рода был, вне всякого сомнения, вопрос о том, как будет себя чувствовать в космосе человек. Не отразятся ли непривычные факторы космического полета — та же невесомость, например, — на его работоспособности?

Точно ответить на этот и многие ему подобные вопросы не мог на всем белом свете никто. А отсутствие точных ответов закономерно вызывает поток предположений — осторожных и смелых, правдоподобных и парадоксальных, робких и высказываемых весьма безапелляционно, словом, всяких.

Были среди этого потока предположений и, скажем прямо, устрашающие. Дюссельдорфское издательство "Эгон", например, выпустило работу немецкого ученого Трёбста, в которой высказывалось опасение, что под действием "космического ужаса" (появился, как видите, и такой термин) космонавт утратит способность к разумным действиям, вследствие чего не только не сможет управлять системами корабля, но и причинит самому себе вред, вплоть до "самоуничтожения". Вот так — ни больше ни меньше — самоуничтожения!..

Но, видимо, не так уж ошибался философ древности, утверждавший, что "все уже было". Не знаю, правда, как насчет "всего", но то, о чем мы сейчас говорим, действительно было — в авиации. В первые годы ее развития имевшие хождение взгляды на то, что может и чего не может человек в полете, тоже не всегда отличались безоблачным оптимизмом.

Один из моих старших коллег, известный летчик-испытатель С.А.Корзинщиков, рассказал однажды историю о том, как в стародавние времена был изобретен некий авиационно-штурманский прибор, при пользовании которым требовалось производить в полете какие-то астрономические наблюдения. Насколько я понимаю, это был один из первых вариантов широко распространенного в будущем прибора — авиационного секстанта. Но тогда, чтобы получить компетентную оценку вновь созданного инструмента, решено было запросить мнение специалиста-астронома. Такой специалист — седобородый профессор (Корзинщиков широким жестом показывал, какая длинная была у профессора борода) — был быстро найден, но в ответ на высказанную ему просьбу сказал, что дать оценку прибора затрудняется, ибо никогда в жизни не летал и не представляет себе условий работы человека в полете.

Устранить этот пробел в биографии ученого мужа было несложно. Его привезли на аэродром, облачили в летное обмундирование, посадили в открытую наблюдательскую кабину двухместного самолета, привязали, как положено, ремнями и прокатили, сделав два плавных круга над аэродромом. Вынутый после посадки из кабины, профессор на вопросы о своем самочувствии ответствовал несколько невнятно, а свое представленное назавтра письменное заключение об интересовавшем организаторов этой экспертизы приборе начал словами: "Ужас и смятение, неминуемо овладевающие человеком в состоянии полета, полностью исключают возможность выполнения каких бы то ни было наблюдений. А потому полагаю..."

Анекдот это или факт? Я думаю, все-таки анекдот. Правда, Корзинщиков клялся, что факт, но делал это с таким преувеличенно честным выражением лица, с каким истинных происшествий не рассказывают. Да и по существу дела: точке зрения этого профессора можно было противопоставить мнение многих других людей, в то время уже успешно летавших и не ощущавших при этом "ужаса и смятения". Так что для подлинного факта тут набирается многовато натяжек.

Но, возвращаясь к профессору Трёбсту и его единомышленникам, нужно заметить, что их мрачные предположения приходилось опровергать, исходя лишь из соображений чисто умозрительных: сослаться на чей-либо опыт было невозможно. Их еще не существовало на земле, обладателей такого опыта.

Вообще тут — в который уж раз — всплыла старая проблема, сопутствующая разного рода дискуссиям, обсуждениям, научным и техническим спорам. Почему-то в их ходе всякие гипотезы, предположения, опасения могут быть высказаны по принципу: "А вдруг...", "Но ведь не исключено, что...", "А что, если..." — опровергать же каждое такое, пусть полностью высосанное из пальца высказывание положено аргументирование, доказательно, с привлечением экспериментальных данных или расчетов... Нет, я не противник интуитивных гипотез, включая самые экстравагантные. Пусть существуют. Но тогда, наверное, имеет не меньшее право на существование и принцип, провозглашенный симпатичной хозяйкой последних страниц журнала "Юность" Галкой Галкиной: "Каков вопрос — таков ответ"...

И, тем не менее, просто так взять да отмахнуться от высказываний профессора Трёбста в преддверии первого полета человека в космос было трудно. Очень уж жизненно важен был сам предмет обсуждения. Нужно было эти высказывания продумать и оценить хотя бы умозрительно.

Правда, надо сказать, что среди советских ученых и инженеров — участников создания и пуска "Востока" — подобные крайние точки зрения хождения не имели. Насчет "самоуничтожения" речь не шла... Но при распределении функций между космонавтом и автоматическими устройствами космического корабля кое-кто из наших исследователей был явно склонен с большим доверием взирать на последние.

В какой-то степени подобные взгляды были объяснимы: на них наталкивала сама история развития ракетной техники, которая, в отличие от техники авиационной, записала в свой актив первые решительные успехи благодаря созданию полностью автоматических, беспилотных летательных аппаратов.

И подобно тому как на борт самолета автоматические устройства стали приходить лишь на определенном этапе развития авиационной техники, так и сейчас — на определенном этапе развития техники космической — предстоял приход человека на борт заатмосферного летательного аппарата. Самолетчики, привыкшие к ручному управлению, поглядывали на первые автопилоты не без некоторого недоверия. Ракетчики примерно с такой же опаской взирали даже на те, в общем, скромные возможности, которыми располагал космонавт для воздействия на ход полета космического корабля "Восток".

Конкретно эта позиция нашла вещественное отражение в том, что переход в случае необходимости от автоматического управления кораблем "Восток" к управлению ручному был намеренно обставлен дополнительными сложностями. Обнаружив отказ автоматики, космонавт должен был преодолеть специальный "логический замок" — набрать на шестикнопочном пульте определенное трехзначное число (то есть нажать в заданной последовательности три оцифрованные кнопки из имеющихся шести) — и лишь после этого мог включить ручное управление. Нечто похожее ставят теперь в подъездах городских домов. Гагарин, его дублер Титов и вся первая шестерка будущих космонавтов надежно освоили эту операцию на специальном стенде-тренажере. В этом я был уверен полностью, благо занимался с ними на тренажере сам.

Но за какую-нибудь неделю до полета "Востока", уже на космодроме, ситуация неожиданно осложнилась. Выяснилось, что, во избежание напрасного, не вызванного необходимостью включения космонавтом ручного управления, пресловутое трехзначное число предполагалось в случае надобности... сообщить космонавту по радио. Все-таки витала незримая тень профессора Трёбста над кое-кем из нас!..

И загорелся жаркий бой!

Все, кто имел отношение к методической стороне предстоящей работы, активно восстали против такого варианта.

- Давайте сравним, — говорили мы, — что более вероятно: потеря человеком способности к разумным поступкам или элементарный отказ радиосвязи, какое-нибудь там непрохождение волн, например? Вспомните хотя бы летчика-истребителя. Тоже один, никого рядом нет, а, скажем, в ночном полете он и не видит ничего, кроме своей кабины. И ничего, справляется...

Королев эти соображения воспринял, без преувеличения, мгновенно. Он вообще был очень скор на то, чтобы понять точку зрения оппонента (хотя порой железно непробиваем на то, чтобы с этой точкой зрения согласиться), а тут, как выразились бы дипломаты, достижению взаимопонимания дополнительно способствовало авиационное прошлое Сергея Павловича.

Немудрено, что идея о передаче в случае необходимости "магического числа" космонавту на борт по радио была им забракована немедленно.

- Дадим ему это чертово число с собой в запечатанном конверте, — сказал Главный.

Откровенно говоря, такое решение тоже не показалось нам стопроцентно удачным. Мало ли что там может случиться, в невесомости, — еще уплывет этот конверт в какой-нибудь закоулок кабины, ищи его потом! Но предпринятые нами попытки продолжить обсуждение вопроса Королев категорически пресек:

- Все. Дело решено. Об этом уж и в Москву сообщено...

Последний довод действительно закрывал путь к дальнейшим дискуссиям: раз "сообщено", то все!

Единственно, на что удалось уговорить Сергея Павловича, это — что запечатанный конверт будет приклеен к внутренней обшивке кабины рядом с креслом космонавта. Достаточно подсунуть палец под печать и сорвать ее, чтобы за раскрывшимися лепестками конверта увидеть число, написанное на его внутренней стороне.

Для реализации принятого решения Королев назначил специальную комиссию, которая должна была на месте проверить, как слушается магического числа система включения ручного управления, правильно ли оно написано в конверте, как укреплен и запечатан в присутствии означенной комиссии этот конверт, — словом, сделать все положенное, чтобы "закрыть вопрос".

Тут же таинственным шепотом нам было названо и само число — сто двадцать пять.

Председателем комиссии был назначен генерал Каманин, а членами ее — ведущий конструктор корабля Ивановский (тот самый, который незадолго до этого в популярной форме разъяснил Королеву, почему тот не имеет права объявлять ему выговор), полковник Керим Алиевич Керимов (в будущем генерал-лейтенант, многократный председатель Государственных комиссий по пускам космических кораблей) и еще два или три человека, включая автора этой книги.

...И вот лифт поочередно доставляет нас на верхнюю площадку ферм обслуживания ракеты, туда, где находится круглый люк — вход во внутренность космического корабля.

Отсюда, с высоты хорошего небоскреба, открывается широкий вид на бескрайнюю, еще не успевшую выгореть пустынную степь.

Красиво! На редкость красиво...

- Вряд ли какая-нибудь другая комиссия имеет такие бесспорные основания именовать себя "высокой", как наша, — замечает один из нас.

Все охотно соглашаются с этим лестным для собравшихся замечанием, и комиссия приступает к делу.

Я залезаю верхней половиной туловища внутрь корабля (забираться в него с ногами категорически запрещено!) и поочередно набираю произвольные трехзначные цифровые комбинации, которые мне подсказывают председатель и члены комиссии. Все в порядке: система блокировки знает свое дело! Я набираю подсказанные мне, а потом произвольные, первые приходящие в голову цифры: 641, 215, 335, 146, а надпись "управляй вручную" не загорается, ручное управление не включается. Но стоит набрать 125 — и система оживает!

Тут же мы убеждаемся, что все в порядке и с конвертом.

Больше нам здесь делать нечего. Можно спускаться вниз. И тут я вижу, что все члены комиссии воспринимают это с такой же неохотой, как я. Отрываться от корабля — первого пилотируемого космического корабля в истории человечества — очень не хочется!

Но дело есть дело. Мы спускаемся на землю и, вернувшись в монтажно-испытательный корпус, составляем, как оно и положено, акт обо всем, что было осмотрено, проверено и установлено нашей комиссией, которая так и осталась в устном космодромном фольклоре под наименованием "высокая".

Поставив свою подпись под актом, я побрел в столовую.

Вроде все сделано как надо, но какое-то внутреннее неудобство не оставляет меня. Очень уж противоречит вся эта затея с запечатанным конвертом прочно въевшейся в каждого профессионального летчика привычке заранее, до вылета, иметь в руках максимум возможной информации на все мало-мальски вероятные в полете случаи.

Но что тут еще можно сделать?

Не знаю, не знаю...

Неожиданно — по крайней мере, для меня — возникли на космодроме и некоторые другие вопросы, всплывшие, когда полет космического корабля с человеком на борту стал совсем уже близок: если не сегодня, то завтра.

Вот один из таких вопросов: как лучше организовать деятельность космонавта? Как помочь ему не забыть перечень и последовательность действий, которые он должен будет выполнить на разных этапах полета: перед стартом, после выхода на орбиту, перед началом спуска и так далее? Особенно же — в случае если возникнет ситуация, деликатно именуемая "нештатной"! Высказано было несколько предложений и самым рациональным из них было признано перенесенное из опыта авиации: дать космонавту с собой карточки, в каждой из которых указать в должной последовательности все, что он обязан сделать на определенном этапе полета или в определенной возникшей ситуации. На многоместных самолетах такие карточки находятся обычно у радиста; он же и читает их вслух каждый раз: перед запуском двигателей, перед выруливанием, перед взлетом и так далее — авиаторы называют эту процедуру "молитвой"... На космическом корабле читать подобные карточки вслух было некому. Поэтому решили сделать их перекидными, укрепив на стенке кабины в удобном для космонавта месте.

Сегодня, когда космические полеты длятся не часами, а неделями и месяцами, да и загрузка космонавтов работой стала плотна, как, пожалуй, ни в каком ином деле, наши перекидные карточки трансформировались в толстенные гроссбухи, в которых подробно расписан каждый шаг и чуть ли не каждое движение космонавта. И нелегко поверить, что прямыми предками этих гроссбухов являются наши пять-шесть маленьких перекидных карточек с несколькими пунктами — "проверить", "включить", "убедиться" и тому подобное — в каждой.

Еще одно запомнившееся мне с тех дней совещание, в сущности, не очень подходило под это определение. Во всяком случае, насколько я понял, никто его заранее не планировал, повестку дня не намечал и состав участников не определял.

Просто Королев посмотрел на нескольких главных конструкторов и членов Госкомиссии, собравшихся для каких-то очередных согласований и уточнений, и сказал:

- Надо составить "Сообщение ТАСС".

Тут же сел за стол и начал что-то быстро набрасывать на листе бумаги Валентин Петрович Глушко — один из старейших деятелей нашего отечественного ракетостроения, в далеком прошлом организатор разработок электрических двигателей и жидкостных ракет в знаменитой ленинградской Газодинамической лаборатории (ГДЛ), руководитель и главный конструктор коллектива, создавшего беспрецедентно мощные двигатели первых двух ступеней ракеты-носителя "Востока".

Говоря о Глушко, я сейчас употребил слова "один из старейших", но, надо сказать, выглядел он на редкость моложаво, особенно если вспомнить, как много лет провел он в первой шеренге советских ракетостроителей, как много успел в своей жизни сделать, как много трудного и тяжелого порой преподносила ему судьба. Глушко выглядел неожиданно молодо и лицом, и спортивной осанкой, и даже в одежде явно старался не отставать от велений моды. Во всяком случае, Алексей Михайлович Исаев, посмотрев на пестро-твидовый, с разрезом сзади ("последний крик" начала шестидесятых годов) пиджак Валентина Петровича, одобрительно и даже как-то почти ласково сказал: "Вот стиляга!"

Итак, В.П.Глушко начал быстро и уверенно писать проект "Сообщения ТАСС". Вводная часть никаких затруднений не вызвала. Некоторая дискуссия возникла только вокруг глагола, характеризующего деятельность космонавта на борту космического корабля.

В самом деле: что он там делает? Просто "находится"? Так что же он — заложник, что ли?.. "Присутствует"? Но это ведь то же самое, что в лоб, что по лбу... И тогда Королев веско и напористо — как он обычно говорил, предвидя возражения, — произнес слово: пилотирует. A paз пилотирует, значит, он — пилот-космонавт... И никто иной!

И тут разгорелась полемика. Посыпались сравнения запланированной деятельности космонавта в корабле "Восток" с деятельностью летчика, пилотирующего — нет, даже не новый опытный самолет и не трансконтинентальный скоростной воздушный лайнер" а, скажем, тихоходный одномоторный Ан-2, совершающий какой-нибудь получасовой рейс из одного районного центра в соседний...

Слов нет, такое сравнение шло отнюдь не в пользу космонавта.

Но, с другой стороны, в его руках уже тогда было сосредоточено никак не меньше функций управления, чем, скажем, в руках воздухоплавателя, летящего на свободном аэростате. У того ведь что есть: балласт, который можно постепенно выбрасывать, чтобы пойти на подъем (или парировать снижение), да веревка от выпускного клапана, действие которого, по существу, обратно действию сброса балласта, — вот и все! Даже поворачивать шар по своему желанию — ориентировать его по странам света — и то воздухоплаватель возможности не имеет. А ведь называется, и справедливо называется, пилотом-воздухоплавателем. Пилотом!..

Наконец, нельзя было забывать и того, что на "Востоке" наряду с основной, автоматической системой управления существовала дублирующая ручная система, в пользовании которой все наши космонавты, начиная с Гагарина, были полностью оттренированы. Да и при безукоризненной работе автоматики за космонавтом во всех случаях оставались функции контроля за работой многочисленных технических устройств "Востока", функции, которые являются бесспорной составной частью понятия "пилотирование"... Исходя из этих соображений, и инструкцию космонавту, в которой были подробно расписаны все его действия, нарекли "Инструкцией по пилотированию космического корабля". По пилотированию!..

А главное, рассуждая о том. как назвать деятельность человека в космическом полете, нельзя было — и это, видимо, отлично понимал Королев — ограничивать себя только первыми полетами "Востоков". Надо было смотреть вперед. Надо было думать о будущем. О том самом будущем, когда космонавт получит в свои руки все необходимые средства управления движением корабля, вплоть до выполнения самых сложных эволюции. Что тогда? Менять успевший утвердиться термин? Сложно, очень сложно это было бы. Сложно не только по причине общеизвестной консервативности натуры человеческой (что проявляется в области терминологии в особенно явном виде), но и потому, что это было бы не очень справедливо по отношению к первым космонавтам, первопроходцам космических путей...

Действительно, когда много лет спустя космонавты научились менять траектории космического полета (так называемые параметры орбиты) и выполнять стыковку космических кораблей, тогда термин "пилотирование космического корабля" стал восприниматься как совершенно естественный, не вызывающий никаких сомнений и выдерживающий любые сравнения. Слово, на котором в конце концов остановились в тот день на космодроме составители проекта "Сообщения ТАСС", оказалось точным.

Насколько я знаю, короткая дискуссия вокруг этого слова была одной из очень немногих, возникших по вопросам космической терминологии. Были еще два года спустя непродолжительные дебаты относительно того, как называть женщину-космонавта, — об этих дебатах я еще расскажу... Были, незадолго до полета Гагарина, введены некоторые коррективы и в наименование самого старта космического летательного аппарата: издавна бытовавший у ракетостроителей термин "запуск" применительно к полету человека звучал как-то не очень хорошо. Решили называть "пуск". Вот, пожалуй, и все известные мне случаи подобного рода...

А в тот день, когда я присутствовал при составлении проекта "Сообщения ТАСС" о полете первого космического корабля с человеком на борту (сказать "участвовал" не могу, так как того, что принято называть конструктивным вкладом, в создаваемый документ ни в малой степени не внес), — в тот день все это дело заняло, наверное, не более получаса. Проект был написан, прочитан вслух, одобрен всеми присутствующими и отправлен на машинку.

В следующий раз мы вспомнили о нем только двенадцатого апреля, когда Гагарин был уже на орбите.

И вот снова — выезд ракеты из МИКа.

На сей раз это происходит днем. По сравнению с ярким солнечным светом, пронизывающим все вокруг, просторный зал корпуса, который мы видим через расползшиеся в стороны огромные створки ворот, кажется прохладно-сумрачным. Ракета медленно выползает из этого сумрака. Вот ее нижний срез пересекает границу тени и света — и ярко вспыхивает серебром теплоотражающего покрытия, золотом двигательных сопел, красным цветом их ободков. То есть, конечно, ни серебра, ни золота здесь нет, есть титан, сталь, бронза, но кто в наш технический век скажет, что эти рабочие металлы менее благородны?.. А за ними — как контраст — скромный серый (по-флотски — шаровый) цвет самого тела ракеты, постепенно выползающей наружу.

Ракета тихо движется задним ходом — соплами двигателей вперед. Помните, у Твардовского: "Пушки к бою едут задом"?

А что? Иначе про ракету не скажешь. Конечно же к бою!

Машинист тепловоза давно знает, как и что ему надлежит делать. И все-таки ему снова повторяют: "Давай не торопись: шесть — восемь километров. Скорость пешехода. Не больше!.."

Как всегда, на вывозе ракеты присутствует Королев. Стоит молча — все идет, как положено, а он, при всей своей эмоциональности, не любит суетиться впустую, когда по ходу дела его вмешательства не требуется.

Потом, дав ракете немного удалиться, садится в машину и едет во главе кортежа из нескольких автомобилей по бетонке, тянущейся рядом с железнодорожным полотном. Обгоняет ракету, останавливается в первой из нескольких, издавна выбранных и, так сказать, проверенных точек (шоферу ничего говорить не нужно, он знает, где останавливаться), выходит на обочину, пропускает ракету мимо себя, минуту-другую задумчиво смотрит ей вслед и едет к месту следующей остановки.

Наверное, когда-то так, стоя на пригорке, полководцы провожали уходящие в сраженье войска.

Ритуал явно отработан. И выполняется очень строго. Что это — приметы? Суеверие? Вообще говоря, мне приходилось слышать, что приметами Королев нельзя сказать, чтобы начисто пренебрегал. Не любил, например, пусков в понедельник. Как-то раз попробовали — и неудачно. Больше не пробовали... Хотя, с другой стороны, бывали ведь неудачи и в другие дни недели. Путь создателей ракетной техники был усыпан отнюдь не одними лишь розами. А осторожное отношение к понедельникам, особенно в таком деле, где не вполне свежая голова одного может свести на нет усилия многих, вполне объяснимо, исходя из соображений абсолютно не мистических. Это мы и у себя в авиации хорошо знаем...

Однажды я прямо спросил одного из ближайших многолетних соратников Королева — видного специалиста своего дела и очень хорошего человека Евгения Федоровича Рязанова, к несчастью, ушедшего из жизни в дни, когда писалась эта книга:

- Скажи, Женя, все эти королёвские ритуалы, что они — от суеверия?

- Не исключено. Может быть, есть тут что-то и от суеверия. Но это только как довесок. А главное все-таки в другом. Он вообще придает таким вещам, ритуалам, как ты называешь, большое значение. Иначе людей заест непрерывный поток работы. Нужны точки после каких-то промежуточных этапов. И точки пожирнее.

Я думаю, что мой собеседник, человек очень умный, проницательный и к тому же успевший за годы совместной работы хорошо изучить своего шефа, был прав. Не упускал Сергей Павлович никакой возможности использовать что бы то ни было в интересах основного дела своей жизни. Годятся для этого ритуалы — пусть будут ритуалы, давай их сюда!

...И в день вывоза на старт гагаринской ракеты все шло по отработанному порядку.

И в то же время каждый, кто присутствовал на выезде, сознавал: эта ракета поднимет в космос человека!

...Накануне старта на площадке у подножия уже установленной ракеты выстроились участники предстоящего пуска: стартовая команда, сотрудники конструкторских бюро, люди, готовившие космонавтов. Им представили старшего лейтенанта Гагарина — это, кстати, тоже стало традицией, неукоснительно соблюдаемой во всех последующих полетах людей в космос. Его тепло приветствовали. Желали ему счастливого пути.

Свое ответное слово Гагарин произнес просто, скромно и (что, я думаю, в данных обстоятельствах было труднее всего) на редкость естественно. Всем понравились его слова. В них были и деловитость, и обязывающая людей вера в них, и четко сформулированное представление космонавта о своем "рабочем месте" — в коллективе, а не над ним.

Немного погодя я зашел в домик, где поместили Гагарина и Титова. С ними был Евгений Анатольевич Карпов, уже не как начальник Центра подготовки космонавтов — "врач с административно-командным уклоном", а как нормальный авиационный... нет, уже, пожалуй, не авиационный, а космический врач.

В домике господствовала атмосфера полного отдыха. Магнитофон выдавал негромкую, видимо специально подобранную "спокойно-бодрую" музыку, так сказать, для фиксации хорошего настроения.

Много лет спустя Титов вновь придет в этот домик и растроганно скажет своему спутнику, писателю Владимиру Губареву: "Здесь все сохранено с той поры. Выключатель у лампы, как и восемнадцать лет назад, не работает. И ручки у тумбочки не было..." Да, запомнился космонавту этот домик! Не мог не запомниться.

А в тот вечер 11 апреля 1961 года Юра и Герман были в синих тренировочных костюмах с белой полосой у ворота, похожие на гимнастов, ожидающих своей очереди выступать, разве только что без эмблемы спортивного клуба на груди. Оба они были спокойны, доброжелательны, без видимых признаков возбуждения.

Но мое первое впечатление о безмятежной обстановке полного отдыха, царившей в этом домике, было несколько нарушено хорошо, очень хорошо знакомой мне книгой, лежащей на столе. Это была инструкция и методические указания по пилотированию космического корабля. Как видно, отдых Отдыхом, но мысли Гагарина особенно далеко от деталей предстоящего полета не уходили. Да как оно и могло быть иначе!

Мы несколько минут поговорили о всяких посторонних вещах, и я, пожелав хозяевам домика доброй ночи, ушел к себе. Вечернее небо над космодромом было чистое и ясное. Тянул несильный ветерок. Все обещало назавтра хорошую погоду.

Назавтра!..

12 апреля 1961 года стартовая позиция с самого утра была полна людей. Как муравьи облепили они фермы обслуживания побелевшей от инея дымящейся ракеты.

На рассвете здесь, на стартовой позиции, состоялось последнее перед пуском заседание Государственной комиссии. Короткие доклады руководителя стартовой службы, метеоролога (оказывается, космос хотя и в меньшей степени, чем наша родная авиация, но тоже не вполне независим от погоды: в случае необходимости применить систему спасения космонавта в момент старта небезразличны сила и направление ветра). Предложение Королева: "Просим комиссию разрешить пуск" — принимается без лишних обсуждений.

Заседание это проходило в длинной темноватой землянке, которую старожилы космодрома именовали несколько странно: "банкобус". Оказывается, на первых пусках, когда этого помещения еще не существовало, последние предстартовые обсуждения и совещания проводились в старом автобусе. А поскольку он стоял на месте, никого никуда не возил и предназначался для ведения разговоров, иногда довольно длинных (в авиации это называется "держать банк"), то и был — дабы его название полностью соответствовало выполняемым функциям — переименован из автобуса в банкобус.

А работы на ракете, пока заседала комиссия, продолжали идти полным ходом.

Репродукторы громкой трансляции время от времени сообщали: "Готовность — четыре часа", потом "три часа", "два"... До полета человека в космос оставались уже не годы, не месяцы — часы.

С каждым таким сообщением народу на площадке становилось все меньше. Сделавшие свою часть дела люди уходили с нее, садились в машины и уезжали далеко в степь, в заранее отведенные для них стартовым расписанием места.

Строгий контроль за каждым человеком, находящимся у ракеты в последние предпусковые часы и минуты, дело очень важное. Важное не только из тех соображений, чтобы никто лишний не путался под ногами у работающих, но и ради обеспечения безопасности людей: легко представить себе, что осталось бы от человека, который, зазевавшись, оказался бы на стартовой площадке в момент пуска!

Поэтому на космодроме постепенно отработалась и неуклонно действовала строгая и четкая система. Каждый, кто, согласно стартовому расписанию, должен был что-то делать у ракеты-носителя и космического корабля в день пуска, учитывался специальными жетонами, перевешиваемыми на контрольных щитах, а люди, которым полагалось присутствовать на площадке на самых последних этапах подготовки к старту, получали специальную нарукавную повязку.

Повязки были разного цвета: красные, синие, белые. Каждому цвету соответствовало свое твердое время ухода с площадки. Например, после того как из репродукторов громкоговорящей командной сети раздавалось: "Объявляется часовая готовность!" (это означало, что до старта — один час) — носители повязок, скажем, белого цвета, оставаться на площадке больше не имели права. Любой замешкавшийся незамедлительно выводился, так сказать, под руки непреклонными контролерами специально на сей предмет существующей команды.

Ракета, фермы обслуживания которой поначалу были полны людей в комбинезонах, постепенно пустела. Пустела и стартовая площадка у ее подножия...

Время бежало непривычно быстро. Никто как-то не заметил, как горячее среднеазиатское солнце оказалось уже довольно высоко над горизонтом. Становилось жарко. В Москве сейчас раннее утро, а здесь — печет!

Когда по программе пуска до приезда на стартовую позицию космонавта оставалось около часа, я оторвался от всего происходящего у ракеты, сел в машину и поехал в МИК, в помещение, где Гагарина и Титова облачали в их космические одеяния.

Приехав туда, я застал Гагарина уже одетым в свой оранжевый скафандр, яркость которого еще больше подчеркивали высокие белые шнурованные сапоги на толстой (чтобы амортизировать толчок при приземлении на парашюте) подошве и такой же белый герметический шлем. Космонавт полулежал в так называемом технологическом кресле, которое представляло собой точную копию кресла в космическом корабле, включая действующую систему вентиляции скафандра, без которой человек за время между одеванием и посадкой в корабль, конечно, весь изошел бы пoтом.

Рядом с Гагариным стояли Евгений Анатольевич Карпов, инструктор-парашютист Николай Константинович Никитин и заместитель ведущего конструктора "Востока" Евгений Александрович Фролов.

В другом конце помещения в таком же кресле полулежал Титов — дублер должен был пребывать в полной готовности к тому, чтобы в любой момент вступить в дело.

Никитин тихим, подчеркнуто будничным голосом говорил Гагарину, как надлежит при спуске на парашюте уходить скольжением от возможных препятствий, как и куда разворачиваться на лямках, как действовать в момент приземления, — словом, повторял вещи давно известные, да и практически хорошо Гагариным усвоенные.

Для чего он это делал? Я убежден, что отнюдь не просто так. В этом был точный психологический расчет: концентрировать внимание космонавта не на предстоящем ему огромном Неизведанном, а на чем-то частном, а главное, уже испытанном и заведомо осуществимом. Отличный педагог был Николай Константинович!

Юра полулежал в кресле внешне спокойный, разве что чуть-чуть бледнее обычного, очень собранный, но полностью сохранивший присущую ему контактность в общении с окружающими: на каждое обращение к себе он реагировал без заторможенности, незамедлительно, однако без лишней суеты. Словом, налицо были все признаки того, что в авиации издавна именуется здоровым волнением смелого человека.

Волнение смелого человека... На первый взгляд, в этих словах может быть усмотрено определенное противоречие: если, мол, человек смелый, значит, ему волноваться вообще не положено, как говорят математики — по определению, а если волнуется — не такой уж, выходит, он смелый. Словом, дважды два — четыре, а Волга впадает... И, надо сознаться, наша журналистика, да и литература внесли свой немалый вклад в формирование этой не очень жизненной, но удобно элементарной концепции ("Не знающие, что такое страх, гордые соколы ринулись...").

Тем не менее выражение "волнение смелого человека" — не противоречиво. Оно... оно вроде того, как, скажем, облака хорошей погоды! Такое — тоже на первый взгляд противоречивое — выражение в ходу у синоптиков, моряков, летчиков. Оно означает: легкие пушистые белые облака, которые своим присутствием на небе только подтверждают, что погода не портится, дождя не будет.

Так и умеренное, подконтрольное разуму волнение смелого человека перед трудным, опасным делом тоже свидетельствует, что человек этот — в порядке, что дело свое он сделает как надо, а от естественного в его положении волнения не расслабится, не раскиснет, а, напротив, соберет все свои внутренние резервы в кулак. Именно в таком состоянии был в то утро Гагарин.

Инженеры-"скафандровики", закончив свои дела с облачением обоих космонавтов в их доспехи, осмотрелись и дружно устремились к Гагарину с просьбой подписать кому специально приготовленный для этой цели блокнот, кому случайно подвернувшуюся книжку, кому даже служебный пропуск. Гагарин все безропотно подписал.

Автографы к началу шестидесятых годов уже успели войти в традицию... Иногда я думаю, как интересно было бы послушать очевидца выпрашивания первых, самых первых автографов. Наверное, тогда проситель краснел, смущался и нетвердым голосом человека, претендующего на что-то, явно не принятое в приличном обществе, мямлил:

- Вот тут... Если можно... Подпишитесь... Для чего? Ну, так сказать, на память...

А автор просимого автографа скорее всего подозрительно поглядывал на странного собеседника и, выражая всем своим видом крайнее недоумение, осторожно ставил свою подпись в самом верху подсунутого листка бумаги, дабы невозможно было бы вписать над подписью текст долговой расписки или иного к чему-то обязывающего документа.

Сейчас автограф вошел в быт. Вошел прочно. Его проситель (точнее было бы сказать — требователь) чувствует себя "в полном праве". Он подсовывает очередной, более или менее знаменитой знаменитости — лауреату музыкального конкурса, космонавту, поэту, спортсмену — листок бумаги, программку концерта, пригласительный билет на встречу кого-то с кем-то, причем делает это молча, сноровисто, очень по-деловому, а схваченная знаменитость, понимая свой долг перед обществом, столь же деловито подмахивает автограф. Иногда участники сего деяния даже не обмениваются взглядами, особенно если из охотников за автографами успела образоваться очередь.

Нет, должен сознаться, я этой автографомании так по сегодняшний день и не понял. Конечно, мне всегда приятно получить книгу с авторской дарственной надписью или фотографию с несколькими словами от изображенного на ней человека, но лишь при том обязательном условии, что эти люди меня знают, что написанные ими слова отражают какое-то их отношение ко мне. Иначе — спасибо, не нужно...

Разумеется, каждый автограф Гагарина для меня — в полном соответствии только что сказанному — далеко не безразличен. И храню я их как большую ценность. Но в то утро мне брать у него автограф очень уж не хотелось! Виделось в этой процедуре что-то от прощания, от предположения или хотя бы допущения, что другого случая получить автограф первого космонавта может и не представиться...

- Юра! — сказал я. — А мне автограф прошу дать сегодня вечером. На месте приземления.

Он обещал. И свое обещание выполнил (правда, адресовав несколько написанных на листке блокнота слов не мне, а, по моей же просьбе, своему тезке — моему сыну).

...Когда до назначенного времени выезда космонавтов на стартовую площадку оставалось минут пятнадцать — двадцать, начальник ЦПК Е.А.Карпов, ткнув пальцем в гермошлем Гагарина, сказал:

- Надо бы тут чего-то написать. А то будет приземляться, подумают люди, что это еще один Пауэрс какой-нибудь спустился.

Замечание было резонное. История с Пауэрсом — пилотом сбитого над нашей территорией разведывательного самолета Локхид U-2 — была свежа в памяти.

Тут же были принесены кисточки и баночка с краской и на шлеме — не снимая его с головы Гагарина — были нарисованы красные буквы "СССР". Это был последний штрих!

- Не успеет высохнуть. Через пять минут уж пора выезжать, — забеспокоился кто-то.

- Ничего. По дороге высохнет, — сказал Карпов. — Давайте собираться.

...И вот специально оборудованный — с такими же вентилируемыми креслами, как в МИКе, — автобус медленно въезжает на бетонную площадку стартовой позиции. Открывается дверка, и Гагарин выходит из машины.

Титов, попрощавшись с Гагариным, возвращается на свое кресло в автобусе. Он по-прежнему наготове, хотя, конечно, понимает, что его шансы на полет в космос сегодня близки к нулю. Такова уж судьба дублера. Он прошел в полном объеме всю ту же долгую и нелегкую подготовку, включая все барокамеры, сурдокамеры и центрифуги, что и основной космонавт. Так же оттренировался на тренажере, в парашютных прыжках, на многочисленных специальных стендах. Он полностью готов к полету... Даже назначенный ему позывной тот же, какой у основного космонавта, как одинаковая фамилия у братьев-близнецов. С той только разницей, что судьба этих космических близнецов с самого начала запрограммирована разная. Один — полетит в космос, со всеми отсюда вытекающими последствиями, а второй — останется на Земле, в безвестности, вернее, на том же уровне известности в среде коллег, на каком находился до этого дня... И при всем том дублер обязан до последнего момента быть по всем статьям — начиная со знаний и навыков и кончая внутренним тонусом — к полету готов. Не уверен, что психологическая нагрузка, выпадающая в день старта на долю дублера, существенно меньше той, которая достается основному космонавту. А если подсчитать по отдельности баланс положительных и отрицательных эмоций, то, наверное, их соотношение окажется для дублера еще более невыгодным.

Недаром напишет потом — в своей уже упоминавшейся книжке "Самые первые" — Г.С.Шонин: "Должен признаться, что одна из самых тяжелых обязанностей — быть дублером..."

К этой теме мы еще вернемся, а пока хочу сказать одно: очень достойно вел себя Титов в этой психологически непростой ситуации.

Тем временем Гагарин подошел к небольшой группе людей, находившихся у самого подножия ракеты, остановился, приложил руку к краю шлема и кратко доложил председателю Государственной комиссии, что, мол, старший лейтенант Гагарин к полету на космическом корабле "Восток" готов. Потом он поочередно обнялся с каждым из этой маленькой группы. Мне запомнилась характерная для Гагарина подробность: он не пассивно давал себя обнять, а сам крепко, как следует, хотя и без малейшего намека на то, что называется "с надрывом", обнимал желавших ему счастливого полета людей, — мне кажется, я до сих пор чувствую его руки у себя на плечах...

Поднявшись по нескольким железно-звонким ступенькам к нижней лифтовой площадке, Гагарин снова обернулся к нам, медленно — скафандр все-таки изрядно стеснял его движения — приветственно поднял вверх руки, на несколько секунд замер в этом положении и исчез за дырчатой металлической дверкой в кабине лифта.

Теперь мы увидим его на Земле только после полета. Если, конечно, все пройдет... То есть что значит — если! Обязательно все должно пройти хорошо! Ведь вроде бы все возможные варианты предусмотрены...

Вроде бы!..

После того как Гагарин поднялся к кораблю, стартовая площадка стала пустеть еще более интенсивно.

Последняя, совсем небольшая группа людей — ее отличали красные нарукавные повязки — ушла с площадки после команды "Объявляется готовность пятнадцать минут" и не уехала, как все остальные, в степь, а опустилась под землю, в бункер управления пуском.

Свою красную повязку, на которой расписались на память Королев, Келдыш, Ивановский, а назавтра и Гагарин, я храню бережно по сей день.

Кстати, говоря о командах по громкоговорящей сети, следует иметь в виду, что выдавались эти команды не всегда в строгом соответствии правилам элементарной арифметики. Так, например, команда "Готовность пятнадцать минут" совершенно не обязательно следовала ровно через три часа сорок пять минут после объявления "четырехчасовой готовности". Безусловно, не ранее этого срока! Ну а позднее — сколько угодно... Бывало в некоторых последующих пусках и так, что через некоторое время после, скажем, двухчасовой готовности снова объявлялась — вопреки извечной необратимости хода времени — четырехчасовая... Причина подобных временных зигзагов вряд ли нуждается в объяснениях: да, конечно, это выявлявшиеся в ходе предстартовых проверок "бобики" (а порой и "бобы") заставляли сдвигать график. Впрочем, несмотря на это, часы на стартовой площадке пробегали один за другим в темпе, гораздо более резвом, чем в обычной обстановке.

Но в день пуска первого "Востока" особых сюрпризов не возникало, хотя Королев явно настораживался каждый раз, когда кто-нибудь из отвечавших за последние проверки людей приближался к нему не прогулочным, а деловым шагом. Если все идет по программе, обращаться к Главному конструктору нечего. А если к нему обращаются, значит...

- Ну, что там у вас? — нетерпеливо спрашивал Королев.

Но дела шли, в общем, исправно. Единственная небольшая задержка произошла с входным люком корабля. После того как этот люк был закрыт за занявшим свое место Гагариным и были аккуратно, в заданной последовательности затянуты все тридцать прижимавших крышку люка гаек, оказалось, что нет сигнала, свидетельствующего о нормальном закрытии крышки люка. А что такое неплотно закрытая крышка — было всем ясно! Ясно задолго до того, как нарушение герметичности стоило жизни космонавтам Г.Т.Добровольскому, В.Н.Волкову и В.И.Пацаеву — экипажу корабля "Союз-11".

О неисправности доложили Королеву.

- Отверните гайки. Откройте люк. Внимательно осмотрите контакты, — распорядился он.

И тут же не забыл предупредить космонавта, который, после того как люк за его головой закрылся, уже настроился на то, чтобы снова увидеть людей только на Земле, после завершения предстоящего полета. И вдруг — нате вам — вся эта отнюдь не безразличная для человеческих нервов процедура с люком повторяется. Психологи называют подобные вещи сшибкой... Оказалось, что кроме нагрузок, так сказать, запрограммированных, вытекающих из самой сущности такого задания, как первый полет в космос, на долю Гагарина выпали и нагрузки сверхплановые. Однако он и их перенес отлично — очень спокойно ответил на информацию Королева лаконичным "Вас понял". А когда в дни последующих полетов в космос его товарищей он сам сидел у ракеты с микрофоном в руках, воспоминание о неожиданной задержке, случившейся в день его собственного полета, я думаю, существенно помогало ему найти верный, психологически оптимальный тон разговоров с очередным космонавтом.

Но это все было позже. А в день 12 апреля возникшая тревога оказалась ложной. После повторного закрытия люка выяснилось, что все в порядке. Ошиблась система сигнализации. Однако некоторую угрозу графику вся эта история с люком, конечно, за собой повлекла. В ходе проведения дальнейших работ пришлось поднажать, чтобы этот сдвиг скомпенсировать и обеспечить пуск в точно назначенное время — 9 часов 07 минут.

Кстати, коль скоро речь у нас зашла о процедуре закрытия люка за Гагариным, не могу не упомянуть о том, что, судя по появившимся в последующие годы устным и письменным воспоминаниям, людей, каждый из которых "последним пожелал Гагарину счастливого полета и закрыл за ним крышку люка", набралось несколько десятков. Мне рассказал об этом ведущий конструктор "Востока", тот самый, который с тремя своими помощниками — могу засвидетельствовать! — сделал это в действительности.

...Пультовая — святая святых космодрома.

Стены этого узкого, похожего на крепостной каземат помещения сплошь уставлены пультами с аппаратурой контроля и управления пуском. Перед каждым пультом, спиной к проходу, сидит оператор. На небольшом дощатом возвышении у двух перископов стоят руководитель старта А.С.Кириллов, непосредственно отвечающий за выполнение самого пуска, и один из заместителей Королева — Л.А.Воскресенский. В сущности, только эти два человека видят происходящее. Остальные вынуждены черпать информацию из показаний приборов, дублируемых краткими докладами операторов, да из сообщений, раздающихся из маленького динамика, очень домашнего, будто только что снятого с какого-нибудь пузатого комода в тихой обжитой квартире. Сейчас этот динамик включен в линию радиосвязи командного пункта с кабиной космонавта.

В середине пультовой стоят четыре человека: Королев, Каманин, капитан Попович (эта фамилия получит мировую известность через год) и автор этих строк.

В руках у меня специально составленная коллективными усилиями инструкция космонавту, раскрытая в том месте, где речь шла об его действиях в "особых случаях", то есть при разного рода технических неисправностях и вынужденных отклонениях от предначертанной программы полета. Предполагалось, что в случае чего мгновенное обращение к инструкции поможет своевременно выдать космонавту необходимую команду.

Правда, помнил я каждое слово этой первой инструкции, как нетрудно догадаться, наизусть, но, тем не менее, держал ее раскрытой: так потребовал, поставив меня рядом с собой, Королев.

Он же сам с микрофоном в руках негромко информировал Гагарина о ходе дел:

- Отведены фермы обслуживания...

- Объявлена пятиминутная готовность...

- Готовность одна минута...

- Прошла протяжка...

По самой подчеркнутой негромкости его голоса да по тяжелому, часто прерывающемуся дыханию можно было догадаться, что взволнован Главный не меньше, а, наверное, больше, чем любой другой из присутствующих. Но держал он себя в руках отлично! Так мне, во всяком случае, казалось, хотя я и сам в тот момент вряд ли был в полной мере способен объективно оценивать степень взволнованности окружающих. Все, что я видел и слышал вокруг себя — и нарочито спокойный голос Королева, и его тяжелое дыхание, и бьющаяся на шее голубая жилка, — все это я по многолетней испытательской привычке (испытатель обязан видеть все) воспринял, загнал в кладовые подсознания, а потом, по мере того как эти детали неторопливо всплывали в памяти, заново пережил и оценил каждую из них. И снова убедился: отлично держал себя Королев в руках в эти острые, напряженные предстартовые минуты!

И только когда прошли последние команды пускающего Анатолия Семеновича Кириллова: "Ключ на старт!" — "Есть ключ на старт". — "Пуск!" — и, повинуясь последней команде, оператор нажал кнопку, когда сквозь многометровые бетонные своды бункера донесся могучий вулканический гул двигателей ракеты-носителя, а в динамике раздался голос Гагарина: "Поехали!.." — только тогда Сергей Павлович снял себя с тормозов и в ответ на возглас Гагарина неожиданно громко, возбужденно закричал на всю пультовую:

- Молодец! Настоящий русский богатырь!..

А через несколько минут, когда среди почти непрерывных, перебивающих друг друга бодрящих докладов операторов ("Ракета идет хорошо...", "Давление в камерах устойчивое...", "Первая ступень отделилась...", "Ракета идет нормально...") стало все чаще повторяться слово "Пропуск" — это означало, что ракета ушла за пределы дальности прямой радиосвязи, — Королев положил микрофон, вышел из пультовой и, столкнувшись у выхода из бункера с Константином Петровичем Феоктистовым, порывисто обнял его со словами:

- Поздравляю! Поздравляю! Тебе это тоже нелегко досталось. Немало и я тебя поругал, крови тебе попортил. Ты уж извини, не сердись на меня...

Тут все свидетельствовало о сильном эмоциональном подъеме, которому, наконец, позволил себе отдаться Главный конструктор: и обращение к Феоктистову на "ты" (хотя они работали вместе многие годы, но, как мне казалось, в личную дружбу эти отношения не переросли), а главное, сам факт принесения извинений — просить прощения у кого бы то ни было и за что бы то ни было этот человек не любил! Не в его характере это было.

Но в те минуты индивидуальные особенности характеров людей как-то снивелировались. Одни мысли, одни эмоции владели всеми.

Человек в космосе!..

Дважды в жизни Королева судьба жестоко лишала его естественного права конструктора увидеть собственными глазами триумф своего детища. Так получилось в октябре 1930 года, когда на седьмых Всесоюзных планерных состязаниях в Крыму летчик-испытатель и планерист В.А.Степанченок выполнил на планере "Красная Звезда" конструкции Королева петлю — впервые в СССР. Королев этого не видел — он лежал в брюшном тифу... Так же получилось без малого десять лет спустя — в феврале 1940 года, когда летчик-испытатель В.П.Федоров в полете на ракетопланере Королева СК-9 ("Сергей Королев-девятый") впервые включил в воздухе ракетный двигатель РДА-1-150, созданный в Реактивном научно-исследовательском институте Л.С.Душкиным на основе двигателя ОРМ-65 конструкции В.П.Глушко.

Включил и несколько минут летел, наращивая высоту и скорость. Это был первый у нас полет человека на летательном аппарате с реактивной тягой. И он тоже совершился в отсутствие Королева, находившегося в это время в заключении.

В тот апрельский день 1961 года я подумал: наконец-то он видит воочию! Видит далеко не первое, но зато, наверное, самое главное свершение своей жизни.

..."Телефонная" — так называлась комната в длинном одноэтажном здании ("Второй гостинице"), где стояли аппараты связи с наблюдательными пунктами и с Москвой. В эту "телефонную" мы доехали из бункера стартовой позиции очень быстро, наверное, за несколько минут.

Но то, что быстро для Земли, для космоса — довольно медленно.

Во всяком случае, когда мы ввалились в "телефонную", резинка — обычная школьная ученическая резинка с воткнутым в нее маленьким ярко-красным флажком на булавке — лежала на столь же обычной ученической карте мира уже на голубом поле Тихого океана.

Если бы создатели художественных фильмов "про космос" видели эту резинку на школьной карте! Наверное, они решительно отвергли бы столь зрелищно неэффектную деталь. А может быть, напротив, охотно ухватились бы за нее. Не знаю... Во всяком случае, мне эта скромная резинка очень запомнилась.

...Космический корабль уходит все дальше. Он уже в южном полушарии. Это вне зоны радиовидимости даже самой далекой от нас камчатской точки, радиограмма которой вот только что поступила в "телефонную". Теперь надо ждать сообщений от наших судов, дежурящих в водах Атлантики, которую "Восток" пересечет по диагонали — от Огненной Земли до западного побережья Центральной Африки.

Одно за другим поступают донесения о срабатывании многочисленных систем космического корабля, созданных в разных конструкторских коллективах, и поочередно вздыхают с облегчением собравшиеся в "телефонной" их конструкторы. Про одного из них потом рассказывали, будто он, узнав, что его система функционирует в точности так, как положено, даже непроизвольно перекрестился. Не знаю, я этого не заметил. Да и собрались в "телефонной" заведомые атеисты — иначе разве осмелились бы они столь решительно вторгаться в то, что издавна называлось чертогами небесными. Но что действительно обращало на себя внимание — это то, что по лицам конструкторов даже не очень наблюдательному человеку нетрудно было безошибочно определить, чья система уже сделала свое дело, а чьей это еще предстоит. Хуже всего в этом смысле было тем, чьи создания, так сказать, завершали всю работу: конструкторам системы предпосадочной ориентации, тормозной двигательной установки и, наконец, парашютов и других элементов комплекса посадочных устройств. Им пришлось поволноваться если не больше, то, во всяком случае, дольше всех.

Правда, через без малого четырнадцать лет в зале Центра управления полетом, когда после завершения месячной программы на станции "Салют-4" экипаж космического корабля "Союз-17" — А.А.Губарев и Г.М.Гречко — готовился к приземлению, интересную мысль высказал Н.А.Лобанов, руководитель организации, создавшей все парашютные системы, использованные на советских космических кораблях.

- Раньше, — сказал Николай Александрович, — каждый конструктор ждал, когда отработает "его" система. А потом — гора с плеч. Сейчас иначе. Каждый переживает за всех. Образовалась не только единая "большая система" космической техники, но и единая система людей, которые эту технику делают. Сложился единый космический коллектив... Вот недавно получилась неприятность, совсем не по нашей части. А приехал я после этого к себе в институт, так все на меня навалились. "Что там получилось?" — спрашивают... Переживали очень...

Наблюдение Лобанова показалось мне важным и справедливым. Действительно — "каждый переживает за всех"!.. Хотя, конечно, за творение своего коллектива особенно. От этого никуда не уйдешь. Да и сам Лобанов, когда дело стало подходить к моменту включения в работу парашютной системы "Союза-17" — открытию сначала тормозного, а потом основного парашютов, отстрелу теплозащитного экрана, перебалансировке подвешенного под парашютом корабля и, наконец, мягкой посадке, — по мере приближения этого завершающего этапа полета Николай Александрович заметно посерьезнел, явно утерял интерес к общим этическим проблемам и стал безотрывно следить за поступавшей по громкоговорящей сети информацией. Впрочем, повышенный интерес к осуществлению посадки "Союза-17" проявляли все: она проходила при метеорологических условиях достаточно сложных, в частности при ветре силой до двадцати метров в секунду!

Но вернемся в нашу "телефонную".

После того как остались позади тревоги, связанные с начальным этапом полета — "Восток" на орбите, — начались волнения по поводу того, почему нет сообщения ТАСС по радио! Минуты шли за минутами, вот уже почти полполета позади, а из установленного во "Второй гостинице" приемника — обычного, вполне домашнего "ВЭФа" — все шла какая-то музыка, передача для домашних хозяек, отрывки из опер, словом, все что угодно, кроме одного — сообщения о полете человека в космос.

А медлить с этим сообщением не приходилось: важно было, чтобы за время того единственного витка, который предстояло сделать "Востоку" и добрая половина которого была уже пройдена, хоть какая-нибудь радиостанция успела принять передачу с борта космического корабля.

Космонавт должен был предъявить человечеству свою визитную карточку — не оставляющее место для сомнений доказательство того, что человек действительно вышел в космос!

Но для этого упомянутому человечеству нужно было, прежде всего, знать, на какой волне оно может услышать голос Гагарина. А узнать это оно могло только из сообщения ТАСС.

Все, все замыкалось на это сообщение.

- Чего они там, на радио, ждут? О чем думают? Согласовать никак не могут, что ли? — беспокоились в "телефонной". (Кстати, предположение "согласовать не могут" оказалось, как выяснилось впоследствии, небезосновательным).

И когда, казалось, ждать дольше стало совершенно невозможно, вдруг оборвалась звучавшая в динамике нашего "ВЭФа" музыка и раздалось долгожданное:

- Внимание, внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза. Через несколько минут будет передано...

И вот — слова Сообщения ТАСС "О первом в мире полете человека в космическое пространство":

"12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник "Восток" с человеком на борту..."

С человеком на борту!..

И дальше: "Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника "Восток" является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич..."

Весь текст Сообщения, составлявшегося несколькими днями раньше здесь же, в одной из соседних комнат, был нам хорошо известен. За единственным исключением: в составленном тексте Гагарин фигурировал как старший лейтенант, а по радио мы услышали — майор. В остальном все осталось слово в слово, без изменений.

И, тем не менее, когда Левитан торжественно и проникновенно читал Сообщение, невольно возникала ассоциация с передачами "В последний час" военного времени — мы ощутили неожиданный прилив волнения. А, дослушав до конца, встали и долго аплодировали... Кому? Не знаю. Наверное, отчасти тем, кто это уникальное дело вынес на своих плечах, — благо люди, имена которых по праву открывали бы этот, будь он составлен, многотысячный список, стояли тут же, среди нас, и аплодировали вместе со всеми. А больше всего, я думаю, эти аплодисменты были адресованы самому свершившемуся событию, самому факту, значение которого не вызывало ни у кого из нас ни малейшего сомнения.

Волнение людей, которые были непосредственно связаны с осуществлением идеи полета человека в косимое, а некоторые полностью посвятили ей многие годы и десятилетия своей жизни, трудно было бы воспринимать иначе как вполне естественное. Но много лет спустя мы узнали, что такие же чувства испытывал и человек, читавший в тот день "Сообщение ТАСС", — диктор Левитан, который, казалось бы, за годы войны должен был привыкнуть к тому, что вся наша страна, да и окружающий ее мир не раз узнавали из его уст о событиях по-настоящему исторических. И, тем не менее, когда народного артиста Юрия Борисовича Левитана в день шестидесятилетия спросили о самой памятной его передаче, он сказал, что таких было две:

- Первая — в День Победы, 9 мая 1945 года. Вторая — 12 апреля 1961 года, когда полетел Гагарин. До сих пор помню, как трудно было справиться с волнением...

Сыграла эта передача и ту частную, вполне практическую роль, из-за которой было столько беспокойства. Услышав частоты бортовых передатчиков "Востока" — 9,019 мегагерца, 20,006 мегагерца и 143,625 мегагерца, — радисты всего мира бросились к приемникам. И те из них, кому повезло, услышали голос человека из космического пространства... Много лет спустя я поинтересовался у заместителя председателя Федерации радиоспорта СССР Н. В. Казанского: кто же были эти удачливые люди? И получил в ответ целый список имен, одно другого экзотичнее: был в этом списке и швед Пит Питтерссон, и бразилец Жейм Фрейксо, и Мигуэль Биалад из Монтевидео, и костариканец Умберто Перес, и Роберт Дрейк с острова Уэйн в Океании, и многие другие. Ничего не скажешь, свою визитную карточку из космоса Гагарин миру предъявил!

...А в "телефонную" продолжала поступать драгоценная информация.

10 часов 15 минут — корабль подходит к берегу Африки, сориентирован правильно, прошли команды автоматики на подготовку к включению тормозной двигательной установки.

10 часов 25 минут — включилась тормозная двигательная установка.

10 часов 35 минут — спускаемый аппарат корабля, снижаясь, начал погружаться в плотные слои атмосферы.

Сейчас его ждут нарастающие перегрузки, ждет страшная жара, от которой будет гореть толстая теплозащитная обмазка, а еще раньше сгорят выступающие наружу антенны.

Больше никаких сообщений по радио с неба, следовательно, ожидать не приходится.

Надо ждать сообщений с Земли...

Долго тянутся минуты. В "телефонной" тихо, все молчат, слышно тиканье часов, оно воспринимается — как метроном во время воздушной тревоги...

Зуммер аппарата, соединяющего нас с узлом связи, заставляет вздрогнуть.

Есть сообщение! Приземление в расчетном районе — недалеко от Саратова — в 10 часов 55 минут! Все нормально. Космонавт невредим, чувствует себя хорошо.

Что тут началось!

Неужели минуту назад в этой комнате стояла такая тяжелая, вязкая тишина?..

Когда Королев, Келдыш, Глушко, главные космические конструкторы, члены Государственной комиссии вышли на крыльцо "Второй гостиницы", они увидели, что пыльная площадка перед ним полна людей. Сюда сбежались все участники пуска "Востока". Многие из них рассказывали потом, что каждый раз, когда уходит в небо очередная ракета, у них возникает ощущение какой-то внутренней пустоты, может быть, по контрасту между напряженной работой предшествовавших этому недель и резким — как из горячей воды в холодную — погружением в состояние ничегонеделания. Этот психологический феномен нашел даже отражение в тексте, сочиненном космодромными поэтами местного значения и исполнявшемся в соответствующих случаях на мотив известной песни "На дальних тропинках далеких планет...". Так вот в этом фольклорном произведении были такие слова:

...Ракета улетела — и нам пора в дорогу. Пускай теперь потрудится товарищ Левитан.

В какой-то степени подобные послестартовые эмоции могли подтолкнуть освободившихся участников пуска к ближайшему источнику информации о последующем ходе дел — ко "Второй гостинице".

Но, конечно, лишь в какой-то степени.

Пуск, состоявшийся 12 апреля 1961 года, был особый! В сравнение с ним не шел ни один из предыдущих, да, пожалуй, и последующих стартов. И настроение, и эмоциональное состояние всех, кто был на космодроме, не позволяли ни одному из них, сделал дело, разойтись по своим углам.

Все собрались на площадке перед "Второй гостиницей". И, оказывается, вся информация, поступавшая в "телефонную" комнату, мгновенно, практически одновременно, доходила до множества людей, стоявших на улице... Каким образом? По каким каналам? Не знаю. Не берусь ответить на этот вопрос. Могу только отнести его к разряду еще не разгаданных тайн космоса.

Когда лидеры нашей космической программы появились на крыльце, они увидели перед собой множество людей, каждый из которых вложил свой собственный, личный вклад в общее дело, нес всю полноту ответственности за него, — словом, был не "винтиком" (существовало когда-то такое недоброй памяти определение), а личностью... И вся эта большая группа людей взорвалась — буквально взорвалась — криками. Разобрать, кто что кричал, было трудно. Кое-где пробивалось "Ура!", но все прочие слова терялись в общем гуле. Наверное, по числу децибел этот гул ненамного уступал шуму стартующей ракеты-носителя. Ну, а сила душевных переживаний человеческих — какими децибелами измерить ее?..

На площадке возник стихийный митинг — короткий, но очень эмоционально насыщенный. Говорили возбужденно, сбивчиво, не всегда гладко. Но насколько же этот импровизированный митинг был сильнее любого размеренного и распланированного собрания с аккуратными ораторами, читающими по бумажке свои заранее подготовленные речи!

...Короткий путь по раскалившейся к середине дня степи — и мы на "десятой площадке", то есть в поселке Тюра-Там, будущем городе Ленинске, на окраине которого находится аэродром.

Здесь происходит нечто вроде парада. Перед деревянной, кустарно сколоченной трибуной проходят по-разному одетые, выстроившиеся не по ранжиру, обладающие далеко не блестящей строевой выправкой люди. Но почему же этот парад производит на меня такое впечатление? И добро бы только на меня, человека, в парадном деле, скажем прямо, мало эрудированного, а посему весьма нетребовательного. Однако и стоящий в нескольких шагах маршал Москаленко не скрывает волнения. Когда прохождение закончится, он сравнит его с военными парадами на Красной площади, которыми не раз командовал, причем сравнит, так сказать, на равных...

Перед отлетом состоялся обед, который трудно было назвать вполне торжественным единственно по той причине, что протекал он в темпе несколько форсированном: Королев, да и все его спутники торопились к месту посадки "Востока".

После первого тоста — "За успех!" — Сергей Павлович, выпив шампанское, с размаху хлопнул свой красивый хрустальный бокал об пол — отдал дань старинному обычаю. Во все стороны веером полетели звонкие блестящие осколки, и многие присутствующие уж было размахнулись, чтобы последовать эффектному примеру Главного конструктора, но были упреждены торопливой репликой одного из руководителей космодромного хозяйства:

- Главному конструктору можно, но нам, товарищи, не надо!..

Его нетрудно было понять: мы трахнем бокалы, поедим, попьем и улетим. А кто будет списывать сервиз?.. То-то же!

Как в полусне проходил для всех нас этот день.

Всего несколько часов назад мы у подножия ракеты обнимали Гагарина и желали ему счастливого пути — пути, по которому не проходил еще ни один человек на свете.

И вот позади долгое ожидание старта, сам старт, пунктир сообщений о полете "Востока" вокруг земного шара, сообщение о благополучной посадке, импровизированный митинг на космодроме, столь же импровизированный парад...

Мы летим на том же Ил-14, на котором две недели назад прибыли на космодром. Летим к месту посадки Гагарина.

После пережитых треволнений, а отчасти и после весьма полноценного обеда, которым нас угостили напоследок на космодроме, клонит ко сну. И, кажется, не одного меня: в соседнем кресле клюет носом Олег Ивановский. Внезапно по ассоциации вспоминается продуктивная деятельность "высокой комиссии", участниками которой мы оба были несколько дней назад, и меня тянет на признания.

- Знаешь, — говорю я, — а ведь это, будь оно неладно, число — сто двадцать пять — я Юре сказал. И записал ему. Чтобы в случае чего сразу перед глазами было... В тот же вечер сказал...

Ивановский немедленно вышел из состояния дремоты, посмотрел на меня несколько секунд каким-то странным взглядом и тихим голосом произнес:

- Я тоже...

Утро 13 апреля. Потом, просматривая в Москве вышедшие за время нашего отсутствия газеты, мы поняли, что творилось в этот день в мире! Какой резонанс получил первый полет человека в космос!

Породил этот резонанс и некоторые симпатичные преувеличения. На стихийно возникшей 12 апреля 1961 года в Москве демонстрации через Красную площадь прошла группа студентов с несколько максималистским плакатом: "Все — в космос!" Даже Сергей Павлович Королев несколько дней спустя отдал известную дань подобным настроениям, заметив, правда, полушутя, что пройдет совсем немного лет — и в космос будут летать все желающие по профсоюзным путевкам. Конечно, это была шутка, но шутка, очень отвечавшая общему настроению.

У меня сохранились два номера газеты "Правда" от 12 апреля 1961 года — две разные газеты за одно число: обычный, нормальный выпуск и выпуск экстренный. В первом — постановление "О мерах по улучшению координации научно-исследовательских работ", обмен посланиями между председателем Совета Министров СССР и королем Йеменского Мутаваккилийского королевства, новые правила приема в вузы и техникумы... И сразу после этого — экстренный выпуск: "Свершилось великое событие. Впервые в истории человек осуществил полет в космос!.." И тут же под грифом "Молния" — с телеграфной ленты": "Америка ждала этого события. Крупнейшие американские ученые предсказывали: вот-вот русские пошлют человека в космос, у них все готово..." Отклики из Франции, из других стран... Все это мы прочитали назавтра — наверное, позже всех других читателей нашей прессы.

Но сейчас, в это утро, мы сидим в просторной комнате на втором этаже уютного коттеджа. За окном весенняя Волга. Настроение у всех, насколько я ощущаю, складывается из двух основных компонентов. Во-первых, это успокоение и радость по поводу того, что Юра живой и невредимый, с новенькими майорскими погонами на плечах сидит перед нами. Да, для безопасности его полета было предпринято все, что можно. Но всё ли мы знали о сюрпризах, которые способен преподнести космос?.. В то ясное утро 13 апреля наименее дальновидным из нас начинало казаться, что теперь-то уж можно с полной уверенностью, порожденной результатами проведенного уникального эксперимента, сказать: да, знаем все, предусмотрели все, никаких сюрпризов для нас в запасе у космоса нет... Опровергнуть это оптимистическое заключение космос постарался в будущем. А в то утро радость за благополучие Юры ощущалась ничем не омраченной.

Второй компонент настроения, господствовавшего в коттедже на берегу Волги, был чисто деловой. В авиации работа летчика не заканчивается посадкой, он должен еще отчитаться о выполненном полете. Тем более необходим детальный — до последней мелочи — отчет после такого полета, какой выполнил вчера Гагарин.

И он отчитывается — спокойно, последовательно, даже как-то подчеркнуто старательно; словом, точно в той самой тональности, к которой мы привыкли за время работы с первой группой космонавтов.

Выясняется, что он все, что нужно, заметил, ничего не забыл, внимательно следил за работой оборудования корабля. Например, обнаружив в, казалось бы, самый эмоционально острый момент, непосредственно перед стартом, что разговоры на Земле съели почти весь запас ленты в магнитофоне и что ее поэтому может не хватить на время полета, по собственной инициативе перемотал ленту — благо ранее записанные на ней предстартовые разговоры, конечно, были зафиксированы на лентах наземных магнитофонов. Словом, думал, рассуждал, наблюдал.

Всех, разумеется, очень интересовало, как перенес космонавт явление невесомости, — пожалуй, единственный фактор космического полета, который практически невозможно в полном объеме воспроизвести на Земле. Нет, уверенно ответил Гагарин, никаких неудобств от явления невесомости он не ощущал. Чувствовал себя все время полета очень хорошо.

- Ну, это за полтора часа... — пробурчал про себя Парин.

И, как показало будущее, был прав. Адаптация человеческого организма к длительному пребыванию в состоянии невесомости, а затем — об этом мы узнали еще позднее — его реадаптация на Земле оказались едва ли не самыми сложными проблемами космической биологии и медицины. Даже сегодня, после десятков космических полетов, наука не может утверждать, что знает в этой области все.

- Иначе и быть не могло, — сказал Василий Васильевич Парин после появления первых сигналов о вестибулярных нарушениях, испытанных космонавтами в первых же более или менее длительных полетах. — Ведь все живое на Земле эволюционировало в течение миллионов лет при наличии гравитации, веса. Это запрограммировано в нас прочно. Не может организм любого существа никак не реагировать на исчезновение столь мощного, генетически привычного фактора.

Но Гагарин, пробыв в невесомости менее полутора часов, естественно, никаких признаков дискомфорта, не говоря уж об ухудшении самочувствия, обнаружить не мог. Эти признаки проявляются позднее.

Очень интересно рассказывал он про то, как выглядит Земля из космоса. Сейчас все это — и о непривычной нам дугообразной форме горизонта, и о голубой полоске над ним, и о мгновенных, без сумерек, переходах дня в ночь и ночи в день — уже многократно рассказано. А космонавтом А.Леоновым даже изображено на холсте. Но слушать про это впервые было на редкость интересно. Возникали ассоциации с произведениями научно-фантастической классики — не зря, оказывается, она была на космодроме в таком ходу.

Вопросы сыпались один за другим. Каждый интересовался работой "своей" системы. Каждому было важно узнать, насколько оправдало себя то, что было внесено в технику и методику космического полета по его, спрашивающего, инициативе.

Слушая ответы Гагарина, я поймал себя на том, что поражаюсь не столько тому немногому, что оказалось в какой-то мере неожиданным, сколько тому, как этого неожиданного мало. Просто потрясающе мало!

Через несколько дней Гагарина сравнили с Колумбом, но ведь Колумб плыл наугад, не зная, куда движется, вернее, имея на сей счет ошибочное представление: рассчитывал приплыть в Индию, а открыл — Америку.

Гагарин, а, прежде всего, конечно, люди, отправившие его в космос, достоверно знали: что, как и когда произойдет. Весь полет от начала до конца был детально, до последней мелочи, расписан. Сам космонавт через несколько дней после полета сказал одному из своих учителей: "Все было в точности так, как вы мне расписали. Будто вы там уже побывали до меня".

И в этом смысле можно сказать, что главная новость, открывшаяся в полете "Востока", заключалась в том, что никаких новостей в нем не состоялось.

О первом полете человека в космос много говорили и писали как о торжестве конструкторской мысли, воли, мужества, отваги космонавта, и все это было справедливо. Но сюда следовало бы добавить и торжество научного предвидения.

Кстати, сам Гагарин сопоставлений своей персоны с великими мужами прошлого не любил. Отдавал себе отчет в том, что здесь сгоряча возможны переборы, которые потом, когда страсти поостынут, будут звучать не совсем так, как было задумано самими "сопоставителями". Увидев шутливый рисунок, на котором он был изображен стоящим у доски и назидательно читающим лекцию о космическом полете Герберту Уэллсу, Алексею Толстому и Жюлю Верну — вот, мол, все, оказывается, не так, как у вас написано, — Юра недовольно поморщился: "А то без меня они, бедные, не справились..."

...Когда с деловой частью заседания — последнего заседания Государственной комиссии по космическому кораблю "Восток" — было покончено, начались приветствия и подношения даров, так сказать, официального характера. Космонавт узнал, что отныне он не только носитель воинского звания майора, но и заслуженный мастер спорта, и военный летчик уже не третьего, а первого класса.

Гагарин воспринимал все эти знаки признания и благодарил за них сдержанно, достойно, с нескрываемым удовлетворением, но без буйных проявлений восторга, подобных тем, которые демонстрируют, скажем, забившие гол футболисты. Да, природным тактом этот молодой человек оказался одарен очень щедро!

- Смотрите, Юра, — сказал я ему в перерыве, — скольких радостей жизни вы лишились: радости от получения звания капитана, от звания летчика второго класса, от звания мастера спорта...

Ему такой взгляд на вещи понравился:

- А ведь верно!..

Впрочем, если, как было сказано, чувство юмора не изменяло Гагарину перед самым полетом, неудивительно, что уж после полета оно тем более сохранилось. Столь же весело воспринял он замечание одного из своих товарищей — будущих космонавтов — о том, что, мол, когда-то, в дореволюционные времена, среди пышных титулов провинциальных цирковых борцов был и такой: чемпион мира и его окрестностей. Теперь это звание можно воспринимать всерьез — Гагарин его честно заработал.

Что говорить — все основания для веселья были налицо!

Но особенно долго предаваться ему не пришлось. Программа дня была плотная. После короткого перерыва Гагарина усадили просматривать вопросы, подготовленные журналистами, ожидавшими пресс-конференции на первом этаже коттеджа. Что вы чувствовали перед полетом?.. Думалось ли вам, что вы будете первым?.. О чем вы думали, когда корабль вышел на орбиту?.. Как выглядела наша планета, Солнце, звезды, Луна?.. Могли бы вы пробыть в космосе дольше?.. Памятные события в вашей жизни?.. Любимая книга, любимый литературный герой?.. Вопросов было заготовлено изрядное количество. Я подумал даже: что же будут спрашивать журналисты у следующих космонавтов? Ведь вроде бы все, что можно спросить, спрошено у Гагарина. Но тут я явно недооценил внутренних резервов могучей державы — прессы. Вопросы ко всем космонавтам, возвращавшимся из полетов в последующие годы, у журналистов нашлись. Причем вопросы эти трансформировались в тех же направлениях, что и сами космические задания: вширь и вглубь.

Из журналистов, ожидавших в то утро разговора с Гагариным, мне запомнились Н.Денисов из "Правды", Г.Остроумов из "Известий". Позже, кажется, подъехали П.Барашев и В.Песков из "Комсомольской правды", но я их уже не видел. Жесткое расписание дня заставило двигаться дальше.

В домике на Волге, где все это происходило, я неожиданно увидел еще одного хорошо знакомого мне человека — летчика-испытателя Дмитрия Павловича Мартьянова. Оказалось, что несколькими годами раньше он был летчиком-инструктором в Саратовском аэроклубе — первым учителем Гагарина в летном деле.

Недавно заслуженный летчик-испытатель СССР Д.П.Мартьянов, беседуя с журналистом В.Скуратником, вспоминал: "...вошел молодой капитан и, пожимая мне руку, представился: Герман Титов. Следом за ним — Марк Лазаревич Галлай... У него мне довелось учиться за два года до этого в школе летчиков-испытателей. Но я, конечно, и представить себе не мог, что он... обучал и Гагарина, будучи его "космическим" инструктором.

- Вот так штука! — воскликнул Герман. — Первый космонавт и оба его инструктора! Дайте-ка я вас сфотографирую.

Мы сфотографировались втроем... К сожалению, Герман Степанович отдал эту пленку кому-то на обработку и забыл, кому".

Да, что говорить, авиация — она тесная! Многократно пересекаются пути ее служителей.

Что же касается той пропавшей пленки, то я не теряю надежды: вдруг она найдется! Очень уж хотелось бы посмотреть снимки, сделанные в тот светлый, радостный день.

Еще один, тоже далеко не последний по произведенному им на всех нас впечатлению эпизод. Мы снова в воздухе. Летим на вертолетах к месту посадки "Востока" — на левом берегу Волги, у деревни Смеловки (удивительно подходящее название для конечного пункта космического полета!) Терновского района, километрах в двадцати от Саратова.

Потом мы вернемся на этих же вертолетах на аэродром, где стоят наши Ил-четырнадцатые, и во второй половине дня 13 апреля двинемся на Москву.

...В Москву мы прилетели уже к вечеру. Подрулили в какой-то угол в стороне от Внуковского аэровокзала, так как площадка перед ним была занята: на ней сооружали трибуну, украшали фасад здания аэровокзала лозунгами, флагами, портретами, размечали на бетоне какие-то линии. Эти загоревшие (с курорта они прилетели, что ли?) усталые штатские в не очень отутюженных одеждах всем только мешали. В самом деле: аэропорт готовится к встрече первого в мире космонавта, а тут вертятся под ногами всякие!..

"Всякие" попрощались друг с другом. Попрощались очень тепло: у них у всех, говоря словами поэта М.Анчарова, остался "позади большой перегон". Те, кого встречали служебные машины, быстро разобрали "по экипажам" тех, кого машины не встретили. Меня позвал в свой ЗИЛ-110 Королев, подвез до дома, а когда я вылезал из машины, крепко пожал руку и, смотря прямо в глаза, сказал: "Спасибо!"

Меня нередко спрашивают, какие награды я получил за участие в подготовке первых полетов человека в космос, и я каждый раз вспоминаю прежде всего королёвское "спасибо".

Но все это было уже вечером тринадцатого апреля.

А пока мы летим на вертолетах к месту посадки "Востока"...

...Берег Волги. Широкий заливной луг, от которого крутой стеной поднимается тянущийся вдоль реки пригорок. На его вершине — небольшая круглая ямка, выдавленная в грунте приземлившимся космическим кораблем.

В нескольких шагах — сам корабль, откатившийся после первого касания немного в сторону. Он обгорел с одного бока, того, который находился спереди при входе в плотные слои атмосферы. Вместо сброшенных перед посадкой крышек люков — круглые дыры. Здесь же рядом, на желтой прошлогодней траве, бесформенная куча материи — сделавший свое дело парашют.

В обгоревшем шаре "Востока" мне видится что-то боевое. Как в только что вышедшем из тяжелого сражения танке. Даже дыры от люков вызывают ассоциации с пробоинами.

А кругом зеленая весенняя степь, видимая с этой высоты, наверное, на десятки километров.

Если специально искать место для сооружения монумента в честь первого полета человека в космос, вряд ли удалось бы найти более подходящее! Впоследствии так и было сделано: здесь действительно установили обелиск — точно там, где "Восток", приземляясь, выдавил в грунте маленькую лунку.

...Королев отошел немного в сторону и несколько минут простоял молча.

Смотрел на корабль, на волжские просторы вокруг...

Потом провел рукой по лбу, надел шляпу, круто повернулся к группе окруживших корабль людей и принялся кому-то выговаривать, кому-то что-то поручать, отменять, назначать сроки... Словом, вернулся в свое нормальное рабочее состояние.

До полета "Востока-2" оставалось неполных четыре месяца...

Дальше