Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Впервые с американцами

В начале семидесятых годов произошло знаменательное событие — СССР и США договорились о сотрудничестве в области пилотируемых космических полетов. Известие об этом было воспринято повсюду как нечто неожиданное. Все послевоенные годы страны находились в состоянии политической конфронтации. Каждая стремилась к мировому лидерству и видела в своем сопернике наиболее вероятного военного противника. Работы, связанные с созданием военных технологий и любых других технологий, которые могли найти военное применение, в обеих странах были строго засекречены. А о ракетной и космической технике и говорить не приходилось. Заочная конкуренция в этих направлениях была особенно острой. И вдруг — сотрудничество!

Любопытно, что современное ракетостроение в СССР и в США начало развиваться практически одновременно и с одной и той же начальной базы. Обе страны свои первые шаги делали на основе разработок, проведенных в Германии. Именно здесь к концу второй мировой войны была создана первая боевая баллистическая ракета «Фау-2» и началось ее массовое производство. Когда война закончилась, американцы увезли к себе главных разработчиков и полностью собранные ракеты, а советские специалисты, приехав в Германию, вместе с немецкими инженерами восстановили облик ракеты по оставшейся документации, сохранившимся частям конструкции и приборам. Изучив немецкий опыт, страны приступили к созданию ракет по собственным проектам. Работы имели сугубо военную направленность и велись очень интенсивно. По понятным причинам первые ракеты были похожи на «Фау-2», но потом их облик стал меняться, быстро наращивалась мощность, увеличивалась дальность полета и грузоподъемность. В августе 1957 года в Советском Союзе появилась первая межконтинентальная ракета. Ее параметры были уже очень близки к тем, которые обеспечивают выход на околоземную орбиту. Стало ясно, что запуск первого искусственного спутника Земли — дело ближайшего будущего. К этому рубежу стремились и в США, но Советский Союз пришел к нему раньше.

Эффект, который произвел запуск первого спутника, был ошеломляющим. Люди, не причастные к созданию ракет, не представляли себе, что в этой области достигнут такой высокий технический уровень, и были изумлены тем, что двери в таинственный мир космоса вдруг оказались открытыми. Запуск воспринимался всеми как грандиозный успех и ассоциировался со страной, которая его достигла. Получилось так, что выход в космос стал большим политическим событием. Опытная советская пропаганда использовала его как одно из доказательств преимущества социалистического строя. Естественно, что за этим последовала новая волна конкуренции.

В США принимались энергичные меры, чтобы наверстать упущенное. Через четыре месяца после запуска первого советского спутника в космосе появился и первый американский. В нашей стране начались работы по созданию первого спутника связи и первого спутника для метеорологических наблюдений. Эти работы тоже брали на себя пропагандистскую нагрузку.

Советскому Союзу довольно долго удавалось удерживать лидерство. Он за короткое время добился целой серии блистательных побед: первый полет человека в космос, первый выход в открытое космическое пространство, первые полеты автоматических станций к Луне и Венере. Все это производило огромное впечатление на мировую общественность. Но на рубеже шестидесятых и семидесятых годов произошла смена лидера. США великолепно реализовали программу пилотируемых полетов к Луне и взяли реванш.

Примерно в это же время в отношениях между СССР и США наметились изменения. Американское национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), пользуясь каналами связи с Академией наук СССР, начало очень осторожно зондировать возможность сотрудничества с советскими космическими организациями. Поначалу эти действия никаких результатов не имели. Советская сторона вела себя предельно осмотрительно. Политические принципы и стремление сохранить секретные сведения удерживали ее от каких бы то ни было обещаний. Тогда американцы стали действовать более энергично. Они предложили конкретное содержание сотрудничества, причем такое, от которого трудно было отказаться, — совместное обеспечение безопасности пилотируемых полетов. За этим шагом последовала длинная цепь переписки и переговоров, которая в конце концов и привела к соглашению.

Несомненно, советские ученые и специалисты были с самого начала заинтересованы в сотрудничестве. Им, естественно, хотелось узнать и о том, над чем работали американцы и как они подходили к решению тех же проблем, с которыми сталкивались у нас, и просто о жизни в США. Но без решения, принятого высшим руководством страны, ничего сделать было нельзя.

К руководству страны по вопросам сотрудничества обычно обращались М.В.Келдыш и С.А.Афанасьев. Оба были очень опытными дипломатами и знали, как и с кем надо разговаривать, чтобы добиться желаемого результата. Они старались действовать согласованно и продвигались к цели не торопясь, так, чтобы руководителям не приходилось принимать слишком сложных решений и чтобы у них было достаточно времени для психологической переориентации. Академия наук в своих взаимоотношениях с НАСА не выходила за рамки согласованных с руководством решений.

Первым заметным результатом подготовительной работы стало то, что в июле 1970 года советская сторона выразила готовность работать совместно над проблемами обеспечения безопасности и над универсальным стыковочным устройством. В октябре того же года Академия наук и НАСА подписали соглашение о сотрудничестве по этим направлениям. Это явилось очень важным шагом, поскольку соглашение открыло двери для нормальных рабочих контактов между специалистами. Наши инженеры были приглашены в американский Центр пилотируемых полетов, который расположился недалеко от города Хьюстона, и там с новыми партнерами они начали работать над первым совместным проектом.

Для всех тех, кто готовил решение и кто приступил к его исполнению, было очевидно, что работы по созданию средств спасения в космосе должны завершиться экспериментальным полетом, в котором эти средства будут проверены. В обеих странах думали о таком полете. Но инициаторами в переговорах опять выступили американцы.

Уже через два месяца после подписания соглашения о сотрудничестве НАСА вышло с письменным предложением рассмотреть возможность осуществления стыковки советского корабля с американской станцией «Скайлэб», пуск которой намечался на 1973 год. Это предложение было расценено советской стороной как невыгодное. Если бы оно было принято, то американцы получили бы доступ к сведениям о современном многофункциональном корабле, способном выполнять сложные самостоятельные полеты, а советские специалисты познакомились бы только с относительно простым космическим аппаратом, который должен был выводиться на орбиту и возвращаться на Землю в грузовом отсеке корабля «Шаттл» и совершать полет по орбите в пассивном режиме.

Келдыш ответил тоже письмом, как всегда, дипломатично. Он согласился с тем, что идея стыковки сама по себе привлекательна, и предложил рассмотреть ее более широко. После обмена письмами начались переговоры о стыковке. Поначалу наша сторона внесла предложение, прямо противоположное американскому, — осуществить стыковку американского корабля с советской станцией «Салют». Этот вариант детально рассматривался, но в конце концов от него отказались и пришли к наиболее сбалансированному решению — совместному полету двух космических кораблей. Окончательный вариант давал примерно равные возможности каждому участнику и позволял провести испытания средств обеспечения безопасности вне зависимости от других космических программ. Стороны наметили срок полета — середину 1975 года, договорились о плане подготовительных работ и о том, какие совместные рабочие группы должны быть созданы.

Американская сторона, как и наша, прежде чем заключать какой-нибудь договор, согласовывала свою позицию с руководством страны. Руководители НАСА докладывали о подготовленных предложениях в Белом доме и в государственном департаменте и выносили их на переговоры только в случае, если получали одобрение. Все это было вполне естественно, поскольку работы такого масштаба и такой политической значимости затрагивали государственные интересы обеих стран. Это было очень важно и для участников переговоров — они понимали, что при такой подготовке на достигнутые договоренности можно было полностью полагаться.

Официальное соглашение о сотрудничестве было подписано премьер-министром СССР А.Косыгиным и президентом США Р.Никсоном в мае 1972 года.

К тому времени я уже работал на предприятии заместителем начальника крупного подразделения, занимавшегося почти всем, что связано с непосредственным осуществлением полетов: разработкой программ полетов и бортовых инструкций, поддержкой технической подготовки экипажей и, наконец, управлением полетами. Работа мне нравилась, и я ушел в нее с головой. Желания участвовать в полетах больше не возникало. Почти десять лет они были главной целью моих устремлений, но теперь ничего нового я от них не ожидал. Мой непосредственный начальник Яков Исаевич Трегуб, наоборот, хотел бы, чтобы как раз сейчас я снова оказался в экипаже. Он, по-моему, видел во мне своего вероятного конкурента и считал, что полет с американцами может меня заинтересовать. Трегуб неоднократно уговаривал меня полететь в качестве бортинженера советского корабля. Но я уже принял решение, и менять его не собирался.

Через некоторое время я понял, что предчувствия Трегуба были оправданными. Меня неожиданно вызвали к нашему министру Афанасьеву. Приехав к нему и зайдя в кабинет, я увидел Бориса Александровича Строганова — одного из руководителей Оборонного отдела Центрального Комитета партии. Афанасьев предложил сесть и тут же спросил, соглашусь ли я взяться за управление советско-американским полетом. Присутствие Строганова означало, что вопрос уже согласован наверху. По рангу такую работу должны были бы предложить Трегубу. Значит, что-то было против него. Я согласился.

Работа оказалась очень необычной. Хотя она и не стала источником новых научных или технических знаний, но зато дала возможность познакомиться с людьми, которые участвуют в американских космических программах, посмотреть, в каких условиях и как они трудятся, увидеть своими глазами, как выглядит эта огромная страна Америка.

Подготовка к полету длилась около трех лет. Начиналась она трудно. На первых же встречах обнаружилось, что у каждой из сторон сложился свой профессиональный жаргон, непонятный другой стороне. Пришлось создавать специальный терминологический словарь. Распределение работ у нас и у американцев оказалось разным. По этой причине практически каждому участнику приходилось вести переговоры с несколькими специалистами другой стороны и решать свои проблемы по частям. Наконец, различались форма документов и распределение сведений по ним. Здесь тоже надо было искать компромисс. В общем, приходилось осваиваться с новой ситуацией. И это в условиях, когда взаимное доверие только-только начинало устанавливаться, а люди еще разговаривали друг с другом с большой настороженностью.

Но время делало свое дело. Американцы, по своему характеру, оказались во многом похожими на нас. Они умели с головой уходить в работу и раскрепощенно веселиться. Любили шутки, были гостеприимны и очень открыты в отношениях с друзьями. Нам это нравилось. Приятно было также убедиться в том, что наши специалисты профессионально не уступали американским, а если говорить о широте интересов и общей эрудиции, то, по-моему, и превосходили их. Так или иначе, между нами сразу сложились вполне доброжелательные отношения.

А вот отношения между организациями равноправными не получались. Центр пилотируемых полетов НАСА, занимающийся проектированием космических аппаратов, разного рода испытаниями и управлением полетами, был открыт для посетителей. Там даже имелись экскурсоводы которые могли провести гостей по территории, рассказать о том, какие работы выполняются в каждом из зданий, показать главный зал управления полетами и некоторые испытательные стенды. Американцы прекрасно организовали нашу работу в этом Центре, и мы чувствовали себя на его территории вполне свободно. Конечно, мы не могли входить в помещения, где велись секретные работы, но нам этого и не требовалось.

Критерии секретности в НАСА разительно отличались от принятых у нас. Там не были тайной фамилии людей, участвующих в космических программах, общие описания космических аппаратов и программ их полетов. Закрытой, по-видимому, считалась только информация, по которой можно было воспроизвести новые технические решения. И за сохранением этих сведений в НАСА строго следили. Уже после состоявшегося полета я довольно много читал о том, как относились американцы к сотрудничеству с нами. Оказывается, работникам НАСА очень часто задавали вопрос: не передают ли они нам свои новые технологии? И они твердо отвечали, что знакомят нас в деталях только с тем, что уже снимается с эксплуатации.

А у наших органов безопасности логика была другой. Секретным было все: и люди, и место нахождения организаций, и документация. В соответствии с этой логикой мы не могли допустить американцев к себе на предприятие, поэтому решено было проводить встречи с ними в Институте космических исследований — организации, занимающейся научными исследованиями и не имеющей никакого отношения к созданию пилотируемых космических аппаратов. Американцы видели, что находятся в неравных условиях, но, очевидно, понимали наши трудности и терпели.

Не знаю, какие впечатления увозили с собой специалисты из США после работы в Москве, но для меня все визиты в Хьюстон были интересны. Каждый раз я узнавал что-то новое о том, как устроена жизнь и как организуется работа в капиталистической стране. Я видел, насколько сильно влияет конкуренция на отношение к труду и на психологию людей. Американская жизнь вызывала смешанные чувства. С одной стороны, мне нравилось, что американцы ценили рабочие места и стремились работать эффективно. Я не встречал в НАСА ни явных бездельников, ни праздно гуляющих по служебной территории людей, ни групп курильщиков, обсуждающих последние спортивные новости. А с другой стороны, мне было чуждо то, что они слишком много внимания уделяют деньгам. Казалось, что цель заработать побольше денег и выгодно их использовать была для них главной в жизни. Вначале я не понимал, почему это происходит. Ведь американцы и так получали во много раз больше, чем мы; могли бы и удовлетвориться этим. Конечно, я бы тоже не отказался от больших заработков, но подчинить жизнь приобретению денег для меня было равносильно самому себя обокрасть, лишить главных земных радостей.

По мере нашего знакомства с американцами отношение к ним стало меняться. Мы начали осознавать, что отличие их психологии от нашей появилось из-за разных условий жизни. У нас в то время были гарантированные зарплата и пенсия, размеры которых слабо зависели от того, как мы работаем, и никогда не изменялись в сторону уменьшения. Мы точно знали, что и в следующем месяце, и через месяц получим денег не меньше, чем в предыдущий раз. Пусть немного, но получим. Заниматься накопительством особого смысла не имело. Мы легко расставались с деньгами и с удовольствием тратили их на то, чтобы приятно провести время с друзьями или пригласить к себе гостей. Американцы же были поставлены в более жесткие условия. Любой из них мог потерять работу, как только прекратится финансирование проекта, и никто не знал заранее, как долго продлится пауза до новой работы и сколько времени придется жить на сбережения. Поэтому для них вопросы заработка и экономии денег стояли всегда очень остро.

Сейчас, вспоминая историю более чем двадцатилетней давности, я осмысливаю опыт собственной страны. У нас уже тоже произошел переход к капиталистическим отношениям и на глазах меняется психология людей, их отношение к работе и к деньгам. Мы становимся все больше и больше похожими на американцев. Что-то мы при этом приобретаем, а что-то теряем. Чего больше — не берусь судить.

Однако вернемся в семидесятые годы. Приятное впечатление на нас производили не только усердие американцев, но и условия, в которых они работали. НАСА, казалось, сделало все возможное, чтобы максимально использовать квалификацию людей. Каждый получал работу, которую он был способен выполнять, занимался только ей, не тратя время ни на какие другие дела. Работа была строго распределена между сотрудниками в соответствии с их должностями и зарплатой. Инженерам, например, не надо было носить свои материалы в машинописное бюро, а потом забирать их оттуда и проверять, не допущено ли при печати ошибок. Это делали другие. Не надо было каждое утро ходить в библиотеку за секретными документами, а вечером относить их обратно. Документы могли храниться рядом с рабочим местом. А если требовалось попасть в другое здание, то к услугам были служебные машины, работающие по вызову. Даже на то, чтобы поесть, не требовалось много времени. Чай и кофе имелись на каждом этаже в любое время, а вполне приемлемо перекусить можно было в автоматизированном буфете, не выходя из здания. Конечно, можно было и нормально пообедать в столовой, если позволяло время.

И вот теперь мы работали вместе. Проблем было много. Из технических, безусловно, самая сложная — создание принципиально новых стыковочных устройств. До этого и на советских, и на американских кораблях стыковка осуществлялась при взаимодействии двух разных по конструкции механизмов. Принцип их действия был простым. Один механизм имел направляющий штырь с защелками, а второй — воронку с приемным гнездом в центре. В процессе причаливания штырь попадал в воронку, соскальзывал по ее поверхности к гнезду и там с помощью защелок удерживался. Затем с использованием того же штыря один корабль подтягивался к другому. Осуществить стыковку посредством двух одинаковых механизмов, например оснащенных штырями или, наоборот, оснащенных воронками, было невозможно. Состыковать наш механизм, оборудованный штырем, с американским механизмом, оборудованным воронкой, или наоборот, не представлялось возможным из-за их конструктивной несовместимости. Поэтому даже при нахождении одновременно двух кораблей в космосе оказание экстренной помощи не обеспечивалось.

Нужно было создать какой-то универсальный по своим возможностям стыковочный механизм. Предполагалось, что в дальнейшем удастся договориться об оснащении всех советских и американских кораблей такими устройствами. Работа над новым стыковочным узлом длилась почти три года. Задача оказалась сложной и потребовала от инженеров большой изобретательности. Вначале надо было совместно придумать схему механизма, определить его размеры, рассчитать нагрузки, которым он может подвергнуться в полете, установить допустимые границы для динамических параметров процесса стыковки. Потом предстояло разработать конструкцию, удовлетворяющую выработанным требованиям. При этом каждая сторона искала собственные инженерные решения для того, чтобы механизмы можно было производить самостоятельно на основе существующих технологий. Затем следовали процессы изготовления и испытаний. Проблема испытаний оказалась ничуть не проще, чем проблема создания механизма. Пришлось провести немало теоретических исследований, чтобы разработать методику испытаний и, кроме того, спроектировать и изготовить уникальные стенды, воспроизводящие условия реальной стыковки. И в итоге надо было убедиться в том, что созданные в разных странах механизмы работают согласованно. В конце концов весь этот путь был успешно пройден.

Вторая непростая проблема была связана с тем, что в жилых отсеках советского и американского кораблей поддерживались разные атмосферные условия. В «Союзе» состав воздуха и давление — примерно такие же, как на Земле, а в «Аполлоне» астронавты дышали чистым кислородом, давление которого почти втрое ниже нормального земного. Очевидно, что для перехода экипажей из одного корабля в другой требовалась промежуточная камера, выполняющая роль шлюза. Сначала экипажи должны были переходить в эту камеру, а потом из нее — во второй корабль. За создание камеры взялись американцы.

Еще одна трудность возникла из-за необходимости ведения радиосвязи между кораблями и с центрами управления полетом. Для связи между кораблями потребовалось установить на них передатчики и приемники, работающие на согласованных частотах, а для связи с центрами управления каждый корабль оборудовался двумя комплектами радиосредств. Один из них — для работы на частотах советских наземных станций слежения, а второй — американских.

Как всегда, на обоих кораблях устанавливалась и научная аппаратура. При этом эксперименты планировалось проводить как по общей программе, так и по самостоятельным национальным программам. Из совместных экспериментов особую ценность представляли те, которые требовали участия двух кораблей. Например, для фотографирования короны Солнца нужно было создать искусственное солнечное затмение. Один из кораблей должен был заслонить собой Солнце, а второй в это время сфотографировать ту часть неба, которая располагается вокруг направления на Солнце. При полете одного корабля сделать такие снимки значительно сложнее. Вместе с тем были, конечно, и совместные эксперименты, которые вполне могли быть выполнены в автономных полетах.

Экипажи каждая сторона формировала самостоятельно. От нас — Алексей Леонов и Валерий Кубасов, к этому времени выполнившие по одному полету. От американцев должны были участвовать три астронавта — Томас Стаффорд, Доналд Слейтон и Вэнс Бранд. Для Стаффорда это был четвертый полет; для двух его партнеров — первый. Все пять человек — очень общительные и доброжелательные, со всеми у нас были прекрасные отношения.

Нам для организации управления предстоящим полетом приходилось составлять поминутный график полета, разрабатывать процедуры контроля и совместного управления.

Программа полета была весьма насыщенной. Первым должен был стартовать «Союз». После выведения ему предстояло выполнить два маневра для перехода на орбиту стыковки. Старт американского корабля планировалось провести на семь с половиной часов позже, и на него были возложены все активные операции по сближению. Стыковку кораблей следовало осуществить через двое суток после старта «Союза». На полет в состыкованном состоянии тоже отводилось двое суток. За это время экипажам надо было совершить три перехода из одного корабля в другой и провести эксперименты внутри кораблей. Каждый переход включал в себя довольно сложную процедуру шлюзования. Затем по плану были расстыковка, еще одна стыковка с расстыковкой, проведение экспериментов, связанных с внешними измерениями. В конце шестых суток полета «Союз» должен был вернуться на Землю. Через трое суток после «Союза» предстояло возвращаться «Аполлону».

За подготовкой к полету следил весь мир, и нам, конечно, хотелось, чтобы советская сторона проявила себя наилучшим образом. Работа проводилась большая по всем направлениям. К тому времени в подмосковном Калининграде заканчивалось строительство нового Центра управления пилотируемыми полетами. Его руководству удалось добиться, чтобы совместным полетом управляли оттуда. Сопротивление такому решению оказывалось отчаянное. Формальным аргументом против него было то, что Центр еще не достаточно проверен и поэтому не будет полной уверенности в его работоспособности. Фактической же причиной служило нежелание некоторых руководителей полетами уходить из крымского Центра. В Крыму высокое начальство из Москвы появлялось редко, и там работалось намного спокойнее. Но решение состоялось. Сразу после него на строительство и оснащение Центра были выделены дополнительные деньги, а работы взяты под более строгий контроль. Его директор Альберт Васильевич Милицин не только прекрасно разбирался в современном оборудовании, но и обладал хорошим вкусом. Функционально Центр не уступал американскому, а по оформлению и комфорту превосходил его: большие залы, отдельные комнаты для разных групп специалистов, зоны отдыха, удобные места для гостей и даже хороший буфет. В те годы буфеты и столовые на предприятиях снабжались продуктами централизованно и выбор блюд у них, как правило, был очень бедный. Милицин договорился с министром торговли, чтобы на время совместного полета и пребывания иностранных гостей буфету расширили ассортимент, и прилавки стали выглядеть вполне прилично. Сейчас все это звучит странно, а тогда мы были очень довольны принятым решением; иначе нам было бы просто стыдно перед американцами.

Готовились к полету и станции слежения. На них проводились профилактические работы и менялось кое-какое оборудование. Не все при этом проходило без трений. Военные, которым принадлежали станции, с удовольствием брали новые экземпляры приборов и систем, уже проверенных в эксплуатации, но с большой осторожностью относились к только что созданной аппаратуре. Для совместного полета была подготовлена более совершенная аппаратура голосовой радиосвязи с экипажем. Ответственность за ее использование военные на себя брать не хотели, потому что она не прошла полного цикла военной приемки. Те, кто создал аппаратуру, тоже не могли отвечать за ее эксплуатацию, поскольку не имели для этого людей. Начались споры, которые докатились до Кремля. В результате на каждой станции слежения была создана смешанная группа из тех, кто создал аппаратуру, и тех, кто должен был ее эксплуатировать.

Там, где сталкивались интересы ведомств, часто возникали конфликты. Иногда, чтобы их разрешить, принимались и нелепые решения. Я всегда с улыбкой вспоминаю, как организовывался телевизионный репортаж о посадке «Союза». Во время совместного полета впервые решили провести такой репортаж. Телевизионные камеры и аппаратуру ретрансляции подготовили без особых затруднений. В связи с тем что точное место посадки заранее известно не было, оператор с камерой должен был находиться в поисковом вертолете. Возник вопрос: кто возьмет на себя ответственность за то, чтобы у телезрителей имелась возможность увидеть приземление корабля? Военные гарантировали, что вертолет будет приведен в район посадки и при отсутствии низкой облачности оператор сможет снять снижающийся на парашюте спускаемый аппарат. Представители телевидения, в свою очередь, гарантировали, что если их оператор увидит спуск, то он передаст эту картину в эфир. Но ни те, ни другие не хотели отвечать за все вместе. А председатель Государственной комиссии всегда добивался, чтобы кто-то один отвечал за задачу в целом. И его можно было понять. Иначе если в распределении функций будет что-то упущено, то ответственность за всю задачу ляжет на него самого. Естественно, при поиске ответственного возникли горячие споры. Настолько горячие, что во время одного из совещаний у представителя телевидения случился сердечный приступ. Пришлось сделать перерыв и вызвать врача.

Совещаний было много, но конфликтующие стороны к компромиссному решению так и не пришли. Тогда, чтобы разрядить ситуацию, я предложил на роль ответственного за репортаж нашего инженера. Он не имел никакого отношения ни к военной службе поиска, ни к телевидению. Все это понимали и, тем не менее, согласились. Мы договорились, что будет создана совместная группа, которую наш инженер возглавит...

Но это были перепалки внутренние, и мы им большого значения не придавали. Главное, что нас беспокоило, — это распределение ответственности между странами за управление полетом. Каждая сторона должна была действовать согласованно и в то же время нести полную ответственность за безопасность своего экипажа. При этом ни одна из сторон не имела права принимать какие-либо меры, приводящие к снижению безопасности полета экипажа другой стороны. Чтобы уменьшить вероятность ошибок, мы стремились в максимальной степени использовать накопленный опыт управления. Надо сказать, что у нас были разные организационные схемы и методы управления. Корабль «Союз» проектировался так, чтобы почти всеми ответственными операциями можно было управлять с Земли с помощью радиокоманд. Кроме того, большую нагрузку несла бортовая автоматика, в работу которой ни экипажу, ни наземной службе вмешиваться не требовалось. На «Аполлоне» очень много ответственных функций мог выполнить только экипаж. Задача состояла в том, чтобы это различие в подходах к управлению не стало помехой при работе экипажей. Чтобы лучше подготовиться к возможным осложнениям, мы заранее совместно рассмотрели довольно много наиболее вероятных отказов и ошибок и договорились в деталях, как будем действовать при их появлении. Для всех непредвиденных ситуаций разработали процедуру принятия решений. Все это надо было очень четко и аккуратно изложить в документах. И, конечно, нужны были тренировки.

По своей организационной схеме тренировки по управлению полетом были совершенно уникальны. В них участвовали два Центра управления, экипажи в тренажерах, горячие линии связи между Центрами, баллистические службы, станции слежения — словом, все те, кому предстояло управлять реальным полетом. И имитировался полет с высокой степенью правдоподобности. В Центры поступала телеметрическая информация, данные об измерениях орбиты, доклады экипажей. На основе всего этого принимались решения и выдавались команды. А по окончании каждой тренировки проводился совместный детальный анализ. В итоге был достигнут такой уровень, когда и мы, и американцы почувствовали, что к управлению готовы. До полета оставалось немного времени, и было решено, на всякий случай, поддерживать между Центрами управления непрерывную телефонную связь.

Перед полетом, как обычно, Государственная комиссия и Комиссия по военно-промышленным вопросам заслушивали доклады руководителей о готовности всех технических средств и служб к выполнению полета. На этот раз было проведено еще и заседание расширенной коллегии Министерства общего машиностроения, на которое были приглашены высшие руководители всех участвующих ведомств. Мне пришлось докладывать на всех трех заседаниях о готовности. Но на заседании коллегии я внес предложение, вызвавшее открытое недовольство.

Дело в том, что на орбите находилась станция «Салют-4» и с 24 мая на ее борту работали два космонавта — Петр Климук и Виталий Севастьянов. Одной из главных задач экспедиции было достижение двухмесячной продолжительности пребывания в космосе. Это означало, что экспедиция должна была оставаться на орбите и на время советско-американского полета. Управлением полетом станции занимались специалисты нашего подразделения вместе с военными расчетами командно-измерительного комплекса. Они использовали те же станции слежения и в основном те же линии связи. Но ни у нас, ни у военных достаточного количества квалифицированных специалистов для полноценного управления двумя разными пилотируемыми полетами не было. Чтобы сделать их максимально независимыми друг от друга, мы решили управлять станцией из крымского Центра и на время советско-американского полета насколько возможно упростить ее программу. В таком варианте у нас все получалось. Но я не представлял себе, что будет, если вдруг на станции возникнет авария или состояние здоровья космонавтов заставит нас прекратить полет. Тогда наверняка придется основное внимание переключить на станцию, и программа совместного полета может оказаться невыполненной. Мне казалось, что это большой риск, и я предложил вернуть экспедицию со станции до начала совместного полета, ограничив ее продолжительность сорока пятью сутками. Предложение для большинства присутствующих оказалось неожиданным. Быстрой реакции оно не вызвало, хотя было видно, что многим оно не понравилось. После меня выступал Главнокомандующий Ракетными войсками Владимир Федорович Толубко. Он отнесся к предложению резко отрицательно. Толубко, будучи по натуре человеком очень отважным, не любил нерешительности. Чтобы предотвратить дискуссию и поднять боевой дух аудитории, он победоносно воскликнул: «Вы нас, товарищ Елисеев, не запугаете! Русский солдат Берлин брал!» Его уверенность и довод больше соответствовали настроению присутствующих, чем мои опасения. Предложение отвергли.

Вскоре после коллегии меня пригласили к Д.Ф.Устинову для доклада о готовности к полету. Работники аппарата Устинова, встретив меня перед входом в его кабинет, попросили быть предельно кратким и не касаться острых вопросов. Я так и сделал. Все остались довольны. На этом серия докладов закончилась.

Старт был назначен на 15 июля 1975 года. За час до посадки экипажа в корабль первая смена специалистов занимает свои места в Центре управления полетом. Все лица знакомые, опытные — не один полет за плечами. Но на этот раз повсюду чувствуется необычное возбуждение, как будто в предвкушении чего-то особо волнующего. Непривычно выглядит главный зал — много света, стоят телекамеры, яркими пятнами выделяются красные телефоны прямой связи с американским Центром управления. На балконе собираются гости. В комнату Государственной комиссии, один за другим, проходят главные конструкторы и руководители высокого ранга. Всюду тихо. Все смотрят и слушают репортаж с космодрома.

На большом экране главного зала во весь рост красуется ракета. Транслируются доклады о ее подготовке. Потом камеры переключаются, и мы видим приближающийся к ракете автобус с экипажем. Космонавты выходят, останавливаются для короткого доклада председателю Государственной комиссии, направляются к лифту. Кабина медленно увозит их вверх. Все как обычно. И, как обычно, волнительно, будто видишь эту картину впервые. Слышим, как космонавты из корабля устанавливают связь. В Центре управления прекращаются разговоры. Напряжение нарастает. Все следят за часами. Идет предстартовый отсчет времени. Вместе с ним проводятся заключительные операции. Завершаются работы на фермах обслуживания, и вскоре их уводят от ракеты. Точно в назначенное время слышим доклад: «Зажигание!» Из-под ракеты, как при взрыве, вырывается пламя. Потом звучит: «Подъем!» И ракета уходит вверх. Полет начинается.

Слушаем репортаж о выведении. Заранее знаем, что будут говорить... Конечно, если все будет нормально... Только бы было все нормально... Из динамиков доносится: «Двигатели первой ступени вышли на режим, полет нормальный». Потом каждые десять секунд подтверждение, что ракета работает нормально. По данным телеметрической информации на корабле тоже все в порядке. И вдруг чей-то голос: «А почему нет картинки?» Смотрю на телевизионный экран и вижу, что на нем нет изображения. Может быть, забыли включить камеру перед стартом? Нет, такого быть не могло, наземные стартовые службы работают строго по инструкции. На всякий случай просим ближайшую станцию слежения подтвердить включение радиокомандой. Команда выдается, но изображение не появляется. Это плохо. Полет в большой степени преследует политические цели, и информацию о нем ждут во многих странах мира. Если телевизионная система не заработает, то впечатление о полете будет испорчено. Ну, вот и первая неприятность. Надо срочно разбираться...

Как только закончился первый сеанс связи с кораблем, ко мне подошел Игорь Александрович Росселевич — руководитель организации, создавшей телевизионную систему, и сказал, что нужен ремонт. Его специалисты уже посмотрели телеметрические записи и поняли, что вышел из строя коммутационный блок. Теперь, чтобы соединить камеру с передатчиком, надо было в этом блоке установить перемычку. Игорь Александрович был ужасно расстроен. Столько труда и сил потрачено на создание новой системы, способной впервые передавать цветное изображение, — и такая неудача!

У нас на заводе был второй такой же корабль, и мы попросили заводчан посмотреть, вместе со специалистами из организации Игоря Александровича, возможно ли сделать то, что предлагается. А сами приступили к выполнению запланированной программы полета. Как только работы первого дня на борту завершились, мы рекомендовали космонавтам поскорее лечь спать, предупредив, что завтра с утра придется встать пораньше, чтобы заняться ремонтом.

Тем временем на заводе искали способ ремонта. Установка перемычки оказалась делом несложным. Сложным был доступ к коммутационному блоку, который находился в приборной зоне и отделялся от жилого помещения металлической перегородкой. В условиях полета перегородку снять не представлялось возможным, единственный путь — разрезать. Специального инструмента для резки металла на борту не было. Оставалось воспользоваться либо консервным ножом, либо ножом из контейнера с лагерным снаряжением. Обычно этот контейнер в полете не открывают — он предназначен для организации лагерной жизни при аварийной посадке. Потратив какое-то время на обсуждение разных вариантов подхода к блоку, заводчане в конце концов сумели выполнить ремонт, пользуясь только «подручными средствами» космонавтов. Присутствующие рядом специалисты по бортовой документации описали все действия и составили радиограмму с инструкцией для экипажа. По телефону мне сообщили, что выход найден. Я поехал ночью в цех, чтобы увидеть все своими глазами. Сначала заглянул в орбитальный отсек. Разорванная углом и затем скрепленная проволокой мягкая обшивка перегородки имела очень неприглядный вид. Заводчане заметили мою недовольную гримасу, и кто-то не то в шутку, не то всерьез посоветовал: «А вы попросите космонавтов загораживать собой это место во время репортажей». Потом они рассказали детально о всех операциях, которые предстояло выполнить космонавтам, и дали прочитать подготовленную радиограмму. Мне она показалась не очень ясной. Вместе с авторами мы постарались сделать ее более строгой и однозначной. Но будет ли она понятна тем, кто летает, — вот вопрос.

Мы договорились провести «чистый» эксперимент. Заводчане установили новый прибор и новую перегородку. В цех пригласили космонавта Джанибекова. Дали ему радиограмму и попросили сделать то, что в ней написано. Он все выполнил безошибочно, значит, и экипаж должен справиться.

Приближалось утро. Прошли почти сутки с момента, когда я пришел на работу. Голова тяжелая, а впереди еще день. Возвращаюсь в Центр управления и думаю: «А что если причина не в этом и космонавты потратят несколько часов, испортят интерьер, а изображение не появится? Что тогда?»

Космонавтов разбудили рано, задолго до начала работ по программе. Рассказали о том, где, по мнению специалистов, произошел отказ и как предполагается его устранить. Джанибеков, которого попросили быть на связи, передал радиограмму и приготовился подсказывать ребятам на случай, если возникнут вопросы. Но Алексей с Валерием прекрасно справились сами. Мы включили камеру и впервые увидели их на экранах. Ура! Получилось!

Когда завершались работы первого дня, стартовал «Аполлон». Его выведение прошло нормально, но тоже почти сразу возникла проблема. После выхода на орбиту американский корабль должен был изменить конфигурацию. На ракете нельзя было разместить стыковочный модуль и командный отсек соединенными так, как это требовалось для полета, не позволяли габариты головного обтекателя. Поэтому после отделения от ракеты экипаж должен был выполнить перестыковку. Для нее на борту имелся второй стыковочный узел — обычный, применявшийся американцами в предыдущих полетах. Этот узел был установлен на люке командного отсека. После перестыковки его нужно было демонтировать, чтобы открыть путь для переходов экипажей из одного корабля в другой. Так вот, демонтаж экипаж выполнить не смог. Оказалось, что при установке узла на Земле была допущена ошибка. Спасло то, что все операции фотографировались. Специалисты без особого труда обнаружили ошибку, потом нашли выход из положения и дали свои рекомендации экипажу. Астронавтам пришлось потратить несколько часов, чтобы их выполнить.

К сожалению, в полетах часто возникают осложнения, которые отнимают много сил. Но когда их удается преодолеть, то чувствуется резкое облегчение и настроение сразу улучшается, как будто тебе сопутствовали не неприятности, а удачи.

Стыковка в этом полете прошла гладко. Сразу после нее началась подготовка к первой встрече экипажей на борту «Союза». Мы все были патриотами своей страны и страстно желали, чтобы первая встреча состоялась в советском корабле. Нам удалось договориться об этом в самом начале работы над программой полета. Американцы тогда не придали значения очередности переходов. Незадолго до полета они спохватились, но было уже поздно. Поздно не потому, что ничего нельзя было изменить, а потому, что у нас была возможность сказать: «Поздно, и уже нет времени менять документацию». Мы этой возможностью воспользовались.

И вот приближается время первой встречи в корабле «Союз». В Центре управления собирается все больше и больше народу — все хотят быть свидетелями исторического события. Неожиданно меня приглашают в комнату Государственной комиссии. За столом сидят Д. Ф. Устинов, С. А. Афанасьев, В. Ф. Толубко, руководители организаций и работники партийного аппарата. Устинов передает мне напечатанное приветствие Л.И.Брежнева и говорит, что оно должно быть передано на борт сразу при встрече космонавтов, точно по тексту, с хорошим произношением. Он говорит это с таким видом, будто преподносит большой подарок всему миру. Я улыбаюсь в ответ и негодую внутри. Почему не предупредить заранее? Мы бы все нормально подготовили. А теперь что делать? В программе этого эпизода нет. Откроется люк, и люди радостно бросятся в объятия друг другу. А мы должны будем нарушить естественный ход событий. Такое приветствие нельзя передавать в то время, когда космонавты и астронавты беспорядочно плавают по кабине. Надо, чтобы все были на экране, лицом к зрителям, и делали вид, что внимательно слушают. Открыто попросить наших космонавтов сразу после встречи разместить американцев рядом с собой и устремить взоры в камеру мы не можем. Такой радиообмен вызовет немало толков. Придется обходиться намеками. Читать приветствие самому не хотелось, и я предложил пригласить диктора телевидения. Устинов согласился, и диктор был мгновенно доставлен в Центр управления.

Любопытно, до какой степени в высшем эшелоне партии было развито чинопочитание. Казалось, там больше всего на свете боялись сказать то, что не понравится руководству. История с приветствием в этом отношении очень показательна. Я передал диктору текст и сказал, что он должен его зачитать буква в букву. Через пару минут ко мне подбегает взъерошенный диктор и говорит:

— Не могу.

— Что не можете?

— Прочитать буква в букву.

— Почему?

— Здесь подпись Л.Брежнев.

— Ну и что?

— Я не могу читать «Л.Брежнев». Могу «Леонид Брежнев», или «Леонид Ильич Брежнев», или просто «Брежнев». Как читать?

Я решаю, на всякий случай, спросить у Устинова. Времени до начала сеанса связи остается совсем мало. Бегу к нему, передаю вопрос диктора. Устинов молчит, как будто меня не слышит. Я понимаю, что он не хочет брать на себя ответственность за это пустяковое решение. Пытаюсь помочь: «Я предлагаю сказать "Леонид Брежнев"». Устинов опять молчит с окаменелым лицом. Начинаю злиться. До сеанса остается около минуты. Афанасьев замечает, что я нервничаю, и приходит мне на выручку: «Я предлагаю согласиться». Вслед за ним Толубко: «Да, это будет нормально». Устинов делает медленный полунаклон головы, который можно расценить и как согласие, и как знак того, что разговор закончен. Я убегаю в зал, по пути говоря диктору: «Читайте "Леонид"».

В начале сеанса нам удается передать космонавтам, что мы надеемся как можно скорее после открытия люка всех видеть в кадре для приема сообщения. Наши, конечно, сразу догадались, в чем дело, и обещали постараться.

Теперь ждем открытия люка. Ждут все — космонавты, журналисты и гости. Волнующий момент. Впервые на орбите встречаются посланцы двух стран. Сейчас, кажется, произойдет символическое рукопожатие между двумя главными конкурентами в космосе и главными претендентами на мировое военное превосходство. У всех настроение такое, как будто на их глазах происходит переход от опасной конфронтации к доброму сотрудничеству.

Телевизионная камера направлена на люк. Видим, как медленно убираются замки и крышка люка плавно начинает поворачиваться. Как только образовалась щель, с обеих сторон раздались радостные восклицания, приветствия, смех. Потом крышка освободила проход, и начались рукопожатия, объятия... По нашему напоминанию космонавты и астронавты сделали паузу для заслушивания приветствия, а потом стали обмениваться сувенирами, подписывать свидетельства о стыковке и встрече на орбите. В качестве сувениров они вручили друг другу по пять миниатюрных государственных флагов своих стран. Одна пара таких флагов была подарена мне после полета. Закрепленная на планшете с благодарностью и подписями всех участников полета, она до сих пор хранится у меня как ценная реликвия.

В Центре управления в это время царило всеобщее возбуждение. Гремели аплодисменты, все поздравляли друг друга, журналисты непрерывно брали интервью, а телекамеры передавали все происходящее в эфир.

После полета мне удалось посмотреть видеозаписи, сделанные бортовой камерой корабля «Аполлон». Я увидел, что когда люки открылись, американские астронавты настойчиво приглашали наших ребят в стыковочный модуль, пытаясь перенести место первой встречи в свой корабль. Но космонавты не поддались. Патриотические чувства у них были развиты не слабее, чем у американцев.

Последующие два дня экипажи были очень плотно загружены. Переходы из одного корабля в другой и совместные эксперименты чередовались почти без перерывов.

В одном из сеансов связи с экипажами беседовал президент США Д.Форд. Этот естественный, непринужденный разговор произвел значительно более приятное впечатление, чем чтение приветственного письма Брежнева. К сожалению, у наших партийных руководителей вообще не была развита культура речи. Их выступления всегда были кем-то подготовлены, проверены, и лучшее, что они могли сделать, — это зачитать написанное. Послание Брежнева являлось некой ширмой, скрывающей его от людей, а живая беседа Форда, наоборот, психологически приближала американского президента к народу и делала его более популярным.

Еще два сеанса заняла пресс-конференция. По-моему, ничего особо интересного в ней не было. Она лишь усиливала чувство реальности происходящего.

В течение этих двух дней никаких острых ситуаций не возникало. Конечно, не все шло гладко — иногда приходилось искать решения на ходу, но больших трудностей не было. Время совместной работы пролетело незаметно. Перед окончательным расхождением кораблей была выполнена еще одна экспериментальная стыковка: корабли расстыковались, разошлись на небольшое расстояние и состыковались повторно. На этот раз активные функции выполнял советский стыковочный механизм (при первой стыковке в активном режиме работал американский агрегат). Стыковка прошла успешно, хотя условия, в которых она выполнялась, оказались за пределами расчетных. После того как произошло взаимное зацепление механизмов и стыковочный агрегат «Союза» начал стягивать корабли, со стороны «Аполлона» последовали два боковых толчка, которые вполне могли вывести из строя наш агрегат и сделать стыковку невозможной. Спас повышенный запас прочности, заложенный в конструкцию. Было очевидно, что при стягивании кораблей на «Аполлоне» включались боковые двигатели. Инструкцией это категорически запрещалось. После полета мы обсуждали с американцами происшедшее. Вначале они энергично отрицали включение двигателей, но когда их попросили показать записи телеметрической информации о повторной стыковке, признали, что включения были сделаны по ошибке. Мы оставили этот инцидент на их совести.

Вот и повторная стыковка позади. Корабли расстыковались, выполнили совместные научные эксперименты, находясь на небольшом расстоянии друг от друга, и окончательно разошлись. Теперь мы работали только со своим экипажем. Надеялись, что дальше все пойдет спокойнее. К сожалению, эта надежда быстро растаяла. Похоже, что большие нагрузки не прошли бесследно для экипажа. Леонов во время совместной работы с американцами был более подвижен, чем допускала невесомость, и организм ему этого не простил. Вестибулярный аппарат начал сбивать сердце с нормального ритма работы. Алексей наверняка почувствовал это, но виду не подал. Обнаружили врачи. Как только корабли разошлись, они пришли ко мне с просьбой включить бортовую телекамеру, чтобы посмотреть на Алексея. Включили. Действительно, бледный и выглядит усталым, но мне казалось, что за время сна все должно прийти в норму.

Врачи более осторожны с прогнозами. Они просят меня рассмотреть возможность досрочной посадки. Я сопротивляюсь. Начинаются телефонные звонки с предупреждениями о том, что есть вполне серьезные опасения. Тогда я прошу дать мне официальное заключение. Поздно вечером собирается консилиум. Врачи, как всегда, находятся между двух огней: с одной стороны, не могут рисковать здоровьем космонавтов, а с другой — опасаются необоснованно изменить программу полета. Приходят к компромиссному решению: полет можно продолжать при сниженной нагрузке. Для меня важна первая часть этого заключения — полет можно продолжать. Что касается нагрузки, то, по существу, снимать уже нечего. Экспериментальные работы практически завершены. Остается уложить опытные образцы в возвращаемые контейнеры и готовить корабль к спуску. Эту работу надо выполнять в любом случае. Мы можем только посоветовать космонавтам перераспределить ее между собой. К счастью, наутро Леонов опять бодр, кардиограмма нормальная, и проблема исчезла сама собой, без нашего вмешательства.

Дальше все проходило без осложнений. Немного пришлось поволноваться из-за погоды. По сообщению Гидрометеоцентра, к району, выбранному для посадки, приближались грозы. Спускаться через грозовые облака было рискованно. Но из группы поиска, которая уже прилетела в расчетное место посадки, передали, что у них голубое небо. Надо было решать, что делать: сажать в запланированное место или переносить спуск на более позднее время в запасной район? Перенос означал бы отказ от одной резервной попытки. А лишаться ее не хотелось. Мало ли что могло случиться. А с другой стороны, если попадут в грозу? Стали запрашивать погоду вокруг основного района посадки. Выяснили — грозовой фронт еще далеко. Решили спуск не переносить. Надеялись, что за полтора часа погода резко не изменится. Конечно, на душе было неспокойно. Но все получилось отлично. Точно в расчетное время мы увидели на экранах спускаемый аппарат на парашюте. Наша часть программы завершилась! Мы показали всему миру, что в космическом сотрудничестве можем быть надежными партнерами.

Космическая ловушка

Начала полет новая станция — «Салют-6». Ее создание было крупным шагом вперед. Станция была рассчитана на многолетнее пребывание на орбите и на большой объем исследовательских работ. На ней впервые были установлены два стыковочных узла, так что она могла быть состыкована с двумя кораблями одновременно. Двигательная установка позволяла производить дозаправку топливом в ходе полета. Чтобы пополнять запасы станции топливом, расходуемыми материалами и доставлять на нее новую научную аппаратуру, был впервые создан грузовой автоматический корабль «Прогресс». Программа полета обещала быть насыщенной и интересной. Начать пилотируемую часть этой программы было суждено Владимиру Коваленку и Валерию Рюмину.

Все с нетерпением ждут прибытия на станцию первой экспедиции. Точно по времени она стартует с Земли и строго по программе начинает полет. Корабль выходит на расчетную орбиту, космонавты выполняют маневр перехода на траекторию встречи со станцией, включают аппаратуру автоматического сближения, и автоматика, как ей и положено, подводит корабль к станции на расстояние около ста метров. На этой дистанции Коваленок берет управление на себя и продолжает сближение. Корабль подходит к станции вплотную, касается ее, но штырь стыковочного механизма не попадает в приемный конус. Промах! Корабль отходит. Космонавты докладывают, что к моменту касания между кораблем и станцией появилось небольшое рассогласование, устранить которое не удалось. Коваленок делает вторую попытку, и опять промах! Слышим по переговорам между членами экипажа, что оба космонавта контролируют положение станции и считают, что корабль подлетает нормально. Но стыковка не получается. То ли освещение неудачное, то ли какие-то другие причины. Коваленок останавливает корабль около станции, пытаясь оценить ситуацию, потом намеревается сделать еще одну попытку, и в это время мы обнаруживаем, что топливо, отведенное на стыковку, израсходовано полностью. Больше того, основная топливная система пуста, а это совершенно недопустимо. В ней должно было оставаться топлива хотя бы на одну попытку спуска. Еще на одну попытку есть топливо в резервной системе, но, во-первых, мы ее пока не проверяли и не получили подтверждения работоспособности, а во-вторых, это уже последний шанс. Видно, ребята уж очень хотели состыковаться и пошли на риск. И в результате оказались в ситуации, когда стыковки нет и в их распоряжении всего одна попытка вернуться с орбиты. Эта ситуация приводит в полное уныние и нас, и экипаж. Корабль и станция уходят из зоны связи; рухнули все надежды на интересный полет. Я иду в группу планирования, чтобы договориться о спуске.

При составлении программы полета невыполнение стыковки рассматривается как ситуация вероятная и для нее заранее готовится процедура досрочного спуска. Во время полета остается только измерить фактическую орбиту, выбрать удобный район посадки и рассчитать времена выдачи команд, зависящие от орбиты и выбранного района. В нашем случае надо будет еще переключиться на резервную двигательную установку. Запрашиваем метеоролога о погоде в возможных районах посадки — погода ожидается хорошей. Орбиту будем измерять в течение нескольких витков, так что времени для подготовки у нас достаточно. Перерыв в связи заканчивается, и мы, не ожидая никаких новых осложнений, идем на свои места, чтобы рассказать экипажу о наших планах.

Как всегда, смотрим на цифровое табло и ждем расчетного времени начала сеанса. Не успели цифры показать нуль, как в эфире появляются возбужденные голоса космонавтов:

—  «Заря», находимся рядом со станцией.

— Что значит «рядом»?

— Метров тридцать-сорок. Точно определить трудно, станция медленно вращается, мы — тоже.

— Расстояние меняется?

— Немного. Отходим, потом опять подходим.

— И тут я вздрагиваю. Уму непостижимо. Нормально станция должна быть далеко и, уж конечно, не в зоне видимости корабля. Почему они не расходятся? Лихорадочно рождаются самые невероятные предположения. Известно, что произошло касание корабля со станцией без взаимного захвата стыковочных устройств. В такой ситуации автоматика обеспечивает принудительное расхождение. Почему этого не случилось? Неужели Коваленок, стремясь состыковаться, остановил расхождение? И что теперь? Корабль оказался в тени станции и там завис? Если станция защищает его от встречного потока, то больше нет сил, способных их развести. Они могут летать вместе очень долго. А кораблю нельзя долго находиться на орбите. Запасы кислорода на нем небольшие. Завтра обязательно надо выполнять спуск. И топлива для активного отведения корабля от станции нет. Дурацкая ситуация! Да, но если станция воспринимает встречный поток, то она тормозится и корабль ее догонит. Будет столкновение. Может быть, происходит сближение? Космонавты этого явно побаиваются — докладывают, что при вращении станция иногда оказывается опасно близко. При этом они оценивают только расстояние от иллюминатора до станции. А каково оно, например, от стыковочного узла до станции? И насколько сближаются корпуса, когда станции нет в поле зрения?

Одни вопросы. Потом, наверное, баллистики объяснят, что произошло, а сейчас надо думать над тем, что делать. Ситуация из разряда невероятных. Такого идеального зависания мы не могли ожидать ни от автоматики, ни от космонавтов. Что если полет рядом со станцией будет продолжаться до завтрашнего дня и, не дай Бог, она стукнет по иллюминатору корабля? Как от этого застраховаться? Можно, конечно, на короткое время включить двигатели, которые отведут корабль от станции, но для этого надо знать, где он находится: сзади, спереди, сверху или снизу станции. Ни космонавты, ни станции слежения не могли дать координаты, а, не имея такой информации, включать двигатели опасно — вместо расхождения можно вызвать столкновение. С другой стороны, и ждать долго нельзя. Я впервые почувствовал себя в ловушке, из которой не было выхода. Получалось, что в любом варианте приходится рисковать жизнью экипажа. Никогда раньше я такого не переживал.

Волновались, конечно, все. Большинство, поняв, что и пассивное ожидание, и активные действия таят в себе приблизительно одинаковый уровень риска, воздерживались от советов и молча ожидали решения. Это были опытные люди, осознающие, что необоснованные рекомендации давать нельзя. Они понимали, что персональная ответственность за управление лежит на руководителе полета, и давали мне возможность собраться с мыслями. Были и такие, которые советовали подождать еще виток и посмотреть, как будут развиваться события, а уж потом решать. Некоторые считали, что нужно как можно скорее найти выход из этой непредсказуемой ситуации. Они предлагали дать экипажу указание немедленно включить систему ручного управления и с помощью двигателей отойти от станции. По их мнению, вероятность столкновения через полвитка была очень мала. Эти люди были убеждены в своей правоте и поэтому действовали наиболее активно — буквально ходили за мной по пятам, требуя принять их вариант. В мой адрес неслись обвинения в медлительности, которая может привести к гибели экипажа и потере станции. В свою очередь баллистики угрожающе предупреждали: не вздумайте включить двигатели — может быть столкновение!

Я старался справиться со своими эмоциями. Никакой уверенности в правильности того или иного варианта у меня не было. Я понимал, что в любом случае могу ошибиться. Но я категорически возражал против активных действий, последствия которых нельзя предсказать заранее. Кроме того, мне ужасно не хотелось начинать расходовать топливо, оставшееся для спуска. И я принял решение продлить еще на виток полет в пассивном режиме. Ведь, в конце концов, на предыдущем витке столкновения не было. Почему оно должно случиться на следующем? Хотя... если оно произойдет, то объяснение этому найдется. Я считал, что абсолютно идеального зависания быть не могло и корабль должен отойти от станции сам.

Как всегда в подобных напряженных ситуациях, когда могут разыграться нервы, выхожу на связь сам. Стараюсь говорить спокойно, так, как будто полностью уверен в благополучном исходе полета. Сообщаю, что по прогнозам скоро должно начаться расхождение. Прошу экипаж периодически производить измерения углового размера диаметра корпуса станции. Поясняю, что если этот размер будет уменьшаться, значит, расхождение началось. На всякий случай, прошу быть в скафандрах. Космонавтам явно не нравится еще полтора часа летать рядом с многотонным вращающимся сооружением. Чувствуется, что волнуются. Но полагаются на нас. Говорят, что решение им понятно.

Сеанс связи закончился. Потянулись тяжелые минуты ожидания. Не знаю зачем посмотрел по карте, куда могут сесть ребята, если вдруг решат выполнять аварийный спуск. Хороших районов нет. Не нахожу себе места.

Еще полчаса до очередного сеанса, а я уже сажусь за пульт. Ну вот и время начала сеанса. Наш оператор вызывает «Фотонов». Коваленок и Рюмин тут же откликаются. Видно, тоже с нетерпением ждут связи. Докладывают: «Ситуация не изменилась. Если и есть какое-то расхождение, то настолько незначительное, что на глаз определить невозможно». Меня их доклад немного успокаивает. Во-первых, они на орбите — это уже хорошо, значит, большой опасности не возникало. Во-вторых, допускают мысль о небольшом расхождении и ничего не говорят о возможном сближении. Тут есть проблеск надежды. Твердо решаю ждать еще виток. Сторонники активных действий, не видя никакого прогресса, начинают меня атаковывать еще более энергично. Говорят, что я зря теряю время и держу всех в напряжении. Я не сдаюсь. Прошу космонавтов провести следующий виток в таком же режиме. Они, похоже, немного привыкли к угрожающему соседству и опять соглашаются. Для нас начинаются новые мучительные полтора часа ожидания.

После сеанса связи ко мне подходит дежурный по Центру управления и говорит, что министр просит позвонить, когда у меня будет время.

Иду к аппарату правительственной связи, набираю номер Афанасьева. Трубку этого телефона министр всегда берет сам.

— Сергей Александрович, это Елисеев.

— Ты что собираешься делать?

— Буду ждать столько, сколько возможно. Они должны разойтись.

— Несколько секунд паузы, потом слышу:

— Ну, ладно, решай, как знаешь. Имей в виду, я буду на твоей стороне.

— Спасибо.

Сергей Александрович кладет трубку. Сильный он человек! Много раз в жизни ему доводилось принимать сложные решения, и он понимал, что это значит. При всей внешней суровости в нем было много товарищеской доброты. По-моему, в тот момент он лучше, чем кто-либо другой, понимал мое положение, и мне его доверие было очень дорого. Конечно, я не собирался им злоупотреблять.

— Закончив этот короткий разговор, иду в группу планирования узнать, сколько сеансов связи в моем распоряжении. Оказалось — только два. Если ко второму расхождение не начнется, то придется идти на активный отход. Иначе не будет времени для измерения орбиты, которое нам нужно, чтобы рассчитать спуск. Прошу специалистов подготовить вариант активного отхода. Снова возвращаюсь в зал. Несмотря на перерыв, там почти все сидят около пультов. Внешне спокойны, но раз не пошли ни в буфет, ни в фойе, значит, тоже волнуются. Идет пассивный полет. И на корабле, и на станции ничего не включено, кроме систем связи и телеметрии. Представляю себе, что сейчас происходит на корабле. Володя с Валерой наверняка непрерывно смотрят в иллюминаторы и думают: «Только бы не столкнуться». И у нас все думают о том же. Не знаю, кто волнуется больше.

Подходит время следующего сеанса. Все сидят, затаив дыхание. Включаем радиосредства и... Ура! В эфире Володин радостный голос:

— Расходимся, расходимся, «Заря», как слышите? Мы расходимся!

— Слышим отлично, какое сейчас расстояние?

— Мы думаем, метров семьдесят, а может быть, и сто.

— Отлично. Примите радиограмму о программе полета.

И оператор начал зачитывать план заключительных операций и спуска. Закончились наши неожиданные волнения. Все быстро пришли в себя и приступили к нормальной работе. Но забыть этого случая я не могу. И до, и после него я бывал в ситуациях, когда возникали реальные угрозы для жизни космонавтов. Но там я точно знал, что надо делать. А здесь действовал на основе лишь умозрительных размышлений и от этого чувствовал себя крайне скверно. Хорошо, что больше такого никогда не повторялось.

Эстафета рекордов

Первая неудачная попытка стыковки с «Салютом-6» практически не повлияла на программу полета этой станции, а лишь задержала начало ее выполнения. По программе планировалось осуществить три длительные экспедиции. В.П.Глушко в то время считал, что одной из главных задач пилотируемых полетов является планомерное увеличение продолжительности работы экипажа на орбите и предлагал интенсивно продвигаться в этом направлении. По его замыслу первая длительная экспедиция должна была находиться на орбите не менее трех месяцев, вторая — не менее четырех с половиной, третья — не менее полугода. Многим такие большие сроки пребывания в невесомости представлялись нереальными. Казалось, с Глушко спорили все — врачи, инженеры, военные, но он был непреклонен.

Я тоже не верил в реальность выполнения этой задачи, считая, что космонавты таких нагрузок не выдержат. Однажды, пытаясь уговорить Глушко отказаться от его идеи, я затеял разговор на эту тему. Вначале он рассердился, потом взял себя в руки и начал переубеждать меня:

— Вы поймите, если мы хотим по-настоящему осваивать космос, то должны научиться там жить и работать долго. Посмотрите, как трудятся наши метеорологи за полярным кругом: вдвоем, вокруг никого и ничего, почта приходит очень редко, и живут они там годами.

— Да, но там Земля; условия, к которым организм приспособлен, и нет такого риска загубить свое здоровье.

— В том-то и дело, что необходимо создать в космосе такие условия, которые не будут опасны для здоровья. А если мы не станем выполнять длительных полетов, то научиться этому не сможем. Люди не будут интенсивно работать в этом направлении, пока мы их не заставим, пока они не увидят, что решение принято и у них другого выхода нет.

Я слушал Глушко и испытывал к нему чувство глубокой симпатии. Этот человек жил во имя осуществления больших идей, творцом и добровольным рабом которых он был.

Валентин Петрович Глушко — третий (после Королева и Мишина) и последний руководитель нашей организации, с которым мне довелось работать. Всех троих, несмотря на несхожесть характеров, объединяли страсть к освоению нового, неукротимое стремление к прогрессу. Идеи этих ученых опережали время, но их необыкновенный организаторский талант позволил претворить гениальные замыслы в жизнь.

Сергей Павлович Королев с молодых лет мечтал о создании ракет. Он твердо верил, что они как принципиально новое средство передвижения будут совершенно необходимы для развития науки и техники. При его непосредственном участии и под его руководством ракеты проектировались, изготавливались и проходили летные испытания, причем темп работ был невероятно высоким. Над новыми проектами начинали работать прежде, чем первые образцы предыдущей модели выходили из стен завода. А когда удалось достичь первой космической скорости, фантазия Королева, кажется, стала безграничной. Он генерировал одно предложение за другим. И самое поразительное, что ему удавалось реализовать фантастически много своих идей.

Василий Павлович Мишин вначале работал под руководством Королева. Он тоже был фанатически увлеченным человеком и стал автором многих уникальных проектных решений. Ракеты, в которых реализованы его идеи, вот уже более тридцати шести лет выводят на орбиты пилотируемые космические корабли. Сменив Королева, он руководил созданием совершенно необычной сверхмощной ракеты и двух типов пилотируемых кораблей для полетов к Луне. К сожалению, по решению «сверху» на завершающей стадии работы закрылись, и программу реализовать не удалось.

Глушко — по призванию двигателист. За свою жизнь он руководил разработкой около сотни ракетных двигателей, работающих на разных топливах. Каждое его новое детище обязательно имело рекордные характеристики. Став руководителем всей программы пилотируемых космических полетов, он предложил новое направление развития ракет с последовательным наращиванием мощности и одновременно нацелил работу организаций, участвующих в создании кораблей и станций, на совершенствование средств обеспечения длительных экспедиций.

Конечно, эти люди не могли охватить все проблемы. С ними вместе работали такие же увлеченные руководители. Разработку систем управления возглавляли Н. А. Пилюгин и В. И. Кузнецов; радиосистемы создавались под руководством М. С. Рязанского; двигателями (помимо Глушко) занимался А. М. Исаев; разработкой стартовых комплексов руководил В. П. Бармин. Это все были люди большого масштаба. Мне так и хочется назвать их великими главными конструкторами.

Сейчас уже таких нет. Их эпоха прошла, как когда-то закончилась эпоха людей, сделавших великие географические открытия. Видно, всему в истории отведено свое время. Новая смена, в основном, состоит из технически грамотных организаторов, среди которых, несомненно, немало одаренных и преданных делу людей. Но, как правило, сегодняшние руководители не становятся авторами принципиально новых идей и именно этим в корне отличаются от своих предшественников. С уходом со сцены первого поколения главных конструкторов изменилась сама роль руководителя.

Но вернемся к станции «Салют-6». Помимо длительных экспедиций, в которых участвовали только советские космонавты, на этой станции предстояло выполнить широкую программу международных полетов.

Практически сразу после советско-американского полета руководство страны приняло решение предложить социалистическим странам направлять своих граждан для участия в полетах на наших станциях. Решение имело в первую очередь политическое значение. Совместный полет кораблей «Союз» и «Аполлон» показал, что Советский Союз готов к сотрудничеству со своим главным политическим противником, и произвел перелом в общественном сознании. Теперь стояла задача пояснить миру, что сотрудничество с США не означает смену политической ориентации. Широкая программа полетов с участием космонавтов из стран содружества должна была подчеркнуть единство социалистического лагеря — главной силы, которая противостояла капиталистическому миру. Договоренность с руководителями стран по этому вопросу была достигнута быстро. От нашей организации потребовались соответствующие предложения.

Станция «Салют-6» была очень удобна для выполнения международной программы. Длительные экспедиции требовали замены транспортных кораблей в ходе полета в связи с тем, что технический ресурс кораблей был меньше, чем запланированная продолжительность пребывания экспедиций на орбите. И наши проектанты решили совместить процедуру смены кораблей с полетами международных экипажей. Каждый такой экипаж должен был проработать на станции вместе с длительной экспедицией неделю и после этого оставить свой корабль пристыкованным к станции, а на корабле, ресурс которого подходил к концу, вернуться на Землю.

После того как схема полета была разработана, в социалистических странах приступили к подготовке программ научных исследований и к отбору кандидатов для полетов. Советские медики и специалисты Академии наук посетили каждую из этих стран и провели совместное медицинское освидетельствование и оценку профессионального соответствия кандидатов. В это же время в Москве собирались представители стран-участниц для обсуждения организационных вопросов.

Наиболее деликатным был вопрос об очередности полетов. Советское политическое руководство намеревалось соблюсти определенные приоритеты, но хотело бы сделать это руками специалистов при видимости демократии. Подоплека была очевидна. Не так давно в отношениях Советского Союза с Чехословакией и Польшей наметилось некоторое охлаждение. Когда в этих странах нависала угроза социалистическому строю, находившиеся там советские войска взяли ситуацию «под свой контроль», тем самым продемонстрировав, что страны фактически не являются независимыми. Теперь наши руководители решили использовать программу сотрудничества в космосе для того, чтобы исправить положение. Поэтому, вне всякого сомнения, космонавты из Чехословакии и Польши должны были лететь первыми. Третье место в этом рейтинге занимала Германская Демократическая Республика — тоже по понятным причинам. Республика соседствовала с процветающей Западной Германией, и надо было создавать впечатление, что дела в ней тоже идут хорошо. Не берусь гадать, какие соображения были по поводу очередности других стран.

Очевидно, что подвести участников совещания к решению, принятому советским руководством, без всякой предварительной подготовки было невозможно. Когда вопрос об очередности полетов первый раз поставили на обсуждение, он был отклонен. Все понимали, что это вопрос политический. Пришлось нашим партийным работникам связываться со своими зарубежными коллегами и конфиденциально договариваться о том, какие рекомендации необходимо дать участникам совещания. После этого все пошло как по маслу. Вносились запланированные предложения, которые единодушно поддерживались.

Остальные вопросы не имели политического подтекста и поэтому обсуждались проще. Участники договаривались о том, когда должна быть готова научная аппаратура и каким требованиям она должна отвечать, когда следует прибыть космонавтам в Звездный городок для подготовки, как организовать поддержку выполнения экспериментов с Земли во время полета и так далее.

В целом программа получилась сложной и, надо признаться, рискованной. Советская сторона, по существу, взяла на себя ответственность за безаварийное выполнение большой серии полетов. Иногда меня охватывал ужас при мысли о том, какой будет нанесен моральный и политический удар по престижу Советского Союза, если хотя бы один из них закончится трагически. Я старался каждый раз гнать эти мысли из головы. Решение принято, программа составлена, теперь надо сделать все от нас зависящее, чтобы ее выполнить.

Анализ телеметрической информации, записанной при полете Коваленка и Рюмина, показал, что все системы станции работали абсолютно нормально. Наиболее вероятной причиной невыполнения стыковки было то, что космонавты неправильно оценили положение станции. В космосе условия освещения отличаются от тех, которые моделируются на тренажере, и это могло сбить их с толку. Для того чтобы исключить в дальнейшем срывы полета по подобным причинам, было принято решение впредь осуществлять стыковки в полностью автоматическом режиме и разрешать экипажам переходить на ручное управление только при очевидных отказах автоматики. Многие космонавты отнеслись к решению негативно, поскольку усмотрели в нем проявление недоверия к себе, а кроме того, потому что при ручном управлении они чувствовали себя более уверенно. Но к тому времени автоматический режим причаливания работал безотказно, а экипажи ошибались уже дважды. Подвергать выполнение программы новому риску не имело смысла.

Неудача полета первой длительной экспедиции обусловила внесение и других изменений. Телеметрическая информация подтверждала, что стыковочный узел корабля соударялся со станцией. Но точных сведений о том, в каком месте происходили соударения, не было. Специалисты опасались, что мог быть поврежден стыковочный узел станции, находящийся в носовой части. Поэтому решили следующее причаливание осуществить к другому стыковочному узлу, установленному на корме, а для проверки фактического состояния пострадавшего узла и его ремонта запланировали выход космонавтов из станции с набором специально созданных контрольных и ремонтных приспособлений.

И вот через два месяца после первой попытки стыковки в полет к станции отправились Юрий Романенко и Георгий Гречко. Программа та же — девяносто шесть суток исследовательских и испытательных работ. Мы понимали, что больше срыва допустить нельзя. Провели дополнительные тренировки в Центре управления, усилили смены, задействовали все наземные и плавучие станции слежения. Договорились, что будем следить за сближением непрерывно по телеметрии и по телевизионному изображению станции, передаваемому бортовой камерой, и помогать экипажу в случае необходимости.

Конечно, не все получилось так, как было запланировано. Буквально за виток до начала сближения с корабля «Космонавт Юрий Гагарин», находящегося в Атлантическом океане, передали, что в их районе начался сильный шторм, ветер сорок метров в секунду, все привязаны к креслам, антенны зафиксированы и снять их с фиксаторов нельзя, поскольку может сорвать. А этот корабль должен был выдавать команды и транслировать нам телеметрию. И снова злополучный вопрос: что делать? Переносить стыковку или проводить ее с неполной готовностью наземных средств? Переносить можно только на завтра, а где гарантия, что завтра погода будет лучше?

Размышляя над тем, чем мы рискуем, перенося стыковку, я вдруг услышал сзади чей-то голос: «А Вы представляете себе, каково им сейчас там?» Обернувшись, увидел Игоря Александровича Гнатенко, который в этой смене руководил работой командно-измерительного комплекса. Я понял, что он говорит о тех, кто в океане, — о наших коллегах. Вот уж поистине мужественные и беззаветно преданные делу люди. Большую часть жизни они проводят в плавании вдали от семьи. Не раз попадали в сильные штормы, не раз приходилось экономить питьевую воду и продукты, потому что не было времени пополнить запасы. И никогда они не ропщут.

Сегодня опять шторм. Ходить по кораблю невозможно, крен достигает сорока пяти градусов, а они привязались около пультов и ждут наших указаний. И я уверен, сделают все, что в их силах.

Решили стыковку не откладывать и попросили группу управления, находящуюся на корабле, максимально поднять мощность передатчиков, поскольку антенны наводить было невозможно, и выдать радиокоманды точно в назначенное время. Надеялись, что высокой мощности даже бокового излучения будет достаточно для принятия сигнала в космосе. И все сработало! Команды были приняты и исполнены. Система автоматического управления сближением подвела корабль к станции, и стыковка состоялась. На станцию прибыл первый экипаж.

Начался длительный пилотируемый полет. Первые несколько дней были похожи на переезд в новую квартиру. Космонавты осматривали станцию, включали системы жизнеобеспечения, готовили рабочие места и спальные принадлежности, распаковывали груз, переносили кое-что в станцию из корабля, готовили корабль к пассивному полету.

Потом началась научная программа. Она предусматривала выполнение большой серии всевозможных экспериментов и наблюдений по заранее составленным методикам. В Центре управления находились ученые, подготовившие эксперименты; космонавты консультировались ними по всем возникающим вопросам и рассказывали о результатах, и нашу задачу входила разработка процедуры управления станцией и получение с борта данных, регистрируемых научной аппаратурой. Анализ должны были проводить ученые. Конечно, нам тоже было интересно узнавать, что же нового приносят эксперименты. Но далеко не всегда любопытство удавалось удовлетворить. Очень часто специалисты говорили, что на изучение записей потребуются месяцы.

Научная работа занимала не все время полета. Станция требовала регулярного технического обслуживания. Кроме того, нужно было провести работы по проверке ее функциональных возможностей и прежде всего инспекцию стыковочного узла, участвовавшего в неудачной стыковке. На этом агрегате имелось довольно большое количество элементов (электрические и гидравлические разъемы, механические замки, герметизирующие прокладки, направляющие приспособления), от исправности которых во многом зависел успех последующих стыковок. Выход в открытый космос для проведения инспекции был запланирован через люк стыковочного устройства. При проектировании станции такой выход не предусматривался. Перед полетом космонавты провели тренировки в гидробассейне, где имитируется невесомость, а вот теперь им нужно было выполнить его в космосе.

Это был первый выход, которым мне предстояло руководить с Земли. Естественно, я волновался. И не только я. Переживали все участники этой операции. Мы создали специальную группу поддержки, в которую вошли врачи, специалисты по скафандрам, по системе шлюзования, по стыковочному узлу и даже по процедурам, связанным с досрочным возвращением космонавтов на Землю. Все понимали, что выход в космос связан с повышенным риском, и хотели свести его к минимуму. Группа готовила документы, позволяющие быстро выбирать наиболее безопасный план действий при любом осложнении. Мы заранее договаривались о том, что будем делать, если у кого-то из космонавтов порвется скафандр, откажет система вентиляции, начнет вытекать кислород из баллонов, или один из них по какой-то причине потеряет сознание, или, возвращаясь на станцию, не сможет закрыть за собой люк и так далее. На каждый такой вариант писали инструкцию, а потом решали, за какими пультами будем находиться в процессе выхода космонавтов, какие параметры контролировать и какими сообщениями обмениваться, чтобы правильно понимать друг друга. Я постоянно думал о том, не упускаем ли мы чего-то важного, старался согласовать каждую мелочь.

После такой подготовки на наших пультах появились груды бумаг с разными вариантами аварийных ситуаций — мы были готовы к любому развитию событий. Но выход начался, и все пошло без осложнений. Экипаж успешно выполнял операцию за операцией, а мы, в такт с ним, откладывали в сторону один аварийный вариант за другим, как ненужные. Постепенно спадала напряженность и усиливалась вера в то, что все пройдет нормально. Мы все более и более спокойно следили за работой космонавтов, которые, казалось, и не ожидали никаких неприятностей. Георгий без особых затруднений вышел из люка, осмотрел стыковочный узел, показал его нам по телевидению, доложил, что никаких повреждений нет, проверил состояние разъемов. Юра ему помогал, страховал, передавал инструменты. Потом они закрыли люк, заполнили отсек воздухом и сняли скафандры. Выход завершился. Новым стыковкам был дан зеленый свет. Космонавты снова приступили к выполнению программы экспериментов.

Однако спокойный полет продолжался недолго. Через несколько дней в системе, поддерживающей комфортный тепловой режим на станции, отказал один из насосов. Космонавты этого не почувствовали, поскольку тут же включился резервный насос и взял на себя функции неисправного. Отказ был обнаружен нашими специалистами по телеметрической информации. После того как это произошло, мы оказались в ситуации, когда жизненно важная система осталась без резерва. Теперь, если откажет второй насос, полет придется прекращать. Над выполнением программы опять нависла угроза.

Бортовая система обеспечения теплового режима чем-то напоминает систему центрального отопления в городских домах. Она тоже состоит в основном из трубопроводов и радиаторов, заполнена жидкостью, и эта жидкость прокачивается насосами. Но на Земле и в космосе совершенно разные условия для ремонта. Когда в городской системе отказывает насос, то из системы сливают воду, отсоединяют неисправный насос и вместо него устанавливают новый. В условиях же невесомости удалить жидкость из системы очень сложно, поэтому сразу при ее изготовлении устанавливают запасной насос, а также автоматику, которая должна контролировать работу основного насоса и включать резервный в случае аварии. Замена насосов в полете не предусматривалась, и оба были наглухо приварены к трубопроводам, чтобы гарантированно обеспечить герметичность: сварка надежнее, чем резьбовое соединение.

Вообще говоря, насосы, устанавливаемые на космических аппаратах, обладают очень высокой надежностью. Они, как правило, непрерывно работают годами, и случаев их отказов не было. Но, если отказал один, кто может дать гарантию, что не откажет и второй? А если жидкость в контуре остановится, то тепловой режим может выйти за допустимые пределы в течение нескольких часов. На этот раз мы организовали особо строгий контроль за работой насоса и на всякий случай подготовили план досрочного прекращения полета. Но кто в такой ситуации решится на запуск следующей экспедиции? Совершенно очевидно, что систему необходимо ремонтировать. Вопрос — как? Распиливать трубопровод нельзя. Опилки и жидкость могут попасть в атмосферу жилого отсека и оттуда — в легкие космонавтов. Кроме того, в трубопроводы может попасть воздух, а тогда насосы прекратят работу вообще. И приварить новые насосы к трубопроводам в космосе тоже не удастся. Как быть? Специалисты не находили решения.

О возникшей проблеме немедленно доложили министру Афанасьеву. Поскольку речь шла о судьбе крупной программы, министр решил рассмотреть вопрос сам. Отложив все дела, он срочно собрал в зале заседания коллегии всех руководителей, от которых могло зависеть решение. Вначале Афанасьев попросил Овчинникова — ответственного за создание системы теплового регулирования — доложить о том, что произошло. Это было сделано, в основном, для формы, потому что и сам Афанасьев, и присутствующие уже знали о случившемся в мельчайших подробностях. Овчинников доложил. Потом между ним и Афанасьевым состоялся примерно такой диалог.

Афанасьев. Ваши предложения.

Овчинников. Сергей Александрович, систему мы отремонтировать не сможем.

Афанасьев. Вот этого я не понял. Повторите, пожалуйста, что Вы сейчас сказали.

Овчинников. Сергей Александрович, насосы вварены в трубопроводы. Космонавты не смогут их вырезать и не смогут вварить на их место новые.

Афанасьев. Вы зачем мне рассказываете, чего космонавты не смогут сделать? Я спрашиваю, как Вы предлагаете восстановить систему.

Овчинников. Сергей Александрович, мы не видим возможности восстановить систему.

Афанасьев. Вы начали повторяться. Я чувствую, Вы не готовы к серьезному разговору. Имейте в виду, за исправность системы отвечаете лично Вы. Давайте мы сейчас разойдемся, а завтра в десять утра Вы доложите нам, как будет производиться ремонт. Если от меня потребуется какая-то помощь, скажите. До завтра.

Все разошлись. Овчинников был зол. Он сетовал на то, что его не захотели слушать, не захотели понять, что в таких условиях работать очень трудно. Но вернувшись к себе на работу, сразу собрал своих главных специалистов и сказал, что до завтрашнего утра они вместе обязаны найти решение. После встречи с министром что-то произошло в его сознании. Он изменил сам подход к поиску решения. Если раньше он считал, что распиливать трубопровод нельзя, поскольку опилки и жидкость могут оказаться в воздухе, то теперь исходил из того, что распиливать надо, но так, чтобы ни опилки, ни жидкость в воздух не попали. Он просил всех подумать над этим. Потом все вместе размышляли над тем, как избежать попадания воздуха в трубопровод. Затем — как установить новый насос, не прибегая к сварке. Ночь напряженной работы, и к утру решения были найдены.

На второе совещание у министра Овчинников и его специалисты пришли усталые с воспаленными глазами, но теперь они принесли схемы детального плана всех подготовительных работ. Совещание опять было очень коротким. Министр заслушал предложение, похвалил его авторов, поблагодарил и попросил приступать к подготовке немедленно.

Ох, и хватка была у Афанасьева! Я не знаю, верил ли он сам в то, что решение будет найдено, но он умел добиваться того, чтобы все возможное было сделано.

Ремонт системы решили поручить первой краткосрочной экспедиции, к которой готовились Олег Макаров и Владимир Джанибеков. Для Олега это был третий старт в космос. Второй закончился неудачей, которая едва не стоила ему жизни. Я хорошо помню эту трагедию. Вместе с Василием Лазаревым он готовился к полету на станции «Салют-4». Подготовку завершили успешно, оба были в прекрасной форме. С хорошим настроением и большими планами прибыли на старт. Сели в корабль. Ракета стартовала и скрылась в небе. А через несколько минут на Землю пришел сигнал аварии. Что-то случилось с ракетой, и корабль отделился от нее задолго до выведения на орбиту. Почти тут же мы услышали возбужденные голоса космонавтов, которые поняли, что случилась беда. Потом в эфире наступило молчание и долго никаких сведений о них не было. На место возможного приземления полетели вертолеты, но и экипажи вертолетов долго ничего не могли обнаружить. Многие часы мы просидели как на иголках, вглядываясь в карту района поиска, — сплошные горы, непригодное для посадки место. Потом их нашли — в снегу, на крутом склоне горы, покрытой высокими деревьями. Большой камень защитил спускаемый аппарат от скатывания вниз. Космонавтов с трудом смогли эвакуировать вертолетом. Через пару дней привезли и аппарат, в котором они приземлились. Ребятам досталось. Аппарат входил в плотные слои атмосферы круто и с большой скоростью. Был момент, когда перегрузка достигла восемнадцати единиц, пропадало зрение. Вид из иллюминатора на место приземления оставлял мало надежд на благополучный исход.

И после такого стресса этот мужественный человек снова готовился к полету. Я знаю Олега давно. Мы учились вместе в институте, на одном факультете и на одном курсе. Потом работали в соседних отделах. И никогда раньше, общаясь с ним, я не подозревал, что в нем таится такая сила воли. В молодые годы я почему-то считал, что отважного человека можно определить по внешним признакам, по его поведению в обычной жизни. Иногда нам кажутся смелыми люди, которые отличаются бравадой, свободными манерами, привычкой громко и уверенно говорить. А повидав много действительно мужественных людей, я обратил внимание на то, что чаще всего бывает как раз наоборот. Человек склонен бахвалиться тем, чего у него не достает, и не обращает особого внимания на то, что является его натурой. Олег готовился к полету потому, что хотел летать. Может быть, умение управлять собой — это и есть мужество?

Планируемый полет Олега с Володей имел сугубо испытательные цели. Им предстояло впервые выполнить стыковку пилотируемого корабля с пилотируемой станцией, опробовать в работе стыковочный узел, подвергшийся нерасчетным нагрузкам, отработать процедуры смены кораблей в ходе полета. Теперь к этой программе добавился еще и ремонт системы теплового регулирования. Завод за несколько дней изготовил новый насосный агрегат, инструменты и приспособления для его установки, а разработчики обучили космонавтов процедуре ремонта. Работа требовала предельной аккуратности. Полет этого экипажа прошел гладко. Все, что было запланировано, включая уникальный ремонт, сделано безукоризненно. Станция снова полностью готова к выполнению программы. Олег и Володя покинули ее в корабле, на котором туда прилетела длительная экспедиция, а свой корабль оставили в ее распоряжении.

После возвращения на Землю друзей длительная экспедиция продолжала свою работу на орбите. Опять потянулись дни, интересные для ученых и однообразные для нас.

Условия полета на станции «Салют-6» во многих отношениях были лучше, чем на ее предшественницах. Удобнее стали рабочие места и места отдыха, увеличился набор тренировочных средств, расширился ассортимент блюд. В этом полете космонавты, пожалуй, впервые не жаловались на качество питания. На борту имелись видеомагнитофон, система для приема телевизионных передач с Земли и даже душевая кабина, в которой можно было согреть воду и принять горячий душ. Интересно, что когда космонавты впервые ею воспользовались, то столкнулись с совершенно неожиданной проблемой. Вода из душа обильно прилипала к телу и удерживалась на нем в виде прозрачной оболочки, примерно в палец толщиной. Создатели кабины предполагали, что поток воздуха от внутреннего вентилятора будет сдувать воду в сторону пола. Но вязкость воды оказалась больше, чем ожидали. После душа космонавтам приходилось руками снимать с себя водяной покров, а затем вытираться полотенцами. При этом полотенец расходовалось много, нормы поставки их на станцию пришлось увеличить. Водяная оболочка обволакивала глаза и мешала смотреть. Чтобы защититься от нее, космонавты попросили выслать им очки для плавания. Такого рода проблем в ходе полета возникало немало, но они относились, скорее, к обживанию станции, чем к ее устройству.

Программа полета на этот раз тоже была построена лучше. Впервые экипаж работал и отдыхал в нормальном земном ритме. Космонавты спали, когда в Москве была ночь, и работали днем. Продолжительность рабочего дня не превышала восьми часов, воскресенье — выходной. Конечно, когда выполнялись особо ответственные операции, например стыковка, расстыковка или выход из станции, от привычного распорядка приходилось отступать. Чтобы обеспечить надежный контроль с Земли, мы выбирали для этих операций такое время суток, когда станция дольше всего находилась в поле зрения наземных станций слежения. Это могло быть утром, вечером или даже ночью. Но если график работы сдвигался значительно, экипажу давали дополнительный отдых, чтобы легче было вернуться к прежнему режиму.

На вопрос о том, достаточно ли всех этих мер для того, чтобы космонавты благополучно перенесли полет, по-моему, заранее никто уверенно ответить не мог. Врачи решили ежедневно, в течение всего полета, контролировать медицинские показатели и по ним определять, можно ли продолжать полет. Но их заключение строилось лишь на измеряемых параметрах. А как быть с контролем психологического состояния? Здесь никаких надежных методик не существовало. Я вспоминаю полет Волынова и Жолобова на станции «Салют-5». Эта станция была создана не в нашей организации, и мы не управляли ее полетом, а отвечали лишь за работу транспортного корабля. Управление осуществлялось из Крыма. После стыковки корабля со станцией, мы вернулись в Москву и находились здесь в дежурном режиме, ожидая даты спуска с орбиты. И вот недели за две до запланированного окончания полета получаем экстренный вызов в Центр управления для досрочного возвращения экипажа. Волынов как командир корабля потребовал немедленного спуска в связи с тем, что у Жолобова резко ухудшилось состояние здоровья. По его словам, Жолобов был бледен, слаб, выглядел как тяжело больной человек, и состояние его быстро ухудшалось. Жолобов подтверждал свое плохое самочувствие и необходимость срочной посадки. Тревожное сообщение с борта выбило всех из колеи. Медицинские параметры обоих космонавтов находились в норме, и у врачей не было формальных оснований для беспокойства. С Борисом Волыновым решил доверительно переговорить Герман Титов — второй космонавт планеты. Германа все, безусловно, уважали, и мы надеялись, что ему удастся узнать какие-то детали. Но зря. Борис лишь добавил, что у него тоже сильно болит голова, и повторил, что состояние Жолобова совсем плохое. Полет был прекращен. К удивлению группы встречающих, оба космонавта сразу после посадки выглядели вполне здоровыми. После возвращения в Москву специалисты попросили их объяснить, что же произошло. Оба сказали, что в станции появился сильный запах азотной кислоты и находиться там стало невозможно. Очень странное заявление. Азотная кислота на станции действительно была — она использовалась в качестве окислителя в двигательной установке, но попасть в жилой отсек не могла. Баки с топливом находились в вакууме, снаружи герметичного корпуса станции. Поскольку оба космонавта настаивали на наличии запаха кислоты, следующая экспедиция полетела на станцию с противогазами и большим набором реагентов, позволяющим провести объективный анализ химического состава атмосферы жилого отсека. При анализе отклонений от нормы обнаружено не было. Космонавты, проводившие этот анализ, после снятия противогазов посторонних запахов не почувствовали. Спрашивается, что же случилось в предыдущем полете? Никакая гипотеза, кроме психологического расстройства, объяснения происшедшему не давала.

После истории с экипажем на «Салюте-5» я, естественно, опасался, как бы на нашей станции не произошло нечто похожее. Ведь запланированы еще более длительные полеты, значит, нагрузка на психику будет еще более мощной. Незадолго до запуска «Салюта-6» я встретился с опытным командиром подводной лодки и попросил его рассказать о том, как ему удается сохранять нормальный психологический настрой экипажа в многомесячных плаваниях. Беседа оказалась очень интересной. Я узнал, что командир следит за этим в течение всего плавания. Главное — это отвлечь моряков от мысли, что они изолированы от внешнего мира. Время от времени он собирает их в кают-компании и организует для них что-нибудь неожиданное и приятное. Иногда предлагает вкусный ужин в дружеской обстановке, иногда включает магнитофон с записью пения птиц и затевает разговор об утренней рыбалке или сборе грибов, а иногда устраивает вечер анекдотов. И заряда, полученного при таком общении, хватает до следующей встречи. Конечно, даже при такой поддержке, выдерживают нагрузку не все, и из-за этого со многими ребятами ему пришлось расстаться.

Мы не могли собирать космонавтов в кают-компании и старались действовать доступными нам средствами. В нашем распоряжении были радио и телевидение, и мы стремились с их помощью предоставлять экипажам максимальные возможности общения с Землей. На этот раз оборудование станции позволяло нам организовать двухстороннюю телевизионную связь. Мы воспользовались этим и устраивали встречи космонавтов с интересными людьми. Первыми участниками этих встреч стали популярные актеры — Ростислав Плятт, Юрий Никулин, Алла Пугачева. Центральное телевидение отводило для этого студию. Все проходило без рекламы, сугубо добровольно и бескорыстно. В то время люди гордились успехами в космосе, переживали за тех, кто на орбите, и с удовольствием принимали участие в поддержке программ. На космонавтов эти встречи производили очень сильное впечатление. Они вспоминали о каждой из них в течение всего полета и, я думаю, вспоминают и сейчас. Несколько позже нам удалось добиться разрешения руководства на воскресные общения космонавтов с семьями. Милицин выделил хорошую комнату и создал все условия для того, чтобы встречи проходили в семейной атмосфере. Обстановка была почти домашняя, никто из посторонних во время сеансов связи не входил. Конечно, мы просили членов семей не сообщать космонавтам неприятные новости. За месяцы отсутствия дома многое может произойти, в том числе и нерадостное. Но от того, что об этом узнают на борту, ситуация на Земле не улучшится. Если семье нужна была помощь, ее всегда оказывали.

Самый тяжелый случай на моей памяти произошел в семье Гречко. Когда Георгий летал, у него умер отец. Конечно, по этическим нормам сын должен попрощаться с отцом. И, рассуждая абстрактно, можно было бы прервать полет и сделать так, чтобы Георгий успел на похороны. Но очевидно, что идти на такой шаг было неразумно. Говорить Георгию о смерти отца и портить ему настроение на всю оставшуюся часть полета тоже нельзя. И мы хранили это горе втайне от него и просили семью делать то же самое. Семье было намного труднее, но она выдержала... Для поддержания у космонавтов хорошего настроения делалось многое. Служебные переговоры чередовались с неформальными дружескими беседами; на борт регулярно передавались интересные новости из жизни в стране и за рубежом; наши ведущие газеты готовили для отправки с грузовыми кораблями свои специальные выпуски, посвященные полету, — подборки интересных статей о выполняемом полете и о самих космонавтах, письма от знакомых, фотографии родных, дружеские шаржи, и никакой политики. Выпуски делались на хорошей бумаге с цветной печатью. Мы сами с увлечением их читали и разбирали резервные экземпляры на память в качестве сувениров.

Я не знал, что и в какой мере помогало космонавтам выдерживать нагрузку, но видел результат — вели они себя ровно, практически так же, как на Земле, и тревога по поводу их психологической выносливости постепенно исчезала. Между тем полет продолжался и программа, как набравший скорость поезд, переключала нас с одного события на другое. Прошло совсем немного времени после полета Джанибекова и Макарова, а в космос уже стартовал первый грузовой корабль «Прогресс». Опять стыковка, на этот раз необычная — в станции люди, а в приближающемся корабле никого нет. Вмешаться в работу корабля можно только с Земли. Если возникнет неисправность, нам надо обеспечивать безопасность экипажа. Снова вся смена напряжена, как взведенная пружина. Опять ведущие разработчики системы сближения сидят в Центре у экранов. Наверняка пульс у каждого выше, чем у космонавтов. Как обычно, заранее договорились о том, кто и как будет докладывать, если заметит аномалию, и кто какие команды выдавать. Все взоры устремились на экраны, в наушниках звучат короткие доклады экипажа. Чувство такое, будто мысленно сам летишь в этом грузовом корабле и готов затормозить или уйти в сторону, если возникнет опасность. И так проходят секунда за секундой, пока не поступает сообщение с борта: «Есть механический захват!». Это значит — корабль пристыковался.

Очередной этап пройден. Следующий — заправка, впервые в истории космонавтики. Я помню, какой сенсацией стала первая заправка самолета топливом во время полета. А сейчас будет заправляться космическая станция. И не одним топливным компонентом, а двумя: горючим и окислителем. Процесс сложный и продолжительный. К нам в Центр управления на смену специалистам по сближению пришли создатели системы заправки. Теперь их очередь волноваться. Герметично ли состыковались топливные разъемы? Сработает ли вся автоматика? Удастся ли очистить от компонентов топлива заправочные магистрали, чтобы избежать загорания или повреждения конструкции? Конечно, все это сотни раз проверялось на стендах. Но там были исследования, а здесь — реальная работа, от которой зависела судьба всего полета. Программу составили так, чтобы после каждой операции имелось время для анализа. Операций было много. Поочередно готовили баки станции к приему топлива; закрывая и открывая многочисленные клапаны, отключали эти баки от двигателей и соединяли их с соответствующими баками «Прогресса». Потом передавливали топливо из «Прогресса» и снова перекрывали магистрали между грузовым кораблем и станцией. После перелива топлива прочищали газом заправочные магистрали, соединяли баки станции с двигателями и приводили в рабочее состояние систему подачи топлива из баков к двигателям. Все эти операции выполняли сначала с одним компонентом, потом с другим. Центр управления работал вместе с космонавтами. Ни мы, ни космонавты заранее точно не знали, как должны были меняться параметры, поскольку количество остатков топлива в баках станции было известно лишь приблизительно. Приборов для точного измерения запасов топлива в условиях невесомости в то время не было и, насколько я знаю, не существует и сейчас. Поэтому после каждой операции мы строили графики, проводили расчеты и на их основе делали выводы. Работа длилась несколько дней. Ее «дирижерами» были специалисты по системе заправки. Они сумели выбрать безошибочную последовательность операций и провести заправку без каких-либо осложнений. Был завершен еще один принципиально важный этап.

Космонавты перенесли из «Прогресса» в станцию посланную им с Земли аппаратуру, почту, подарки и следующий месяц занимались экспериментами. Это был месяц относительно спокойной работы. Дни стали похожи один на другой и отличались лишь содержанием экспериментов.

С полетом станции «Салют-6» в Центре управления началась совершенно новая жизнь. Программа полета была рассчитана на несколько лет, на смену ей готовилась следующая программа, не менее продолжительная. В цехах уже собиралась новая станция. Было очевидно, что управление полетами теперь будет осуществляться непрерывно и для этого нужна профессиональная служба. Больше невозможно было чередовать управление с проектной, конструкторской или какой-нибудь другой работой на предприятии. Многим из нас предстояло сделать нелегкий выбор. Наш коллектив стал первым, который сделал управление космическими полетами своей профессией.

Перед началом полета мы попытались найти такую организационную схему работы, при которой можно было бы без потерь передавать информацию о полете от одной смены к другой и при этом соблюдать для всех нормальный режим труда. На первых порах мы надеялись воспользоваться уже имеющимся опытом существующих непрерывных производств, медицинских учреждений, военных подразделений, но из этого ничего не получилось. Нигде не надо было держать в памяти операторов такой огромный объем информации.

Внешне работа тех, кто управляет космическими полетами, больше всего похожа на работу авиационных диспетчеров. И те и другие непрерывно следят за летательными аппаратами, постоянно ведут переговоры с экипажами. Но это сходство только внешнее. Содержание работы у авиационных и космических служб абсолютно разное. Авиационные диспетчеры следят, в основном, за траекториями полетов самолетов; они не контролируют работу бортовой аппаратуры и не участвуют в ее управлении. А у космической службы, наоборот, контролю и управлению бортовой аппаратурой уделяется основное внимание. И именно эти функции являются наиболее сложными и ответственными. Количество приборов, за работой которых приходится следить, исчисляется сотнями; количество параметров, характеризующих поведение этих приборов. — тысячами. Приборы постоянно взаимодействуют между собой, информация об их состоянии непрерывно меняется. Чтобы в этом насыщенном потоке переменной информации уметь безошибочно отличать нормальную работу приборов от ненормальной, нужна совершенно особая квалификация. И есть еще одно принципиальное отличие. Авиационные полеты сравнительно быстротечны. Диспетчер работает с каждым самолетом относительно недолго. Закончился полет, и информация о нем может быть забыта. А космические полеты в то время становились уже многолетними. Для грамотного управления ими надо было знать многое из того, что происходило на борту в течение всего времени полета с момента старта. Конечно, человеку помнить все невозможно, детальная информация записывается в память вычислительных комплексов. Но специалисты должны знать о том, какие особенности были выявлены в системах и какие в них возникали аномалии. Такая информация должна была очень аккуратно передаваться от одной смены управленцев к другой. Поэтому процедура передачи смен у космических служб оказывалась значительно сложнее, чем у авиационных.

В общем, ничего похожего на нашу работу мы нигде не нашли, и пришлось при организации управления руководствоваться только собственной логикой. Конечно, нам хотелось бы работать, как все нормальные люди, — только днем, по восемь часов, а ночью спать. Но это было нереально. Полет на ночь не прерывался. Активная работа на станции продолжалась значительно дольше, чем восемь часов в сутки, а передавать смену, когда на борту включено много аппаратуры и поступающая информация быстро меняется, мы не решились. Поэтому договорились работать сутками с передачей смены под утро, пока у космонавтов еще не наступил рабочий день.

Режим тяжелый — двадцать четыре часа на рабочем месте и еще около двух часов на передачу смен. И при такой нагрузке нельзя ошибаться. Оставалось надеяться, что опыт и постоянное чувство ответственности помогут преодолевать усталость. Квалификация людей особого беспокойства не вызывала. Все основные специалисты уже неоднократно участвовали в управлении полетами и хорошо знали свое дело. Поэтому днем, пока еще не накатывалась усталость, а на станции шла самая активная работа, можно было чувствовать себя уверенно. Я почему-то больше опасался ночей. К этому времени активность на станции падала, космонавты укладывались спать, а за плечами каждого нашего специалиста был тяжелый и длинный рабочий день. Ночью параметры менялись медленно, и это притупляло чувство настороженности.

Иногда я приезжал в Центр управления ночью без предупреждения и видел, что между сеансами связи люди за пультами спят. Даже популярная эстрадная музыка, которую включали во время пауз, и постоянно работающие буфеты не прибавляли им бодрости. С одной стороны, меня это радовало. Я по своему опыту знал, что даже короткий отдых существенно восстанавливает силы и способность думать. А с другой стороны, я побаивался, что такая спокойная обстановка, когда поступающая информация меняется очень медленно, может притупить внимание. Человек устроен своеобразно. Он склонен ошибаться там, где для него все слишком просто.

Помню, как-то мне пришлось побывать в Центре контроля за полетами спутников связи «Молния». Это было в начальный период их практического использования. Контроль осуществляли солдаты — безропотные дисциплинированные молодые люди. Каждому надо было следить за поведением пары десятков параметров и, если какой-нибудь из них отклонялся от нормы, — докладывать. Все параметры были выведены на экраны мониторов, и солдаты непрерывно смотрели на них. Когда я вышел из зала, их командир сказал мне: «К сожалению, люди очень быстро привыкают к тому, что ничего не меняется, и потом перестают замечать изменения. Мы вынуждены периодически искусственно менять информацию, чтобы удерживать их внимание». Никогда раньше я об этом не задумывался, но сейчас видел, что у нас по ночам ситуация очень похожая.

Мы не могли вводить ложные изменения в поступающую с борта информацию. В задачу наших специалистов входило не докладывать об изменениях параметров, а проводить анализ состояния аппаратуры и готовить решения по управлению. Для этого им нужны абсолютно достоверные данные, на которые можно полностью полагаться. Никакая игра здесь недопустима. Оставалось надеяться только на волевые качества людей и перед каждым сеансом связи со станцией опрашивать всех об их готовности к работе. Так мы и поступали. Срывов не было, но беспокойство в душе присутствовало постоянно.

Незадолго до окончания полета Романенко и Гречко на станцию прибыл первый международный экипаж. Командиром его был наш Алексей Губарев; функции космонавта-исследователя выполнял гражданин Чехословакии Владимир Ремек. Событие — огромной важности. Впервые на нашей ракете и в нашем корабле в космос отправлялся иностранец. За полетом наблюдали десятки советских и зарубежных журналистов. В Советский Союз прилетели руководители Чехословакии. Они присутствовали на космодроме при старте ракеты, а потом приехали к нам в Центр управления, чтобы увидеть стыковку и встречу на орбите двух экипажей. Их сопровождало много наших руководителей. Обстановка была, как в театре. Мы чувствовали себя, словно актеры на сцене. На нас были направлены прожектора, телекамеры, на балконе собралось много зрителей, которые смотрели в нашу сторону и что-то оживленно обсуждали, иногда аплодировали. А нам надо было не обращать на все это внимания и заниматься своим делом.

Полет прошел хорошо: никаких отклонений от запланированной программы. Алексей с Владимиром благополучно приземлились. Мы испытывали по этому поводу особое чувство радости и гордости одновременно. Мы брали на себя ответственность за жизнь человека из другой страны, и нам казалось, что тем, как провели этот полет, подтвердили, что на нас можно полагаться. Наверное, ничто не рождает такие крепкие дружеские чувства, как совместная работа в опасных ситуациях. Я видел это в глазах Володи и в глазах всех следующих зарубежных космонавтов, которые летали на наших кораблях. Каждый из них реально рисковал собственной жизнью, и решение участвовать в полете означало для нас, что нам верили. Это дорогого стоило. Конечно, зарубежные космонавты летали во имя интересов своих стран. Они брали с собой в полеты национальные флаги и чувствовали себя посланцами своего народа. И народ гордился ими.

К сожалению, лет через десять ситуации суждено будет резко измениться. С приходом нового политического строя в наши страны начнется переоценка ценностей, в том числе тех, которые не зависят от политики. Лидеры некоторых стран впопыхах станут уничтожать все, чем гордились их предшественники. Космонавты вдруг окажутся ненужными символами старой эпохи. Один из них с грустью скажет мне: «Оказалось, что ракета была не того цвета». Но это будет потом, а пока мы жили происходящим.

Практически сразу после того, как станцию покинули Губарев и Ремек, началась подготовка к возвращению на Землю и основной экспедиции. Космонавты переносили в корабль то, что необходимо было взять с собой; укладывали по местам аппаратуру, с которой работали; готовили станцию к режиму беспилотного полета. Мы вместе с ними подсчитывали оставшиеся запасы всего того, что обеспечит жизнь и работу на борту станции следующих экспедиций. Врачи проводили заключительные медицинские обследования и назначали космонавтам предспусковые нагрузочные тренировки. Приближался момент, когда космонавты должны были покинуть станцию и приступить к управлению кораблем. А это для них — непростая задача. С кораблем они не работали уже три месяца, автоматика в нем очень сложная и намного отличается от автоматики станции. Возникал естественный вопрос: не забыли ли они чего-нибудь? Три месяца — перерыв большой. Хорошо летчикам — если у них бывают большие перерывы, то они могут легко восстановить свои навыки на тренажерах. Кроме того, первый полет после перерыва летчик, обычно, выполняет с инструктором. А в космосе нет ни инструктора, ни тренажера. Перед полетом мы мечтали о том, чтобы сделать небольшой тренажер по управлению кораблем и установить его на станции. Но в то время создать тренажер приемлемых размеров было невозможно. Сейчас для этого достаточно одного ноутбука, а тогда он занял бы большую часть рабочего отсека. Таким образом, в нашем распоряжении никаких технических средств не было, и мы решили провести с космонавтами теоретические занятия. Космонавты, глядя в бортовые инструкции, говорили, что будут делать при выполнении той или иной операции. А мы следили за их предполагаемыми действиями и спрашивали, как они будут поступать в случае отказов на корабле. После нескольких часов таких мозговых упражнений мы решили, что можно приступать к управлению.

Спуск корабля прошел нормально. Представитель поисковой службы передал с места посадки, что космонавты чувствуют себя хорошо. Их сразу повезли на космодром, где они должны были проходить послеполетное медицинское обследование. На следующее утро я полетел туда вместе с Глушко, чтобы увидеть ребят и, если удастся, поговорить с ними. Когда мы пришли, оба лежали на кроватях. По решению врачей их поместили в разных комнатах. Вид был такой, какой обычно имеют люди, выздоравливающие после гриппа, — бледные, слегка потные, движения замедленные, но больше никаких отклонений от нормы. Мне показалось, что они выглядели значительно лучше, чем Николаев и Севастьянов после четырнадцатисуточного полета. Активно разговаривали, делились впечатлениями. Во время бесед оба настойчиво повторяли, что продолжительность полета была предельно возможной и дальше ее увеличивать нельзя. Говорили они об этом по собственной инициативе, и похоже, что на этот счет между ними существовало какое-то соглашение. Может быть, они хотели защитить следующий экипаж от еще более трудной миссии. После встречи с космонавтами мы беседовали с врачами. Они сообщили о небольших изменениях в кардиограммах, в формуле крови, еще о каких-то медицинских отклонениях, но из всего этого можно было понять, что ничего опасного не выявлено. Глушко возвращался с космодрома счастливый, и я понял, что никаких послаблений в программе не будет.

Почти сразу мы начали готовиться к следующей экспедиции. Времени оставалось мало. Иногда мне казалось, что я работаю на конвейере, на который вместо агрегатов для сборки регулярно поставляются сложные дела, заставляющие волноваться. Старты, стыковки, заправки, выходы в открытый космос, спуски с орбиты проходили друг за другом с жестокой последовательностью. Каждый раз готовились к ним с особой тщательностью и, тем не менее, всякий раз мысленно молили судьбу быть благосклонной. А когда сложный этап оставался позади, ужасно хотелось отдохнуть и пожить спокойно. Но конвейер продолжал свое монотонное движение, в поле зрения уже появлялось новое дело. За три с половиной года полета станции было выполнено восемнадцать пилотируемых полетов, в том числе девять международных, три полета — на новых кораблях «Союз Т». Двенадцать раз на станцию прибывали грузовые корабли. Всего осуществлено тридцать пять стыковок. Трижды космонавты выходили в открытое космическое пространство. Передышек не было. Как ни удивительно, почти все завершалось благополучно. Но случались и драматические события, которые забыть невозможно.

Тяжело сложился полет советско-болгарского экипажа, в котором участвовали наш Николай Рукавишников и болгарин Георгий Иванов. Корабль успешно вышел на орбиту, и космонавты без всяких осложнений провели подготовительные маневры для сближения со станцией. В расчетное время была включена автоматическая система сближения. Она нормально функционировала и подвела корабль к станции на расстояние около трехсот метров. Со станции корабль был уже хорошо виден. Внезапно на корабле произошла авария основного двигателя — того самого, который обеспечивает и сближение, и торможение при спуске на Землю. Система управления тут же выключилась, и корабль полетел дальше по инерции. Первое, чего мы испугались, — это столкновения со станцией. Попросили экипаж следить за взаимным движением обоих аппаратов и быть готовым к выполнению маневра для обеспечения безопасности. Когда стало ясно, что столкновения не будет, начали изучать телеметрию и разбираться с двигателем.

Специалисты обнаружили, что перед срабатыванием аварийного сигнала один из датчиков, расположенный в двигательном отсеке, зафиксировал резкое повышение температуры. Никто не знал, что это может означать. В Центре управления присутствовали ведущие разработчики двигателя вместе с главным конструктором, но и они остерегались высказывать какие-либо гипотезы. Дело происходило ночью. Ждать до утра мы не могли — надо было срочно находить решение, как возвращать корабль с орбиты. Поехали вместе с главным конструктором на завод, где готовили такой же двигатель для следующего корабля. Нам хотелось посмотреть, какие устройства находятся вокруг этого злополучного датчика, и понять причину повышения температуры. Хорошо сделали, что посмотрели. Стала очевидна причина аварии: разорвало корпус газогенератора — устройства, которое готовит горячий газ для вращения турбины, заведующей подачей топлива в двигатель. Следовательно, основной двигатель больше включать нельзя. А на вопрос о том, сохранил ли работоспособность резервный двигатель, ответа не было. По показанию одного датчика невозможно определить, куда была направлена струя раскаленного газа и что она могла повредить. Может быть, она разрезала трубопровод. А может, прожгла отверстие в топливном баке или что-нибудь еще.

Ситуация критическая. Мы не знали, способен ли работать резервный двигатель и если способен, то как долго. На корабле имелись небольшие прецизионные двигатели, но с их помощью можно было лишь слегка притормозить корабль, но не перевести его на траекторию спуска. Стало ясно, что в нашем распоряжении только один шанс — попытаться включить резервный двигатель и, если он не отработает положенное время, вслед за ним включить прецизионные двигатели до полной выработки топлива. Вероятность успеха никто предсказать не мог. О том, что я тогда пережил, не хочу даже вспоминать. С экипажем вел переговоры сам. Пытался описать ситуацию и план действий в спокойных тонах, без драматических деталей. Хотя из существа наших рекомендаций Николай, конечно же, понял, что их жизнь висит на волоске. Как обидно: вместо интересной работы на станции оказаться в столь трагической ситуации.

Для Георгия это — первый полет. Был момент, когда он сомневался, лететь или не лететь. Незадолго до старта ему предложили сменить фамилию. Георгий носил фамилию Какалов. Таких в Болгарии много, почти как у нас Петровых. И он не предвидел, что это кому-то может не понравиться. Но в Центральном Комитете партии народ был бдительный. Там решили, что его фамилия слишком неблагозвучная и может вызвать много простонародных шуток. И Григорию предложили взять фамилию Иванов — ту, которая была не то у его отца, не то у матери. Он пытался возражать, но его предупредили, что это будет означать отказ от полета. И вот теперь он в космосе в одной связке с Николаем.

Чтобы попытаться сесть в заданный район, космонавты должны были включить двигатель далеко за пределами зоны радиовидимости. Поэтому ни связи с ними, ни телеметрии во время работы двигателя у нас не было. Мы молча сидели за пультами и, затаив дыхание, ждали сообщений от поисковой службы. Я был готов ко всему, но, пожалуй, меньше всего к тому, что услышал в наушниках: «Я — «пятьдесят второй», командир вертолета докладывает, что видит аппарат на парашюте в расчетной точке». Вот уж подарок судьбы! Значит, резервный сработал нормально? Потом мы узнали, что нет, не доработал. Поэтому дальность полета до входа в атмосферу была больше расчетной и условия входа в атмосферу не позволили выполнить управляемый спуск. Спускаемый аппарат снижался круче, чем положено. Точная посадка произошла случайно. Полет в атмосфере оказался ровно настолько короче расчетного, сколько требовалось для компенсации заатмосферного перелета. Конечно, все это уже не имело для нас никакого значения. Главное — люди остались живы.

Это была вторая и последняя неудачная попытка стыковки с «Салютом-6». Дальше все шло без сбоев, хотя неожиданные проблемы, конечно, возникали. Вспомнить хотя бы, сколько хлопот доставила антенна радиотелескопа. Впервые в космосе была раскрыта большая параболическая антенна. Ее доставили в сложенном состоянии на грузовом корабле, закрепили на стыковочном узле, к которому корабль причалил, а после ухода корабля раскрыли, примерно так, как раскрывают зонт. Огромная круглая сетка, растянутая с помощью большого количества стержней и тросов, приобрела нужную форму. Когда работы закончились, ее надо было отделить от станции, потому что она закрывала и стыковочный узел, и двигатели. Способ отделения выбрали простой и надежный: по команде с пульта космонавтов открывался замок, удерживающий антенну, и пружины, зажатые между ней и станцией, должны были оттолкнуть ее. Команду выдали, замок открылся, антенна отделилась, но... осталась около станции. При срабатывании пружин ее развернуло, и она повисла, зацепившись за что-то снаружи станции. Двигатели и стыковочный узел остались закрытыми. Чтобы спасти программу, надо было выйти на наружную поверхность станции и отделить антенну вручную. Естественно, никто к такому повороту событий заранее не готовился.

И снова пришлось поехать на завод. Теперь уже на тот, который сделал антенну. Там находился второй образец, на котором отрабатывалась система раскрытия. Мы хотели понять, как могло произойти зацепление и можно ли от него освободиться. Экспериментальная антенна висела над полом в раскрытом виде. После осмотра стало очевидно, что зацепился трос и снять его будет очень сложно. Надо перерезать. Кусачки на борту есть. Усилий должно хватить. Но сразу возникла уйма вопросов. Что будет со свободными кусками троса после перерезания? Не отлетят ли они в сторону скафандра и не порвут ли его? А как поведет себя сетка антенны после того, как пропадет натяжение троса? Вдруг она изменит форму и зацепится в другом месте. А если накроет космонавта и он в ней запутается? Космонавту, выполняющему ремонт, придется идти к центру антенны, в самый конец станции, а это далеко от выходного люка, и ему трудно будет помочь. В общем, одни вопросы и сомнения. Надо было думать, как их разрешить, как застраховаться от опасных ситуаций. Конечно, обеспечить полную безопасность в такой работе невозможно, но мы обязаны были сделать все от нас зависящее. Большая группа специалистов шаг за шагом продумывала детали предстоящей операции, затем разработанную методику передавали на борт и долго объясняли космонавтам, где их могут подстерегать опасности и как от них защититься. Ребята внимательно нас слушали и, несомненно, воспринимали все как ориентировочные рекомендации. Они, как никто другой, представляли себе, что многие решения придется принимать самим в зависимости от реальной ситуации.

Потом был выход в космос. К антенне пошел Рюмин, Ляхов его страховал. Рюмин сразу увидел зацепившийся трос и перекусил его. Антенна стремительно уплыла. Волнения оказались напрасными. Через четыре дня экипажу предстояло завершать полет. Впереди — консервация станции, расстыковка и спуск. Времени на расслабление не было.

Ляхов и Рюмин летали полгода — почти вдвое дольше, чем Романенко и Гречко, а внешне после посадки выглядели крепче. Когда мы с Глушко прилетели к ним на следующий день, оба уже ходили по своим комнатам и никто не сказал, что дольше летать нельзя. Видно, очень многое зависит от психологического настроя людей. Когда мы летели с космодрома, я вспоминал свой спор с Глушко по поводу продолжительности полетов и думал: «А ведь он оказался прав. Сильный он человек, никому не позволяет себя сломать».

Программа пилотируемых полетов на «Салюте-6» продолжалась еще около двух лет. Потом запустили «Салют-7» с не менее насыщенной программой. И в это же время на Земле широким фронтом развернулись работы по созданию станции «Мир». Неумолимо приближалось время непрерывной работы людей в космосе.

Рождение «Бурана»

Идея создания многоразовых космических систем начала привлекать инженеров практически сразу после того, как космические полеты стали реальностью. Было очевидно, что по мере совершенствования ракет и кораблей их стоимость будет расти и это будет тормозить развитие. Экономию денег могло дать многоразовое использование одних и тех же технических средств. Сами по себе многоразовые системы могут быть более дорогими, чем одноразовые, но если они используются многократно, то стоимость одного полета заметно снижается. Показателен опыт авиации. Большие пассажирские самолеты во много раз дороже, чем космические корабли. Но поскольку они выполняют тысячи полетов, стоимость каждого полета оказывается настолько низкой, что ее способны оплатить пассажиры из собственных средств.

Первое, что приходило в голову, — это создать космический самолет, точнее, крылатый космический корабль наподобие самолета, который мог бы выводиться в космос ракетой и после выполнения полета по орбите производить мягкую посадку на аэродром без предварительного отделения отсеков или элементов конструкции. Такой корабль, так же как и обычный самолет, можно было бы использовать много раз. Вначале казалось, что эту идею реализовать несложно. В то время истребители уже достигали высот около тридцати километров и даже больших, когда они выполняли так называемые «горки» — полеты по параболе. Управление ими в процессе снижения было освоено. Среди авиационных специалистов существовало мнение, что и при возвращении подобного летательного аппарата с орбиты особо сложных проблем не будет.

Вера в это была настолько сильна, что уже в середине шестидесятых годов авиационная промышленность приступила к созданию космического самолета. Работы были развернуты широким фронтом. Был разработан проект корабля, проводилась экспериментальная отработка отдельных элементов конструкции, на ракетах запускались уменьшенные беспилотные модели. Они, правда, не производили посадок на аэродром, но благополучно возвращались на Землю, завершая свой спуск на парашютах. Были даже отобраны летчики для выполнения первых полетов. Они жили вместе с нами в Звездном городке и проходили интенсивную подготовку.

С инженерной точки зрения проект представлял несомненный интерес — относительно небольшой многоразовый корабль, способный совершать комфортную посадку на любом из тех аэродромов, на которые садятся обычные пассажирские или военные самолеты. Таких аэродромов на Земле много, поэтому появлялась возможность осуществлять спуск с любого витка и даже из разных точек одного и того же витка, что должно было существенно повысить безопасность полетов. К сожалению, работы были остановлены. В те годы у нас начали создавать корабли для полетов к Луне, и им был отдан приоритет в финансировании.

Любопытно, что примерно в то же самое время над аналогичным проектом работали в Великобритании, и там работы тоже были закрыты.

Однако идея создания крылатых космических систем не покидала наших проектантов. Более того, она получила дальнейшее развитие. Через несколько лет после закрытия работ в авиационной промышленности один из наших ведущих проектантов Павел Владимирович Цыбин вышел с совершенно революционным предложением — создать не только крылатый космический корабль, но и крылатый самолет-носитель, который выводил бы корабль на большую высоту, разгонял его почти до космической скорости и после этого садился на аэродром. Корабль после отделения от самолета-носителя должен был самостоятельно долететь до орбиты, выполнить намеченную программу работ в космосе и после ее завершения тоже приземлиться на аэродром. Таким образом, предлагалось сделать многоразовой всю космическую систему. Все предварительные инженерные и экономические расчеты, подтверждающие обоснованность предложения, были выполнены. Они показали, что при многократном использовании такой системы стоимость полета будет существенно ниже, чем при применении традиционных одноразовых ракет и разделяемых космических кораблей. Цыбин в молодые годы проектировал самолеты и всегда тяготел к авиационным схемам. Он неоднократно выступал перед Советом главных конструкторов и с энтузиазмом убеждал своих коллег в перспективности предлагаемого проекта, но шансов на успех у него практически не было.

Главная причина заключалась в том, что проект требовал очень больших начальных инвестиций. Если бы предложение Цыбина было принято, то пришлось бы закрыть все другие программы пилотируемых полетов. Конечно, на это пойти не могли, поэтому Цыбину отказали, объяснив это тем, что время для подобных проектов пока не пришло.

Откровенно говоря, в предложениях по созданию многоразовых систем есть немного лукавства. Такие системы всегда намного сложнее и дороже одноразовых. Инженеры и ученые бывают очень заинтересованы в их создании потому, что с этим связано решение широкого комплекса сложнейших интереснейших научно-технических проблем. Что касается экономической целесообразности, то здесь существуют подводные камни. При оценках рентабельности проектов авторы делят ожидаемую стоимость системы на большое количество выполненных полетов и получают привлекательные результаты. Но они умалчивают о том, что реальные затраты на решение новых проблем заранее предсказать практически невозможно. И, кроме того, они не предупреждают, что всегда сохраняется вероятность аварии. А если она произойдет, то придется второй раз тратить деньги на создание системы, и тогда затраты могут удвоиться, а все надежды на рентабельность — рухнуть.

Я не один раз беседовал с американскими инженерами, когда они работали над созданием «Шаттла», и читал много статей по поводу того, как НАСА добивалось финансирования проекта. Комиссия конгресса неоднократно заслушивала этот вопрос. Руководство НАСА сумело так представить технические преимущества проекта и его экономическую эффективность, что в конце концов деньги были выделены. Если любознательный читатель сравнит то, что публиковалось в США двадцать с лишним лет назад, с тем, что публикуется сейчас, то без труда обнаружит, что фактические затраты на каждый полет «Шаттла» несопоставимо больше того, что обещалось. Но из этого совсем не следует, что конгресс допустил ошибку, приняв решение о финансировании программы. Создав «Шаттл», НАСА сделало огромный шаг вперед в освоении космической техники. И не только космической. Многие технические решения, найденные для «Шаттла», нашли применение в производстве изделий сугубо земного назначения. И руководство НАСА не обманывало конгресс. Оно лишь называло наименьшие из ожидаемых затрат и делало это только для того, чтобы получить возможность создавать новую технику.

Среди тех, кто стоит у власти, есть разные люди. Одни ассоциируют развитие космических исследований с научно-техническим прогрессом; другие считают это занятие экзотикой, позволительной только при избытке денег. Руководители космических программ и у нас, и в США вынуждены преодолевать сопротивление этих «других». Переубеждать их обычно бывает трудно, поэтому и приходится совершать всевозможные тактические маневры.

Цыбину не удалось добиться финансирования крупномасштабных работ, но он продолжал углубленные разработки своих предложений силами относительно небольшой группы проектантов, баллистиков, аэродинамиков и по ходу этих разработок находил все более и более привлекательные проектные решения.

Совершенно в ином направлении работали мысли нашего самого плодовитого проектанта Константина Петровича Феоктистова. Его, видимо, тоже долго занимала проблема многоразовых систем. По инициативе Феоктистова была создана орбитальная станция «Салют». По существу, эта станция стала первым в истории космонавтики многоразовым космическим аппаратом. Она не могла совершать много полетов, но зато принимала в космосе экспедиции и создавала условия для их продолжительной работы. Если судить об экономической эффективности космического аппарата по величине затрат на сутки работы человека в космосе, то до сих пор ничего сравнимого со станцией не придумано. После того как она прошла свое крещение на орбите и стало очевидно, что это направление надолго утвердится в космических программах, Феоктистов вынес на обсуждение свой проект полностью многоразовой системы, совершенно неожиданный по схеме. В его основу были положены абсолютно новые идеи и принципы построения космических комплексов. Я не хочу подробно описывать проект. Скажу только, что предлагалась оригинальная сверхлегкая конструкция, в которой были объединены одноступенчатая ракета и корабль. Аппарат должен был взлетать в космос, обеспечивать там выполнение намеченной программы работ и после этого в полном составе возвращаться на Землю с посадкой на любую ровную поверхность. Были выполнены все предварительные расчеты, подтверждающие, что проект может быть осуществлен. Но требовались большие инвестиции, и предложение поддержки не нашло.

Мы в то время внимательно следили за тем, как развивается программа «Шаттл», и завидовали американцам в том, что им удалось получить финансирование. Честно скажу, мы не понимали, зачем нужен этот комплекс. Полеты на нем стоили очень дорого и не могли быть длительными. Эффективность использования в военных целях была очень сомнительной. Его стартовые сооружения и посадочные комплексы легко уязвимы. При выводе их из строя на создание новых ушло бы слишком много времени, но и новые оказались бы не менее уязвимыми. Выводить спутники в космос гораздо дешевле на небольших ракетах. Корабль «Шаттл» позволяет возвращать спутники из космоса, но трудно представить себе, что в обозримом будущем появятся настолько дорогие спутники, что для их возвращения будет иметь смысл применять «Шаттл».

Много было в нашей организации дебатов по поводу того, стоит ли у нас создавать нечто похожее на американский корабль. Заинтересованных в работах над таким проектом было больше, чем над проектом Цыбина или Феоктистова. Возможно, потому, что он казался более реальным. Однако никаких серьезных доводов для его обоснования найти не могли. Аргумент был один — у американцев есть многоразовая система, а у нас нет. В итоге, чтобы добиться государственной поддержки, придумали объяснение, которое внешне казалось убедительным, — комплекс нужен для обеспечения стратегического равновесия в космосе. Прием сработал, финансирование было выделено.

Конечно, решение принималось не только на основе такой декларации. Она лишь склонила чашу весов в сторону поддержки проекта. На рассмотрение руководства страны были вынесены детально проработанные технические предложения с экономическими расчетами и планом организации работ. Кроме того, наша организация заранее заручилась поддержкой научно-исследовательского института, выступающего в роли эксперта, и военных, которые могли стать заказчиком комплекса. Военные тоже не понимали, зачем им нужна такая система, но опасались, что если они от нее откажутся, то могут что-то упустить в своем противостоянии силам США.

При подготовке предложения у нас долго спорили по поводу того, какой создавать систему. Американскую схему решили не повторять. «Шаттл» выводится на орбиту без использования крупной ракеты. Разгон осуществляется с помощью двигателей, установленных на космическом корабле. Сам корабль закреплен не на ракете, как это делается в одноразовых комплексах, а на больших баках с топливом. Из них топливо поступает в двигатели корабля. На начальном участке выведения кораблю помогают два относительно небольших твердотопливных ускорителя, которые после того, как в них выгорает топливо, отделяются и спускаются на парашютах на поверхность океана. Управление полетом на участке выведения тоже осуществляется системой, установленной на корабле. Схема комплекса хороша тем, что в ней такие дорогостоящие элементы, как двигательная установка и система управления выведением, возвращаются вместе с кораблем на Землю и могут быть использованы многократно. На нашем Совете главных конструкторов была принята другая схема — выведение корабля на орбиту с помощью большой самостоятельной ракеты. На первом этапе ракету предполагалось сделать одноразовой, а в дальнейшем обеспечить возвращение на Землю всех ее блоков и использовать их многократно. Конструкция ракеты должна была с самого начала предусматривать возможность ее последующих изменений. Таким образом, проект предполагал создание многоразовой ракеты, которая была бы способна выводить на орбиту как многоразовый корабль, так и любые другие грузы, в том числе и военного назначения. По своим возможностям эта ракета превосходила все, что было создано до сих пор в мире. Проектанты назвали корабль «Буран»; а ракету — «Энергия».

Как всегда, работы начали с создания кооперации. Она оказалась огромной. К реализации проекта были подключены лучшие силы страны. Появилось много новых участников. На этот раз большую долю работ взяло на себя Министерство авиационной промышленности. Его организации должны были создать корпус космического корабля со всем тем, что присуще самолету — кабиной, шасси, системой управления посадкой, тормозными парашютами и так далее. Оно же отвечало за создание наземного посадочного комплекса для космического корабля и специального грузового самолета для перевозки космического корабля с места приземления к месту старта.

Я не знаю, сколько всего организаций участвовало в проекте. Помню только, что на совещания главных конструкторов собиралось человек по пятьдесят — семьдесят. На наше предприятие была возложена ответственность за программу в целом.

Работы с самого начала потрясали своей масштабностью и обилием новых проблем. Не все, даже в нашей организации, верили в успех дела. Слишком много было сложного. Это относилось как к ракете, так и к кораблю. Например, для изготовления легкого и прочного корпуса ракеты нужен был особо высококачественный металл. Используемые ранее технологии производства листового и профильного проката не годились. Новую задачу пришлось решать металлургам. Элементы конструкции ракеты были необычно больших размеров. Чтобы их изготовить, потребовалось создать уникальные по габаритам станки. Для сборки ракеты и ее испытаний строился корпус — настолько большой, что мог бы вполне вместить в себя футбольный стадион вместе с трибунами.

Впервые для ракетных двигателей решили применить смесь жидкого кислорода и жидкого водорода. Известно, что эта смесь взрывоопасна. Работа с такими компонентами, их производство в больших объемах, хранение, транспортировка порождали свои проблемы. Что касается стартовых сооружений и транспортных систем, предназначенных для доставки комплекса к месту запуска, то они были такими огромными, что производили впечатление нереальных. Однажды руководитель куйбышевского конструкторского бюро Дмитрий Ильич Козлов, вернувшись с места строительства стартового комплекса, мрачно пошутил: «Я видел котлован, который там вырыли, и думаю, что если мы не справимся с тем, за что взялись, то все наши организации в нем можно будет похоронить».

Крупномасштабные работы велись и при строительстве посадочной полосы для космического корабля. К ней тоже предъявлялись особые требования. Предполагалось, что корабль будет садиться на необычно большой скорости, поэтому полоса должна быть существенно больше и намного прочней тех, которые использовались для посадки самолетов. Сотни тысяч тонн высококачественного бетона понадобилось для ее строительства.

Но, конечно, главные проблемы были связаны с созданием самого ракетно-космического комплекса. О сложности большинства из них я могу судить только по содержанию дискуссий, которые велись на технических совещаниях. Взять хотя бы проблему разработки двигателя для центрального блока ракеты. Чтобы вывести комплекс на орбиту, требовалась беспрецедентно большая мощность. Ее можно было развить с помощью нескольких двигателей умеренной тяги, которые, казалось, несложно было сделать, либо одного супербольшого двигателя, в создание которого мало кто верил. Проект двигателя разрабатывался под руководством Глушко. Он выбрал второй путь. Расчеты показывали, что система с одним двигателем должна быть легче, кроме того, развитие космических систем наверняка потребует создания все более и более мощных двигательных установок. Глушко предложил разработать двигатель с тягой семьсот сорок тонн! Это намного превосходило то, чем располагали американцы. Коллектив, руководимый Глушко, обладал высочайшей квалификацией и взялся за работу с большим энтузиазмом. Компоновка получилась очень изящной. Судя по чертежам, двигатель должен был быть компактным и для своей мощности легким. Но, чтобы его изготовить, требовалась очень высокая технологическая культура. Директор завода, на котором предполагалось выпускать двигатели, потратил много сил и нервов, чтобы решить эту задачу. Был период, когда он не верил в успех и в резкой форме пытался доказать, что Глушко от него хочет невозможного. Но Глушко был непоколебим. Он жестко настаивал на освоении тех технологий, на которые рассчитывался проект, и в конце концов добился своего.

Противников этого проекта было много, в том числе в научных кругах. Большая группа ученых даже направила в руководство страны письмо, в котором утверждалось, что проект нереализуем. Я помню, как один из руководителей Академии наук как-то сказал мне: «Эти четыре горшка никогда не полетят». Четырьмя горшками он назвал четырехкамерный двигатель Глушко. Любопытно, что это говорил человек, который не имел никакого отношения к созданию ракеты и не был специалистом в двигателестроении, но он вращался в кругах, где принимают решения, и поэтому мог мешать работе. Но самое обидное то, что, когда ракета прекрасно выполнила полет, этот квазиученый был удостоен высшей награды страны за ее создание. В те времена иногда награждали не за заслуги, а за преданность руководству.

Разработка двигателя завершилась в срок и в строгом соответствии с теми характеристиками, которые предусматривались проектом. Надежность его оказалась высокой. Во время испытаний на наземном стенде он работал во много раз дольше, чем это требовалось для выведения корабля на орбиту. Мне довелось присутствовать на одном из испытаний и, признаюсь, дух захватывало от ощущения того, какая невероятная мощь развивалась за железобетонным укрытием стенда. Руководитель испытаний рассказывал нам, что после того, как начались испытания, в колхозе, расположенном на противоположном берегу реки, километрах в двух от стенда, снизился надой молока у коров. Этому можно было поверить. При работе двигателя наверняка в районе стенда происходило что-то похожее на маленькое землетрясение. Нас особо не трогало временное снижение надоя; мы восхищались тем, какие сложнейшие задачи способны решать люди.

Создание корабля тоже доставило немало проблем. Там также многое делалось впервые. Например, впервые решалась задача посадки из космоса на аэродром. Предполагалось, что посадка должна осуществляться с первой попытки, поскольку на корабле не было двигателей, которые позволили бы ему удерживаться в воздухе без снижения. Проблема усложнялась тем, что на большом участке спуска из-за образования плазмы корабль не мог поддерживать связь с наземными радиолокационными средствами и не имел достоверной информации о том, где относительно него находится посадочная полоса. В этой зоне нужно было осуществлять управление вслепую, по предварительному прогнозу. А к моменту выхода из нее могли накопиться ошибки, корабль мог появиться в поле зрения наземных средств с такими параметрами траектории, при которых нельзя было начать снижение на полосу. Специалистам предстояло придумать способ быстрого определения ошибок и такой метод последующего управления, при котором они компенсировались.

В то время много спорили о том, каким должен быть основной режим управления на заключительном этапе спуска — ручным или автоматическим? Как правильно поступить — доверить управление от начала до конца автоматической системе и управлять посадкой вручную только в случае, если автоматика будет вести себя ненормально, или, наоборот, возложить управление посадкой на пилота и возвращать его автоматической системе лишь в том случае, если пилот справляться с ним не будет? Военные и представители авиационной промышленности настаивали на том, чтобы основное управление было ручным. Они ему больше доверяли. Специалисты нашего предприятия, напротив, считали более надежным автоматическое управление — оно не связано ни с физическим, ни с психологическим состоянием экипажа. Кроме того, при наличии автоматического управления в качестве основного можно было осуществить первый полет без экипажа и проверить работоспособность комплекса, не рискуя жизнью людей. Поскольку главная ответственность за полет лежала на нашем предприятии, предложенная нами концепция была принята. Но это не означало, что режим ручного управления можно было делать позже. Корабль даже в первом беспилотном полете должен был полностью соответствовать тому, в котором полетит экипаж. Так что, независимо от концепции, следовало до первого полета разрабатывать и испытывать оба режима.

Для отработки системы управления спуском создавались сложнейшие лабораторные стенды, на которых с помощью вычислительных комплексов полностью моделировались полет корабля и работа системы управления. Тысячи раз пришлось специалистам имитировать спуск, прежде чем они убедились, что автоматическая система готова к полету.

Для отработки ручного управления, кроме моделирования на стендах, нужны были реальные полеты. Их осуществляли в подмосковном городе Жуковский силами Научно-исследовательского испытательного института. На специальном самолете, представлявшем собой полноразмерный макет космического корабля, поочередно выполняли полеты четыре опытных летчика-испытателя. Макет с пилотами в кабине поднимался в воздух на самолете-носителе, затем отделялся от него и самостоятельно производил посадку на аэродром. Летчики либо управляли посадкой, либо контролировали работу автоматической системы, готовые в любую секунду взять управление на себя. Макет сопровождали истребители, с борта которых производилась киносъемка всего происходящего. Потом специалисты промышленности вместе с летчиками просматривали кинодокументы и анализировали результаты. По авиационной классификации каждый полет относился к высшей категории сложности. К счастью, все они завершились для пилотов благополучно.

Ко времени проведения самолетных испытаний уже была составлена программа первых пилотируемых полетов корабля «Буран» в космос. Предполагалось, что все летчики, проводившие испытания, станут участниками полетов. С таким расчетом их и отбирали. Они готовились к космическим стартам, мечтали о них, но, к сожалению, их мечтам сбыться было не суждено.

На «Буране» впервые задачи управления движением и управления бортовыми системами предполагалось решить в едином вычислительном комплексе. Такая схема давала выигрыш в весе бортового оборудования, но вместе с тем порождала множество сложных проблем. Прежде всего, надо было создать такой вычислительный комплекс и элементную базу для него, разработать программное обеспечение. Этим занималась организация, руководимая Николаем Алексеевичем Пилюгиным. И почти одновременно требовалось спроектировать логику управления бортовыми системами, причем такую, чтобы даже при возникновении неисправностей обеспечивалось наиболее благоприятное выполнение полета. Задача фантастически сложная. Неисправность может возникнуть в любом приборе или агрегате. Тех и других на корабле тысячи. Значит, надо учесть вероятность возникновения тысяч возможных ситуаций. А если неисправности появятся в двух или нескольких системах? Тогда количество вариантов увеличивается до астрономических чисел и заранее проанализировать их становится невозможно. Как быть в этих случаях? Как сделать так, чтобы даже при нескольких неисправностях полет был безопасным? Пришлось искать ответы на все эти вопросы.

По-новому решалась и задача получения электроэнергии. Солнечные батареи для многоразового корабля не годились из-за больших размеров — при доставке на орбиту они бы заняли весь грузовой отсек. Поэтому решили использовать химический кислородно-водородный электрогенератор. А это совершенно новая установка. Для теплозащитного покрытия корабля потребовался принципиально новый, легкий и прочный материал, способный многократно выдерживать высокие температуры. Куда ни посмотри — всюду проблемы, одна сложнее другой.

Работы по всем направлениям шли одновременно: создавались корабль и ракета, строились стартовые сооружения и посадочный комплекс, под Москвой готовился к работе новый Центр управления полетами. Трудности постепенно преодолевались, и вместе с этим крепла уверенность в том, что полет состоится. Настало время, когда на Совете главных конструкторов начали обсуждать планы работ, связанные с подготовкой первого полета. Напряжение заметно нарастало. Пожалуй, последний раз такое волнение испытывали перед полетом Гагарина. Все более и более строгой становилась организация. Заранее составлялись поименные списки всех, кому предстояло непосредственно готовить и осуществлять пуск, делались поминутные графики и детальные инструкции для каждого. Проводились многократные тренировки...

И вот наступает день старта — день, когда будет подведен итог титаническому труду многих тысяч людей; когда ответ на вопрос о том, ошиблись они в чем-нибудь или нет, даст созданная ими техника. Обученные расчеты хладнокровно выполняют одну подготовительную операцию за другой, остальные следят за происходящим по докладам и информации, поступающей на мониторы. Время безжалостно бежит к отметке «Пуск». Есть! В репортаже взволнованно произносится знакомое слово «Зажигание», и гигантский комплекс медленно трогается вверх. Захватывает дух. Проходят секунды. Комплекс устойчиво удаляется от места старта, разворачивается и скрывается за горизонтом. Через девять долгих минут звучит доклад о том, что корабль выведен на орбиту. Телеметрия сообщает, что он функционирует нормально. Еще несколько минут специалисты наблюдают за его работой на экранах мониторов, и вот он уже исчезает из поля зрения наземных станций слежения. Теперь все будут ждать посадки. Никакой информации до выхода корабля из плазмы больше не поступит. Радиолокаторы посадочного комплекса начинают осматривать небо. В воздух поднимаются истребители, чтобы вести съемку процесса спуска. Опять все смотрят на часы. Волнительное ожидание длится около часа. Наконец с посадочного комплекса передают, что «объект» появился в поле зрения локаторов. Через несколько минут пилот одного из истребителей сообщает, что наблюдает «объект» визуально. Это означает — корабль целенаправленно движется к полосе. И почти сразу после этого корабль появляется на телевизионных экранах. Он заходит на посадку точно на среднюю линию полосы, касается ее; открывается тормозной парашют; корабль плавно снижает скорость и останавливается, оставляя впереди себя еще много резервного места. Идеально! Лучше не может быть! Все прекрасно! Испытания многоразового комплекса завершены! Впервые в мире выполнен беспилотный космический полет с посадкой на аэродром!

Те, кто готовил этот блистательный полет, поздравляют друг друга. Они уверены в том, что теперь начнется новая эра освоения космического пространства. Они пока не знают, что их ждет большое разочарование — скоро все работы в этом направлении прекратятся, и многое из того, что они создали, погибнет.

О том, когда в России вновь начнут заниматься многоразовыми системами, сейчас не знает никто. Безумно жалко.

Крутой поворот

В 1985 году в моей жизни произошли большие изменения. Случилось это совершенно неожиданно. Только что завершились наземные испытания станции «Мир», и мы начали подготовку к управлению ее полетом. В один из этих дней меня пригласили в Министерство высшего образования и совершенно неожиданно предложили занять должность ректора МВТУ имени Н.Э.Баумана — того самого вуза, в котором я когда-то учился, а последние несколько лет заведовал кафедрой. Работавший тогда ректором Г.А.Николаев был уже в преклонном возрасте и собирался оставить пост. Мне сказали, что в последние годы вуз стал излишне консервативным и хотелось бы вдохнуть в него новую жизнь.

Предложение меня озадачило. Если бы мне его сделали лет десять назад, я бы не задумываясь отказался. Но теперь ситуация изменилась. Перспектив для новых разработок стало меньше, и я уже не ощущал прежней определенности. Работа в большом вузе могла оказаться более содержательной. Я попросил несколько дней на раздумья и с этим ушел.

Главное, над чем я размышлял, — это может ли быть предложенная работа для меня более интересной, чем та, которой я занимаюсь. Работаешь с увлечением, когда создается что-то новое; когда есть сложная задача, которую очень хочется решить; когда в голове много планов и ты стараешься успеть как можно больше. Рутинное сопровождение консервативного учебного процесса меня не привлекало. С другой стороны, организация учебного процесса современного развивающегося вуза, в котором подготовка специалистов велась бы в неразрывной связи с передовыми исследованиями и инженерными разработками, могла бы стать вполне достойным делом. Я видел такие вузы за рубежом. Современно оснащенные, поддерживающие тесные связи с промышленными предприятиями, они решали научные и прикладные задачи на самом высоком техническом уровне. У нас похожих учебных заведений не было.

Первое, что пришло в голову, — попробовать создать отечественный вуз, в котором было бы, по возможности, применено все лучшее, что накоплено мировой практикой. Очевидно, что сделать это непросто. Потребуются огромные усилия. Проблем будет множество. Во-первых, внутри вуза. Я знал о многих случаях, когда пришедшие в вуз со стороны пытались изменить установившиеся там порядки и терпели фиаско. Во-вторых, вне стен вуза. Для создания хорошей материальной базы потребуются большие финансовые вложения. Без постановления правительства задачу не решить. Но сама идея мне казалась бесспорной. Я предполагал, что ее должны поддержать и в вузе, и в правительстве. Ведь только ориентируясь на передовой мировой уровень, можно подготовить высококлассных специалистов, а значит, не отстать от прогресса. К тому времени я уже имел опыт участия в подготовке правительственных решений и знал, что если предложение изложить в ясной привлекательной форме, да еще упомянуть о престиже страны, то шансы на успех есть. Но я все же колебался, стоит ли за все это браться. Слишком много аргументов против. Когда советовался с людьми, которые знали меня и были в курсе того, как организована жизнь в вузах, то слышал примерно одно и то же: «Идея правильная, но реализовать ее ты не сможешь. Все вузы очень консервативны, и у тебя не хватит сил на такие радикальные изменения». К сожалению, я эти предостережения недооценил. Не мог представить себе, насколько мощное сопротивление меня ожидало. Мне казалось, что если идея правильная, то она должна увлечь и победить чувство привычки.

На мое решение большое влияние оказала беседа с Георгием Аркадьевичем Арбатовым, который в то время руководил Институтом США и Канады. У нас были дружеские отношения, и я мог разговаривать с ним абсолютно откровенно. Арбатов — человек очень образованный, с большим жизненным опытом, много раз читал лекции в американских вузах, поэтому его совет был для меня особо ценным.

К моему удивлению, проблемы высшей школы Георгий Аркадьевич знал гораздо глубже, чем я предполагал. Тема беседы его увлекла. Он стал доставать из шкафа книги о высшей школе США и с сожалением рассказывать мне о том, как быстро растет разрыв в образовании между нами и американцами и какие губительные последствия это может иметь. Он воздержался от прямого совета, но заверил, что если я соглашусь, то он готов помочь в том, чтобы мое предложение о перестройке вуза попало на стол Горбачева — в то время фактического главы государства.

После этой беседы я решил взяться за новое для меня дело. Во время первой встречи с министром высшего образования Г.А.Ягодиным я поделился своими планами и спросил, не будет ли он возражать против подготовки правительственного решения по перестройке вуза. В ответ получил согласие.

Через несколько дней Ягодин представил меня Ученому совету МВТУ. Встреча была холодной. Меня там явно не ждали. Оказывается, на место прежнего ректора Московский городской комитет партии готовил другую кандидатуру — секретаря местного партийного комитета, которого в вузе хорошо знали и поддерживали. Предыдущий ректор согласовывал с ним все решения, поэтому от предстоящей кадровой перестановки никаких существенных изменений не ожидали. Непонятно, кто в этой ситуации отважился пригласить меня. Единственный выступающий от членов Ученого совета, обращаясь ко мне, высказал примерно следующую мысль: «Если будешь покладистым, у тебя может получиться». Так с глухого противостояния началось мое знакомство с коллективом, и отголоски этого настроения я чувствовал в течение пяти лет.

Разумеется, роль дутой фигуры меня не устраивала. Я пришел с определенными намерениями и отступать не собирался. Начал с посещения кафедр, пытался понять, чем они занимаются и в чем видят перспективы. В целом вуз жил бедно, пожалуй, даже хуже, чем тридцать лет назад, во время моей учебы. Похоже, большинство сотрудников привыкли к этой бедности и считали ее нормой. Очень обидно было, что в ведущем вузе страны, где столько талантливых ученых и преподавателей, нет нормальных условий для работы.

Учебный процесс был рассчитан на массовую подготовку «инженеров широкого профиля» — людей, обладающих фундаментальным и общеинженерным образованием, достаточным для того, чтобы в будущем стать специалистами. В послевоенные годы стране нужны были такие люди. Надо было восстанавливать промышленность, а для этого требовались инженерная эрудиция и широкий кругозор. Вопрос о том, в каком направлении специализироваться, решался уже на работе, в зависимости от сложившейся там ситуации. Но теперь промышленные предприятия и конструкторские бюро были заинтересованы получить полностью подготовленных специалистов, чтобы они могли без промедления включиться в рабочий процесс. Высшая школа должна была перестраиваться в соответствии с новыми требованиями. В МВТУ, наоборот, члены ректората и заведующие кафедрами гордились тем, что дают широкое техническое образование, а не специализированную подготовку, и считали это самым большим достоинством вуза. Мои попытки убедить их в том, что в сфере производства произошла переориентация на узкую специализацию и каждое направление требует своих особых знаний, особой квалификации, что при существующем подходе выпускники оказываются не готовыми к работе и часть функций вуза передается промышленности, результатов не давали.

Мои оппоненты против этого не возражали, но утверждали, что при том объеме знаний, который дает вуз, выпускники могут выполнять практически любую работу в своей области. Я чувствовал, что мы разговариваем на разных языках. Снова и снова рассказывал о том, что приходившие к нам на предприятие выпускники год, а то и два, учились для того, чтобы стать настоящими инженерами, а из многих инженеров так и не получалось. Пытался объяснить, что универсальных инженеров не бывает даже в рамках одного тематического подразделения. Молодые, казалось, соглашались и с интересом ожидали моих предложений, а преподаватели с многолетним стажем сразу занимали оборонительную позицию, и было видно, что им не нужны никакие изменения.

Для меня позиция тех, кто возражал, была легко объяснимой. Большинство из них никогда не работало в промышленности и не имело полноценного инженерного опыта. Биографии этих людей были схожи. Оканчивали вуз, оставались в аспирантуре, потом начинали преподавать. И учили тому, что знали, тому, что изучили сами. Передавали свои знания добросовестно и потому были уверены, что все делают правильно.

Конечно, они прекрасно вписывались в рамки существовавшей системы. Беда в том, что сама система имела дефекты. Исторически сложилось так, что наши вузы оказались оторванными от главных научных и инженерных центров. Между ними стояли межведомственные барьеры. Фундаментальные научные исследования проводились в институтах Академии наук, прикладные исследования и разработки выполняла промышленность, а за подготовку специалистов отвечало Министерство высшего образования. Обмен информацией между этими тремя ведомствами был скудный, и по этой причине вузы постепенно становились замкнутыми. Подготовка инженеров в вузах все больше и больше отставала от требований времени. Ощущение было такое, будто за скорым поездом технического прогресса вуз идет пешком. О многом, что происходило в промышленности, здесь знали лишь понаслышке. Многие не чувствовали того, насколько велик разрыв между реальным уровнем техники и их представлением об этом уровне. И промышленность в этом тоже была виновата.

Не могу забыть разговор, который состоялся у меня с научным сотрудником кафедры систем автоматического управления. На вопрос, чем занимается кафедра в научном плане, мой собеседник ответил, что они приступают к новой важной разработке системы управления космической станции «Мир». Меня это поразило. Я знал, что станция уже собрана, испытана и готовится к запуску на орбиту. Я позвонил в свою бывшую организацию Борису Евсеевичу Чертоку — человеку, который возглавлял создание реальной системы управления станцией, — и спросил, зачем они заказали работу МВТУ. Он честно признался: «Просто, чтобы поддержать вуз деньгами». Получалось, что обе договаривающиеся стороны преследовали самые благие цели: одна хотела приблизиться к реальным работам, другая помогала ей это сделать, но так, чтобы не посвящать глубоко в свои дела. В результате в вузе имели приближенное представление о том, чем занимается промышленность, и не знали, насколько далеко она продвинулась в своих разработках.

Сложилась парадоксальная ситуация: инженеров готовили те, кто не имел реального инженерного опыта и не располагал достаточными сведениями о современном состоянии техники и технологий. Я представил себе, что было бы, если бы хирургов готовили люди, которые знают анатомию, но никогда не делали хирургических операций. С инженерами происходило нечто похожее. И механизм действовавшей системы был хорошо отлажен. На годы вперед было известно, сколько и каких лекций прочитают студентам, какие зачеты и экзамены им предстоит сдать. Изменить что-либо было крайне трудно. Кафедры сражались за учебные часы насмерть, потому что от их количества зависело количество преподавателей, а сокращение численности преподавательского состава означало бы для кафедр потерю престижа. Смена преподавателей — тоже явление очень редкое, поскольку уволить человека без его желания было почти невозможно. Все это делало систему устойчивой и высоко надежной.

Изучая жизнь вуза изнутри, я все больше и больше осознавал, что реализация того, что я задумал, будет стоить мне не только больших физических усилий, но и изрядных нервных затрат. Я впервые оказался в положении, когда нужно было выполнять работу при активном сопротивлении окружающих меня людей. На предприятии все было по-другому. Там нас объединяли общие интересы. Любую работу — будь то создание нового корабля или станции, подготовка экипажей или управление полетом — мы выполняли сообща и стремились сделать как можно лучше. Здесь — ничего похожего. Старожилы вуза меня сторонились. Они не допускали мысли, что в их дела может кто-то вмешиваться. На мои призывы к совместной работе не откликались, никаких своих предложений не вносили. Бывали случаи, когда во время совещаний в мой адрес неслись злобные, а то и оскорбительные выкрики. Иногда подкрадывалась предательская мысль: «А может быть, плюнуть на свою затею и, пока не поздно, уйти?» Но мне казалось, что в этом случае я поступил бы нечестно. И я терпел и продолжал искать взаимопонимания с разными людьми, стремясь целенаправленно продвигаться к задуманному.

Планов у меня было много. Хотелось создать в вузе современные проектно-исследовательские центры, которые стали бы базой и для научно-технической деятельности преподавателей, и для профессиональной подготовки студентов. В моем представлении эти центры должны были быть хорошо оборудованными и иметь тесные связи с передовыми научными и промышленными организациями. Я считал, что учебный процесс должен быть построен в соответствии с индивидуальными интересами и способностями каждого студента. Для этого намеревался постепенно перейти от учебных планов вуза или факультетов к индивидуальным учебным планам. Только студент знает, к чему его больше всего тянет и что ему легче всего дается. Уровни подготовки тоже должны быть разными, в зависимости от желаний и способностей студентов. Конечно, хотелось, чтобы выпускники вуза были культурными людьми, интересовались не только техникой, владели иностранными языками и знали правила хорошего тона. Вуз должен способствовать такому воспитанию. И все это казалось вполне осуществимым. Я подолгу обсуждал свои планы с сотрудниками, которые знали, как живут зарубежные вузы, и в конце концов написал письмо Горбачеву с предложением создать на базе МВТУ вуз нового типа. Новизна заключалась в структуре вуза и в подходах к подготовке инженеров.

Я понимал, что обсуждать мое предложение в МВТУ бессмысленно — его наверняка отвергнут. В Министерстве — тоже нецелесообразно, поскольку оно хочет быть в одинаковых отношениях со всеми вузами и не станет добиваться привилегий для одного из них. И я, никому не показав, передал письмо Арбатову, а он, как и обещал, сделал так, чтобы оно попало в руки Горбачева.

Михаил Сергеевич письмо прочитал. Предложение ему понравилось, и он попросил А.И. Лигачева — члена Политбюро, контролирующего высшее образование, — обсудить его с теми руководителями, которых это предложение касалось. Недели через две меня пригласили на совещание к Лигачеву. Там были представители правительства, Министерства высшего образования, партийных органов. Предложение поддержали и приняли решение подготовить проект постановления правительства по его реализации.

Я был очень доволен. Мне казалось, в МВТУ все обрадуются тому, что у них появляется перспектива работать в тех условиях, которыми располагают лучшие вузы мира. Наивно надеялся, что даже скептически настроенные старожилы изменят свое отношение к переменам. Но дела развивались не так, как я ожидал. Первый сигнал предстоящего сопротивления я получил уже в комнате совещаний Лигачева. Выходя, я столкнулся с первым секретарем Бауманского райкома партии А.Н.Николаевым. По выражению его лица понял, что он кипит от злости. Свирепо сверкнув глазами, он почти по-командирски рявкнул: «Вы почему ко мне не зашли?» Я ничего не ответил. Меня ошеломил этот окрик. Я искренне не понимал, почему должен к нему заходить. Он не являлся специалистом в области образования и не имел со мной никаких служебных отношений. Потом мне со всех сторон стали подсказывать, что Николаев — главная фигура в районе и если я хочу чего-то достичь, то должен с ним советоваться, регулярно докладывать о состоянии дел, всеми силами демонстрировать, что считаю его своим начальником. Мне все эти рекомендации были предельно противны.

Никогда раньше я не имел дела с местными партийными руководителями и не представлял себе, каким высокомерием они пропитаны и какой сильной реальной властью обладают. Как бы то ни было, но пресмыкаться перед Николаевым я не собирался. Он это видел и прощать мне такой независимости не хотел. На следующий день после совещания у Лигачева ко мне в кабинет ворвался секретарь партийного комитета МВТУ — тот самый кандидат в ректоры — и начал выражать свое негодование по поводу того, что я посмел направить письмо Горбачеву, не посоветовавшись с ним. Я с трудом сдержал себя. Хотелось верить, что люди, увлеченные настоящей работой, все равно окажутся сильнее партийных приспособленцев, и нам вместе удастся преодолеть сопротивление. Несколько следующих месяцев ушли на подготовку постановления. Его проект писался в кабинетах аппарата правительства, и мне надо было согласовывать каждую фразу. Но это работа была приятной — квалифицированные доброжелательные работники аппарата во всем оказывали поддержку. Они подсказывали, какие детали нельзя упустить в постановлении, как проще всего решить проблему финансирования, в какой последовательности и с чьей помощью легче всего собрать согласующие подписи. Вопрос согласования оказался самым тяжелым. Под проектом постановления должны были расписаться десятки руководителей разных ведомств. Попасть к каждому из них сложно, а уговорить отдать нам часть своих денег — еще сложнее. Приходилось делать по нескольку заходов. Конечно, помогали старые связи, но все равно дело двигалось медленно. Окончательно судьба постановления решалась на заседании Политбюро ЦК КПСС. Впервые мне довелось быть свидетелем работы этого органа. Наш вопрос был седьмым из восьми запланированных на тот день. Меня попросили прийти за полчаса до начала заседания, чтобы плакаты, которые иллюстрировали существо предлагаемых решений, можно было повесить в зале заранее. Заседание проходило в Кремле, в том же здании, где работало руководство правительства, но в другом крыле и этажом выше. Зона усиленно контролировалась людьми из органов безопасности. Все они были в гражданской одежде и, по-видимому, заранее знали тех, кто приглашен. Вели себя очень учтиво: проверяли пропуска, просили открыть папки и портфели, но больше никакого досмотра не производили. Войдя в приемную, я передал плакаты кому-то из референтов и остался ждать. Несколько докладчиков пришли раньше меня. Их легко можно было отличить от референтов и офицеров безопасности, поскольку они были подчеркнуто собранны, как перед выходом на сцену, и каждый держал в руках документы. Вскоре после меня пришли остальные приглашенные, а минут за пять до начала заседания стали собираться и члены Политбюро. Появился Б.Н. Ельцин. Протянул мне руку, чтобы поздороваться, и задал практически тот же вопрос, что и Николаев: «Ты почему ко мне не зашел?» Значит, и он считал, что я нарушил субординацию. Я чувствовал, что надо успеть сгладить впечатление, пока он не вошел в зал. Ответил торопливой просьбой: «Борис Николаевич, так получилось, поддержите, пожалуйста». Услышал в ответ: «Ладно». Теперь оставалось только ждать.

В этот день Политбюро, видимо, рассматривало разные вопросы. В приемной находились военные, представители Министерства иностранных дел, академики, еще несколько человек, которых я в лицо не знал. Никто ни у кого ничего не спрашивал.

Мне пришлось ждать своей очереди часов пять. Наконец, пригласили меня. У входа в зал референт потихоньку попросил сразу пройти на трибуну. Я прошел вдоль длинного стола, за которым сидело человек пятнадцать-двадцать, по-видимому, члены и кандидаты в члены Политбюро. Мои плакаты были уже развешены вдоль стены. Заседание вел М.С.Горбачев. Он без всяких вступительных слов предложил мне начинать: «Докладывайте, только коротко. Имейте в виду, что Ваш проект все читали». Я быстро изложил суть предложения. Ответил на несколько простых вопросов. Потом Горбачев подытожил: «Мы решили проект поддержать, кроме одного: название вуза менять не будем. Иначе нам житья не дадут Ваши же люди». Я предлагал переименовать вуз в университет. Попытался настоять на своем, поясняя, что название «училище» для передового вуза едва ли подходит. Но Горбачев был тверд. Видно, они заранее уже обо всем договорились. Возражать бесполезно. Я был несказанно рад тому, что предложение принято, и больше спорить не стал. Поблагодарил всех и вышел.

Через несколько дней Постановление прислали в МВТУ. Мне казалось, о том, что произошло, можно было только мечтать. Нам разрешалось вводить новые формы обучения, выделялись большие средства для развития учебных программ, оснащения лабораторий, проведения исследовательских и опытно-конструкторских работ. Постановление предусматривало строительство нового великолепного вузовского городка, и для этого на окраине Москвы в зеленой зоне был выделен большой участок земли. Когда я зачитывал текст постановления на заседании расширенного Ученого совета, люди аплодировали. Конечно, не все. Некоторые сидели с каменными лицами. Но я верил, что развивать вуз будут те, кто аплодирует.

Реализация постановления началась без промедления. Довольно быстро увеличили объем фундаментальной подготовки и даже ввели в ней альтернативные разделы, которые студенты могли выбирать по своему усмотрению. Сформировали программу гуманитарного образования и удвоили время, отводимое на изучение иностранных языков. Организовали базовую подготовку по информационным технологиям. Все эти изменения не вызвали особых возражений, поскольку не очень усложняли жизнь преподавателей. По мере поступления средств кафедры проводили переоснащение лабораторий и, конечно, делали это с большим энтузиазмом.

Проблемы, как я и ожидал, начались при рассмотрении вопросов профилирующей подготовки. Главная причина заключалась в том, что многие заведующие кафедрами не знали, как фактически организована работа инженеров в промышленности. Мы приглашали на заседания Ученого совета руководителей промышленных организаций, которые рассказывали о направлениях деятельности инженеров, делились своими представлениями о том, каким должен быть выпускник вуза. Но их выступления до сознания не доходили. И ничего удивительного, со слов такие вещи не воспринимаются. Чтобы глубоко понять, что должен уметь делать инженер, надо работать инженером. И не в прошлом, а в настоящем.

Вскоре после принятия постановления нам удалось организовать в вузе инженерные подразделения и начать несколько довольно крупных опытно-конструкторских работ. Я надеялся, что это сдвинет дело с мертвой точки. Работы требовали настоящей инженерной квалификации и должны были увлечь. Когда они начались, обнаружилось, что никто из участников не умеет составлять техническое задание, разрабатывать проекты, готовить конструкторскую и технологическую документацию для производства. Мы приглашали инженеров из промышленности для оказания помощи. Мне представлялось, что уж теперь-то все изменится. Но я опять ошибся. Оказалось, что в опытно-конструкторских работах участвуют одни преподаватели, а нормы жизни вуза диктуют другие. По мере того как усиливался интерес молодых к новым подходам, росло противодействие тех, кто считал себя столпами вуза.

Признаюсь, психологическая атмосфера в МВТУ угнетала. Она разительно отличалась от той, к которой я привык. На предприятии все кипело. Главным стимулом жизни было заглянуть в неизведанное, и для этого создавали уникальную технику. Планов было много. Люди были ненасытны. Желания всегда обгоняли возможности. И, как правило, чем квалифицированнее был специалист, тем более смелые предложения он выдвигал. Обсуждения предложений часто сопровождались спорами, иногда очень острыми, но эта полемика относилась лишь к способу решения той или иной задачи, а не к самой идее продвижения вперед.

В вузе ничего похожего на эту динамику нет. Учебные программы не меняются по многу лет. Преподаватели из года в год проводят занятия одного и того же содержания, и это считается вполне нормальным. Долгая размеренная жизнь привела к тому, что освоение нового для многих перестало быть стимулом. В то же время чувство самоуверенности у тех, кто возглавляет учебную работу, здесь развито очень сильно. Критика в их адрес вообще не принята. Любой намек по поводу того, что кое-что может быть сделано лучше, чем они делают, воспринимается почти как личное оскорбление.

Я пришел в вуз, предполагая, что буду жить в том же ритме, к которому привык. Но старожилы никак не хотели менять установившийся порядок и решили защищать его всеми силами. Конечно, не все. Большинство преподавателей с многолетним опытом было полностью увлечено своей работой и не участвовало ни в каких интригах. Тон в вузе задавала относительно небольшая группа профессоров, которые уверовали в свое величие и всегда были в центре внимания. Они привыкли устанавливать порядки сами. Вначале они оказывали пассивное сопротивление, просто не участвуя в преобразованиях. Потом, когда увидели, что изменения происходят независимо от них, начали проявлять активность. Первое, что они попытались сделать, — использовать рычаги давления партийного комитета. Некоторые заведующие кафедрами (наверное, сейчас они считают себя демократами) заходили ко мне и говорили, что все вопросы я должен решать вместе с партийным руководством. Я отвечал, что самые квалифицированные работники вуза участвуют в заседаниях Ученого совета и в регулярных совещаниях, проводимых ректоратом, что там, а не в партийном комитете, следует обсуждать вопросы, относящиеся к учебной и научной деятельности. Эти ответы их не устраивали. Меня многократно вызывали в институтский партийный комитет и даже в Московский городской комитет партии, пытаясь подчинить партийным органам. Я от такого подчинения уклонялся.

Увидев это, старожилы решили действовать сами. Через пять лет после вступления в должность ректора я должен был отчитаться о проделанной работе перед собранием представителей трудового коллектива. И к этому событию они приурочили свою контратаку. Готовились тщательно. Разрабатывали сценарий, отбирали участников собрания и выступающих. Ко мне приходили люди и рассказывали, какая работа проводится, советовали принять превентивные меры. Я не хотел этого делать. Мне просто стало противно. Терпение было на пределе. Я решил, что если запланированный спектакль состоится, то уйду из вуза. Заранее договорился об этом с Г.А.Ягодиным. К моему удивлению, он уже знал о том, что готовится, и просто решил не вмешиваться. Он и до этого все время был в стороне, а когда узнал, что назревает конфликт, тем более решил занять позицию стороннего наблюдателя.

Вообще, мне это казалось странным. В промышленности министр, дав согласие на осуществление какого-нибудь крупного проекта, чувствовал себя его главным участником. Он добивался принятия правительственных решений, помогал организовать кооперацию, регулярно контролировал ход выполнения работ и там, где требовалось, оказывал активную поддержку. В высшем образовании согласие министра в основном означало только то, что он не возражает.

Собрание прошло так, как и готовилось. Было много злобных выпадов и никаких предложений по поводу развития вуза. Главные организаторы остались в тени. Некоторые из них даже не участвовали в собрании. Другие были в зале и наслаждались результатами своей «деятельности».

Я, как и планировал, после собрания из вуза ушел. Ушел навсегда. Пять лет жизни потрачено. Вскоре я узнал, что всех руководителей, которые меня поддерживали, из вуза выжили. Очень сожалею, что доставил им неприятности.

Конечно же, я осознаю, что воспроизвожу события такими, какими они запечатлелись в моем сознании. Наверняка есть немало людей, которые оценивают их совсем иначе.

Новые времена

Девяностые годы оказались для нашей страны драматическими. Я написал «для нашей страны» и задумался, какую страну я имею в виду — Советский Союз или Россию? Пожалуй, обе. Советский Союз прекратил свое существование, а Россия из основы могущественной державы превратилась в слабое государство с разрушенной экономикой и увядающей культурой. И такие радикальные изменения произошли совершенно неожиданно, быстро, без серьезного противодействия и жертв. Наверное, историки и социологи будут с большим интересом изучать события этого времени, а нам довелось быть их свидетелями и невольными участниками. Конечно, каждый оценивает происходящее по-своему. Я его воспринимаю как безобразное исполнение хороших замыслов.

Безусловно, все началось с Горбачева. Он пришел к власти относительно молодым и стремился стать прогрессивным руководителем. До него в стране царила жесткая партийная диктатура. Абсолютно все организационные решения военных и хозяйственных руководителей контролировались партийными органами. На ответственные должности назначали только с согласия этих органов. Как правило, для занятия даже мало значащего руководящего поста необходимо было стать членом партии. Вступление в партию рассматривалось как некая клятва верности — обещание того, что вступающий будет поддерживать партию. Никакой критики политики партии не допускалось.

Горбачев, по-видимому, искренне хотел демократических перемен. Он добился, чтобы люди могли открыто высказывать свою точку зрения, не опасаясь преследования за инакомыслие.

На мой взгляд, два политических деятеля сыграли выдающуюся роль в послереволюционной жизни нашей страны. Они в два этапа изменили ее состояние — из политической тюрьмы в открытое общество. Первым был Н.С. Хрущев, покончивший с массовыми политическими репрессиями, а вторым — М.С. Горбачев, вернувший народу свободу слова. Возможно, Горбачев и сам не предполагал, к каким последствиям приведет его решение. Да я думаю, и никто другой этого не предполагал. Люди вначале робко, как бы проверяя надежность принятых решений, а потом все активнее и активнее стали высказывать свое недовольство существовавшим строем. Истосковавшись по свободе слова, они стали организовывать митинги и говорить на них о наболевшем, о том, с чем больше мириться не хотели. Количество митингов и число их участников быстро росли. Появились постоянные ораторы. Обычно, это были люди, ранее незаметные и теперь стремившиеся к популярности. Они начинали играть роль локальных лидеров. Конечно, митинги не могли быть местом серьезных дискуссий, но они рождали у участников дух единства и стремление решительно поддерживать своих лидеров. Таким образом на митингах формировалась новая мощная политическая сила. Ее главной целью стало — покончить с прошлым.

Опасаясь того, что возникшее массовое движение приведет к беспорядкам, партийные лидеры попытались повлиять на ход событий. Они начали направлять на митинги своих представителей с целью привести это движение в какое-то организованное русло. Но было уже поздно. Партийных функционеров и всех, кто их поддерживал, участники митингов полностью отвергали. Партия стала терять авторитет и власть. Это, естественно, породило в партии волну недовольства политикой Горбачева.

В условиях начавшихся перемен был сформирован новый состав Верховного Совета СССР — советского парламента. На этот раз его формирование проходило почти демократически: половина депутатов была избрана территориальными округами при свободной конкуренции; вторая половина — общественными организациями и Академией наук в соответствии с выделенными им квотами. Такой подход был применен впервые. Раньше все кандидаты в депутаты отбирались Центральным Комитетом партии и выборы подменялись голосованием за назначенного кандидата при отсутствии конкуренции.

Несмотря на предоставленную свободу, во многих регионах страны партийным органам удалось удержать избирательную кампанию под своим контролем и провести в депутаты своих кандидатов. Особенно в этом преуспели республики Средней Азии.

Наибольший демократизм был проявлен в Российской Федерации и республиках Прибалтики. Так или иначе, в Верховном Совете встретились две силы — новая демократическая и, еще удерживающая власть, партийная. Сторонников демократии было меньше, но они пользовались большей поддержкой народа.

Верховному Совету удалось принять принципиально важное решение — учредить пост президента страны как главы государства. Тем самым была подготовлена почва для того, чтобы забрать власть у партии. Горбачева избрали первым президентом. Теперь от того, какую линию займет в Верховном Совете Горбачев, решающим образом должна была зависеть дальнейшая судьба страны.

Ключевым вопросом стало отношение Горбачева к партии. Демократические силы настойчиво предлагали изъять из Конституции статью о ее руководящей роли. Партию никто не избирает, никто не может контролировать ее решения, поэтому она не должна обладать властью в демократической стране. Но Горбачев столь же настойчиво возражал против этого предложения. То ли он не верил, что ему удастся провести такое решение через консервативную часть собрания, то ли сам считал, что только единая партия способна управлять страной, — можно только гадать. Неуступчивая позиция Горбачева в этом вопросе погасила у многих веру в то, что через существовавшие органы власти удастся развивать демократию. Внутри Верховного Совета стали усиливаться тенденции представителей республик к получению независимости от Москвы. К тому времени централизация управления страной перешла все разумные пределы. Республики без согласования с Москвой не могли принять ни одного значимого решения. Как мне рассказывал один из руководителей Литвы, даже цену на новый вид торта им приходилось утверждать в Москве. Естественно, когда появилась возможность открытых дискуссий, республики начали ставить вопрос о предоставлении им большей самостоятельности. По их настоянию под Москвой в Ново-Огарево собралась комиссия по разработке текста нового Союзного договора. Доминирующим настроением в комиссии было преобразовать единое централизованное государство в союз независимых государств с общим координирующим центром.

Для многих руководителей страны готовящиеся изменения казались губительными. Они видели в них развал страны, разрушение ее экономики и системы обороны. Когда после окончания первой сессии Верховного Совета Горбачев ушел в отпуск, была сделана попытка силовым способом остановить начавшийся процесс.

И вот 19 августа 1991 года вице-президент Янаев, секретарь Центрального Комитета партии Бакланов, премьер-министр Павлов и руководители силовых министерств Крючков, Язов и Пуго объявили по радио и телевидению о введении в стране чрезвычайного положения и создании Государственного комитета с их участием, который в период чрезвычайного положения будет высшим органом власти. О Горбачеве сообщили, что он болен. В Москву в тот же вечер ввели войска.

Скажу честно, мне от этого объявления стало страшно. Я испугался, что возвращается тридцать седьмой год — год массовых репрессий и самого жестокого подавления всякого свободомыслия. Моя супруга почему-то была уверена, что народ уже вышел из повиновения и больше покорить его невозможно.

В следующие два дня события развивались, как в несложном детективе. На улицах собирался возмущенный народ, в основном молодежь, начинали строить баррикады и высказывать резкий протест против присутствия войск в Москве. Вице-президент России Руцкой в сопровождении нескольких автоматчиков полетел в Крым и освободил там из под домашнего ареста Горбачева (оказалось, что Горбачев был изолирован от внешнего мира силами Комитета государственной безопасности). Все члены только что созданного Государственного комитета по решению российских властей были арестованы. Чрезвычайное положение закончилось.

Но вся эта история остается крайне загадочной. В ней много тайн и предположений. Возможно, акцию негласно поддерживал Председатель Президиума Верховного Совета СССР Лукьянов. Иначе он бы срочно собрал на экстренное заседание Верховный Совет. Кое-кто считает, что акция была согласована и с Горбачевым, как попытка остановить ново-огаревский процесс, и что домашний арест Горбачева был лишь инсценировкой, придуманной для имитации его непричастности. Иначе, зачем организаторы переворота прилетали к Горбачеву до того, как объявили о чрезвычайном положении, и сразу после того, как почувствовали, что их план проваливается? Наконец, почему план переворота так легко провалился? Что-то не сработало? Или что-то произошло неожиданное? Или демократические силы оказались сильнее, чем предполагали? Точно о том, что произошло, знают лишь главные участники событий.

Так или иначе, попытка переворота еще раз показала, на что способна старая система, и окончательно решила вопрос в пользу коренного изменения государственного устройства.

Любопытные метаморфозы происходили в это время с карьерой Б.Н. Ельцина. Он был переведен из Свердловска в Москву и назначен (формально избран) Первым секретарем Московской городской партийной организации. Вскоре после этого его избрали кандидатом в члены Политбюро. Ельцин был опытным, жестким, амбициозным партийным руководителем. Обращал на себя внимание пылкими и прогрессивными, по меркам тех времен, выступлениями. Вначале он горячо поддерживал инициативы Горбачева и активно пропагандировал ведущую роль партии в начавшихся преобразованиях. Потом у него с Горбачевым возникли разногласия, оказавшиеся непримиримыми. В знак своего несогласия с действиями Горбачева Ельцин демонстративно вышел из состава Политбюро, очевидно, надеясь остаться руководителем Московской партийной организации. Добровольный выход из Политбюро был случаем беспрецедентным и крайне нежелательным для партийного руководства. Он показывал народу, что в высшем звене партии тоже существуют разногласия. Простить такого Ельцину не могли. Незамедлительно после крамольного заседания Политбюро собрали внеочередной пленум Московской партийной организации, на котором под руководством Горбачева с нарушением существовавшего Устава партии Ельцина освободили от занимаемой должности. Пленуму предшествовала короткая встреча Горбачева с секретарями районных комитетов партии, где договорились, что все они выступят с критикой Ельцина. И секретари обещание выполнили с усердием. Я помню, как люди, которые всегда стремились подобострастно угождать Ельцину, вдруг превратились в его лютых врагов. В их речах и глазах было столько злости, что, казалось, они были готовы поставить подписи под любым приговором.

Партийная карьера Ельцина завершилась, но это его не сломило. Отвергнутый партийным руководством, он встал на сторону митингующих демократов, приняв их лозунги, и возглавил движение против коммунистического режима. Для манифестантов это был большой подарок. Широко известный в стране руководитель встал в их ряды. Ельцин быстро получил широкую поддержку в стране и был избран первым в истории президентом Российской Федерации.

При введении чрезвычайного положения Ельцин вновь возглавил демократические силы. Это сделало его на какое-то время самой популярной фигурой в Советском Союзе, а может быть, и в мире. Роль лидера Ельцину явно нравилась. Кроме того, велико было стремление одержать политическую победу над Горбачевым. Вскоре после провала путча он подписал тройственное соглашение о превращении России, Украины и Белоруссии в самостоятельные государства. Советский Союз распался. Ельцин стал президентом независимой страны.

Западные руководители с восторгом приветствовали распад СССР. На мировой арене перестала существовать одна из двух самых сильных в военном и политическом отношении держав. Теперь США — единоличный лидер, а опасность распространения коммунизма уходит в прошлое. А мы начали жить по-новому. Мы видели и ощущали на себе, как независимая Россия делала свои первые шаги. Ситуация менялась быстро. Руководящая роль коммунистической партии была отменена сразу. Мы обрели демократию. Потом, одна за другой, стали возникать проблемы.

Главные проблемы были связаны с распадом Советского Союза. Между республиками существовали жизненно важные экономические связи, СССР имел единые энергетическую и транспортную системы, единую границу, единую систему обороны. Теперь каждой республике предстояло все радикально перестраивать и многое создавать заново. Было очевидно, что безболезненно это не пройдет. Конечно, не все мотивы свершенного мне известны, и я могу делать ошибочные выводы, но у меня сложилось впечатление, что на том этапе личные амбиции руководителей оказались сильнее государственных интересов.

Так или иначе, дело было сделано, и Россия приступила к строительству своей государственной системы. Ельцин сформировал правительство и консультативные органы из новых людей, в основном из тех, с кем познакомился в ходе борьбы с прежним режимом. Одним из основных критериев была личная преданность. Особо ценилось знание английского языка, как некий признак тяготения к Западу.

Как и следовало ожидать, с первым правительством России не повезло. Его участники не имели никакого опыта в решении государственных вопросов и поэтому наделали много непоправимых ошибок. Намерения правительства были вроде бы понятны и соответствовали настроению народа. Оно делало шаги по направлению к либерализации жизни во всех ее областях. И многое ему удалось. Была отменена цензура, люди получили возможность свободно торговать и иметь свои валютные счета в банках, совершать поездки за рубеж и приобретать недвижимость. Появились и другие свободы. Но, для того чтобы создать нормальный экономический фундамент новой страны, одних освобождающих решений было недостаточно. Нужна была целая программа мер, которая позволила бы осуществлять планомерный перевод экономики из состояния централизованного управления на рыночные рельсы. К сожалению, по этому пути правительство не пошло. Вместо того чтобы взять на себя управление переходным процессом, оно решило быстро разрушить старую систему и дать свободу частному предпринимательству практически безо всякой государственной поддержки. Раньше все предприятия получали деньги от государства, теперь большинству из них было предложено зарабатывать деньги самим. Правительство, очевидно, считало, что одной личной заинтересованности работников будет достаточно для быстрой перестройки и развития сферы производства. При этом оно почему-то упустило из виду, что частное предпринимательство в сфере производства может развиваться только на основе прибыльных предприятий, а советские заводы и агропромышленные комплексы были построены и оснащены не так, чтобы приносить прибыль, а так, чтобы осуществлять централизованные поставки в заданный срок и в заданных объемах. Многие из них приносили убытки. Чтобы превратить их в прибыльные, нужно было менять структуру, приобретать оборудование, заново организовывать кооперацию. Это требовало денег и времени. Неумелая политика привела к тому, что заводы начали закрываться, люди увольнялись; коллективы, владевшие знаниями и опытом, распадались. Особо сильный удар был нанесен по производствам со сложными технологиями — по электронной, приборостроительной, телекоммуникационной, радиопромышленности.

Совершенно очевидно, что резкое ослабление государственной поддержки отразилось и на жизни космической отрасли. По существу, в пилотируемой космонавтике сохранилась только одна крупная работа — обеспечение полета орбитальной станции «Мир». Создание этой станции было, безусловно, очень крупным достижением. Но это плод труда наших ученых, инженеров и производственных коллективов в советский период. С началом реформ возможности для их деятельности неузнаваемо сократились. Работы над многоразовыми системами полностью прекратились. Перспективы для создания новых отечественных кораблей и станций практически исчезли.

Проблемы выживания заметно снизили интерес общества к космосу. Средства массовой информации не рассказывают людям в полной мере даже о том, что удается сделать. Например, совсем недавно состоялся фантастический полет на станции «Мир» врача Валерия Полякова. Полтора года он провел в космосе для того, чтобы на себе проверить, насколько опасны или безопасны длительные полеты. Валерий выполнил на борту станции широкую программу медицинских исследований и сам стал уникальным объектом для последующего изучения. Но и об этом событии люди почти ничего не узнали.

К сожалению, смена экономической политики не привела к развитию ни одну сферу производства. За первые пять лет объем выпуска продукции сократился наполовину. Сейчас наше отставание стало значительно большим, чем оно было прежде, и думаю, что во многих случаях преодолеть его своими силами не удастся. Спад производства отразился на всем. Во-первых, уменьшилась общая масса товаров в стране, и из-за этого снизился средний уровень жизни. Доходы значительной части населения оказались ниже прожиточного минимума. Появилась массовая безработица. Сокращение производства естественно привело и к снижению заказов на новые разработки. Это, в свою очередь, оставило без финансирования многие конструкторские бюро и научно-исследовательские институты. Кроме того, из-за спада производства резко сократился сбор налогов, поступающих в государственный бюджет. Соответственно уменьшился объем финансирования тех ведомств, которые без государственной поддержки существовать не могут. В критическом положении оказались армия, образование, здравоохранение.

Одновременно с разрушением самих основ нормальной экономики были созданы благоприятные условия для личного обогащения за счет государственных средств. Частные компании получили возможность приобретать за бесценок государственную собственность, участвовать во внешней торговле сырьевыми ресурсами и в урегулировании межгосударственных финансовых отношений с большой выгодой для себя. Частные банки для получения прибыли стали пользоваться деньгами государственного бюджета. Некоторые компании освобождались решением президента от уплаты налогов, а потом торговали этой привилегией. Немало возможностей для наживы открывали упущения в законодательстве.

Понятно, что такая ситуация должна была привлечь любителей легкой наживы. Так и случилось. Создавались организации, приносящие баснословно большие доходы их руководителям. Добытые деньги переводились за рубеж на личные счета. Страна в это время беднела.

Слабость правоохранительной системы и наличие источников обогащения создали благоприятные условия для бурного роста преступности. В течение короткого времени в стране выросли крупные преступные организации, которые грабят народ и государство. В них появились собственные карательные силы, которые осуществляют заказные убийства, взрывы и поджоги имущества. Карательные меры принимаются и по отношению к правоохранительным органам. По этой причине борьба с преступностью ведется с большой осторожностью и не затрагивает главные криминальные центры.

В руководстве страны прекрасно видели, что происходит, но эффективных мер для нормализации положения не принимали. Некоторые из тех, кто оказался у власти, поняли, что ситуацию можно использовать и в личных интересах. Одни начали сами приобретать акции богатеющих компаний и получать часть их прибыли; другие — брать большие взятки за предоставление законного или незаконного доступа к источникам обогащения. Фактические доходы многих руководителей стали несоизмеримо выше их должностных окладов. Понятно, что отказываться от таких доходов им не хотелось. Система стала устойчивой.

В стране быстро меняются нравственные ориентиры. Основным приводным механизмом становятся деньги. К тем, кто владеет большими деньгами, постепенно переходит реальная власть. С оглядкой на этих людей пишут законы и указы. От них зависят средства массовой информации. В соответствии с их запросами в стране создается особый мир дорогого сервиса и буйных развлечений. Новые богачи — люди, как правило, невысокого интеллекта, поэтому культурный уровень общественной жизни стал быстро падать. Вместе с тем люди, которые в нормальной стране являются лидерами прогресса и оказывают самое сильное влияние на духовное развитие нации, — деятели культуры, науки, образования в новой России оказались невостребованными. Часть из них уехали, а оставшиеся не имеют нормальных условий для работы и даже средств для достойного существования.

Сложилась парадоксальная ситуация. Казалось бы, произошли демократические перемены. Народ получил возможность говорить то, что он думает; выбирать в руководство страны того, кого он считает нужным. Но руководители, которых сейчас избирает народ, заботятся о своем народе меньше тех, кто был у власти раньше.

Партийное руководство Советского Союза, хотя и удерживало власть силой, тем не менее стремилось демонстрировать свою состоятельность. Оно добивалось того, чтобы в стране не было безработицы, поддерживался общественный порядок, существовали планы развития экономики. Теперь с решением социальных вопросов дела обстоят значительно хуже, а что касается планов развития или хотя бы планов совершенствования законодательства, которые вселяли бы надежду на будущее улучшение ситуации, то народ о них ничего не знает.

Сейчас почти никто не берется предсказывать, как будут развиваться события. Большинство сходится во мнении, что переходный процесс затянется надолго, и прежде чем страна встанет на устойчивый путь, пройдут десятилетия. Нужно время, чтобы люди психологически освоились с новой ситуацией. После этого появится нормальное законодательство и на его основе — нормальное развитие.

Покинув вуз, я поступил на работу в российское отделение компании IBM — крупнейшей международной компьютерной корпорации. Я занимался вопросами, связанными с организацией производства компьютеров IBM на российских заводах. В этой работе мне приходилось одновременно иметь дело с представителями российского и западного делового мира, и я видел, насколько разные у нас подходы к жизни. Я бы сказал, разные культуры. В данном случае, говоря о культуре, я имею в виду не объем знаний и не умение себя вести в обществе, а то, в каких условиях люди приучены жить. В этом смысле понятие культуры людей перекликается с понятием культуры растений. Нельзя говорить, что одна культура лучше, а другая хуже; они просто разные. И так же как для акклиматизации растений нужно время, соизмеримое с периодом их вегетации, для перестройки людей, то есть для смены культуры, по-видимому, потребуется время, сопоставимое с жизнью целого поколения.

Видно, каждому поколению в нашей стране суждено переживать какие-то потрясения. Нашим прародителям пришлось пережить революцию, приведшую к власти малокультурных жестоких людей, и стать жертвами деспотизма. Родители были свидетелями и жертвами второй мировой войны, которая унесла десятки миллионов жизней. А нам преподнесли подарок новоявленные демократы. Они сломали тоталитарную политическую систему в стране, но по своей неопытности одновременно разрушили нравственные и экономические основы жизни народа.

Развитие остановить нельзя. Цивилизованная жизнь в России настанет, и, наверное, ее время не за горами. Культурные ценности вновь обретут свою притягательную силу. Я сейчас искренне завидую тем, кто в эту жизнь войдет.

Завершая воспоминания

Вспоминая эпизоды прожитого, я невольно задумался над тем, как любопытно устроена наша память. В ее лабиринтах чувствуешь себя, словно в библиотеке. Будто книгу выбираешь. Останавливаешь свой выбор на чем-то, и память услужливо предлагает много фрагментов (глав), а потом детально воспроизводит то, что тебя особо заинтересовало. Наверное, когда люди начинали писать книги и, потом, когда создавали программное обеспечение для компьютеров, они придерживались той же структурной логики, по которой организована их собственная память.

Я «прочитывал» наугад одну «главу» за другой и видел, что каждая из них довольно объемна. Настолько, что зачастую не хотелось читать их полностью. Большинство я вообще не открывал. Иногда потому, что они мне казались неинтересными, а иногда просто не хотелось второй раз переживать что-то неприятное. И с таким непростым багажом живет каждый. Доступа в тайники памяти нет никому, кроме владельца. А он открывает для других лишь ту их часть, которую считает нужным. Наверное, это правильно — слишком много там сугубо личного.

Но память удержала не все. В ней нет многих имен, и события, протекавшие однообразно, сохранились лишь в виде общих зарисовок. Зато эпизоды, которые вызывали много душевных переживаний, запечатлелись очень подробно, и вспоминать их приятно. Это хорошее свойство памяти, потому что эмоции сопровождают самую интересную, самую яркую часть жизни. И не только сопровождают. Они играют в ней очень важную роль. Без них не может быть дерзаний, настоящего творчества, больших результатов. Я вспоминаю, как эмоционален был Королев. Могу представить себе, какую гамму чувств испытывает композитор, когда в его голове рождается симфония, или физик, приступая к экспериментам по термоядерному синтезу? А как эмоционально напряжен летчик, поднимающий первый раз в небо самолет? Чувства увлекают человека и управляют им.

Я заглянул в свое детство и попытался понять, почему моя жизнь стала такой, какой она стала. Ответа на этот вопрос я не нашел. Помню, что меня всегда тянуло к людям, которые умеют что-то делать. И всюду у меня были кумиры. Я их уважал, у них учился, ориентируясь на них, строил свою жизнь. Удачной ли она получилась? Однозначно ответить трудно. Все зависит от того, с чем сравнивать.

Я часто думаю о судьбе моего отца. Мне не довелось с ним жить, и я знаю о нем только по маминым рассказам. Он получил высшее образование, начал работать и подавал большие надежды. Был по доносу арестован как враг народа и отправлен в лагерь. Четверть жизни провел в заключении. Когда изменилась обстановка в стране, его освободили в связи с отсутствием состава преступления. Снова ринулся в активную жизнь, наверстывая упущенное, стал доктором наук. Но скоро начались болезни, и жизнь оборвалась. Если сравнивать с его судьбой мою, конечно, она несопоставимо более удачна.

Но, наверное, с предыдущим поколением нас сравнивать нельзя. Оно жило в жестокое время, когда руководство страны массово уничтожало собственный народ.

Мне повезло, что в годы репрессий я был молодым и не представлял потенциальной опасности для режима. Но я отчетливо помню то время, когда люди боялись друг друга, боялись доносов. Помню, как мальчишки во дворе по секрету шептали: «Ночью Юркиного отца арестовали...» или «Дядю Федю посадили...». Слава Хрущеву, что он с этим покончил!

Война меня не очень задела. Когда она началась, мне было почти семь, когда закончилась — одиннадцать. Я, конечно, не понимал всего трагизма происходившего. Просто жил в тех условиях, которые были, и не задумывался над тем, что все могло быть совсем по-другому. Это теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что военные годы многого меня лишили. Но они и многому научили. В памяти военный период сохранился хорошо. Помню, как наш детский сад неожиданно эвакуировали. Видимо, неудачно, потому что рядом с ним вскоре появились пушки и начали стрелять. За нами спешно примчались родители и увезли по домам. Ехали в Москву на машине в полной темноте, фары включать запрещалось. Нас много раз останавливали какие-то военные с автоматами и проверяли документы в свете карманных фонариков. В Москве тоже было абсолютно темно. Когда вошли в комнату, я увидел, что окна занавешены темно-синими бумажными шторами. Понял, почему так темно на улице. Потом была учебная тревога. Нас неожиданно ночью разбудили и попросили быстро выйти из дома. Через несколько дней начались настоящие тревоги. Бомбили каждый день и каждую ночь по нескольку раз. Между бомбежками мы с ребятами развлекались тем, что собирали осколки снарядов и соревновались в том, кто наберет больше.

Осенью мамин завод эвакуировали в Сибирь, и она отвезла меня в Казахстан к дедушке с бабушкой, их туда вывезли из Ленинграда. Поступил в школу. Учебников не было, тетрадей тоже. Писали на книгах. Ручки делали сами — нитками привязывали перья к палочкам. Вместо чернил использовали валериановые капли — в аптеке они продавались.

Летом сорок третьего меня перевезли в Подмосковье к отчиму в заводской поселок недалеко от Сетуни. Это было самое трудное для меня лето. Я целыми днями оставался абсолютно один. Люди из эвакуации еще не вернулись. В поселке жили только те, кто работал на заводе, а работали они с раннего утра до позднего вечера. Весь день — никого дома и ни одного человека на улице. Тоска невыносимая. Но к осени мы перебрались в Немчиновку, и там уже было много моих сверстников. Я пошел в местную школу. Учился во вторую смену. По утрам выполнял семейные поручения, а после школы проводил время с ребятами на улице. Развлечения были те же, что и сейчас: летом играли в футбол, зимой — в хоккей. Свои забавы принесла и война. В то время было легко достать патроны, и мы развлекались тем, что взрывали их в самых неожиданных местах и смотрели из-за укрытий, как отреагируют взрослые. Нам за это здорово попадало.

В летнее время школьников часто посылали на сельскохозяйственные работы. Один такой выход я запомнил навсегда. Мы пололи огород при госпитале для тяжелораненых, а потом нас провели по палатам. Я видел людей, искалеченных войной, — без рук, без ног, слепых. Помню, над кроватью молодого бойца, потерявшего обе руки, висел портрет девушки, и парень, улыбнувшись, сказал нам: «Это я рисовал». А перед нашим уходом слепой безногий баянист играл для нас «Осенний вальс». Ужасно было тяжело на душе.

Когда объявили об окончании войны, я почувствовал, что произошло что-то значительное, потому что все очень радовались, но, конечно, не понимал, насколько это было важное событие.

После войны жил, как большинство. Закончил школу, институт. Попал на интересную работу и познал, что такое инженерный поиск. Испытывал чувство радости, когда удавалось найти хорошее техническое решение. К сожалению, успех приходил редко; чаще поиски заканчивались ничем. Но все равно инженерная работа казалась мне захватывающе интересной.

Конечно, все могло сложиться совсем иначе и быть не менее интересным. Среди выпускников нашего вуза есть хорошие журналисты, дипломаты, преподаватели. Они тоже считают, что им повезло. Вопрос, наверное, не в том, чем заниматься, а как заниматься. Чтобы работа по-настоящему увлекала, надо отдаваться ей полностью. Без этого невозможно достичь значимых результатов.

Вообще, на вопрос о том, повезло человеку в жизни или нет, точного ответа не существует. Когда мы говорим о себе, то думаем о том, понравилась ли наша жизнь нам самим или нет. При этом мы опираемся на свою психологию и свое видение жизни. А когда о нас говорят другие, они примеряют нашу жизнь к своей психологии, поэтому их ответ с нашим может не совпадать.

При выборе жизненного пути каждый волен поступать так, как сам считает правильным. Даже когда человек советуется с другими, он чаще всего из всех рекомендаций и оценок выбирает только те, которые соответствуют его собственным убеждениям. И здесь я — не исключение.

Убеждения играют большую роль в жизни. Очень часто они не базируются на знаниях, а созревают постепенно в результате каких-то процессов, происходящих внутри, и становятся частью духовной сущности человека. А душа — это уже совсем особая область. У каждого она своя и мало доступна для других.

У многих духовная жизнь связана с религией. Интереснейшее уникальное творение общественного сознания. Появление его кажется вполне объяснимым. Люди всегда стремились узнать как можно больше о мире, в котором они живут, о его происхождении, о том, что их ждет дальше. Рождались мифы, гипотезы, и на их основе возникали целые учения. Поражает то, как много людей и как много поколений привлекли эти учения.

Я вырос в семье, где мыслили рационально, и не увлекался религией. Я видел в ней слишком много мистического и всегда был внутренне против того, чтобы она уводила людей от научных познаний. Я могу воспринять Бога только как символ собственной совести и церковь как место, где люди обращаются к самим себе.

Меня всегда тянуло к делам, которые приносят ощутимые результаты. Я бы мог заняться решением многих сложных проблем. Например, такой важной проблемой, как взаимоотношение людей с природой. Биологические запасы Земли уже не способны нормально прокормить все население планеты. Но дело не только в питании. Интенсивно растет загрязнение окружающей среды. Она уже не соответствует той, на которую рассчитан организм человека. Мы видим, что даже в передовых странах средняя продолжительность жизни человека перестала расти. Разве эта проблема не стоит того, чтобы посвятить ей жизнь? Но я выбрал другой путь и не сожалею об этом.

Вспоминая прожитое, я спрашиваю себя: что же было в моей жизни самым интересным? И обнаруживаю, что интереснее всего было узнавать новое. Неважно где — в работе, при чтении книг или при встречах с людьми. Конечно, в работе новое доставалось труднее, но зато ты добывал его сам, узнавал его природу, и от этого оно становилось для тебя несоизмеримо более ценным. К сожалению, у меня период самостоятельной творческой работы был недолгим. Он прервался с переходом в группу космонавтов. У людей вообще на продуктивное творчество отведено немного времени. Важно его не упустить. Мозг быстро слабеет при отсутствии нагрузки, и потом его способность к творчеству восстановить трудно.

Если бы меня кто-нибудь сейчас спросил, какой период своей жизни я считаю наиболее продуктивным, я бы затруднился ответить. Одно только мне очевидно, что это не девяностые годы. А когда я сам себе задаю вопрос о том, что же успел сделать за прожитые годы, то обнаруживаю, что очень мало. Мало в сопоставлении с тем, что сделано вокруг. Собственно, так и должно быть. Ведь одна жизнь — это малая частица в калейдоскопе человеческих судеб, по существу, капля в море.

Я помню, как-то Николай Петрович Каманин рассказывал мне о своей неопубликованной книге «Сотвори себя». Он предпослал этой книге любопытные воспоминания из собственной жизни.

После окончания летного училища Каманин ехал в поезде к месту прохождения службы. В купе он встретил двух попутчиков. Один из них был в форме майора авиации, другой — в гражданской одежде. Майор оказался общительным человеком, представился Виноградовым и начал расспрашивать Каманина о том, откуда он и куда направляется. Каманин рассказал, что получил профессию летчика и будет служить инструктором в авиационном полку. Выслушав его, Виноградов спросил:

— А какая у Вас главная цель в жизни?

— Летать, учить других летному делу.

— Это то, что Вы собираетесь делать сейчас, а главная цель какая?

— Дальше я пока не думал.

— Ну, молодой человек, так жить нельзя!

— Простите, а какая у Вас главная цель, товарищ майор?

— Стать командующим воздушной армией.

— Но у нас нет воздушных армий.

— Будут. А мой брат (показывает на лежащего на верхней полке второго попутчика) хочет быть послом во Франции.

— Так ведь у нас нет дипломатических отношений с Францией.

— Будут. В жизни надо ставить перед собой большие цели и к ним идти, иначе жить неинтересно.

— Много лет спустя, после окончания войны, Каманин был направлен для дальнейшего прохождения службы в воздушную армию, дислоцированную в Средней Азии. Он докладывал о своем прибытии командующему армией Виноградову — тому самому, с которым когда-то ехал в поезде. А когда в космос слетал Гагарин и Каманин, будучи руководителем подготовки космонавтов, прилетел с ним в Париж для официального визита, их на аэродроме встречал посол Виноградов — второй случайный попутчик.

Признаюсь, у меня в молодые годы не было какой-то определенной большой цели. Время от времени передо мной вставал вопрос выбора того или иного пути. В такие моменты я старался, насколько возможно, гасить в себе эмоции и выбирать то решение, за которое потом не буду себя ругать. Я не уверен, что мой выбор всегда был правильным, но я так жил. Наверное, стремление жить активно — главное, что мне удалось приобрести в молодости, и за это мне следует благодарить судьбу.

Сейчас вижу, что много лет пролетело. Планов уже меньше, чем воспоминаний. Окунаться в воспоминания, конечно, можно, но жить только прошлым не хочется. По-прежнему тянет к интересным делам.

Иллюстрации