Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Володин полет

Вскоре после нашего приезда в Звездный стали известны программа полета первых кораблей «Союз» и экипажи этих кораблей. Два корабля должны были стартовать один за другим с интервалом в сутки. В первом будет находиться один человек; во втором — три. На следующий день после старта второго корабля планировалось выполнить первую в истории космонавтики стыковку на орбите двух пилотируемых кораблей. Таким образом предполагалось создать первую экспериментальную орбитальную станцию. По завершении стыковки два космонавта из второго корабля, надев скафандры, должны выйти в открытый космос и перейти в корабль, стартовавший первым. Затем кораблям предстояло расстыковаться и поочередно осуществить спуск с орбиты.

В качестве основной четверки к этому полету было решено готовить Владимира Комарова, Валерия Быковского, Евгения Хрунова и меня. На Комарова и Быковского возложили функции командиров кораблей, Хрунова назначили на роль космонавта-исследователя, а я должен был выполнять функции бортинженера. Нас дублировали Юрий Гагарин, Андриан Николаев, Виктор Горбатко и Валерий Кубасов. Какие соображения легли в основу такого решения, я не знаю. Знаю только, что предложение по военным участникам готовилось в Главном штабе Военно-Воздушных Сил, по гражданским — в нашей организации. Василий Павлович Мишин решал на этот раз принципиально важную задачу — иметь в составе экипажей своих испытателей. И ему это удалось: Кубасов и я были включены. Хотя, насколько мне известно, при переговорах «крови было испорчено много».

Но острота переговоров на нас не отразилась. Отношения в группе сразу сложились очень хорошие. Все летавшие космонавты при близком общении оказались очень простыми, внимательными и добрыми парнями. Казалось, что никто из них не относился серьезно к той славе, которая их окружала. Они очень мало вспоминали о своих полетах, а если и вспоминали, то, как правило, что-нибудь смешное, чтобы развлечь компанию. Во всяком случае, они сумели построить отношения так, что мы постоянно чувствовали себя в кругу друзей. Честно говоря, для меня это было неожиданно. Эти люди совершали первые в истории космические полеты. Они потрясли мир своим мужеством. Их приглашали как самых дорогих гостей во все страны мира и встречали так, как никого другого. Мир рукоплескал им. На них обрушились всеобщее внимание и любовь, награды сыпались как из рога изобилия. А они на все это реагировали, как на праздник, который приходит и уходит и не меняет главной сути жизни. Крепкие ребята!

Программа подготовки была очень плотной. За полгода нам предстояло завершить изучение корабля и пройти через большой цикл тренировок. Работали ежедневно по двенадцать-четырнадцать часов. Особенно сложной была логика управления кораблем: тысячи взаимно связанных команд, сотни вариантов действий в случаях отказов. Каждый вечер мы приходили в свои комнаты в профилактории с толстыми портфелями книг и почти до полуночи разбирались в этих логических лабиринтах. А днем — тренировки. На комплексном тренажере мы на практике осваивали автоматику корабля, а на специализированных тренажерах учились выполнять отдельные элементы программы полета. Много часов мы провели тогда на тренажере сближения. Командиры тренировались в управлении подлетом одного корабля к другому, а мы с Женей контролировали работу приборов, следили за запасами топлива, на всякий случай измеряли расстояние между кораблями и скорость подлета с помощью шаблонов и секундомера — методом, который мог потребоваться при отказе автоматических измерителей.

Пользоваться скафандрами и системой шлюзования мы учились в большой барокамере. Внутри нее был установлен макет жилого отсека, из которого предполагалось осуществить выход. Мы входили в жилой отсек, закрывали за собой люк, после этого в камере создавался почти вакуум. А нам надо было надеть скафандры, выпустить из отсека воздух, открыть люк и, пользуясь автономной системой жизнеобеспечения, выполнять те элементы перехода, которые возможны. Ошибаться нельзя — вакуум был реальный.

Пришлось заново репетировать эвакуацию из спускаемого аппарата при посадке на воду, теперь уже в составе реального экипажа. На этот раз нас забирали с воды не в шлюпку, а на вертолет. Это было сложнее. Вертолет зависал над каждым по очереди и спускал трос с крюком. Надо было поймать крюк, зацепить его за петли гидрокостюма и дать сигнал вертолетчикам о готовности к подъему. Когда находишься под вертолетом, вода вокруг как будто кипит, все в брызгах, смотреть трудно.

Трос сразу брать нельзя, он может быть наэлектризован, и тогда ударит током. Поэтому сначала от крюка приходится уворачиваться, ждешь, пока он коснется воды. Потом стараешься крюк поскорее схватить, чтобы он не утонул глубоко, иначе после того, как его поднимешь, под тобой образуется петля и, когда вертолет начнет набирать высоту, трос может обхватить вокруг ноги или, хуже того, вокруг шеи — и здесь уже радости будет мало. Вертолет не может долго висеть, поэтому все приходится делать быстро. И как только покажешь вертолетчикам, что готов к подъему, то чувствуешь, как трос тебя выдергивает из воды и поднимает высоко в воздух. Лебедка медленно подтягивает трос, в то время как вертолет поднимается и берет курс на берег. Ты летишь над водой, словно на парашюте, только не вертикально, а почти горизонтально. И так пока трос не затянет тебя внутрь вертолета. Впечатляющий полет!

Для нас с Хруновым самым сложным этапом предстоящей космической программы был переход из корабля в корабль. Отрепетировать его в более или менее полном объеме можно было только в летающей лаборатории, а дело это очень кропотливое. При подготовке выхода Леонова мне уже удалось ощутить всю его «прелесть». Теперь надо было готовиться самому. В Москве в то время стояла неважная погода, и мы улетели для тренировок в Казахстан. Там наблюдался устойчивый антициклон. Зима, очень холодно. Мы жили в той самой гостинице, в которой космонавты проводят последние дни перед полетом в космос. Каждое утро подъезжали к замерзшему самолету и поднимались в него по заиндевевшему трапу. Пилоты к этому времени уже успевали вызвать машину с подогревателем. От нее через открытую дверь в салон была протянута широкая матерчатая труба, которая извергала поток горячего воздуха. Странная смесь холодного и горячего встречала нас внутри. После нашего прихода пилоты начинали прогревать двигатели, а мы, с помощью методистов, — снаряжать себя. Сначала надевали скафандры, потом на них — подвесные системы парашютов, а сверху — макеты систем жизнеобеспечения. Эти макеты внешне выглядели так же, как реальные системы, и, к сожалению, были такими же тяжелыми. Мы сразу становились мало подвижными и обремененными большим грузом.

Для каждого из нас у боковой стенке салона укладывались парашюты. Предполагалось, что в случае аварии методисты снимут с нас макеты, наденут парашюты и выбросят нас через специально подготовленный колодец из самолета. После нас самолет должны будут покинуть остальные. Так предписывала инструкция. Мы называли ее «инструкцией для прокурора». На самом деле, падающий «Ту-104» покинуть без катапульты практически невозможно. Как-то Олег Хомутов, отважный парашютист-испытатель, мастер парашютного спорта, рассказывал нам, как он выполнял испытательный прыжок из самолета такого класса через такой же колодец. Самолет находился в состоянии устойчивого горизонтального полета. Так вот, когда Олег, свернувшись калачиком, не в скафандре, а в обычном летном костюме, вылетал из аналогичного колодца, воздушный удар был такой ошеломляющей силы, что привел его практически в шоковое состояние. В течение нескольких секунд он не мог собраться с мыслями. Воздушным ударом у него выбило парашютную сумку, которая была плотно притянута к груди запасным парашютом. В нее после прыжка укладывают парашют. Олег заметил, как что-то отделилось, и решил, что оторвало основной парашют. Это было полной нелепостью, поскольку основной парашют находится сзади, а сумка пролетела у него перед глазами. Олег выдернул кольцо запасного парашюта и, когда он начал открываться, увидел, что основной парашют на месте и тоже открывается. Два парашюта мешали друг другу, и ситуация была угрожающей. Выручил опыт. Олег сумел убрать запасной парашют из зоны основного и безопасно приземлиться. А после прыжка он не мог понять, каким образом у него возникла столь абсурдная мысль. Утрата логики действий говорила о мощности нагрузки. И это был спокойный горизонтальный полет, а не аварийное падение. При падении самолета через колодец выпрыгнуть нельзя, по нему надо карабкаться. Кроме того, в скафандре нельзя свернуться, нужно было бы вылетать в полный рост. Слава Богу, что никому не пришлось прыгать!

Честно говоря, о возможности аварии мы во время полетов особенно не задумывались. Если и рассуждали на эту тему, то больше для развлечения, в свободное время. В полетах мы либо готовились к очередной «горке», либо, когда наступала невесомость, репетировали очередной элемент перехода. Полет вместе с подготовкой к нему занимал всю первую половину дня. Потом был перерыв на обед, а после него — второй полет. И так каждый день. Сначала отрабатывали переход, потом учились спасать друг друга на случай, если кто-то после выхода потеряет работоспособность. Комаров и Быковский летали с нами — смотрели, старались получить детальное представление о том, что будет происходить за бортом во время реального перехода.

Устали жутко! Когда вернулись в Москву, обнаружили, что за время тренировок у нас с Женей заметно понизилось содержание гемоглобина в крови. Нас стали усиленно кормить печенкой. Помогало...

В программу подготовки среди очень нужных элементов вкрапливались и такие, полезность которых была сомнительна. Нам, например, приходилось выполнять парашютные прыжки. Зачем? Я логического обоснования прыжкам не находил. Мы знали, что в программе подготовки американских космонавтов прыжков нет. А нас заставляли прыгать на воду и на сушу, на снег и на открытый грунт. Нередко ребята возвращались с прыжков с тяжелыми травмами.

Не могу забыть, как во время прыжков в Киржаче, когда я уже собрал парашют и наблюдал вместе с другими за теми, кто прыгал после нас, Валера Галайда — известный в то время парашютист-испытатель вдруг спросил у меня: «А почему он не встает?» Я увидел, что он смотрит в сторону Жоры Гречко, который только что приземлился. Жора действительно лежал как-то странно — скорчившись, лицом вниз. Я подбежал к нему, спрашиваю: «Жора, ты что?» Он говорит: «Ногу сломал». Я взял его за плечи, осторожно приподнял и положил на спину. И вижу, что носок правой ноги свободно поворачивается и падает на землю горизонтально. Жора вскрикивает от боли. Появляется врач, накладывает шины, и Жору увозят в госпиталь Бурденко. Ему делают сложную операцию, и потом полтора года он борется за то, чтобы восстановить нормальную физическую форму. Можно ли считать оправданными такие жертвы? Думаю, что нет.

Другим бессмысленным видом подготовки мы считали полеты на истребителях. Никто из нас до этого не был летчиком. Научиться пилотировать в короткие сроки было невозможно, да и не нужно. И решили нас возить в роли учеников в задней кабине учебного истребителя, доверяя лишь простейшие формы управления. В основном мы смотрели, как пилотирует командир. Конечно, было интересно, полеты явно вызывали психологический подъем. Но, опять-таки, мы понимали, что с каждым полетом связан риск и считали его неоправданным. Я хотел лететь в космос и ради этого готов был рисковать своей жизнью, но почему я должен был подвергать себя опасности, занимаясь тем, что мне абсолютно не нужно? И должен признаться, что такого рода упражнения вызывали какую-то психологическую усталость. Я нередко ловил себя на мысли о том, что хочу хоть недолго пожить спокойно, чтобы привести себя опять в нормальное состояние. Но от программы отклоняться было нельзя, а она иногда щекотала нервы.

Навсегда остался в памяти наш полет с летчиком Сашей Справцевым. Саша выполнял фигуры высшего пилотажа в зоне испытательных полетов под Москвой. Перед каждой фигурой он говорил мне, что собирается делать дальше. Я наблюдал через фонарь, как вращается вокруг нас Земля. В зоне было много самолетов, и в наушниках слышались переговоры экипажей с руководителем полета. Вдруг во время «петли», когда мы находились в положении вниз головой, я почувствовал, что пропал шум двигателя и услышал чей-то голос: «Обрезало двигатель». Позывного того, кто это сказал, не было. Из эфира сразу все пропали. Я не мог, оценить ситуацию по приборам и решил спросить у Саши, но так, чтобы не проявить никакой нервозности. Задал, как оказалось, глупый вопрос: «Полет продолжать будем?» А в ответ: «Молчок, отказал двигатель». И я замолчал. Саша перевел самолет в положение колесами вниз и направил его в сторону аэродрома. Смотрю на высотомер: самолет быстро теряет высоту. Саша командует: «Приготовиться!» Поднимаю красную крышку, под которой управление катапультой. Смотрю, где мы находимся. Вижу город Чкаловская. Здесь Саша бросать самолет не будет. А дальше? А дальше уже высота будет недостаточная для катапультирования. Да, похоже Саша решил пробовать садиться. Слышу с Земли: «Выпустить шасси». Саша дергает ручку и механически открывает замки шасси (гидравлическая система не работает). Земля командует: «Проходи дальний на высоте тысяча». «Дальний» — это дальняя приводная радиостанция, которая находится на расстоянии четыре километра от посадочной полосы. Слышу сигналы станции, вижу на высотомере высоту шестьсот метров. Думаю: «Не долетаем». Впереди железная дорога и бетонный забор. «Только бы не в забор!» Слышу новую команду: «Ближний проходи на триста». «Ближний» означает, что до полосы остается один километр. Саша проходит на высоте двести. Опять ниже! Теперь взгляд прикован к Земле. Пролетели над железной дорогой. Пролетели забор. Это уже хорошо. Полоса под нами. Но мы еще высоко! Почти середина полосы, а высота шестьдесят метров. Если сядем на полосу, то затормозить не успеем. Впереди полосы высокий лес — там спасенья нет! Смотрю, Саша резко наклоняет машину в левый крен и разворачивает ее в направлении, перпендикулярном полосе.

Решил садиться на грунт. С земли кричат: «Убери шасси!» Посадка на грунт должна проводиться с убранными шасси, чтобы колеса не зацепились за какое-нибудь препятствие и не произошло переворота самолета. Но руководитель полета не учел, что гидравлическая система не работает. Шасси убрать невозможно.

Все происходило очень быстро. Самолет ткнулся колесами в грунт и запрыгал по кочкам. Я уперся двумя руками в замки фонаря, чтобы попытаться самортизировать удар в случае переворота. Самые опасные моменты были, когда мы пересекали бетонные дорожки. Они выступали над грунтом, и за них легко было зацепиться. Но нам повезло. Мы докатились до края аэродромного поля и остановились среди молодых деревьев, в десятке метров от бетонного столба. Какой Саша молодец! Если бы он точно выполнял рекомендации Земли, мы бы не спаслись. Вот он медленно выходит из кабины, отходит от самолета, смотрит в мою сторону. Осторожно встаю с кресла, чтобы не задеть ручку катапульты. После такой тряски она, казалось, готова была выстрелить при малейшем прикосновении. Прыгать с крыла не пришлось — самолет увяз колесами в мягком грунте и наклонился так, что крыло почти легло на траву. Подошел к Саше. Закурили... Минут через десять примчался на газике командир части Владимир Серегин. Тот самый Серегин, которому через полтора года суждено погибнуть вместе с Юрием Гагариным. Мужественный, собранный человек. Но тогда он был очень взволнован. Когда смотрел на нас, на глаза навернулись слезы. Обнял нас по очереди, буркнул: «Садитесь в машину». И мы уехали. Через час в столовой Гагарин, проходя мимо нашего столика, поздравил меня «со вторым днем рождения». А через пару дней Саша получил от Главкома ВВС благодарность и именные часы. Я был очень рад за него.

Потенциальную возможность подобных ситуаций каждый из нас осознавал. Все понимали, что вероятность их невелика; но никто не мог предвидеть, где и когда встретится опасность и чем это закончится, — все было во власти случая. Конечно, прыжки и полеты составляли лишь небольшую часть нашей подготовки. Основную часть времени мы проводили на тренировках по управлению кораблем, а в перерывах между ними изучали в планетарии звездное небо; слушали лекции о том, как космические наблюдения могут облегчить поиск полезных ископаемых; занимались спортом; иногда по вечерам ходили в финскую баню. Но большую часть времени занимали тренировки.

Полет был запланирован на апрель. Довольно быстро наступило время готовить личное снаряжение: кресла, одежду, шлемофоны, пояса с медицинскими датчиками, скафандры. Нас стали приглашать на завод для примерок. Они были похожи на примерки в ателье, только размеров снимали больше и специалистов участвовало больше.

Забавно выглядела подготовка кресел. Для них создавались индивидуальные вкладыши, которые выполняли функции амортизаторов удара при посадке. Эти вкладыши должны были плотно прилегать к спине космонавта по всей поверхности. Для того чтобы добиться этого, вкладыши отливали по слепку, сделанному непосредственно с космонавта. Нас по очереди сажали в металлический корпус кресла в позу, которую мы должны занять перед приземлением, и заливали гипсом. Ждали, когда гипс затвердеет, после чего нас вынимали из кресла, и в нем оставалась точная копия будущего вкладыша. Для меня эта процедура была сложнее, чем для других. Мой роет больше того, на который были рассчитаны кресла. Соответственно размер туловища тоже больше. Если бы я садился в кресло для заливки без предварительной подготовки, то место, оставшееся для вкладыша, было бы недостаточным для обеспечения нужной амортизации. Меня бы наверняка забраковали. И я решил искусственно уменьшать свой рост перед заливкой и перед будущими примерками. Я слышал, что рост человека вечером меньше, чем утром на один-два сантиметра за счет сжатия позвоночных хрящей в течение дня под действием силы веса. А раз так, то их можно сжать и искусственно, причем не только на Земле, но и в полете! И я перед тем, как ехать на завод, уединялся куда-нибудь, чтобы меня никто не видел, становился в проем двери, с силой упирался руками в притолоку и с минуту стоял в таком положении. Ощущение было, словно я держу над собой тяжелый груз. Потом делал небольшой перерыв и повторял это упражнение. И так несколько раз. В результате, когда меня измеряли, оказывалось, что рост почти нормальный. Были превышения в два-три миллиметра, но с ними инженеры соглашались. Естественно, я об этом никому не рассказывал.

По мере приближения даты старта все более плотным становился наш график. Тренировки на тренажере стали продолжительнее. Они теперь содержали элементы, которые не требовали каких-то специальных знаний или навыков, а лишь психологически настраивали на полет. Нас просили входить в макет корабля, переодеваться там, садиться в кресла, устанавливать связь точно так, как это следовало делать перед стартом. Потом методисты вели репортаж о воображаемой подготовке к пуску, о работе ракеты, об отделении корабля от носителя. Мы в свою очередь докладывали о своем самочувствии, о том, как мы якобы ощущаем динамику полета. Мы даже питались во время заключительных тренировок теми же продуктами, которыми предстояло питаться в полете, пользовались полетными средствами гигиены, укладывали оборудование так, как будто находимся в реальной невесомости. Все эти простые и, казалось, мало значащие дополнения как бы связывали между собой отдельные фрагменты и в голове появлялась довольно полная картина полета... Наверное, именно благодаря этим тренировкам потом в полете часто появлялось такое ощущение, что тебе все знакомо, как будто ты летишь уже не в первый раз...

Незадолго до полета врачи попросили нас провести целый день на бортовом питании. Они, очевидно, хотели понять, выдержим ли мы его весь полет. В то время были живы еще мечты о дальних космических полетах, в которых придется обеспечивать жизнь космонавтов на борту в течение нескольких лет без снабжения с Земли. И специалисты всерьез работали над созданием продуктов питания для таких полетов. Один из рассматриваемых вариантов был относительно простым: приготовить все блюда на Земле, высушить их и уложить на борт в виде порошка или сухих кубиков, похожих на те бульонные, которые мы можем сегодня купить в магазине. В полете нужно только растворить этот порошок или кубики в воде, и блюдо опять станет нормальным. Воду предполагалось в небольшом количестве взять с Земли, а в основном — восстанавливать из того, что человек выделяет. Уже провели эксперименты по восстановлению воды. Рассказывали, что Королев и Келдыш даже пробовали такую воду и высоко отозвались о ее вкусовых качествах (в воду добавляли минеральные соли, которые делают ее вкусной). Но чтобы начать ее пить, надо было, конечно, преодолеть определенный психологический барьер.

Второе предложение было более радикальным — создавать на борту нечто похожее на приусадебное хозяйство и выращивать овощи, а может быть, и разводить птицу непосредственно в полете. По этому направлению тоже проводились и теоретические, и экспериментальные работы. Любопытно, что молдавский институт виноделия даже работал над созданием винных концентратов, которые при растворении в воде должны превращаться в вино. И они сделали такие концентраты. Мы пробовали приготовленное из них вино, и оно всем понравилось.

В нашем полете было запланировано испытать кубики в сочетании с обычной водой. Чтобы вода не портилась, в нее внесли безвредные добавки, которые не ухудшали ее вкуса. К сожалению, на «Союзе» нельзя было воду разогреть и кубики растворить. Их ели сухими и запивали холодной водой. Признаюсь, это питание не понравилось никому. Оно было, скорее, похоже на прием лекарства. Хотя врачи и убеждали, что все необходимое человеку в этих таблетках содержится, весь тот памятный день мы ходили голодные и нам ничего не хотелось делать. Помню, Валера Быковский надо мной подшучивал: «Захочешь летать — удобрения есть будешь». Настроение нам смогли исправить только добрые женщины из нашей летной столовой. Когда ужин для всех закончился и врачи ушли домой, мы пошли к ним и они нас вкусно накормили. Спасибо им! А в полете у нас выбора не будет.

В Центре подготовки все чаще стали появляться инженеры. Корабли прошли заводской цикл испытаний и были отправлены на космодром. Нам рассказывали о результатах испытаний, о выявленных особенностях и выполненных доработках. В поведении всех, кто на этом этапе общался с нами, была заметна какая-то особая собранность и взволнованность. Чувствовалось, что каждый ожидает важного события, которое он готовит и за исход которого несет ответственность.

Для нас главным содержанием заключительных дней были экзаменационные тренировки. На них съезжалось очень много специалистов из разных организаций. По их просьбам на тренажере имитировались различные отказы бортовых систем, и они контролировали нашу реакцию на эти отказы. В отличие от реального полета никаких подсказок по радио мы не получали. А потом, когда тренировка заканчивалась, мы подолгу сидели со специалистами и обсуждали причины, по которым тот или иной отказ мог возникнуть, как его распознать и как правильнее всего действовать. По завершении этих бесед мы прощались до встречи на космодроме...

Появились журналисты. Это уже было явным признаком того, что в ЦК дали добро на полет и согласились с составами экипажей. Иначе бы их к нам не подпустили. В то время вся информация о подготовке к полету была совершенно секретной. Работников прессы и кино, допущенных к ней, было очень немного — всего десятка полтора-два человек. Но и для них доступ открывался только на последнем этапе, за несколько недель до полета. Публиковать что-либо перед началом полета им было запрещено. Все их записи, киноленты и фотоснимки хранились в секретных помещениях. Но как только старт состоится, подготовленные ими материалы должны будут мгновенно заполнить все средства массовой информации страны. Кроме того, они сразу станут доступными для зарубежных изданий. Существовал какой-то способ очень быстрого распространения информации.

Для освещения полетов отбирались наиболее одаренные корреспонденты. Условия работы у них были трудными. Мы старались их избегать — не хотелось думать о том, что напишут газеты, пока еще неясно, состоится ли твой полет. А они старались использовать любую возможность, чтобы собрать материал. В конце концов встречи с журналистами были включены в наше расписание, и таким образом компромисс был найден...

Перед самым завершением подготовки в нашем расписании появился новый пункт — ВПК. Он означал, что назначено заседание Военно-промышленной комиссии. На нем от имени правительства должны были дать формальное разрешение Государственной комиссии на продолжение работ по подготовке к пуску и подписать доклад в ЦК с предложением о проведении пуска. Взаимоотношения правительства и ЦК были очень любопытными. Они строились так, что правительство без ЦК ни одного крупного решения принять не могло, но при этом ЦК никакой ответственности на себя не брал. В отношении космических полетов ЦК лишь принимал решение «согласиться с предложением Военно-промышленной комиссии о проведении запуска...», но не принимал решения «осуществить запуск...». Эта лукавая мудрость и лежала в основе руководящей роли КПСС. А чтобы не возникало никаких противоречий с правительством, все его главные действующие лица вводились в состав ЦК. Они не работали в ЦК, но присутствовали на его заседаниях и таким образом становились участниками принимаемых решений. Любой конфликт с ЦК означал для члена правительства потерю своей работы.

Экипажи на заседание комиссии традиционно приглашались. Заседание проходило в Кремле. Его вел председатель комиссии Леонид Васильевич Смирнов. Он был в ранге первого заместителя Председателя Совета Министров СССР. Присутствовали министры, главные конструкторы, руководители Академии наук, руководители Министерства обороны, председатель Государственной комиссии по подготовке и проведению пусков и, конечно, кто-нибудь из работников ЦК. Все докладывали о готовности к пуску. Первым выступал главный конструктор ракетно-космического комплекса (руководитель нашего предприятия), затем ответственные за подготовку стартовых сооружений, командно-измерительного комплекса, поисково-спасательного комплекса, за медицинское обеспечение полета и другие. В конце спрашивали космонавтов, нет ли у них каких-то сомнений в том, как подготовлен полет. Естественно, ответы всегда были отрицательными. Вообще, результаты заседания комиссии были заранее известны. Все понимали, что само заседание назначалось только в случае, если все ответственные лица доложили Государственной комиссии о готовности и из ЦК получено предварительное согласие на пуск. Работники ЦК разведывали по своим каналам, насколько большой риск таит в себе полет, оценивали политический эффект от полета, как в случае удачи, так и в случае неудачи, и на основе этого формировали свое мнение. О нем они устно информировали Военно-промышленную комиссию. Они могли сказать, что не возражают против рассмотрения вопроса на заседании комиссии или что считают нецелесообразным рассматривать данный вопрос. Все понимали, что в первом случае будет заседание с положительным решением; во втором — заседания не будет вовсе. От докладчиков требовалось одно — не высказать по неосторожности никаких сомнений.

Наше заседание прошло гладко. Единственный дополнительный вопрос поднял сам Смирнов — о качестве бортового питания. Но, похоже, вопрос не был неожиданным. С ответом выступил заместитель министра здравоохранения Бурназян с заранее подготовленной справкой. Он сравнил содержание белков, жиров и углеводов наших продуктов и американских и убедил всех, что у нас в целом питание не хуже, а калорийность даже выше. Кто-то из сидящих недалеко от нас на это тихо проворчал: «Ты бы их еще антрацитом кормил — там калорийность еще выше».

Так или иначе, заседание закончилось. Все поздравляли друг друга с прохождением очередного рубежа и разъезжались, а нас повели в комнату Ленина для фотографирования. По сценарию ЦК все космонавты перед полетом должны были мысленно обращаться к Ленину и посещать его кабинет, а случайно оказавшиеся там фотокорреспонденты должны были сделать снимки, которые расскажут всему миру о нашем тайном душевном порыве. В кабинете Ленина мы сделали все, что от нас ожидалось, затем по просьбе корреспондентов вышли на Красную площадь для очередного фотографирования и вернулись в Звездный городок. Через день предстоял вылет на космодром.

Накануне вылета я выкроил пару часов, чтобы съездить домой за одеждой, которая нужна будет на время, оставшееся до старта. В последние дни врачи внимательно следили за тем, чтобы мы не подхватили какой-нибудь инфекции, поэтому мне разрешили ехать только в сопровождении врача и на служебной машине. Я ехал и думал: «Черт возьми, может быть, это моя последняя встреча с женой, и так нелепо она будет происходить». Когда мы приехали, все было уже практически готово. Лариса угостила нас, как гостей, чаем, ничего не спрашивала. У нее на работе есть вся информация. Мы поговорили ни о чем минут двадцать и стали прощаться. Когда я уже подошел к двери, Лариса схватила со стола блюдце и с силой бросила его на пол — на удачу! Я поцеловал ее и заметил у нее в глазах блеск. Видно, волнуется. Надо поскорее уходить...

Вечером в городке мы пошли всем экипажем в финскую баню. Небольшая, очень уютная. Когда-то ее подарили финны Юре Гагарину, а он решил, что она должна принадлежать всем, и все ею пользовались. Зимой выбегали из парилки и бросались в снег, летом охлаждались под душем. Всегда это доставляло удовольствие. А нам в этот день — особое. Мы прошли трудные этапы отбора и подготовки и вот наконец все, кажется, решено; цель, к которой мы так стремились, стала реальной. Самое время сбросить напряжение и выдохнуть перед главной работой. Не было никаких разговоров о полете, просто хлестание вениками, шутки, пиво между посещениями парилки, холодный душ с визгами и просто отдых, завернувшись в простыню и ни о чем не думая.

Потом Валера Быковский затащил нас к себе домой. Тем, кто имел квартиру в Звездном городке, разрешалось жить в семьях. Замечательная Валя, жизнерадостная и гостеприимная жена Валеры, приготовила большую кастрюлю пельменей и организовала прекрасный ужин. Все были беззаботны и веселы. Вскоре к нам присоединился Андриан Николаев. Он жил в том же доме. Мы пробалагурили до поздней ночи, нарушив установленный распорядок. Потом уходили в профилакторий тихо и незаметно, так, чтобы нас никто не обнаружил. Через шесть часов надо было выезжать на аэродром...

Утром у автобусов собрались отъезжающие: командир Центра подготовки Николай Федорович Кузнецов, космонавты, методисты, врачи, хозяйственники, преподаватели физкультуры — всего человек тридцать. Аэродром рядом, доехали быстро. Там нас ожидали уже подготовленные к взлету два самолета, в одном должны были лететь мы; в другом, через пятнадцать минут, — дублирующий экипаж. Аэродром военный, поэтому никого посторонних не было. У самолета мы встретили Николая Петровича Каманина, он летел с нами. Сразу прошли в самолет, взлетели и взяли курс на Казахстан...

Который раз! Знакомый гул двигателей, знакомые места за иллюминатором, знакомые лица в салоне. Новое только одно — летишь в неизвестное. Произойдет ли событие, ради которого ты летишь? Будешь ли ты в нем участвовать? Завершится ли оно успешно? Будет ли твоя жизнь продолжаться после этого события? Нет, эти вопросы не возникали в голове так четко сформулированными. Но сознание того, что ты хочешь участвовать в полете, накладывалось на какой-то фон неопределенности, который мешал думать о будущем...

На полигоне была ясная ветреная погода, пригревало солнце. Мы сразу поехали на знакомую нам семнадцатую площадку — небольшая территория на берегу Сырдарьи с двумя двухэтажными зданиями. Одно — для космонавтов, другое — для военных начальников. Комнаты в нашем доме были рассчитаны на двух человек. В одной поселились мы с Володей Комаровым, в другой — Хрунов с Быковским.

Здесь уже была совсем иная жизнь. Нет тренировок, нет полетов. Впервые появилось время, когда можно было спокойно поговорить между собой и подготовить документацию к полету. Обычно сразу после завтрака мы садились все вчетвером в отдельной комнате, раскладывали перед собой книги бортовых инструкций и шаг за шагом обсуждали весь ход полета. Договаривались, как будем действовать, если возникнут отказы, делали заметки в своих книгах, подчеркивали красным цветом особо важное и двигались дальше. Конечно, самой сложной была процедура перехода. Для нее мы сделали особую инструкцию в виде свитка, длиной около четырех метров, где в отдельных колонках были расписаны действия каждого из нас и даже слова, которыми мы должны будем информировать друг друга о ходе операции.

На первый взгляд, казалось, что дел немного. Надеть скафандры, открыть люк, перебраться по поручням в другой корабль, закрыть за собой люк — вот и все. Но на самом деле было много незаметных операций и мер по обеспечению безопасности, которые заставляли работать в течение двух часов практически без всяких пауз. Во-первых, нужно было приводить из сложенного в рабочее состояние некоторые поручни. Их не удавалось вывести на орбиту в готовом виде, поскольку они не помещались под головным обтекателем. Во-вторых, надо было устанавливать кинокамеру для регистрации перехода. Мы постоянно должны были пользоваться электроэнергией от бортовых систем кораблей и вести связь с командирами кораблей. Перерывы ни в связи, ни в электроснабжении не допускались. Чтобы это обеспечить, нам предстояло несколько раз перестыковывать электрические разъемы с одного корабля на другой по довольно хитрой логической схеме. Наконец, инженеры просили выполнить кое-какие эксперименты, находясь на наружной поверхности кораблей. Мы опасались что-то забыть, поэтому решили записать все. И на это мы потратили не один день. Так же детально мы рассматривали процессы сближения, маневров, спуска, но для них своих документов не составляли — книги, подготовленные специалистами, были вполне удобными. Мы лишь ограничивались заметками на полях.

Главной причиной нашего раннего прилета на полигон было проведение примерок в кораблях. Они были намечены на 12 апреля — День космонавтики. Этот день мы хорошо запомнили. Мы приехали в монтажно-испытательный корпус, как и было запланировано, утром, но оказалось, что корабли не готовы — не завершены предыдущие работы. Руководство Звездного городка сразу уехало, а мы остались сидеть в отведенной для нас маленькой неуютной комнате, ожидая вызова. Проходил час за часом пустого времяпрепровождения. К обеду все проголодались. Методисты принесли откуда-то холодные сосиски и лимонад. Это утолило голод, но не исправило тоскливого настроения. Вдруг кто-то предложил: «А не отметить ли нам сегодняшний день? Давайте закажем ужин в «Луне»! Все равно начальства нет — откуда оно узнает, когда мы здесь освободились?» Идея была немедленно поддержана. Позвонили в кафе, договорились, что они для нас забронируют отдельную комнату. Пригласили Константина Петровича Феоктистова, который наблюдал за подготовкой кораблей как руководитель проектного подразделения. Он согласился. Настроение стало лучше. Правда, ненадолго. Через пару часов стало ясно, что ни в какое кафе мы не успеваем. Опять позвонили в «Луну», извинились, отменили заказ.

Наконец нас приглашают в зал. Вот они наши корабли! Стоят рядом, окруженные желтыми фермами. Около них знакомые нам инженеры и военные испытатели в белых халатах. Все мысли о «Луне» и переживания о том, что долго ждали, мгновенно улетучились. Перед нами стояли корабли, на которых предстояло лететь! Мы заранее надели летные костюмы, поднимаемся по фермам к входным люкам. Володя идет к одному кораблю, Валера, Женя и я — к другому. Находящиеся в зале сопровождают нас неотрывными взглядами. В их глазах — одновременно волнение и любопытство. Заходим в корабль. Там все новое, чистое, где можно, закрытое пленкой, чтобы не было испачкано до старта. Садимся в кресла. На всем личном снаряжении — наши инициалы. Осматриваемся, затягиваем привязные ремни, проверяем связь. Подстыковываем разъемы медицинских датчиков, врачи делают контрольные записи. Проверяем, легко ли дотягиваться до пультов управления, удобно ли уложены приборы, пробуем закрыть и открыть люк.

Потом специалисты переводят кресла в то положение, которое они займут перед посадкой. Чтобы могла работать система амортизации, кресла перед приземлением поднимаются. Происходит это практически мгновенно при срабатывании пороховых зарядов. Надо было убедиться в том, что при их подъеме нет опасности получить травму. Спускаемый аппарат небольшой, поэтому обеспечить безопасность было непросто.

У меня при верхнем положении кресла правая коленка оказывалась между двумя пультами с зазорами в один-два сантиметра с каждой стороны. Я старался запомнить это положение ноги, чтобы занять его при спуске.

Сидим в корабле долго, ко всему присматриваемся, стараемся привыкнуть. Появляются небольшие просьбы, в основном касающиеся мест крепления съемного оборудования. Передаем их специалистам. Все принимается. Кажется, пора заканчивать. Последний раз обегаем взглядом все вокруг себя и выходим. Валера уходит в нашу комнату ждать, а мы с Женей идем к Володе в корабль. И все повторяем. Нам придется здесь работать после перехода...

На семнадцатую площадку вернулись уже после полуночи. Настроение приподнятое. Прошли в столовую. Откуда-то появилось вино, холодная закуска. Мы тихо отметили прошедший праздник. Все говорили только шепотом, чтобы не разбудить начальство. Расходились на цыпочках. В эту ночь был нарушен жесткий распорядок жизни...

До старта первого корабля оставалось десять дней. Мы продолжали работать с документами, встречались со специалистами, играли в теннис. По утрам нас будил замечательный Николай Александрович Никерясов. Он был в то время заместителем начальника управления Центра подготовки по политической части, и по должности ему полагалось следить за идеологической преданностью своих подчиненных. Но он все понимал, верил, что космонавты его не предадут, и поэтому с нами не фальшивил. Он входил к нам в комнату с добрыми словами типа: «Ребятки, вставайте, пора!» На наш вопрос, как дела, неизменно отвечал: «Все нормально, страна на подъеме!» Если мы с иронией спрашивали: «А как партия?», он, тоже с иронией, откликался: «Партия нас учит, что газы при нагревании расширяются». И эта первая встреча дня всегда создавала хорошее настроение.

За несколько дней до старта проводилось заключительное медицинское обследование. Оно было относительно простым и заняло несколько часов. Потом в здании, где мы жили, состоялось заседание Государственной комиссии. Приехало много начальства, журналистов, появились прожектора, микрофоны, кинокамеры. Все проходило очень торжественно и, к счастью, быстро — минут сорок. Приняли решение о полете и утвердили экипажи. После заседания комиссии у нас была встреча с журналистами — тоже короткая, тоже минут сорок. К этому времени все подготовительные работы мы уже завершили. Нам оставался один день отдыха.

В предстартовый день по чьему-то решению нас переселили на «двойку» — самый близкий к стартовой площадке военный городок. Мы покидали тихое место, к которому успели привыкнуть, и ехали туда, где кипела работа. Прощались с теми, кто оставался, и не знали, попадем ли когда-нибудь сюда опять (никому и в голову не могло прийти, что это произойдет совсем скоро). Переезд усилил чувство ожидания большого события. На «двойке» это ощущение с каждым часом становилось все более и более реальным.

Нам выделили в гостинице большой номер, в котором обычно останавливался министр. Целая квартира! Мы с Володей поселились в одной половине, Валера с Женей — в другой. На 12 часов была назначена традиционная встреча со стартовой командой. Для этого на стартовом комплексе был объявлен перерыв. Все участники подготовки пуска — человек сто пятьдесят — собрались у подножия ракеты и образовали прямоугольник. Мы вошли внутрь этого прямоугольника. Несколько человек обратились к нам с короткими пожеланиями успешного полета. Потом мы поблагодарили участников подготовки за их труд. Нам преподнесли цветы, и мы вместе с главным конструктором Василием Павловичем Мишиным и командиром войсковой части, которая готовила запуск, Анатолием Сергеевичем Кирилловым обошли собравшихся и попрощались с ними. Все мероприятие длилось около получаса, но запомнилось оно навсегда.

Вернувшись в свои комнаты, мы уложили в чемоданы одежду, которую группа встречи должна была привезти на место приземления, написали свои фамилии на чемоданах и отдали их Никерясову. Потом отдельно уложили вещи, которые должны были отправить в Звездный городок. Бортовые документы к этому времени уже находились в кораблях. Наши шкафы и тумбочки практически опустели.

Николай Петрович Каманин, в то время возглавлявший подготовку космонавтов, передал каждому из нас специальное удостоверение космонавта — маленькую книжечку с фотографией и фамилией. На нескольких языках в ней говорилось, что мы являемся советскими космонавтами и правительство СССР просит оказать нам необходимое содействие. Он же передал нам наручные часы для полета, специально проверенные часовым заводом. Мы с Женей получили по две пары часов. Одни, с широким браслетом и крупным циферблатом, предназначались для того, чтобы надеть на рукав скафандра; другие — непосредственно на руку.

На столе у врачей появились наши полетные костюмы. Продезинфицированные и запечатанные в пластиковые пакеты. Кажется, все готово...

Володин старт был намечен на раннее утро, посадка в корабль — за два часа до этого. Из гостиницы надо было выезжать около трех часов ночи. До этого Володе предстояло перекусить, пройти медицинский контроль и одеться. Мы решили, что часа в три-четыре дня надо ложиться спать. Легли, но заснули практически как обычно. Во-первых, потому что было непривычно рано, в комнатах светло, спать не хотелось; во-вторых, — почти под окном работал трактор. Часа через три нас уже разбудили. Конечно, мы все встали вместе с Володей, вместе позавтракали, вместе доехали в автобусе до ракеты, потом отправились слушать трансляцию старта.

Выведение на орбиту прошло нормально. Но сразу после отделения корабля от носителя обнаружился первый отказ. Не открылась одна из солнечных батарей. Это вселяло тревогу за судьбу полета. Радио сообщало об успешном выведении корабля на орбиту, а специалисты еще не знали, к каким последствиям возникший отказ может привести.

Первый вопрос был: хватит ли электроэнергии, чтобы выполнять программу? Считали, проверяли фактическую мощность открытой батареи, строили прогнозы работы системы в случаях, если возникнут другие отказы, и пришли к выводу, что можно выполнять намеченный план. Второй вопрос был связан с управляемостью корабля, который приобрел несимметричную форму. И здесь результаты анализа показывали, что нет препятствий для запуска второго корабля (он уже вместе с ракетой находился на стартовой позиции).

На эти обсуждения ушло много времени. И почти все это время руководство совещалось по поводу того, что дальше делать. Мы бродили по коридорам испытательного корпуса в ожидании решения. Часов в девять вечера нас увидел там Василий Павлович Мишин. Удивленный, он бросился к нам со словами: «А вы что здесь делаете? Идите немедленно спать! Утром старт!» Мы заспешили в гостиницу и сразу легли. Оставалось несколько часов до подъема...

Получилось так, что и этих нескольких часов для сна у нас не оказалось. Ночью нас разбудил врач Николай Александрович Куклин. Он сказал, что Володин корабль будут спускать. Мы вскочили и побежали в испытательный корпус, узнавать, что случилось. Оказалось, что уже после нашего ухода Мстислав Всеволодович Келдыш, полагаясь в основном на свою интуицию (без очевидных причин), настоял на том, чтобы второй запуск был отменен, а Володин корабль — посажен. В одно мгновение на смену ожиданию собственного полета пришли переживания за Володин спуск.

К этому времени все команды на спуск уже даны. Телеметрия показывает, что система управления работает нормально. Ждем информации о работе тормозного двигателя. Есть доклад о нормальном торможении! Есть доклад о разделении корабля на отсеки! Теперь будем ждать приземления... Все связи переключены на руководителя поисковой службы... Смотрим на часы. Сейчас должен открыться парашют. Сейчас, наверное, отделился лобовой щит. Подняты кресла. Должны быть открыты клапаны для выравнивания с наружным давления в кабине. Вертолетчики уже могут видеть парашют, они находятся недалеко. Сейчас доложат... Вот, наверное, корабль сел... Что-то доклад задерживается... Руденко запрашивает руководителя поисковой службы. Тот отвечает, что докладов от летчиков пока нет. Уже пора бы... Снова запрос — нет докладов... Тянется время... В душу закрадывается тревога. Уже должны видеть парашют на Земле, почему не докладывают?

Полчаса проходит с момента расчетного приземления... час... полтора... Вдруг появляется какое-то дурацкое сообщение, что космонавта отвезли в больницу. Проверяют. Сообщение ложное. Потом кто-то передает по телефону, что видел космонавта. Проверяют — опять ложная информация... Вдруг мы узнаем, что на место посадки срочно улетел Каманин. Это значит — ему что-то известно. Мы решаем уехать на семнадцатую площадку и ждать информации там. Все равно, пока Каманин доберется до места, пройдет часа два-три.

...Ходим втроем вокруг дома, из которого уехали два дня назад; понимаем, что-то произошло, но до известий от Каманина не хотим ничего обсуждать... Вдруг я слышу сзади незнакомый голос: «Алексей!» Оборачиваюсь — около дома начальства стоит Валентин Петрович Глушко. Как странно: я с ним никогда не общался, а он знает меня по имени. Подхожу. Он говорит:

— Сейчас позвонил Каманин, сказал, что Володя погиб.

— Что произошло?

— Корабль разбился.

— Иду к ребятам, рассказываю... Решаем идти к Николаю Федоровичу Кузнецову — тогдашнему руководителю Центра подготовки космонавтов. Он тоже вернулся на семнадцатую площадку и был в своей комнате. Когда мы вошли, он стоял в трусах и майке и почти дрожал от волнения. Ему уже было все известно. Сказал: «Должен позвонить Вале — не хватает духу». Валера посоветовал не звонить ей, а позвонить дежурному по части и попросить его сходить к ней и рассказать все лично, чтобы, в случае чего, поддержать. Кузнецов согласился. Потом Валера обернулся к нам и говорит: «Мы с Володей улетали из Москвы, и мы должны вместе вернуться». И тут же начинает куда-то звонить, что-то объяснять, с кем-то спорить, потом кладет трубку: «Сейчас позвонят». Вскоре, действительно, позвонили и сообщили, что мы можем выезжать на аэродром.

Практически одновременно с нами на аэродром приехал Келдыш. Мы сели в самолет и сразу же взлетели. Пилоты взяли курс на Орск. Туда же в другом самолете везли гроб. В Орске гроб перегрузили в наш самолет. В салоне появились Каманин и наш врач Никитин. Летели в Москву. Каманин подсел к Келдышу, а мы позвали к себе Никитина и стали расспрашивать. Он рассказал, что корабль разбился и загорелся, пожар был сильный. Показал нам фотографии того, что осталось от Володи...

Первоначально планировалась посадка на аэродроме Чкаловская, но из-за плохой погоды нас направили во Внуково. Самолет зарулил на свободную стоянку вдалеке от аэровокзала. Была темная ночь. Мы вышли из самолета и остались около него в ожидании встречающих. Они были на Чкаловской и сейчас ехали во Внуково. Ждать пришлось долго. Не знаю, каким образом, но работники аэропорта узнали о печальной миссии нашего рейса. Мы видели, как в ночи стали появляться фигуры в униформах и молча смотреть на самолет, не приближаясь к нам и ни о чем не спрашивая. Часа через полтора вдалеке мы увидели длинную вереницу огней. Она медленно подползала к самолету. Первым к нему подъехал похоронный автобус. Появился почетный караул. Потом стали останавливаться «Волги», из них выходили люди. Впереди вели убитую горем Валю. Всю в черном, почти безжизненную... Бедная Валя, всего месяц назад она поздравляла Володю с сорокалетием и была такой счастливой!.. Все вокруг потрясены случившимся. Они, конечно, предполагали, что космические полеты связаны с риском, но не осознавали, что этот риск настолько реален. Гроб переносят в автобус, все молча провожают его глазами. Потом садятся в машины и разъезжаются... Завтра в Центральном Доме Советской Армии будет прощание... Володя закончил свою жизнь...

Правительственную комиссию по расследованию причин катастрофы создали немедленно. Обследование района посадки и остатков спускаемого аппарата показало, что основной парашют не извлекался из контейнера. Аппарат врезался в землю с очень большой скоростью и разрушился. Находившаяся в топливных баках перекись водорода разлилась и вызвала пожар.

Сам факт отказа парашютной системы казался очень неожиданным. Система успешно прошла через большую серию испытаний, которые включали много сбросов макетов аппаратов с самолета, и к ней не было замечаний. Кроме того, незадолго до этого совершил полет беспилотный корабль, и она тоже сработала нормально. В чем же дело?

В поисках причины, комиссия в деталях изучала отличие условий проведения испытаний и спуска беспилотного корабля от условий спуска Володиного корабля. Оказалось, что в этот раз парашют впервые извлекался из контейнера в ситуации, когда давление воздуха в кабине намного превышало наружное. Контейнер имел форму большого сплющенного стакана, верхняя часть которого направлена наружу, а боковые стенки и дно расположены внутри спускаемого аппарата. Когда крышка контейнера сбрасывалась, давление внутри него становилось таким же, как снаружи. Парашют открывался на большой высоте, где наружное давление значительно ниже, чем у поверхности Земли. А в кабине поддерживалось давление, соответствующее нормальным земным условиям. Поэтому стенки контейнера после открытия крышки оказались сжатыми давлением кабины. Парашют был уложен очень плотно, и когда он сдавливался стенками, усилий вытяжного купола не хватало для того, чтобы вытащить его из контейнера. Такова была гипотеза. Чтобы проверить ее, решили измерить усилия вытягивания парашюта на втором корабле, который был предназначен для нас. И предположение подтвердилось. Это означало, что, не сумей Келдыш настоять на отмене второго пуска, нас ожидала бы та же судьба...

Конечно, уверенность в надежности парашютной системы в значительной степени базировалась на том, что она прекрасно сработала при посадке беспилотного корабля. Но, как теперь выяснилось, дефект конструкции, проявившийся тогда, не дал возможности выявиться дефекту, заложенному в парашютную систему. Когда беспилотный спускаемый аппарат проходил через зону образования плазмы, из его лобового щита, в результате нагрева, вылетела пробка. Она была неудачно приклеена. В возникшее отверстие стал затекать раскаленный поток газа, который расплавил дно спускаемого аппарата, и в нем образовалось небольшое отверстие. Герметичность была нарушена, давление внутри стало таким же, как снаружи. На стенки контейнера не действовали усилия, и парашют нормально из него вышел. Анализируя тот полет, специалисты думали над тем, как изменить конструкцию лобового щита, чтобы сохранить его целостность. И эту задачу решили. Но никому не пришло в голову, что из-за негерметичности аппарата парашют работал в нерасчетных условиях.

Как был прав Королев, когда настаивал на том, чтобы перед первым пилотируемым полетом на новом корабле был проведен хотя бы один полностью успешный беспилотный полет. Только такая проверка могла дать обоснованную уверенность в готовности к полету с людьми. При отработке «Союза» от этого принципа отступили и за это дорого заплатили. Комиссия сделала соответствующие выводы.

Продолжение программы

Сразу после окончания работы комиссии нас отправили в отпуск. Я говорю «отправили», потому что ни время, ни место его проведения мы не выбирали. Каманин ясно понимал, что теперь в пилотируемых полетах будет большой перерыв, и решил, что для отпуска удобнее всего использовать начало этого периода, пока дальнейшая программа еще не определилась. Нам и нашим женам дали бесплатные путевки в санаторий ВВС, расположенный на берегу Черного моря в местечке Чемитокваджи недалеко от Сочи. Санаторий находился в стороне от населенных пунктов, поэтому почти никого из посторонних там не было. Условия для отдыха прекрасные. Все отсыпались, загорали, купались, бегали, играли в теннис, по вечерам пили сухое вино — в общем, наверстывали упущенное за прошедший год подготовки. Отдыхавшие вместе с нами военные летчики, конечно, догадывались, что мы готовимся к космическим полетам, поскольку видели нас вместе с уже известными космонавтами, но никаких вопросов не задавали. Это облегчало нашу жизнь. Сложнее было с сочинским руководством. Те тоже знали, кто мы такие, но почему-то стремились обязательно с нами как следует выпить. Однажды, совершенно неожиданно, они приехали в наш санаторий к обеду большой компанией и осуществили задуманное. Нам с Кубасовыми повезло — мы куда-то уходили из санатория и вернулись часа через два после того, как трапеза стартовала. Остальные были вынуждены участвовать в бурном веселье с самого начала. Когда мы пришли, вид у некоторых визитеров был такой, как будто они страдали водянкой и косноязычием одновременно. Отдых в этот день был испорчен, но всего на один день, потом заботы снова исчезли. Если о чем мне и приходилось беспокоиться, так это о том, как бы не располнеть. А вот с этим-то я и не справился. Несмотря на то, что заставлял себя почти целыми днями двигаться — бегать, плавать, играть в теннис, я поправлялся, как на дрожжах. Наверное, при подготовке к полету энергии все-таки тратится больше или психологическая нагрузка препятствует усвоению съеденного. Во всяком случае, за двадцать четыре дня я поправился на шесть килограммов. Это было ужасно! Я тогда завидовал Валере Быковскому. Он первые две недели спал или лежал с книгой в постели по двенадцать-четырнадцать часов в сутки — и не полнел. Возможно, потому что он пропускал в эти дни завтраки, а иногда даже обеды. Если бы только знать, как устроен наш организм и как им можно управлять!

Помню, много позже я летел с американскими астронавтами в самолете и слышал, как двое из них, наполовину в шутку, наполовину всерьез, рассуждали по поводу пользы физкультуры. Оказалось, что один из них занимается физкультурой регулярно и много, а второй — нерегулярно и мало. Так вот, второй говорит первому:

— Понимаешь, каждому человеку отведено на жизнь определенное количество сердечных сокращений. Когда ты бегаешь, сердце сокращается чаще и ты свою жизнь укорачиваешь.

Первый возражает:

— Да, конечно, ресурс сердца не безграничен. Но когда я бегаю, я приучаю сердце работать более эффективно, и потом в спокойной жизни оно сокращается реже, чем у тебя. Поэтому на самом деле я продляю свою жизнь.

Я не берусь комментировать эту беседу. В то время передо мной встала вполне конкретная задача — избавиться от лишнего веса. Я уже понял, что за счет одной физкультуры мне не удастся этого сделать, поэтому сразу после возвращения из отпуска резко сократил свой рацион. Такой способ мне всегда помогал.

Когда мы вернулись в Звездный городок, программа полетов еще была известна. Известно стало только то, что составы всех экипажей будут изменены. Летавшие космонавты из экипажей будут выведены. До того времени в космосе побывали только одиннадцать советских космонавтов. Они пользовались огромным уважением в стране, и гибель Владимира Комарова восприняли в обществе как тяжелую непоправимую утрату.

Каманин рассказывал, что ему часто звонили и упрекали за Комарова, которому он позволил вторично рисковать своей жизнью. А когда стало известно, что Комарова дублировал Гагарин, гневу звонивших, казалось, не было предела. Поэтому решение об изменении экипажей было естественным, хотя мы его восприняли с грустью. В нашей восьмерке сложились товарищеские отношения, которые нам не хотелось терять.

По результатам работы комиссии был принят большой перечень технических решений, направленных на совершенствование конструкции «Союза». Конечно, наибольшее внимание было уделено доработкам парашютной системы. Увеличили размеры контейнеров, в которые укладывались парашюты. Сделали контейнеры более жесткими, чтобы избежать сдавливания под действием разности давлений. Внутренняя поверхность контейнеров стала более гладкой — это снижало трение и облегчало выход парашютов.

Но дорабатывалась не только отказавшая система. Изменения вносились во все те элементы конструкции, которые получили критические замечания комиссии. По уже установившейся традиции завели специальный журнал доработок, где были переписаны все без исключения замечания комиссии, а затем регистрировались содержание принятых технических решений, фамилии специалистов, ответственных за реализацию этих решений, и материалы, подтверждающие эффективность и достаточность доработок. Специально созданное Техническое руководство на своих ежедневных заседаниях контролировало ход работ и вносило в него необходимые коррективы. Чтобы реализовать изменения и проверить их эффективность, пришлось выпускать новые чертежи, изготавливать многочисленные макеты и заново проводить испытания. На это уходило время.

Как и следовало ожидать, рекомендации комиссии, касающиеся следующего пилотируемого полета, были очень осторожными. Мне тогда казалось, гораздо более осторожными, чем это было необходимо. Комиссия считала, что следует начать с запуска двух беспилотных кораблей, состыковать эти корабли в автоматическом режиме на орбите, затем расстыковать и посадить на Землю. Если все пройдет нормально, то запустить третий беспилотный корабль. Затем запустить корабль с одним космонавтом на борту и осуществить стыковку пилотируемого корабля с беспилотным. И только после успешного завершения этих полетов вернуться к начальной программе — полету четырех человек на двух кораблях с переходом двух космонавтов из одного корабля в другой. Теперь наш полет стал зависеть от многих «если».

Для следующего пилотируемого полета был выбран Георгий Тимофеевич Береговой. Это был «ставленник» Каманина. Он, наверное, судил о Береговом по его биографии. Я уверен, что биография является самой надежной характеристикой человека. К сожалению, в реальной жизни мы очень часто упускаем это из виду. Когда приходится делать выбор, кому следует поручить то или иное дело или даже кому отдать власть в стране, мы нередко принимаем во внимание то, что человек говорит, а не то, что им было сделано. Если человек утверждает, что он сможет что-то сделать, мы этому верим, не заглядывая в его прошлое и не пытаясь понять, а выполнял ли он что-либо подобное в своей жизни. У Берегового была богатейшая летная биография. Совсем молодым он пошел на войну. Там проявил незаурядные мастерство и героизм. Стал командиром эскадрильи Штурмовой авиации. За личные боевые подвиги был удостоен звания Героя Советского Союза и награжден многими боевыми орденами. После войны окончил военную академию и стал военным летчиком-испытателем. А в возрасте сорока трех лет по рекомендации Каманина его зачислили в отряд космонавтов. Многие отнеслись там к Береговому с ревностью. В то время космические полеты считались уделом молодых. Кроме того, в отряде были кандидаты с уже пятилетним стажем, и вдруг появляется человек, который может их опередить. Вполне понятные эмоции.

Но Георгий Тимофеевич быстро вписался в молодой коллектив. Он сразу стал жить нашей жизнью: слушал лекции, тренировался в управлении кораблем, прыгал с парашютом, занимался физкультурой. Он был общителен, любил шутить и скоро расположил к себе остальных. Однажды, правда, его общительность дорого ему обошлась.

Помню, мы как-то возвращались из Крыма после тренировок по эвакуации с водной поверхности. Когда пришли в самолет, чтобы лететь в Москву, увидели посередине салона большую бочку и несколько деревянных ящиков. Оказалось, что в местном совхозе каким-то образом узнали, что мы из Звездного городка, и подарили нам литров двести сухого вина и ягоды нового урожая. Конечно, мы обрадовались. Прилететь домой должны были вечером в пятницу, решили поставить бочку и ящики в гараж одного из членов нашей группы, чтобы на следующее утро разделить привезенное между всеми, кто придет. Утром к назначенному времени пришли многие. В основном, чтобы пообщаться друг с другом. Всем также очень забавной представлялась процедура дележа вина. Собрали банки, бутылки и стали думать, как же в них перелить содержимое бочки. Поднять ее было невозможно. Кто-то предложил переливать с помощью шланга. Принесли новый шланг. Он оказался очень широким и пах резиной. Но другого не было. Возник вопрос: кто будет подсасывать? И тут все дружно закричали: «Конечно, Георгий Тимофеевич!» К тому времени все его уже искренне уважали и никто и не предполагал, какую свинью ему подкладывали. Георгий Тимофеевич согласился, опустил один конец шланга в бочку, второй взял в рот, вдохнул — один воздух. Слишком широкий шланг. Вдохнул еще раз — опять один воздух. Тогда он делает третий, роковой вдох, и мы видим, как он вырывает шланг изо рта и начинает кружиться около гаража, держась за грудь. Оказалось, что перед третьим вдохом вино было уже совсем близко к выходу, и, когда он его сделал, оно ударило ему в легкие. Удар был болезненный. К тому же вино сразу попало в кровь, и Георгий Тимофеевич заметно захмелел. Мы все почувствовали себя неловко, понимая, что испортили ему настроение, а он улыбнулся, бросил какую-то шутку и, держась за грудь, пошел домой. Две недели после этого у него ломило в груди, а он вспоминал о случившемся не иначе как о веселом эпизоде.

Итак, было решено, что на втором пилотируемом «Союзе» полетит Береговой. Для него началась напряженная жизнь. В комнате учебного отдела на стене опять появился огромный лист ватмана с программой подготовки. На нем с помощью придуманных методистами символов указано содержание каждого часа подготовки на все дни, вплоть до вылета на космодром. Кружок обозначал тренировку на комплексном тренажере, квадратик — лекцию, самолетик — полеты и т.д. Как только элемент подготовки выполнялся, символ закрашивался. К вылету на космодром должны быть закрашены все.

В то время в Звездном городке уже сформировалась профессиональная школа подготовки космонавтов. Она имела прекрасные тренажеры и спортивные сооружения. В прикомандированном авиационном полку были разные самолеты и вертолеты. Сложился коллектив методистов, которые умели планировать подготовку, организовывать ее и проводить занятия. Конечно, все это стоило больших денег, но в руководстве Министерства обороны Звездный городок любили и денег на него особо не жалели.

Я помню, тогда много спорили о том, нужен ли вообще Центр подготовки космонавтов как специализированная организация. В США такого центра нет. Там космонавтов готовит та же организация, которая создает космические корабли. Для тренировок используются те же стенды, на которых инженеры отрабатывают бортовые системы. А если нужен самолет для полетов или плавательный бассейн для занятий физкультурой, то их арендуют на необходимое время, а не содержат постоянно.

Безусловно, для космонавтов подготовка в Звездном городке очень удобна. Все сконцентрировано в одном месте. Здесь можно жить, питаться, тренироваться. Все для тебя заранее подготовлено — нет никаких забот, кроме основной работы. Но, с другой стороны, американские астронавты постоянно общаются с теми, кто создает корабль, и непосредственно участвуют в его наземной отработке. Это позволяет им значительно глубже изучить и устройство корабля, и его возможности. Споры были абстрактными. Никто ничего менять не собирался, да и нас сложившаяся практика вполне устраивала.

Береговой готовился в том же режиме, в котором до этого готовились мы. Утром он забегал в учебный отдел посмотреть, что запланировано на день, потом проходил серию тренировок по предписанному графику, а вечером, когда обязательная программа была выполнена, брал в секретной библиотеке технические описания бортовых систем и уединялся для самостоятельного изучения.

Вскоре было принято решение и о наших экипажах. Хрунова и меня оставили в основном составе. Командирами назначили Владимира Шаталова и Бориса Волынова. Начался новый цикл подготовки. Предполагалось, что он будет более продолжительным, чем первый. Не все сразу получалось с новыми командирами. Слишком они отличались по характеру от тех, к кому мы привыкли. С прежними отношения у нас были как с равными — каждый знал свои функции и свою ответственность. Работали дружно, согласованно, и никаких трений не возникало. Мы понимали, что командиры вправе принимать решения, но привыкли к тому, что и Комаров, и Быковский всегда советовались с нами. Владимир и Борис внутренне были настроены командовать. А мы должны были подчиняться. Это на нас с Женей подействовало парализующе. Не хотелось работать. Мы вытерпели несколько тренировок, потом решили поговорить с командирами. Разговор был непростой, но полезный. После него обстановка стала меняться и постепенно пришла в норму. Но это уже были отношения не друзей, а партнеров по работе.

На тренажерах мы повторяли все то, что уже один раз прошли. Только интенсивность тренировок на этот раз была меньше. У нас даже оставалось время летать на космодром, чтобы наблюдать запуски кораблей. Не раз мне доводилось видеть старты, и всегда я при этом волновался. Не знаю, почему. От невероятной мощи происходящего захватывает дух. Земля гудит под ногами. А если знаешь что на вершине этого извергающего пламя гиганта находятся люди, мозг подсознательно отсчитывает каждую секунду полета и молишь судьбу, чтобы все завершилось благополучно. По-моему, нечто похожее испытывали все, кто находился там. Когда выведение на орбиту заканчивалось, люди расходились с таким видом, как будто только что участвовали в трудных соревнованиях. После запуска мы летели в Центр управления полетом, чтобы посмотреть, как выполняется программа.

Полеты беспилотных кораблей были почти удачными. Два корабля вышли на расчетные орбиты, выполнили маневры, сблизились и состыковались. Затем оба благополучно приземлились там, где было положено. Однако при анализе телеметрической информации специалисты обнаружили, что процесс сближения происходил со сбоями. В радиосигналах, которые использовались для измерения параметров сближения, неоднократно возникали большие помехи, приводящие к ошибкам в показаниях приборов и вызывающие нерасчетные включения двигателей. Сближения могло и не произойти. Кроме того, нарушались условия безопасности. Предположительно причина была в том, что корабли отражали радиосигналы не так, как ожидалось.

Создали комиссию во главе с главным конструктором радиосистемы Арменом Сергеевичем Мнацаканяном для детального анализа всего процесса сближения и выработки мер по его нормализации. Комиссия сделала все возможное. Совету главных конструкторов представили документальные записи всех радиосигналов на участке сближения, из которых было видно, где к полезным сигналам добавляются помехи. Мнацаканян предложил ряд мер для уменьшения помех. Полностью от них избавиться было нельзя, поскольку они порождались отражениями и переотражениями полезных сигналов от корпуса корабля. Одна из мер — установка рассеивающих экранов. Но везде их не поставить, например, стыковочные поверхности должны оставаться открытыми. Так что приходилось надеяться на то, что удастся придумать автоматику, которая сумеет отличить полезный сигнал от помехи. Мнацаканян рассказал, какую логику они планируют заложить в эту автоматику. Слушавшие его — люди опытные — задавали вопросы, но ничего не предлагали, чтобы в случае следующей неудачи не оказаться соавторами принятых решений. Решать все должен был Мнацаканян.

Главный конструктор системы всегда находится в щекотливом положении. За все неприятности, вызванные отказами в его системе, он несет персональную ответственность. А рисковать ему неизбежно приходится. Он, с одной стороны, стремится постоянно сделать свою систему все более и более совершенной, а с другой — лучше, чем кто-либо, понимает, что в каждом нововведении вероятны подводные камни и последствия от встречи с ними могут быть очень тяжелыми. И нельзя в открытую высказывать никаких сомнений — иначе полет не состоится. Государственная комиссия принимает решение об осуществлении полета только в том случае, если все ответственные лица с уверенностью доложили о полной готовности. Хотя каждый член комиссии при этом знает, что уверенность эта внешняя. Настанет время полета, и каждый главный конструктор будет волноваться, как никто другой.

Решения комиссии формулировались очень аккуратно. В них никогда нельзя было прочесть констатации того, что комиссия считает принятые меры правильными и достаточными. В них принималось к сведению заявление главного конструктора, что меры являются таковыми. Была и еще одна, невидимая для многих членов комиссии, особенность этих решений. Председатель Государственной комиссии всегда заранее знал, какой готовится доклад, и еще до начала заседания звонил в ЦК КПСС и советовался, какое решение следует принять. А дальше он действовал в соответствии с достигнутой договоренностью. И я бы не сказал, что это была плохая практика. Промышленность всегда рвалась вперед, а партийная власть, опасаясь негативных политических последствий в случае неудачи, охлаждала этот пыл. В результате достигался приемлемый компромисс.

На этот раз, несмотря на уверенный доклад Мнацаканяна, Государственная комиссия пришла к заключению, что согласиться на автоматическое сближение с пилотом на борту рискованно. Было принято решение о проведении доработок и повторном запуске двух беспилотных кораблей.

Конечно, мы расстроились. Наши полеты опять откладывались. Но изменить ничего было нельзя. Нам оставалось повторять пройденное... Опять потянулись дни, недели, месяцы тренировок...

И тут стряслась беда.

Не стало Юры

27 марта 1968 года. Ничто не предвещало плохих вестей в этот день. У нас были очередные занятия на тренажерах, многие улетели в Киржач прыгать с парашютами. Гагарин, я видел, зачем-то утром забежал к себе в кабинет, наверное, что-то подписать, и уехал на Чкаловскую на полеты. Все шло как обычно.

Вдруг часа через два после начала тренировки методист нам говорит:

— Ребята, самолет Гагарина пропал со связи.

— Как пропал со связи?

— Шел на аэродром, потом вдруг стал отворачивать. Руководитель полета запрашивал — ответов не получил. Потом самолет исчез с экранов.

— Когда это было?

— Почти час назад.

— Может, «сел на вынужденную»?

— Не знаю. Связь прервалась, когда самолет был в воздухе.

— Никто не катапультировался?

— Неизвестно. С Земли много раз повторяли команду катапультироваться, но никаких сообщений с борта не поступало.

— Кто с Юрой был?

— Серегин.

— Где их последний раз видели?

— Точно не знаю. Где-то недалеко от Киржача.

Мы бросили тренировку, пошли в профилакторий ждать сообщений. Прошел час, другой — молчание. Настроение жуткое. В голове не укладывалось, что с Гагариным что-то может случиться. А еще рядом с ним Серегин — самый опытный летчик в полку. Он должен был проверить технику пилотирования Юры, чтобы дать разрешение на его следующий самостоятельный вылет на одноместном истребителе. Самолет для второго полета был уже заправлен и ждал своей очереди. Нет, что-то не то. В зоне Юра отработал прекрасно, оставалось прийти на аэродром и сесть. Если какая-то авария, они могли катапультироваться. Высоты хватило бы... Но время шло, а сообщений не поступало... Потом вдруг передали, что увидели воронку в лесу, высадили группу. Это уже плохо. Стали ждать сообщений от группы. Передавали чертовски редко — боялись ошибиться. Часа через два позвонили и сказали, что самолет наш и обе катапульты на месте. Надежд почти не осталось. Покинуть этот самолет без катапульты практически невозможно. Вскоре приехали ребята из Киржача, им отменили прыжки и сразу увезли оттуда. Никаких подробностей они не знали. Остались ждать вместе с нами. Никто ничего вслух не решался предположить. Поступающие сообщения оставляли все меньше и меньше надежд. Сначала передали, что нашли планшет Гагарина. Мы знали, что Юра пристегивал его к ноге выше колена и снимать бы в аварийной ситуации не стал. Потом нашли разбросанные по деревьям мелкие кусочки человеческой ткани. Кому они принадлежали — определить на месте было невозможно. Позже нашли кусочек сетчатой майки — это юрина майка. А вечером у медиков появились бесспорные свидетельства того, что погибли оба.

Долго потом работала комиссия над выяснением причин катастрофы, много выдвигалось и проверялось всяких версий, но к окончательному выводу она так и не пришла. Мне показалась наиболее правдоподобной гипотеза, высказанная Анохиным. Он сам неоднократно бывал в авариях и участвовал в расследовании многих катастроф. По его мнению, могло получиться так, что, находясь в облаках, а облачность в тот день была сплошная и низкая, экипаж сделал маневр, в результате которого, как выразился Анохин, «рассыпались стрелки». Он имел в виду, что показания всех приборов сразу изменились. Ориентироваться по ним стало трудно. Внешние ориентиры тоже не были видны. Экипаж мог начать «собирать стрелки», то есть выполнять новые маневры, после которых показания приборов было бы легко осмысливать, и за это время самолет потерял высоту. А когда вышли из облаков, то увидели, что земля рядом и самолет идет круто вниз. Катапультироваться было уже поздно. Летчики попытались выйти из пикирования, но и это было невозможно. Опрос свидетелей падения и анализ остатков самолета подтверждали, что до самого касания земли летчики пытались остановить падение. На мой вопрос, почему же они не вели связь, Анохин ответил: «В таких острых ситуациях экипаж почти никогда не ведет связи. Тут все решают доли секунд».

Тогда никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу. Она была предложена умозрительно, из общих соображений, и обойдена молчанием из-за отсутствия каких-либо подтверждающих фактов. Члены комиссии очень уважали Гагарина и Серегина и считали недопустимым при отсутствии доказательств говорить о наличии связи между причинами катастрофы и техникой пилотирования. Наверное, они поступали правильно.

Известие о гибели потрясло и, казалось, взволновало весь мир. Люди недоумевали: почему его не уберегли? почему ему разрешили летать? Законные вопросы. Но тем, кто его знал, было ясно, что запретить летать ему было невозможно. Юра хотел нормально жить. Он не собирался стать музейным экспонатом. Да, он рисковал и ему не повезло. Очень жаль! Но зато в памяти всех он остался Юрием Гагариным — живым, веселым, честным и мужественным. Для космонавтов он был настоящим кумиром. Он первым полетел в космос и на себе проверил, можно ли туда летать. Мы лишились человека, которого очень уважали и общением с которым очень дорожили.

Опять тяжелые дни проводов. Миллионы скорбящих людей. Убитая горем семья. Потом кремировали полупустые гробы. После опускания гроба, в котором было то, что считалось Юрой, нас пригласили вниз — туда, где печь. Пять-шесть гробов, поставленные друг на друга, ждали своей участи. Два здоровенных молодых парня брали их по очереди сверху и ставили на конвейер, который увозил в топку. Сопровождающий нас заместитель Военного коменданта Москвы попросил этих парней сжечь гроб Гагарина в нашем присутствии. Парни поставили гроб на конвейер, потом один из них обернулся к нам и с улыбкой сказал: «Ребята, вас мы всегда без очереди». Мы дождались, пока гроб сгорит, и молча ушли...

Снова подготовка

После гибели Гагарина было принято решение временно запретить космонавтам летать на скоростных истребителях. В остальном для нас ничего не изменилось. Днем — тренировки, полеты, физкультура, медобследования; вечером — чтение уже потрепанных книг с описанием бортовых систем. Были ночные полеты. Главным образом для того, чтобы освоить ориентирование по звездам. Почему-то нам всем нравилось учиться распознавать созвездия и находить их на небе. Иногда ради этого мы подолгу вечерами гуляли по территории Звездного городка. И во время таких прогулок навязчиво возникала одна и та же мысль: не может быть, что во Вселенной больше нигде нет разумной жизни. А если есть, то интересно было бы узнать — какую форму она приобрела?..

Следующий запуск кораблей состоялся в апреле 1968 года, и мы снова полетели в Евпаторию, в Центр управления. Остановились в той же гостинице «Украина». На улице прохладно, но солнечно. Народа немного. Курортный сезон еще не начался. Напротив гостиницы на углу все в тех же автоматах продают сухое вино, а рядом, наверное, все та же пожилая женщина предлагает семечки. Прекрасное сочетание — стакан вина и горсть семечек! Сколько раз мы гуляли здесь по улицам, начиная с аперитива на этом углу! Может быть, еще и удастся повторить? Посмотрим.

Забросив в номера чемоданы, мы сразу сели в автобус и поехали на «площадку». Еще до вылета было известно, что корабли выведены на орбиты нормально, и теперь вместе с остальными мы с нетерпением ждали стыковки. Все понимали, что на отработку сближения и стыковки уже истрачены очень большие деньги, и не представляли, что делать дальше, если стыковка не получится. В Центре управления собрались в полном составе Государственная комиссия и Техническое руководство. Скоро корабли должны были войти в зону видимости станций слежения. Специалисты по сближению и стыковке находились на телеметрических станциях, чтобы контролировать и докладывать о происходящем без всяких задержек. Мы слушали репортаж по громкоговорителям.

Объявляют: «НИП-16 начал прием телеметрической информации». НИП-16 — это тот самый наземно-измерительный пункт, на территории которого располагался Центр управления. Следующее сообщение: «Есть захват, дальность восемь, скорость восемнадцать». Значит, сближение началось; расстояние между кораблями восемь километров, скорость подлета одного корабля к другому восемнадцать метров в секунду. У нас с Женей в руках расчетные графики, сверяем с ними полученные данные — все хорошо. Новый доклад — опять нормально. Дальность сокращается, скорость падает. Все, как и должно быть. При каждом сообщении ставим точки на своих графиках — для себя, чтобы легче было следить. В одном месте, похоже, сближение приостановилось, но потом все опять пошло по программе. Возможно, это просто была ошибка при считывании телеметрии. Показания снимаются с движущихся лент, и вполне вероятна неточность. Вскоре слышим из динамика: «Причаливание». Слава Богу! Самый трудный участок прошли. Больше корабль не будет делать больших разворотов, не будет включаться маршевый двигатель, все должно получиться. Ага, есть! Появился доклад: «Механический захват». Он означает, что стыковочные крюки двух кораблей зацепились друг за друга. Теперь электропривод стянет корабли плотно, и задача решена. Осталось максимум пятнадцать минут. Вот специалист по системе стыковки уже доложил: «Привод стыковочного механизма работает на стягивание». Наверное, больше ничего неожиданного быть не должно. Ждем. Смотрим на часы. Минута, вторая, третья... пятнадцатая. Доклада нет. Что это значит? В комнате начинается волнение. Еще минут через десять поступает доклад: «Стыковки нет». Все вопросительно смотрят друг на друга. Главный конструктор просит подробный доклад, специалисты просят время для анализа. Им дают полчаса. Через полчаса появляется начальник Отдела систем управления Е. А. Башкин с охапкой бумажных рулонов, на которых в виде графиков зафиксировано поведение каждого из параметров системы сближения в течение всего времени ее работы, за ним входит ведущий специалист по системе стыковки В.Н.Живоглотов со своими графиками.

Первым докладывал Башкин. Он имел самый большой опыт общения с Госкомиссией и понимал, что ей следует говорить и чего не следует. Башкин знал, что Госкомиссии можно сообщать лишь окончательные выводы, согласованные со всеми специалистами, и ни в коем случае не высказывать гипотез или личных соображений. Иначе, если в процессе последующего анализа выяснится, что начальные предположения были неверны, на следующем заседании комиссии неизбежно придется объяснять, почему они были сделаны и на основании чего потом от них отказались.

Доклад Башкина был лаконичным. Он сказал, что в радиосигналах снова были большие помехи, поэтому сближение и причаливание проходили с отклонениями от нормы; для детального анализа нужно сопоставить записи, сделанные во время полета, с записями предполетных испытаний и привлечь более широкий круг специалистов. Это может быть сделано только в Москве. На все вопросы типа «это было то же самое, что в прошлый раз?» или «а могло сближения не произойти?» Башкин стойко отвечал, что специалистам надо время, чтобы разобраться.

После Башкина выступил Живоглотов и сказал, что по данным телеметрии автоматика обоих стыковочных устройств работала нормально. Однако условия для причаливания, при которых эти устройства должны сработать, системой управления обеспечены не были, и, возможно, из-за этого возникли какие-то механические повреждения. Он тоже попросил дополнительное время для более внимательного изучения записей.

Сразу после этих докладов были созданы комиссии по анализу работы системы сближения и по анализу причин невыполнения стыковки. И той и другой дали две недели для подготовки заключений.

Затем Госкомиссия стала решать, объявлять о стыковке или нет. С одной стороны, стыковка не была доведена до конца, а с другой — был вторично успешно завершен уникальный эксперимент по автоматическому взаимному поиску, сближению и причаливанию двух космических аппаратов друг к другу. Это можно считать, безусловно, выдающимся результатом. Никто в мире еще этого не делал и, как показала дальнейшая история, еще очень много лет не сделает. В конце концов, механическая связь между кораблями создана. Решили объявить. Любопытно, что из соображений секретности беспилотным кораблям не давали того же названия, что и пилотируемым, даже если они по своему устройству были совершенно одинаковыми с ними. На этот раз корабли именовались «Космос-212» и «Космос-213».

Нам было интересно наблюдать за происходящим, но стало понятно, что вопрос о наших полетах опять остается открытым. Мишин нас успокаивал. Он говорил, что намерен настаивать на начале пилотируемых полетов, так как они должны быть более надежными. Экипаж, при необходимости, может подправить работу автоматики и выполнить причаливание вручную. В этом случае помехи будут нестрашны. Мы придерживались того же мнения. Но удастся ли Мишину убедить Госкомиссию? Пока было очевидно только то, что до окончания анализа наш вопрос рассматриваться не будет.

Совершенно неожиданно настроение в этот вечер нам исправил Шаталов. Получилось так, что день стыковки совпал с днем рождения Берегового. Никто из нас об этом не знал. Разведал каким-то образом Шаталов. Он понимал, что Береговой его никак отмечать не собирался, поскольку был на строгом режиме. Но Володя решил, что этот день не должен пройти незаметно. Он позвонил в ресторан гостиницы «Украина», где мы остановились, и заказал на вечер зал. Потом, без ведома Берегового, от его имени начал приглашать гостей. Он очень деликатно объяснял каждому, что Георгий Тимофеевич, не желая афишировать, хотел бы провести сегодняшний вечер в кругу уважаемых им людей и заодно отпраздновать второе успешное причаливание на орбите. Почти все с удовольствием принимали приглашение и обещали прийти. «Споткнулся» Володя на Мнацаканяне, у которого настроение было явно не праздничное. Ошибки в показаниях радиосистемы были обнаружены уже вторично, и это грозило ему большими неприятностями. Мнацаканян отыскал Берегового, поздравил его, поблагодарил за приглашение и с извинениями объяснил, что, к сожалению, он в этот вечер занят и прийти не сможет. Береговой сначала его слушал, ничего не понимая, с каменным лицом, возможно, вычислял, кто это все устроил. Потом начал улыбаться — понял. Поблагодарив Мнацаканяна за поздравление, он сразу обратился к Шаталову, возмущенный: «Ты что, с ума сошел? У меня даже денег с собой нет». На что Володя не моргнув глазом ответил: «Дадим взаймы». И вечер состоялся. Мы поставили перед Береговым огромную глиняную кружку с молоком, а сами пили вино, произносили тосты, смеялись. Береговой тоже смеялся — над нашими тостами; над всем, что происходит; над тем, в каком глупом положении он оказался. Понравилось всем.

Следующие два дня были спокойными. Корабли по командам с Земли сошли с орбит, и их спускаемые аппараты благополучно приземлились. После этого мы улетели в Звездный и снова оказались во власти графика подготовки.

Боже, как это все уже надоело! Целыми днями ходишь, как студент, из одного помещения в другое и в который раз повторяешь то, что уже знаешь наизусть! А вечером возвращаешься в пустое общежитие, почему-то называющееся профилакторием. Кроме нас — гражданских кандидатов — во всем здании абсолютно никого. А для развлечения — лишь старенький телевизор да изношенный бильярд. Каким таинственным казался этот дом, когда мы первый раз сюда приехали, и каким скучным пристанищем стал он теперь! Но бросать подготовку никто не хотел. Каждый жил своей мечтой о будущем.

Через две недели состоялось заседание Государственной комиссии. Заслушали доклады о результатах анализа полета. Ничего принципиально нового они не содержали. Просто было больше деталей. Оказалось, что из-за радиопомех автоматика делала две попытки сближения. При первой был промах. Один корабль пролетел мимо другого на расстоянии около девятисот метров, но потом процесс сближения восстановился, и вторая попытка завершилась взаимным механическим захватом. Автоматика стыковочных устройств, действительно, работала нормально, однако причаливание произошло при большом боковом сносе одного корабля относительно другого. Из-за этого направляющий штырь погнулся и не смог войти в приемное устройство. Он-то и помешал доведению стыковки до конца. Вместе с докладами Государственной комиссии были представлены официальные отчеты, подписанные всеми привлеченными к работе специалистами.

Мишин, как и обещал, вышел с предложением перейти к следующему этапу испытаний — запуску одного беспилотного и одного пилотируемого корабля с их стыковкой на орбите. Для того чтобы не допустить срыва сближения из-за помех в радиосигналах, для космонавта была подготовлена специальная инструкция по контролю и корректировке процесса управления. Причаливание планировалось осуществлять вручную. На тренировках все космонавты это делали хорошо и всегда обеспечивали благоприятные условия для стыковки. Предлагалось осуществить запуски в ранее намеченные сроки, то есть через полгода.

Предложение было принято. Цель, к которой мы стремились, опять приобрела реальные очертания, но пока до нее было еще далеко. У Берегового положение стало более определенным. Он выходил на финишную прямую. Конечно, вопрос о его полете должен окончательно решиться после выведения беспилотного корабля на орбиту, то есть накануне запланированного старта, но вероятность полета уже большая. В то время аварии на ракетах-носителях происходили сравнительно редко, приблизительно в одном из двадцати пусков, и корабль был достаточно хорошо отработан. Во всяком случае Береговому предстояло завершить подготовку и вылететь на космодром для старта. Сознание этого заметно изменило его настроение в лучшую сторону. Он стал более оживленным и более сосредоточенным.

Глядя на то, как увлеченно Береговой работает, я невольно вспоминал дни перед тем отмененным стартом, к которому я готовился. Наверное, со стороны я выглядел так же. Помню, как по мере приближения дня старта нарастала внутренняя активность. Состояние было такое, как будто накопленные знания сами по себе переселяются из пассивной памяти в тот самый центр мыслей и эмоций, который управляет твоей жизнью. Почти подсознательно шла психологическая подготовка к полету. Я часто создавал для себя мысленно разные полетные ситуации и продумывал свои действия в этих ситуациях. Иногда в такой невидимой для других репетиции на чем-то спотыкался, вспоминал, что упустил из виду, и проигрывал весь эпизод заново. И так до тех пор, пока сам себе не говорил: «Ну, кажется, с этим все, это можно больше не повторять». А потом рисовал в воображении другую ситуацию. Эмоционально я был уже почти в полете. Наверное, нечто похожее происходило в то время и с Береговым.

В подготовке наших экипажей пока все шло по-старому. Мы довольно быстро освоили дополнения к методикам сближения и многократно повторяли тренировки по управлению на разных этапах полета при разных состояниях корабля. Дефицита времени у нас не было, и мы смогли даже позволить себе отпуска.

Отдыхали опять в санатории ВВС, только на этот раз не на Кавказе, а в Крыму — в Судаке. Не все сразу там получилось, как хотелось. Вначале для нас не оказалось комнат, и мужчин поселили на каком-то балконе вместе с другими неудачниками, а женщин — в огромной многоместной женской палате. Но через несколько дней положение нормализовалось, и мы начали по-настоящему отдыхать: купались, бродили по окрестностям, ловили рыбу и почти не вспоминали о подготовке.

А между тем прошло уже два года с тех пор, как я начал готовиться к полету. Уже два года никакого участия в разработках, только подготовка. А ведь когда-то думал, что можно будет одно с другим совмещать. Я знал, как проходит жизнь заводских летчиков-испытателей. Они все свободное от полетов время находятся в конструкторском бюро и участвуют в решении проектных вопросов. Главный конструктор не мыслит себе работы без них. Я надеялся, что и у нас может получиться так же. Но пока этого не было. График подготовки заставлял нас жить в Звездном городке, да и разработчики привыкли к тому, что космонавтов на предприятии нет, поэтому все вопросы решали сами. По-моему, принятое когда-то решение организовать Центр подготовки космонавтов отдельно от предприятия, создающего корабли, было принципиально ошибочным. Но система уже сложилась, и мы жили в соответствии с ее законами...

Когда после отпуска мы вернулись в Звездный, Береговой уже сдавал экзамены. Много разных комиссий проверяли его готовность. Иногда это были собеседования по теории, иногда — тренировки, за которыми члены комиссии наблюдали. По результатам каждого экзамена выставлялась оценка. Потом собралась Межведомственная комиссия с участием главных конструкторов систем и руководителей Центра подготовки космонавтов. Она заслушала сводные доклады о всем, что было проделано, и подписала окончательное заключение о готовности к полету. Все поздравили Берегового и попрощались с ним до встречи на космодроме.

На старт Берегового мы полетели вместе с ним — хотели его поддержать и проводить, а также посмотреть, как все будет происходить. Конечно, если говорить серьезно, ни в какой поддержке он не нуждался, но вместе было веселее. Предстартовые дни промчались быстро. И вот 26 октября 1968 года мы все уже в том самом автобусе, который увозит в неизвестное. Береговой сидит у окна в центре салона, мы занимаем места вокруг него, едем на стартовую площадку. Все стараются шутить, по очереди запевают песни — и так почти всю дорогу. Кинооператор Центра подготовки много снимает — это для истории. Сзади идет пустой резервный автобус. Въезжаем на стартовую площадку. Пока нас не видят, прощаемся, желаем успешного полета. Береговой с доброй улыбкой говорит: «К черту!» — и выходит. Докладывает председателю Государственной комиссии о своей готовности, потом его ведут к лифту. Видим, как он поднимается на верхнюю площадку, подходит к ограждению, машет на прощание руками. Уходит в корабль. Очень холодно. Мы садимся в автобус и едем на смотровую площадку — наблюдать за стартом и слушать репортаж.

Как только мы приехали, стало известно, что в ракете обнаружена неисправность. Подробностей никто не знает. На фермах обслуживания около ракеты еще находятся люди, хотя по графику подготовки их там уже не должно быть. Берегового пока не эвакуировали, следовательно, пытаются что-то исправить. Но как это возможно, ведь ракета уже заправлена? Местный военный начальник звонит по служебному телефону в бункер, откуда идет управление всем ходом старта, и узнает, что меняют какой-то прибор. Становится немного не по себе. Что это значит? Все напряженно смотрят в сторону ракеты. Наконец видим, люди быстро задвигались по фермам, почти бегом покидают площадку и фермы тут же отводятся от ракеты. Неужели успели? Практически сразу объявляют: «Готовность тридцать минут». Дальше все идет, как обычно. Слышим знакомые: «Ключ на старт», «Зажигание», «Промежуточная», «Главная», «Подъем!». И ракета медленно двигается вверх. Я, как всегда, стал в уме отсчитывать секунды полета. Наконец слышу: «Есть Главная!», «Есть отделение корабля от ракеты-носителя!» — Ура! Георгий Тимофеевич на орбите!

Только приехав с наблюдательного пункта в монтажно-испытательный корпус, мы узнали, что на стартовой площадки происходили драматические события, которые чуть было не привели к отмене пуска. Во время проверок систем ракеты оказалось, что один из приборов вышел из строя. Его следовало заменить. Условия площадки никак для этого не подходили. Нормально замена должна производиться в теплом помещении при горизонтальном положении ракеты. А в этот день было тридцать градусов мороза, и ракета стояла вертикально. По всем правилам полагалось эвакуировать космонавта, слить топливо и увезти ракету, старт перенести. Но в это время один из молодых солдат, участвовавших в подготовке ракеты, добровольно вызвался заменить прибор прямо на стартовой позиции. Он пояснил, что знает, где и как он установлен, и может сделать это быстро. Руководители пуска заколебались. Доступ к прибору был неудобный. При вертикальном положении ракеты, да еще на холоде парнишка вполне мог что-нибудь уронить в приборном отсеке или повредить разъем, и тогда забот бы прибавилось. Но откладывать старт тоже крайне не хотелось. И с предложением согласились. Принесли запасной прибор, инструменты, пришел контролирующий офицер, и приступили к работе.

Доступ к прибору был через маленький люк, в который мог пролезть только человек некрупного телосложения и, конечно, без верхней одежды. Парень снял тулуп и полез. Как рассказывают, работал он предельно аккуратно. Ребята, стоящие снаружи, ему помогали — подавали инструменты, принимали гайки, потом забрали неисправный прибор, передали исправный, светили в люк фонарем, держали наготове тулуп, чтобы сразу согреть храбреца... Прибор был установлен. Повторные проверки показали, что все было сделано безукоризненно. Береговой узнает об этой истории уже после полета и будет благодарить парня от всего сердца за мужество. Все мы испытываем чувство симпатии к таким людям. Спрашивается, что этому парню было надо? Почему он рисковал? Ведь понимал, что в случае неудачи навлек бы на себя массу упреков. Мог бы простудиться, даже обморозиться. Но, видимо, очень сильно было стремление к успеху. Он чувствовал себя участником большого дела, гордился этим и отдавал ему всего себя. А мы гордились тем, что у нас есть такие парни.

Наконец дождались первого сеанса связи, услышали бодрый доклад Берегового о том, что на борту все в порядке, и полетели в Евпаторию, чтобы в деталях узнать, как пройдут сближение и стыковка.

На этот раз дальнее сближение произошло благополучно. Береговой в запланированное время выключил автоматический режим, взял управление на себя и начал причаливать вручную. Мы с облегчением вздохнули. Самый сложный участок был позади. На тренажерах все выполняли ручное причаливание успешно, и мы надеялись, что так же будет и в полете. Вначале, действительно, все шло нормально. Но когда расстояние между кораблями стало меньше ста метров, Береговой начал докладывать, что он не может выровнять корабли по крену. Беспилотный корабль от него отворачивался. Береговой пытался компенсировать такие отвороты вращением своего корабля, но это не помогало. На каждый поворот корабля Берегового с целью уменьшить ошибку второй корабль отвечал точно таким же уходом, как бы стремясь оставить ошибку неизменной. В конце концов Береговой израсходовал весь отведенный для причаливания запас топлива и вынужден был отказаться от дальнейших попыток состыковаться.

Конечно, он расстроился. На Земле тоже расстроились, но старались Береговому это не показывать — ему надо было безошибочно завершить полет. На связь с ним выходили Каманин, Шаталов. Все бодро шутили, говорили, что сделано все возможное. Советовали готовиться к спуску.

А тем временем специалисты разобрались в происшедшем. Все бортовые системы работали абсолютно нормально. Причаливание не получилось потому, что в самом его начале беспилотный корабль оказался перевернутым почти «головой вниз» по отношению к кораблю Берегового. Если бы автоматическое управление продолжалось, то корабль был бы развернут в правильное положение в дальнейшем процессе причаливания. При ручном управлении это должен был сделать космонавт. Но на тренировках такая ситуация никогда не отрабатывалась. В начале причаливания встречный корабль всегда занимал положение ближе к правильному, чем к перевернутому. И космонавты к этому привыкли. На экране тренажера приближающийся корабль напоминал самолет. Развернутые в стороны солнечные батареи были похожи на крылья. Для создания условий стыковки космонавты разворачивали свой корабль так, чтобы батареи-крылья занимали на экране горизонтальное положение, и этого было достаточно — все получалось. На расположение остальных элементов конструкции никто не обращал внимания космонавтов. А оказалось, что следовало бы. При правильном положении корабля главная антенна радиосистемы сближения находится над батареями, а при неправильном — под ними. В полете Берегового она оказалась снизу. Когда Береговой считал, что он разворачивает корабль в правильном направлении, на самом деле он пытался увести его еще дальше от правильного. Система управления этого делать не позволяла... Жаль, все это выяснилось поздно.

Остальная часть полета прошла без всяких замечаний. Береговой благополучно приземлился, вернулся в Москву и рассказал нам всем, как переносится полет на «Союзе». Поскольку в работе бортовых систем корабля никаких существенных отклонений от нормы выявлено не было, стало ясно, что следующий раз полетят четверо.

Наш полет

После посадки Берегового время полетело быстро. До нашего старта оставалось два с половиной месяца, а дел, как оказалось, было много. Конечно, потребовались дополнительные тренировки по ручному причаливанию. На этот раз, чтобы избежать ошибки предыдущего полета, решили переходить в режим ручного управления при меньшем расстоянии между кораблями — после того как в автоматическом режиме корабли займут правильное положение по крену. Мы репетировали этот переход. А чтобы не сорвать причаливания при отказах в автоматике, учились обнаруживать такие отказы и делать все предварительные развороты вручную. Специалисты по управлению полетом на этот раз готовились тоже более основательно. Они решили с Земли следить за ручным причаливанием и, в случае каких-то отклонений от нормы, давать свои рекомендации по управлению. В связи с этим нас просили вести более подробный репортаж о процессе причаливания. В докладах к уже привычным сообщениям о дальности, скорости, запасах топлива и другим, добавилось новое: «Зонтик сверху» или «Зонтик снизу». Первое означало, что антенна радиосистемы, которая по форме напоминала зонт, находится выше солнечных батарей, то есть взаимное положение кораблей по крену нормальное, второе — что оно нерасчетное.

Вновь проводились тренировки, имитирующие выведение корабля на орбиту, выполнение маневров, спуск. Кроме того нужно было сдать экзамены, пройти медицинские обследования, в том числе обследование при вращении на центрифуге, несколько раз побывать на заводе «Звезда», чтобы примерить и подогнать скафандры, кресла, полетные костюмы, одежду, которая предназначалась для использования после приземления, гидрокостюмы, готовящиеся на случай посадки на воду. Предстояло принять участие в заседании Комиссии по военно-промышленным вопросам, уделить время журналистам, наконец, еще раз «пробежаться» по всем техническим описаниям и освежить в памяти то, что полагалось запомнить.

И снова появилось настроение, которое бывает только в преддверии больших событий в жизни. Мечты, ожидание, волнение — все это вместе стало теперь постоянным эмоциональным фоном. К сожалению, за несколько дней до вылета на космодром на этот фон у меня наложились и неприятные переживания. Совершенно неожиданно у моей мамы заболело сердце, и ее положили в больницу. Она ничего не знала о моих планах, и я не мог ей о них рассказать. Я очень боялся, что сообщение о моем полете она не перенесет, и думал, как бы изолировать ее от этой информации до тех пор, пока я не вернусь.

В то время космическая программа была очень хорошо защищена органами государственной безопасности. Их представители были повсюду — на предприятиях, в Центре подготовки космонавтов, на космодроме, в Центре управления полетами. И везде они были незаметны. Мало кто знал их в лицо. Но все понимали, что они обладают широкими связями и многое могут сделать. Я был знаком с руководителем службы безопасности нашего предприятия и решил обратиться к нему за помощью. Он обещал что-нибудь придумать.

Накануне вылета на космодром, как и перед несостоявшимся полетом с Комаровым, мне разрешили съездить домой только вместе с врачом и только на полчаса. Лариса опять перед моим уходом разбила об пол блюдце. Чувствовалось, что на этот раз она волнуется еще больше. На ее глазах выступили слезы, чего в прошлый раз не было. Я опять поторопился уйти, чтобы не дать разыграться чувствам...

И вот, наконец, мы снова летим на космодром, чтобы самим выйти на старт. Опять два самолета: в одном основной экипаж, в другом — дублирующий. Пассажиров в самолетах немного. Вместе с космонавтами летят руководители подготовки, врачи, несколько методистов. Большинство вылетели заранее. Они должны были подготовить гостиницу и территорию вокруг нее для остальных. Между полетами там никто не жил. Надо было все вычистить, продезинфицировать, договориться с местным командованием о снабжении продуктами, стирке белья, поварах, транспорте, охране и так далее. Кроме того, в их задачу входило составление плана работы экипажей. Для этого следовало встретиться с Техническим руководством, договориться с ним о времени примерки экипажей в кораблях, о примерке скафандров, познакомиться с графиком подготовки кораблей и личного снаряжения. Предстояло узнать дату передачи бортовых документов для укладки в корабли, дату последнего заседания Государственной комиссии, а также выяснить, с каких стартовых площадок будут осуществляться пуски и когда экипажи должны прибыть на стартовые площадки.

К нашему приезду, как обычно, все было готово. На аэродроме нас встретил жизнерадостный Никерясов. Автобусы подошли прямо к самолетам. Мы сразу получили пропуска и поехали на семнадцатую площадку — наше последнее пристанище перед полетом. По дороге все знакомо — каждый поворот, каждый пропускной пункт, каждый плакат на обочине. Говорят, здесь когда-то, по инициативе местного замполита, установили огромный шит с лозунгом: «Ракетчики, наша цель — коммунизм!» В те годы призывы, напоминающие народу, о какой цели он должен думать, были обязательным элементом украшения общественных мест. Их адресовали ко всем профессиям и распространяли повсюду. И почти никто на них не обращал внимания. На этот тоже не обращали, пока не приехал один наш инженер, который во всем любил находить смешное. Он тут же увидел в лозунге второй смысл и пришел в восторг от того, насколько этот второй смысл не соответствовал намерениям автора. Потом ему стало жалко замполита, и он посоветовал тому снять лозунг во избежание неприятностей. Замполит сначала не мог понять, что здесь может не понравиться. Когда же сообразил, то всерьез перепугался. Но снятие плаката с таким призывом тоже могли расценить как политическую акцию. Наверное, он долго мучился в поисках решения. Так или иначе, плакат вскоре исчез. Его заменили чем-то более однозначным.

Космодром нас встретил сибирским морозом. За окнами автобуса повсюду снежные заносы, дует сильный ветер. Проезжаем десятую площадку. На улицах почти никого не видно. Вон вдали центральная гостиница с рестораном, в котором в прошлом году в День космонавтики мы пили шампанское. А вон и кафе «Луна», в котором нам не удалось отпраздновать День космонавтики позапрошлого года. Внешне здесь ничего не изменилось. Во всем чувствуется полная изоляция от внешнего мира и какая-то покинутость, обездоленность этого края. Люди здесь живут по многу лет и многого лишены. У них нет даже возможности нормального общения друг с другом. Большинство участвует в совершенно секретных работах. Это все понимают, но об этом нельзя говорить ни в семье, ни в кругу друзей. У людей рождается замкнутость и стремление уединиться, формируется холодный, необщительный характер.

Проехали «десятку». Опять пустынная степь. Справа видны занесенные снегом садово-огородные участки. Они появились сравнительно недавно, несколько лет назад. Военные строители провели сюда водопровод, и теперь здесь можно что-то выращивать. В голодной степи это доставляет особую радость. И вот мы у контрольно-пропускного пункта нашей зоны. Солдат в тулупе с автоматом проверяет пропуска и открывает ворота. Автобус подвозит нас к знакомому входу.

Снова началась предполетная жизнь. Утром — зарядка, завтрак, потом — поездка на вторую площадку, где готовятся корабли, или консультации со специалистами. Во второй половине дня, если других дел нет и удается остаться одним, окончательно оформляем бортовые документы, вписываем точные времена полетных операций. Вечером — кино. Никерясов привез с собой легкие веселые фильмы, и мы их с удовольствием смотрим, почти забывая о предстоящем полете.

В постоянной занятости чем-то время летело незаметно. Быстро наступил день заседания Государственной комиссии. Как обычно, на площадку первыми съезжались кинодокументалисты, журналисты, за ними следом — члены Государственной комиссии, главные конструкторы, ведущие специалисты. Несмотря на стремление руководства ограничить количество участников, народа собралось много. Это понятно. Когда я приезжал сюда как участник подготовки полета, тоже стремился попасть на такое заседание. Оно чем-то напоминало проводы в дальнюю дорогу. Здесь были те, кто отправлял, и те, кто уезжал. И все были взволнованны. Не знаю, кто больше. И никто не хотел показывать своего волнения. Само присутствие здесь усиливало чувство соучастия и ответственности за то, что ты делаешь.

Мы в этот день старались избегать каких-либо встреч. Очень хотелось психологически отдохнуть от всего и не нагружать себя никакими разговорами. Пока прибывали «гости», мы проводили время на берегу реки, чтобы не попадаться никому на глаза, и болтали там ни о чем. О полете никто не говорил. В основном обменивались шутками и забавными историями. Каманин заранее сказал, когда нам целесообразно прийти и на какие места сесть в зале заседания.

Заседание прошло быстро, формально, по обычному сценарию. Все заранее знали почти каждое слово, которое будет произнесено. Мишин сообщил, что ракетно-космические комплексы подготовлены, и предложил осуществить совместный полет двух пилотируемых кораблей со стыковкой на орбите и переходом двух космонавтов из одного корабля в другой. Руководитель командно-измерительного комплекса генерал А. Г. Карась доложил о готовности его средств и служб к управлению полетом. Каманин представил составы экипажей. Когда Каманин называл наши фамилии, мы молча вставали. После выступления Н. П. Каманина поднялся К. А. Керимов и предложил Государственной комиссии принять решение об осуществлении полета. Формально спросил, есть ли у кого-нибудь из членов Государственной комиссии другое мнение по этому вопросу. Он заранее знал, что возражений нет. За несколько часов до этого на совещании Технического руководства почти все уже высказались в пользу полета. Предложение было дружно поддержано, и на этом заседание окончилось. Погасли прожектора, перестали жужжать камеры, все разошлись.

У нас в этот вечер была еще небольшая пресс-конференция. Несколько журналистов сразу после заседания комиссии поднялись к нам на второй этаж гостиницы и в холле, разместившись вокруг небольшого столика, задали нам вполне естественные вопросы о том, какое у нас настроение, и о том, чем заняты в эти часы наши мысли. Ничего, как мне казалось, интересного в ответ они не услышали, но все равно сделали вид, что довольны встречей, поблагодарили и ушли. И мы, наконец, остались одни, свободные от всяких дел.

На следующий день около одной из двух стоявших на старте ракет состоялась встреча с теми, кто готовил полет. Она была очень доброй. В наш адрес произнесли короткие напутственные речи, кто-то прочитал стихи, преподнесли цветы. Мы поблагодарили присутствующих за их труд и пообещали сделать все от нас зависящее, чтобы задуманное сбылось.

Потом мы собирали в гостинице вещи, как и в прошлый раз, отдельно укладывая то, что понадобится на месте приземления, и то, что можно было сразу отправлять в Москву. Вечером звонили женам. Открыто говорить о том, что завтра первый старт, мы не могли. Впрочем, это было и не нужно, они все уже знали. Просто хотелось услышать их голоса и вселить в них побольше уверенности.

13 января 1969 года Володю Шаталова разбудили за шесть часов до старта. Ему предстояло пройти предполетный врачебный осмотр и установить медицинские датчики для контроля работы сердца и дыхания во время полета.

Мы встали позже и присоединились к Володе уже за завтраком. После завтрака поднялись в комнату присесть перед дорогой. Сели, несколько секунд помолчали. Потом вдруг Володю осенила идея: «Давайте перед отъездом на старт расписываться на дверях! Отсюда ведь люди отправляются в космические полеты! Двери будут хранить историю этих комнат. Представляете себе, потом сюда будут приезжать молодые космонавты, расшифровывать наши подписи, вспоминать о том, что было до них, и передавать эстафету следующим». Он встал, взял с тумбочки фломастер и на белой двери поставил свою размашистую подпись с датой. И мы пошли вниз к автобусу. Буквально все, кто работал с нами на семнадцатой площадке, уже были внизу. Они создали живой коридор от лестницы до выходной двери и ждали Володю, чтобы его проводить. Сколько невысказанной доброты было в их глазах! Сколько волнения за его судьбу! Одни стояли молча, другие негромко выкрикивали: «Счастливо!», «Ни пуха!», «Удачи!». Володя с улыбкой сказал традиционное: «К черту!» — и мы пошли в автобус.

Уже знакомая дорога к старту. Опять все взволнованны, и опять все стараются это скрыть. Каждый по-своему пытается отвлечь Володю от мыслей о риске, на который он идет. Как и при прошлых проводах, кто-то начинает петь, кто-то рассказывает анекдот. Общими усилиями заполняется все время этого ни с чем не сравнимого переезда. Все понимают, что для улетающего в космос он может оказаться последним путешествием по Земле.

Въезжаем на стартовую площадку. Прощаемся. Кто-то говорит: «До встречи на орбите!»

Смотрим через окно, как Володя выходит, докладывает Керимову о готовности к полету. Идет к лифту. Через минуту он появляется на самом верху, машет всем на прощание руками и исчезает из поля зрения. Понимаем, что сейчас он, наверное, снимает верхнюю одежду и входит в корабль.

Чтобы следить за дальнейшим ходом подготовки уезжаем на наблюдательный пункт. Слушаем репортаж. Володя уже в корабле, проверяет состояние пульта. Наземные службы работают с носителем. Все идет по графику... Нет, опять что-то не то... Задержка докладов... Просто так этого не бывает... Бункер замолчал... Что это значит?.. Проходит пять минут, десять, двадцать... Потом короткий доклад: «Старт отменяется». Мы бежим к автобусу, чтобы ехать за Володей.

Когда приехали на стартовую площадку, его там еще не было. Потом он появился из лифта. Опять в земной одежде. Явно расстроенный. Вошел в автобус, и мы поехали назад на семнадцатую. По дороге он сказал, что есть замечание к носителю. Старт отложили на завтра. В том, что завтра старт состоится, ни он, ни мы уверены не были. Ехали в основном молча. Настроение такое, как будто заблудились, — не ясно, что делать и что нас ждет впереди.

На семнадцатой опять почувствовали себя, как дома. Здесь люди очень тактичные, они видели разное. Все вели себя так, как будто в этот день вообще ничего не происходило. Были приветливы и спокойны. Ни о чем не спрашивали.

Часа через три приехал со второй площадки Каманин. Он сказал, что в причине отклонений от нормы разобрались, сейчас из ракеты сливают топливо, потом будут менять один из приборов системы управления. Есть уверенность в том, что завтра старт состоится. После этого он пожурил Шаталова за то, что он в такой мороз поехал на старт в полуботинках. А было, действительно, очень холодно — около тридцати градусов. Велел завтра надевать унты.

Остальную часть дня мы провели в полном безделье. Гуляли, после ужина смотрели кино. Ждали сообщений со стартовой площадки. Поздно вечером нам сказали, что дефект устранен и начался новый отсчет стартового времени. Эта весть сразу вернула нам чувство реальности предстоящего полета.

Потом все шло точно так же, как накануне. Сон в запланированное время, осмотр и экипировка Володи, завтрак, проезд в автобусе к старту, доклад Керимову, посадка в корабль и, на этот раз, реальный старт. Мы, затаив дыхание смотрели, как Володя уходит от Земли. Дождались конца работы ракеты-носителя, узнали, что корабль на расчетной орбите, и вернулись к себе готовиться к завтрашнему старту.

Когда мы приехал в гостиницу, радио и телевидение уже передавали сообщение о полете «Союза-4». На экране — фотография Володи. Рассказывают его биографию. Говорят о том, что начавшийся полет является очередным шагом в программе освоения космического пространства. Конечно, не упоминается ни о завтрашнем старте, ни о вчерашней неудавшейся попытке. В то время, если ситуация позволяла, о проблемах не сообщали. И, по-моему, совершенно напрасно. Если бы люди знали, какие трудности при этом преодолеваются, они бы еще больше ценили успехи. Но у руководства страны было другое мнение по этому поводу. Оно стремилось давать как можно больше положительной информации, чтобы воспитывать чувство патриотизма у своего народа и вместе с тем укреплять авторитет страны за рубежом. Надо признать, что это ему удавалось. А мы в таких случаях гордились вдвойне — и тем, что было достигнуто, и тем, что нам довелось в этом участвовать.

Как только передача о полете Володи закончилась, Женя предложил: «Ребята! А давайте отвезем ему завтра на орбиту газеты с сообщениями о его полете! Представляете себе, какой это для него будет сюрприз?» Идея понравилась. И мы попросили Никерясова достать нам утром газеты до выезда на старт.

Настроение было хорошее. Постепенно усиливалась вера в то, что наш полет состоится. Ни в этот вечер, ни на следующее утро никаких осложнений, которые могли бы привести к отмене старта, не возникло. Утром мы прошли через те же процедуры, что и Володя, и точно в назначенное время отправились на автобусах к старту. На этот раз мы ехали быстрее, чем накануне, и оказались в районе старта раньше запланированного времени. К ракете раньше приезжать не полагалось, и мы остановились позади какого-то здания так, чтобы нас никто не видел. Выжидали. Водитель открыл двери, и мы вышли подышать свежим воздухом. Я в те годы курил, и мне ужасно захотелось закурить. Увидел, что в «Волге» недалеко от нашего автобуса сидит Леонид Иванович Горегляд — заместитель Каманина. Подошел к нему, попросил закурить. Он протянул мне пачку сигарет, но посоветовал курить в машине так, чтобы никто не видел. Сказал, что Каманин уволит его, если узнает. Я сел в машину, а он вышел и следил за тем, чтобы к нам никто не подходил. Прекрасный человек! Когда-то мужественный летчик, сбивший очень много вражеских самолетов, а теперь заслуженный генерал, один из руководителей подготовки космонавтов, он был всегда открыт с людьми и всегда придерживался логики здравого смысла.

Долго наслаждаться мне не пришлось. Не успел я выкурить и полсигареты, как тот же Горегляд скомандовал: «Пора!» Мы быстро сели в автобус и поехали дальше. До старта оставалось около километра. Не прошло и двух минут, как автобус подкатил к ракете. Народа на площадке было много. Стартовая команда работала на фермах обслуживания, начальство сгруппировалось около Керимова, ожидая нашего прибытия. Мы попрощались с теми, кто был в автобусе, и вышли. Борис стандартной фразой доложил о готовности экипажа к полету, мы с Женей в знак согласия молча улыбнулись. Керимов, тоже стандартной фразой, пожелал нам успешного выполнения полета и благополучного возвращения на Землю. Сразу после этого к нам подошел ведущий конструктор Е.А.Фролов и повел к лифту. Он — впереди; мы — за ним. Эмоции торжествующие. Состояние такое, как будто входишь в сказку. Вот она — лестница наверх! Всего несколько ступенек до лифта! И они уже не опираются на Землю, они висят на ферме. Когда я встал одной ногой на нижнюю ступень и отрывал от бетона вторую ногу, шальной вопрос мелькнул в голове: «А, может, это я навсегда покидаю Землю?» И тут же поймал себя на мысли, что нет никаких признаков страха. Есть ощущение важности события, и не больше. Посмотрел на ребят — и у них такое же выражение лиц, как будто идут на праздничную демонстрацию. После полета меня много раз спрашивали, было ли страшно, и этот вопрос каждый раз ставил меня в трудное положение. В моем представлении страх — это что-то близкое к панике, это состояние непреодолимого испуга, который парализует нормальное мышление. Я помню наш инструктор по парашютному спорту Лев Закусин рассказывал об одном случае, когда он был свидетелем особенно яркого проявления страха. Лев довольно долго служил в десантных войсках и учил молодых солдат прыгать с парашютами. Однажды в группе «перворазников» он заметил парнишку, который необычно сильно волновался. Лев, выстраивая в самолете ребят в очередь на прыжки, поставил его в середину, чтобы он видел, что до него многие уже покинули самолет и после него стоят те, которых нельзя задерживать. Когда наступила очередь этого парня, он не смог преодолеть волнения и попытался ухватиться за край двери, чтобы остаться в самолете. Понимая, что если парень не прыгнет сейчас, то не прыгнет никогда, Лев не дал ему ухватиться и вытолкнул из самолета. Но страх оказался настолько велик, что солдат, очутившись за бортом, сумел развернуться, ухватиться за порог двери и влезть назад в самолет, несмотря на мощное сопротивление потока воздуха и на то, что на нем были надеты два парашюта. Конечно, больше ему прыгать не предлагали и из десантных войск списали. Страх изменил его жизнь. Слава Богу, похожего чувства мне испытывать не доводилось. Мне бывало страшновато перед уколом или в кабинете зубного врача, но ни перед полетом, ни во время полета таких неприятных ощущений у меня не возникало. Разумеется, я волновался, но мое волнение не сопровождалось чувством протеста против происходящего. Можно ли было назвать это страхом? Не знаю.

Мы поднимаемся на площадку, где нас ждет кабина лифта с уже открытой дверью. Оборачиваемся и видим, что все, кто остался внизу, продолжают провожать нас взглядами. Машем им на прощание руками и входим в кабину. Фролов закрывает дверь, нажимает кнопку, и мы едем. Через окна смотрим вниз. Видим, что удаляемся от людей, которые по-прежнему смотрят в нашу сторону. Понимаем, что все волнуются. Наш автобус пока не уходит. На всякий случай.

Приезжаем на верхнюю площадку. У входного люка корабля постелена пленка. Рядом стоит человек с большим полиэтиленовым мешком для нашей верхней одежды. Снимаем все, что должно остаться на Земле, отдаем ему и входим в корабль. В орбитальном отсеке нас ждет молодой парень, рабочий нашего завода, которому поручено проконтролировать правильность закрытия люка. Здороваемся и тут же прощаемся. Он обнимает нас по очереди. На его глазах выступают слезы — значит, тоже волнуется. Переходим в спускаемый аппарат и вместе с этим парнем закрываем люк.

Спускаемый аппарат одновременно служит кабиной корабля. До выведения на орбиту мы будем находиться здесь. Укладываемся в кресла, подгоняем привязные ремни. Мне, как я и ожидал, кресло немного мало, но есть еще два часа, и я успею в нем нормально устроиться. Оглядываемся вокруг — все знакомо. Только через иллюминаторы нельзя посмотреть на улицу. Корабль снаружи закрыт еще одним металлическим корпусом, который будет защищать от встречного напора воздуха. Достаем бортжурналы, начинаем следить за подготовкой к старту. Управление всеми процессами идет с Земли. Нам остается только слушать репортаж и, просматривая пульты управления, убеждаться, что все поданные с Земли команды исполняются.

Слышим доклад: «Отведена ферма обслуживания». Мысленно представляем себе, как две половины огромной фермы, в том числе и та, на которой смонтирован лифт, отошли от ракеты и развернулись в горизонтальное положение. Сейчас наша ракета видна со всех сторон. Ее отполированный корпус, наверное, сияет на фоне неба. И где-то у ее вершины сидим мы. Удивительно!

Потом объявляют: «Минутная готовность!» Значит, подготовка прошла нормально, сейчас автоматика ждет расчетного времени старта. Еще раз проверяем привязные ремни, положение ног, убираем бортжурналы, плотно укладываемся в кресла. Я уже полностью в него вписался. В голове на первом плане циклограмма выведения.

В наушниках звучит: «Зажигание!»... Слышим шум работающих двигателей. Потом: «Промежуточная!»... »Главная!»... Это сообщают о ступенях, на которые выходит тяга двигателей. И вот: «Подъем!»... Ощущаем толчок в спину и понимаем, что ракета оторвалась от Земли. Дай Бог, чтобы ничего не отказало! С Земли каждые десять секунд передают, что полет нормальный. Потихоньку растут перегрузки, поскрипывает конструкция. Следим за временем. Первая ступень должна отработать сто двадцать секунд. Есть! Резко снижается перегрузка. Слышим металлический стук замков. С Земли докладывают: «Произошло отделение первой ступени». Ступень состояла из четырех конических ракетных блоков, которые окружали центральную часть ракеты. Сейчас они отделились, и ракета приобрела форму длинного цилиндра с заострением наверху. Еще через полминуты опять раздался стук замков — отделился от корабля защитный корпус. В иллюминаторах появилось небо. Ракету стало заметно раскачивать. Она ведет себя, как упругий стержень, которым кто-то размахивает. А мы как бы находимся на свободном конце этого стержня. С каждым взмахом отклонения от нормального положения становятся все больше и больше. Я даже начинаю опасаться, как бы она не разломалась. Но все обошлось. Вторая ступень, отработав свое время, тоже благополучно отделилась. Теперь ракета намного короче и жестче. Качания прекратились. С Земли продолжают сообщать о нормальном полете. Растут перегрузки. Ждем заветной пятьсот тридцать пятой секунды. Если до нее дотянем, то мы на орбите. Дотянули! Слышим с Земли: «Есть главная команда!» Значит, корабль набрал расчетную скорость и двигатель выключен. Мы это почувствовали, так как резко пропала перегрузка. Только что она с силой вдавливала нас в кресло, а сейчас это давление исчезло вовсе. Ощущение такое, как будто мы вместе с кораблем начали падать. Все, что не было закреплено, всплыло в воздух. Свободные концы привязных ремней и кабели, идущие к шлемофонам, больше не лежат на нас, а висят перед нашими глазами. Это — невесомость. Ура! Мы на орбите! Поздравляем друг друга.

На пульте пошли часы и начал вращаться маленький глобус — он будет показывать, над какой точкой земного шара мы пролетаем. Смотрю в иллюминатор, вижу только черное небо. Отстегиваю плечевые ремни, придвигаюсь к нему вплотную и пытаюсь найти Землю. Не нахожу, она с другой стороны корабля. Но зато я увидел солнечную батарею и поразился тому, как необычно она выглядит. Она кажется настолько яркой, что невозможно определить ее цвета, — как будто это источник света сияет. Установленная на ней антенна, покрашенная в черный цвет, стала такой же яркой. Потрясающе! Да, мы прилетели в этот сказочный мир! Обязательно найду возможность рассмотреть его как следует.

И мысли тут же переключились на Землю: «Как там мама? Интересно, отключили у нее радио или нет?.. Лариса, наверное, сегодня не спала. Она, конечно, с утра в информационном центре и слушает репортаж, — этот центр создан для начальства, и туда стекается вся информация — и хорошая и плохая. Сейчас там ждут первого сеанса связи. Потом она пойдет на работу. Может быть, ночевать дома не будет. Чтобы скрыться от журналистов, она собиралась эти дни пожить у сестры».

...Замечаю, что в голове появилась какое-то неприятное ощущение, немного похожее на то, какое бывает на Земле, когда наклоняешься вниз головой. И, кажется, понятно, почему оно возникло. Сердце обеспечивает такой же напор крови, как на Земле, а этому напору почти ничего не противостоит — силы тяжести нет. Кровь в избытке поступает к голове. И когда поворачиваешь голову, появляются признаки головокружения. Вестибулярный аппарат реагирует на обычные повороты очень резко, гораздо резче, чем на сильную морскую качку. Надо быть осторожным...

Время идет. Пора начинать работать. Мы достаем бортовые журналы и приступаем к проверке состояния корабля. Через час первый сеанс связи. Вызывает Земля:

—  «Байкал»! Я — «Заря»! На связь!

— Слышим отлично.

— Доложите самочувствие и результаты проверки систем.

— Самочувствие у всех в норме, по борту замечаний нет.

— По нашим данным орбита близка к расчетной. Вам разрешено выходить из кресел, работать по программе.

— Вас понял.

И мы начали действовать по программе. Отстегнув привязные ремни, мы непроизвольно всплыли, будто нас вытолкнули из кресел какие-то невидимые пружины. Открыли люк в орбитальный отсек, перешли туда, посмотрели, не оторвалось ли что-нибудь во время выведения. Все было в порядке. Я взглянул на себя в зеркало и увидел, что лицо опухло, на щеках появились тонкие красные прожилки. Посмотрел на ребят — у них примерно то же самое. В орбитальном отсеке намного просторнее и приятнее, чем в спускаемом аппарате. Есть диван, сервант, четыре иллюминатора. Мы достали из серванта мешочек, на котором было написано «Обед №1», и перекусили.

В этот день предстояло выполнить первый маневр по сближению с «Союзом-4». До маневра расстояние между нашими кораблями составляло около десяти тысяч километров. Так было задумано баллистиками. Схема выведения на орбиту и маневров выбиралась так, чтобы расход топлива был минимальным. В управлении маневром участвовали все. Следовало сориентировать корабль, подготовить систему стабилизации и двигатель, следить за ходом автоматической программы, постоянно контролировать целый ряд жизненно важных параметров, потом привести все опять в исходное состояние. Маневр занял почти три часа и прошел успешно. Расстояние между кораблями стало сокращаться. А для нас наступило время ужина и отдыха.

Ужин был недолгим: маленькая банка холодных мясных консервов, несколько таблеток сухого творога-порошка, немного сухофруктов, да тюбик сока — все это мы проглотили быстро и безо всякого удовольствия. А потом все поплыли к иллюминаторам.

Смотреть на Землю можно было бесконечно. Картина похожа на ту, которую наблюдаешь с борта самолета. Но в то же время в ней была одна особенность: так как отсюда мы не видели ничего, созданного человеком, Земля казалась безжизненной. Это впечатление подчеркивалось и полной тишиной, окружающей нас. Не было ни шума работающих двигателей, ни свиста воздуха за бортом. Мы летели над безмятежной планетой и с необычным интересом рассматривали ее со стороны. Казалось странным, что где-то там есть города и деревни и кто-то сейчас работает, а кто-то, возможно, бродит по лесу и собирает грибы. Глядя вниз, я вдруг обнаружил, что размышляю обо всем увиденном, как будто о чем-то постороннем, и это уже не моя планета. Похожее чувство возникает, когда меняешь место жительства. Город, который покинул, сохраняется в памяти, но он перестает быть частью твоей жизни.

Сверху не видно не только строений, но и рельефа местности: ни возвышений, ни впадин. Атмосфера приглушает краски и придает всему пастельные тона. Поначалу создалось впечатление, что поверхность однообразна. Места, над которыми пролетали, узнавали только по очертаниям береговой линии. Легко определили Крым, Красное море, Сахалин, Камчатку. Но если береговая линия исчезала из поля зрения, то отличить Европу от Азии или Америки было трудно.

Оказалось, что больше половины Земли всегда закрыто облаками, а в районе экватора почти постоянно, то здесь то там, полыхают молнии. Это очень хорошо видно ночью. Вспышки настолько мощные, что освещают корабль.

Потрясающе красивую картину представляли собой восходы и заходы Солнца! Перед восходом атмосфера начинает светиться. Когда мы находимся на Земле, она светится над нами — светлеет небо. А когда смотришь из корабля, то атмосфера оказывается под нами. На рассвете начинает светиться ее кайма. Сначала она становится красной, в виде алой дуги на черном фоне, потом желтеет, потом в ней появляются цветные слои, как в радуге, только каждый слой очень яркий и сочный. И наконец в самом центре дуги вспыхивает бешено яркое Солнце! Мы в этот момент отводим глаза в сторону, чтобы не сжечь сетчатку. Чрезвычайно красиво! К сожалению, эту красоту не удается передать ни существующими красками, ни с помощью фотопленок... После восхода на Земле начинается день. Для нас он недолог. Меньше чем через час Солнце снова заходит и на прощание опять зажигает нам цветную радугу на горизонте. Теперь мы любуемся звездами. Их мириады. Разыскиваем знакомые созвездия — Орион, Стрелец, Дракон. С восторгом находим великолепный Южный крест — до этого мы его видели только в планетарии. Ищем Сириус и Канопус — самые яркие звезды, которые выбраны в качестве навигационных ориентиров. И так проводим время до очередного восхода.

Это были новые ощущения, они увлекли нас и надолго приковали к иллюминаторам. Все располагало к философии. Я начал думать о том, что люди вообще очень мало знают о мире, в котором живут. Они более или менее изучили то, что их окружает, что они видят и физически чувствуют. А как много находится за пределами нашего мироощущения! Мы даже не представляем, какая часть всего мироздания доступна нашему взору. Может быть, вот это пространство, заполненное звездами, которые мы видим, — всего лишь один крошечный элемент какого-то супергигантского (по нашим представлениям) образования? А может быть, внутри атомного ядра есть такие мелкие частицы, для которых атом велик так же, как для нас — видимая часть Вселенной? Мы этого никогда не узнаем... Конечно, люди все время будут открывать для себя новое. Самой природой в них заложено стремление изучать мир, в котором они живут. Но чем дальше человек продвигается за границу своих естественных восприятий, тем труднее ему добывать знания. Приборы становятся все более сложными и дорогими: радиотелескопы, электронные микроскопы, ускорители заряженных частиц и, наконец, — космические аппараты. Все они, безусловно, приносят много новых сведений. Много по сравнению с тем, чем располагало человечество прежде, но бесконечно мало по сравнению с тем, чем располагает Вселенная...

Интересно, а как же будет развиваться человечество? Как долго оно будет существовать? Удастся ли ему сохранить Землю и будет ли оно искать пристанище за пределами Земли?.. Почему-то хочется даже о далеком будущем думать с оптимизмом...

Менялись картины за иллюминатором, и мысли перескакивали с одной темы на другую. Распорядок дня мы нарушили. Уже давно пора было спать. Но упустить такую уникальную, может быть, единственную в жизни возможность полюбоваться красотами космоса мы не могли. Мы кончили смотреть по сторонам, когда до подъема оставалось меньше пяти часов. А уснули еще позже. По-моему, толком никто так и не спал. В корабле оказалось холодно. Пока мы двигались, то этого не замечали, а когда сели в кресла, пытаясь заснуть, то почувствовали озноб. Причем, все сразу. Надеть было нечего, накрыться тоже нечем. Пришлось терпеть. Я прижался спиной к креслу так, чтобы хотя бы одна сторона тела не мерзла, и пытался заснуть. Временами засыпал, но не надолго. Холод и дискомфорт будили. Просыпаясь, открывал глаза и смотрел на часы — сколько осталось до подъема. Начала рабочего дня ждал, как облегчения. По-моему, Борис и Женя провели ночь так же.

Утро началось с проверки бортовых систем. Потом на связь вышла Земля. Мы доложили о результатах проверки, с Земли нам передали целую таблицу данных, которые потребуются для управления, если возникнет необходимость срочной посадки. На следующих витках опять выполняли маневры для сближения с «Союзом-4». Все расчеты для этих маневров, так же как и накануне, проводились на Земле. Нам говорили, как надо сориентировать корабль, когда включить двигатель и какую набрать дополнительную скорость. Мы строго придерживались этих установок. Маневры прошли нормально. По расчетам через двадцать минут после выполнения последнего маневра расстояние между кораблями должно было сократиться до десяти километров. Установили непрерывную связь с Володей, чтобы дальше действовать согласованно. Включили на обоих кораблях систему автоматического сближения. «Союз-4» должен выполнять функции активного корабля. Он будет маневрировать, а наш корабль будет только направлять в его сторону свой стыковочный узел. У Володи на пульте загорелся транспарант «Поиск». Он означал, что бортовые радиолокаторы начали осматривать окружающее пространство. Через минуту появился сигнал «Захват» — корабли нашли друг друга, и начался процесс сближения. С этого момента мы перестали выходить в эфир, чтобы не мешать Володе вести репортаж. У каждого в руках график расчетного процесса сближения. Сопоставляем с ним данные докладов. Все идет нормально. Логика сближения построена очень мудро. Пока расстояние между кораблями большое, скорость сближения могла составлять шестьдесят — семьдесят километров в час и корабли могли сближаться с небольшим промахом друг относительно друга. Так было рассчитано для того, чтобы в случае отказа системы управления не произошло опасного столкновения. А по мере сокращения расстояния скорость уменьшалась и, когда она становилась безопасной, система управления преднамеренный промах убирала.

Володя докладывает, что дальность — тысяча метров. Мы можем скоро увидеть его корабль на экране перископа. Пока на нем только бегущие облака. Дальность — девятьсот... восемьсот. Вдруг Женя кричит: «Вон он!» И показывает нам на черную точку, которая появилась в центре экрана и стоит там. Облака бегут вместе с Землей, а эта точка остается неподвижной. Кто-то в возбуждении крикнул в эфир: «Видим!» Точка стала расти, обретать форму. Уже виден сигнальный световой маяк, солнечные батареи... Дальность — триста метров. Вполне можно переходить на ручное управление. Но новая инструкция предписывает делать это на ста метрах. Ждем. Волнение нарастает. У Бориса руки уже на ручках управления. Я перехожу с контроля графика сближения на контроль расхода топлива... Дальность — сто. Володя докладывает о включении ручного причаливания. Я включаю такой же режим на нашем корабле. Борис начинает управлять. Все работает! Теперь, кажется, ничто не помешает. Дальность — пятьдесят... двадцать... десять... касание! Чувствуем толчок, тут же загорается транспарант «Механический захват», и видим, как «Союз-4» закачался около нашего стыковочного узла. Потом он успокаивается и начинает медленно подтягиваться к нам. Через несколько минут и это движение прекращается. Горит транспарант «Стыковка окончена». Он говорит о том, что мощные стальные крюки стянули корабли между собой. Поздравляем друг друга. Теперь переход из одного корабля в другой состоится!

Интуитивно чувствуем, что на кораблях все в порядке. Проверяем герметичность, запасы топлива, состояние автоматики — нет отклонений от нормы! Володя и Борис достают свои инструкции по выполнению перехода, и мы ждем расчетного времени.

Первым в орбитальный отсек выходит Борис. Он устанавливает на кронштейн кинокамеру и включает ее. Вся подготовка к выходу будет сниматься на кинопленку. За ним выходим мы с Женей. Открываем крышку дивана — там лежат наши скафандры. Первым одеваюсь я, Женя помогает. Здесь это делать легче, чем в самолете, — не надо спешить. Начинаю затягивать трос, который подтягивает шейное кольцо к поясу, чтобы скафандр не растянуло, когда он раздуется. Похоже, немного переусердствовал — желудок конвульсивно сжался и вытолкнул содержимое в пищевод. Только не это! Делаю глотательное движение и несколько глубоких вдохов. Кажется, успокоилось. Начинаю помогать одеваться Жене. Он засовывает внутрь скафандра газеты и письма для Володи. Зашнуровывается. Борис пристегивает к скафандрам контейнеры с системами жизнеобеспечения. Сначала их предполагали крепить на спине и поэтому назвали ранцами. Но потом обнаружилось, что с таким ранцем на спине невозможно пройти через люк. Решили крепить его к ноге, а название «ранец» сохранили. И вот мы плаваем с ранцами на ногах. Борис надевает на нас гермошлемы и перчатки. Прощается, уходит в спускаемый аппарат и закрывает за собой люк, который теперь разделяет нас.

Мы остаемся вдвоем в ожидании выхода. Настроение такое, как будто дальше будет происходить что-то хорошо заученное, но почти нереальное. Слышим, как Борис устанавливает связь с Володей. Потом начинает выпускать воздух из нашего отсека, пока не полностью — ему надо проверить герметичность спускаемого аппарата. Мы в это время проверяем герметичность скафандров — все нормально. Докладываем, что готовы к окончательной разгерметизации отсека и открытию выходного люка. Борис опять открывает клапан и по прибору следит за давлением. Ведет репортаж. Мы чувствуем, как раздуваются наши скафандры. По мере приближения к нулю давление падает все медленнее и медленнее. Наконец Борис говорит: «Давление в отсеке нуль, приготовиться к открытию выходного люка». Отодвигаемся подальше от люка, чтобы не мешать движению крышки, докладываем: «Готовы». Смотрим на люк. Крышка дрогнула и медленно стала уходить вверх. Появилась щель, а за ней — абсолютная чернота. Отвожу взгляд от крышки и вдруг вижу, что на противоположной стенке отсека что-то ярко засветилось, как будто рядом зажегся прожектор. И размеры яркого пятна быстро увеличиваются. Не могу сообразить, что это такое. Потом доходит: это же солнечный зайчик! Через открывшуюся щель в отсек попадают солнечные лучи. Просто мы не видим их. На земле лучи заметны, потому что в них светится пыль, а здесь нет ни воздуха, ни пыли. Зайчик яркий, потому что Солнце очень яркое. Удивительная картина!

Ну вот, люк открыт полностью. Можно выходить. Первым должен выходить Женя. Он подплывает к полу и занимает положение головой к люку. Я всплываю над ним. Женя по пояс выдвигается наружу. Передаю ему кинокамеру на длинной подставке. Женин переход будет сниматься. Он устанавливает камеру. Я включаю ее с пульта. Ждем сигнала от Бориса, он следит за часами. Володя, конечно, тоже следит за временем, у него в руках такая же инструкция, но мы договорились, что на этом этапе он будет молчать. Время пришло. Борис говорит: «»Байкалу-3» разрешаю выйти из корабля полностью». Вижу, как Женины ноги начали выплывать. Потом почему-то остановились. Через несколько секунд Женя с явным недоумением говорит: «Леш, не могу выйти, посмотри — что-то мешает».

Подплываю к люку. Женя его почти полностью загородил. Через узкую щель вижу, что кабель, который закреплен внутри корабля, перехлестнулся через ранец и держит, как швартов: «Возвращайся! — Вплывает. Я снимаю петлю. — Можно выходить». Исчезает из корабля. Выплываю вслед за ним по пояс. Перед глазами два корабля на черном фоне. Остекление гермошлема закрыто очень плотным светофильтром, поэтому корабли не кажутся яркими. Женя висит рядом с люком, держась двумя руками за поручень, — готов к переходу. Голос Бориса: «Переход разрешаю». Женя, перебирая руками поручень, начинает удаляться. Я слежу за тем, чтобы кабель был почти натянут и ни за что не зацепился. Вдруг Женя говорит: «Не работает вентилятор». — «Почему ты решил?» — «Нет шума, воздух стоит».

Это уже совсем плохо. При отсутствии вентиляции углекислота заполняет гермошлем, и очень быстро может наступить потеря сознания. В нашем распоряжении секунды. Влетаю в корабль проверить присоединение кабеля — разъем состыкован. Стараясь быть спокойным, говорю: «Проверь тумблер». — «Уже. Все в порядке». Наверное, кабель нажал на тумблер, когда перехлестнулся через ранец, и выключил электропитание. Увидеть тумблер самому нельзя — он находится в зоне, которая перекрыта нижним краем гермошлема. Определить его положение можно только на ощупь, а в раздутых перчатках это сложно. Хорошо, что все обошлось. Женя начал двигаться дальше. Спокойно перебирает поручень руками и, как краб — правым боком вперед, удаляется от моего люка. Вот он уже около стыковочного узла. Вижу, как перестыковывает страховочный фал с нашего корабля на Володин. Снимает с наружной стенки контейнер с образцами оптических материалов, которые почти двое суток были открыты для космического облучения; специалисты будут изучать, как изменились их свойства. Кладет контейнер в карман и продолжает движение к входному люку. Разворачивает поручень для входа. Берется за него и, описав ногами большую дугу, заводит их в люк. Поворачивается ко мне лицом. Мы смотрим друг на друга из разных кораблей и понимаем, что половина дела сделана. Сейчас Женя подстыкует кабель, которым он пользовался, к Володиному кораблю, а я второй конец его подстыкую к своему скафандру, и мне можно будет двигаться к нему.

Но не все пошло гладко. На этот раз неудача ожидала меня. Я должен был снять кинокамеру и уложить ее в диван. Снять несложно, и поместить внутрь дивана просто. Но закрепить там ее не за что, а крышку дивана я захлопнуть не могу — не срабатывают защелки. Может быть, потому что надо нажимать на край крышки в центре дивана , но в скафандре я туда не достаю. Пытаюсь закрывать одновременно рукой и ногой — не получается. Прикрыть крышку, не защелкивая, тоже не удается. Ее обивка работает, как пружина, и каждый раз возвращает крышку в открытое положение. А камера беспорядочно плавает внутри дивана. Если она выплывет из него, то может помешать закрытию люка. Тогда Борису придется срочно возвращаться на Землю. Кроме того, жалко потерять пленку. Время уходит. Наконец, Борис говорит, чтобы я прекращал борьбу с диваном, оставил крышку в максимально прикрытом положении и приступал к переходу. Я так и сделал.

За моим переходом следили с Земли по телевидению. Потом мне рассказывали, что почти сразу после моего выхода из люка выплыла камера и улетела... Пленку мы потеряли...

Движение вдоль наружной поверхности кораблей оказалось, пожалуй, самой легкой и самой приятной частью перехода. Усилий почти не замечаешь. Картина перед глазами вызывает ощущение безграничного простора и свободы. Чем-то похожее на то, которое испытываешь при прыжке с самолета, только здесь нет встречного потока воздуха и не нужно беспокоиться о том, чтобы во время открыть парашют. Останавливаюсь — надо запомнить то, что я вижу. Подо мной корабль, который мы покидаем. Слева с потолком, похожим на верхушку колокола, наш спускаемый аппарат. Там теперь остался Борис в одиночестве. Дальше — отсек с приборами и двигателями, солнечные батареи. Справа — второй такой же корабль. Из люка по пояс высунулся Женя, держит мой кабель. Над кораблями далеко-далеко горизонт Земли, бело-голубой, движется очень медленно. А выше все черно. Наверное, свет от корабля и светофильтр гермошлема мешают видеть звезды или хотя бы планеты. Потихоньку разжимаю пальцы, чтобы попробовать зависнуть, не держась за поручень. Почти получается. Во всяком случае ясно, что, имея страховочный фал, отпускать поручень можно.

Иду дальше. Говорю «иду», а сам не знаю, как назвать этот способ передвижения. Ползу? Плыву? Лечу? Ноги ничего не делают, руки тоже ни на что не опираются. Просто руками перебираешь поручень, как будто его кому-то передаешь. Нет, пожалуй, «иду» привычнее. Когда я подхожу к люку, Женя уже внутри отсека, у дальней стенки, чтобы не мешать моему входу. Я свободно проплываю через люк, мы собираем кабель и докладываем Володе, что готовы к закрытию крышки. Переход закончен. Остается заполнить отсек воздухом, проверить герметичность и снять скафандры. На это уходит меньше часа.

И вот торжественная минута — Володя открывает люк между отсеками и вплывает к нам. Радости нет границ! Обнимаемся, хохочем, бессвязно выкрикиваем: «Здорово!» «Привет!» «Ура!» «Поздравляю!»... Женя передает Володе газеты с его большими фотографиями. Тот от удивления даже растерян: «Как это?» Потом соображает, что мы успели их приобрести. Вынимает три тубы с соком, и мы празднуем встречу!

В нашем распоряжении оказалось время, которое в программе полета было названо резервным. Оно предусматривалось на случай, если бы не удалось плотно закрыть входной люк и нам пришлось бы возвращаться к Борису. Но все было нормально, и теперь мы отдыхаем, делимся впечатлениями; Володя включил кинокамеру, чтобы сделать кадры на память.

К сожалению, приятная передышка быстро кончается. Нам еще предстоит сегодня расстыковаться и подготовить корабль к спуску — завтра утром посадка. Переходим в спускаемый аппарат. На Женином и моем креслах привязные ремни до сих пор в том же положении, в каком их закрепили перед стартом. Видно, Володя к ним не прикасался. Распускаем ремни, привязываемся к креслам, устанавливаем связь с Борисом. Он не скрывает, что после нашего ухода чувствует себя одиноко. Стараемся его подбодрить, благодарим, желаем, чтобы дальше все шло благополучно. И... Володя нажимает клавишу «Расстыковка». Все смотрят на экран. Первые несколько минут на нем как будто ничего не меняется. Стыковочный механизм очень медленно разводит корабли, сохраняя между ними механическую связь. Этого движения практически не видно. Потом последние замки открываются, и пружины расталкивают корабли в разные стороны. Мы видим, как корабль Бориса начинает удаляться, разворачиваться, перемещаться к краю экрана и вскоре исчезает из поля зрения. На пульте горит транспарант «Расстыковка окончена». Кончился совместный полет. Подходит к концу и наш последний сеанс радиосвязи между кораблями. Прощаемся.

Как неожиданно быстро все завершается! Столько лет подготовки, столько пережито — и все во имя этих двух коротких дней! Стоило ли? Похоже, что да. А, собственно, во имя чего стоит жить? Только, чтобы что-то новое узнать и что-то сделать. В этом полете мне, безусловно, удалось и то и другое.

Готовимся к спуску. Закрепляем скафандры так, чтобы при работе двигателя они не перемещались внутри отсека и не нарушали расчетной схемы распределения груза. Укладываем в контейнеры кино — и фотопленки, образцы материалов, взятые снаружи при переходе, записи наблюдений. Выносим все, уже ненужное, в орбитальный отсек. Ужинаем. И снова, нарушая предписанный распорядок дня, вместо сна плывем к иллюминаторам, чтобы последний раз посмотреть вокруг. Выспимся на Земле. Опять эти незабываемые восходы, закаты, тропические грозы. Пару раз видели что-то похожее по описаниям на полярное сияние, но оно было в средних широтах и не цветное. Как будто много тысяч прожекторов, выстроенных в линию, светили вертикально вверх в ночное небо. Их свет поднимался гораздо выше облачного покрова и создавал впечатление огромного светового занавеса. Картины завораживали.

Устраиваться спать опять начали много позже запланированного. И снова было так холодно, что заснуть как следует не смогли. Наполовину бодрствуя, наполовину пытаясь задремать, мы коротали время до первого утреннего сеанса связи.

И вот слышим: «»Гранит»! Я — «Заря» На связь!» «Гранит» — это Володя. Мы с Женей из «Байкалов» превратились тоже в «Гранитов»: Я — «Гранит-2»; Женя — «Гранит-3». Сменился корабль, сменились и позывные. «Заря» спросила о самочувствии и стала передавать данные на спуск. Нам сообщили, когда на борту будет включена программа автоматического торможения корабля. Ее должны запустить с Земли — там это делают очень точно в заданное время. Передали, когда должен включиться двигатель и сколько времени он будет работать, а также дали сигналы точного времени, чтобы мы смогли сверить часы. Потом попросили закрыть крышку люка между отсеками и проверить ее герметичность. В следующем сеансе нам предстояло доложить результаты проверки. Если все будет нормально, начнутся операции спуска.

По окончании сеанса мы закрыли люк, ведущий в орбитальный отсек, и стали устраиваться в креслах. При первых полетах «Союзов» спуск выполнялся без скафандров, поэтому никаких работ, связанных с их подготовкой, не требовалось. Я помню, когда проектировали «Союз», вопрос о том, нужны ли скафандры для обеспечения безопасности внутри корабля, обсуждали неоднократно. И пришли к выводу, что не нужны. Королев тогда на одном из совещаний сказал, что находиться в корабле в скафандре так же нелепо, как носить водолазный костюм внутри подводной лодки. И с ним согласились. Думаю, что и сейчас космонавты не пользовались бы скафандрами в спускаемом аппарате, если бы не нелепая трагедия, случившаяся двумя годами позже.

У меня «отношения» с креслом были особые. Когда я первый раз к нему примерился, то понял, что голова и плечи не входят. Похоже, в невесомости рост стал еще больше. Надо сокращаться сантиметра на два. И опять это следовало сделать так, чтобы никто не заметил. Я не хотел, во-первых, чтобы у изготовителей кресел были неприятности и, во-вторых, чтобы меня лишили возможности повторных полетов. Пришлось украдкой, натягивая плечевые ремни, создавать нагрузку вдоль позвоночника. Постепенно рост уменьшался. Минут через тридцать — сорок проблема была решена.

С герметичностью все было в порядке, и в расчетное время включилась программа спуска. Любопытное состояние: рассудок говорит, что полет завершается, а эмоционально ты еще на это не настроен. Психологически я прочувствовал реальность спуска только после того, как на связь вышел Каманин. Он сказал, что поисковые самолеты и вертолеты находятся в расчетном районе посадки, и просил нас непрерывно вести репортаж. Это как-то сразу отрезвило.

Процесс торможения прошел гладко. Володя сориентировал корабль, автоматика сделала все остальное. Она подготовила двигатель, включила его и выключила, когда следовало, поддерживала ориентацию, пока двигатель работал. Мы готовы были взять управление на себя, но этого не потребовалось.

Снова следили за движением секундной стрелки — теперь ждали разделения корабля на отсеки. Понимали, что вероятность осложнений при этой операции очень небольшая. Отсеки соединены между собой болтами, внутри которых есть пороховой заряд и электрическая спираль. В расчетное время автоматика должна пропустить ток через спирали, болты разорвутся и пружины растолкнут отсеки в разные стороны. Все просто, и отказа быть не должно. Это теоретически. Но мы знали, что в полете Быковского разделение проходило совсем не нормально. А кроме того, когда даже малая вероятность неудачи становится угрозой для твоей собственной жизни, оставаться равнодушным не удается. Поэтому с напряжением следили за исполнением каждой жизненно важной команды. В иллюминаторы расстыковку мы не могли видеть, потому что один отсек находился над потолком кабины, второй был пристыкован со стороны пола. Мы ждали взрывного хлопка... Вот он! Теперь только после входа в атмосферу по поведению корабля мы поймем, произошло разделение или нет.

Слежу за временем и смотрю в иллюминатор. Проходит девять минут... десять... Пока ничего необычного... Ага, пролетела искра! Еще! Еще! Это плазма! Смотрю на солнечный индикатор, который мы с Литягиным когда-то придумали. Он установлен снаружи рядом с моим иллюминатором. Вижу, что металлическая оправа тает на глазах, как сахар в кипятке. Плексигласовый диск вытянулся в полусферу и улетел. Значит, там жарко. Все! Уже индикатора нет. Поток искр превратился в сплошное пламя. И появился гул. Впечатление такое, как будто мы находимся в середине топки огромного котла. Наверное, с Земли корабль сейчас виден как яркий падающий метеорит. Сомнений нет — мы летим к Земле!..

Ну вот, кажется, пламя уменьшается. Да за иллюминатором уже не так ярко, и в потоке огня появляются темные разрывы. Сплошное пламя превращается в отдельные всполохи. И они, похоже, становятся реже... Все... Вокруг нас стало темно и тихо. Только копоть на стекле подтверждает, что там только что полыхало.

Входим в атмосферу. Замечаем, что пыль, которая висела в воздухе, начинает медленно двигаться к полу. Это первый признак появления веса. Кабель шлемофона тоже опускается. Чувствую, как в висках зажурчала кровь — потекла к ногам. В голове сразу пропадает ощущение тяжести, которое сопровождало в течение всего полета. Физически чувствую, что исчезает отечность лица. Все изменилось в считанные секунды. Аппарат идет устойчиво — значит, разделение прошло нормально. Скоро начнутся перегрузки. Ага, уже чувствуется давление кресла. Сильнее... еще сильнее. Начинаю напрягать мышцы плеч и брюшного пресса, чтобы не выпустить из головы слишком много крови. Уже почти впрессован в кресло. Перегрузка, наверное около четырех. Похоже, больше не растет. Но и не падает... Значит, идет управляемый спуск — все нормально. Вот, кажется, перегрузка уменьшается. И начинает трясти, причем сильно. Наверное, проходим звуковой барьер. Правильно когда-то Попович сказал: «Трясет, как в телеге на плохой дороге».

Уух!...Вот это рывок! Как будто воткнулись во что-то. И закачало!.. Еще рывок! И еще больше закачало, будто на огромных качелях, где качает и крутит одновременно и вращает во всех направлениях. Солнечный зайчик, как бешеный, заметался по стенкам кабины. Это открылся парашют. Интересно, как он там? Цел? Перехлеста нет? Жалко, что не видим купола. Посмотрим, как быстро пойдет спуск. Следующие команды должны выполняться на высоте пять с половиной километров, через сколько секунд мы там будем? Смотрю на секундную стрелку: пять, десять, пятнадцать, двадцать... тридцать. Похоже, скорость нормальная. Команды не проходят. Если бы был перехлест, высота пять с половиной была бы уже пройдена. Пора готовиться к подъему кресел. Вот-вот это произойдет. Сработают пороховые заряды и подбросят кресла вверх, поставив их на амортизаторы. Надо колени развести так, чтобы не стукнуться ногами о приборы. Иначе наверняка получишь травмы. Проверяю положение ног... Опять хлопок... И свист. Это открылись клапаны, через которые кабина стала сообщаться с атмосферой. Внутри давление было больше, чем снаружи, поэтому воздух начал выходить из кабины. Вокруг нас появляется небольшой туман. Смотрим на прибор. Давление начинает падать, потом останавливается. Теперь оно такое же, как за бортом. А вот, кажется, наружный воздух втекает к нам. Так и должно быть — мы спускаемся, и давление за кабиной растет. Приток свежего воздуха сразу почувствовали по запаху. Натуральный воздух! Какой потрясающий запах! Никогда до этого я не предполагал, что воздух может быть таким ароматным. Запах земли и хлеба или какой-то растительности такой вкусный, что хочется вдыхать и вдыхать... Два дня мы дышали искусственным газом и привыкли к нему. Мы уже не замечали, что он пахнет пластмассой... Есть! Нас всех подбрасывает вверх. Кресла подготовлены к приземлению. Теперь можно выглянуть в иллюминатор и посмотреть, куда мы садимся. Женя говорит, что с его стороны гладкая поверхность. В свой иллюминатор я вижу терриконы. Наверное, район Караганды. Что под нами — неизвестно. Только бы не террикон! Не повезет — покатимся вниз. Но от нас ничего не зависит... Смотрим и ждем... Похоже, относит от терриконов. Да и с моей стороны теперь гладко... Быстро приближаемся к Земле. Прижимаемся к креслам. Удар! И все затихает... Мы вернулись! Поздравляем друг друга. Слышим, что снаружи уже кто-то открывает люк. Значит, поисковики уже здесь. Вот молодцы! Отстегиваемся от кресел и замечаем, что все стало тяжелым: шлемофоны — тяжелые, руки — тяжелые, бортжурналы вываливаются из рук... Это появился вес... А мы отвыкли... Как странно ощущать его. Выкарабкиваемся из спускаемого аппарата. Вокруг счастливые лица знакомых и незнакомых людей. Как много в них доброты! Здороваемся со всеми. Нас поздравляют, мы благодарим. Я хожу среди встречающих и чувствую, что немного покачивает, как на палубе корабля при небольшом волнении. Видно, вестибулярный аппарат тоже отвык от Земли. Все происходит очень быстро. Мы рассказываем поисковикам, где у нас уложено то, что ждут специалисты, и нас тут же ведут в вертолеты. Летим в Караганду, оттуда самолетом — на космодром и с аэродрома — на автобусе на нашу родную семнадцатую площадку. Последний виток вокруг земного шара завершен и то, о чем так долго мечтал, осталось позади...

На следующий день мы встречали Бориса. Он рассказал, что разделение его корабля происходило не так, как положено, и из-за этого на всем участке спуска нервы были напряжены до предела. И по его лицу мы видели, что ему пришлось немало пережить. Но все хорошо, что хорошо кончается.

Встреча с Москвой

На удивление резко изменилась жизнь. Были большие планы, непрерывная занятость чем-то, волнения, напряженная умственная работа, и в одно мгновение все это исчезло. Нет никаких дел, никаких планов, просто хочется скорее оказаться дома в Москве, одеться в домашнее и от всего отдохнуть.

Но, к сожалению, время возвращения от нас не зависело. В те годы встреча космонавтов в Москве была значительным политическим событием, и его готовили очень основательно. На следующее утро после прибытия на космодром нас попросили срочно написать короткие выступления для торжественного собрания в Кремле. Они должны были содержать нашу оценку полета как крупного научно-технического достижения страны, являющегося результатом мудрой политики партии, и личные впечатления о полете.

Мы, понимая, что без упоминания о ведущей роли партии обойтись невозможно, старались свести к минимуму рассуждения на эту тему. К обеду выступления были готовы и отправлены в Центральный Комитет партии для согласования. А уже к вечеру нам вернули утвержденные тексты. Возмущению нашему не было предела — они не имели ничего общего с тем, что мы писали.

Мы пошли к Каманину и заявили, что по этим текстам выступать не будем. Прочитав их внимательно, он посоветовал: «Не портите свои биографии в такой момент, вы ведь ничего этим не добьетесь. Можете самостоятельно изменить две-три фразы. Дайте ваши предложения, я попробую их согласовать».

На следующий день Володя и Борис репетировали в спортивном зале доклады Л.И.Брежневу при встрече на аэродроме. Роль Брежнева играл Каманин. Ребята подходили к нему строевым шагом и докладывали об успешном выполнении полета. Потом к тренировкам подключились мы с Женей. Наша задача состояла в том, чтобы идти в ногу с командирами и торжественно молчать. У нас это хорошо получалось.

Подготовка заняла около часа. Больше никаких дел не было, оставалось только ждать. Как медленно тянется время, когда нечем себя занять. Маленькая, почти опустевшая гостиница за колючей проволокой. Можно либо прогуливаться вокруг нее, либо играть в бильярд. И то и другое быстро надоедало.

Наконец, на четвертый день после посадки нам сообщили, что завтра летим в Москву! Ура! Один день как-нибудь выдержим. Зато наверняка будет много интересного. И снова волнение поселилось в душе — на этот раз в ожидании интересной встречи, награждения, возвращения домой.

За нами прислали специальный самолет «Ил-18». Наверное, он был предназначен для важных персон. В салоне чисто; ковры, удобные кресла, стол — почти домашняя обстановка. Очень приветливая стюардесса сразу после взлета предложила нам чай. Настроение у всех прекрасное. Пьем чай, смотрим в иллюминаторы, говорим только на приятные темы.

При подлете к Москве Женя вдруг восторженно восклицает, показывая рукой в иллюминатор: «Смотрите, смотрите!». Видим — за бортом, рядом с крылом нашего самолета, летит истребитель, за ним — второй, а один из летчиков машет нам рукой из кабины. С противоположной стороны — такая же картина. Это почетный эскорт. Женя с Володей тут же стали рассуждать о том, с какого аэродрома истребители взлетели, а я смотрел в иллюминатор и восхищался мастерством летчиков. Как аккуратно и точно они ведут свои машины!

Вскоре истребители «ушли», и наш самолет начал снижаться. Мы оделись и подготовились к выходу. Приникли к иллюминаторам. Самолет мягко приземлился и плавно затормозил. Недалеко от посадочной полосы, рядом с микрофоном, стоит группа людей — явно встречающих. Разглядеть лица трудно — далековато, да и все в зимних шапках. Самолет остановился так, что дверь оказалась точно напротив расстеленной по бетону ковровой дорожки. Мы спустились по трапу и пошли строем, как на тренировке, к встречающим. У микрофона стоял Брежнев, рядом с ним Суслов, потом во втором ряду я увидел Ларису. Вид у нее такой, как будто она ошеломлена происходящим. И около нее дядя Юра! Надо же, прилетел из Ленинграда! А мамы нет. Где она?

Володя и Борис бодро доложили. Потом нас начали обнимать, целовать, подвели на минутку к родственникам и сразу после этого усадили в машину — большой открытый представительский «Зил». У выезда из аэропорта нас ждал эскорт мотоциклистов. Они образовали движущийся клин, и мы ехали сразу за ним, а следом тянулась длинная вереница черных правительственных автомобилей.

Кортеж двигался медленно. Вдоль всей дороги, от аэропорта до Кремля, стояли встречающие нас люди. Они радостно улыбались, махали руками, аплодировали, выкрикивали приветствия, бросали цветы, некоторые взрывали хлопушки с конфетти. Мы в ответ жестами и мимикой выражали свою благодарность.

На въезде в Кремль произошло трагическое событие. Проехав Боровицкие ворота, мы услышали сзади частые хлопки, похожие на те, которые издавали хлопушки. Невольно обернувшись, я увидел, что на тротуаре стоит мужчина с двумя пистолетами в руках и стреляет в следующую за нами машину. Еще через мгновение кто-то подскочил к нему сзади и резким движением подбросил обе его руки с пистолетами вверх. Выстрелы прекратились. Наша машина резко увеличила скорость, а обстрелянный автомобиль остался стоять на месте.

Позже мы узнали, что в нем сидели космонавты — Валентина Терешкова, Георгий Береговой, Алексей Леонов, Андриан Николаев. Одним из выстрелов был убит их водитель. Космонавты не пострадали, но пули прошли совсем близко — у Берегового и Леонова на шинелях остались следы стеклянной пыли. Стрелявшим оказался молодой офицер из Ленинграда. За два дня до этого во время дежурства по части он взял два пистолета, патроны и исчез. Не знаю, что было у него в голове. Предполагали, что пули предназначались для машины, в которой ехали высшие руководители страны. Если это так, то совершенно очевидно, что в момент исполнения задуманного он себя абсолютно не контролировал. Стреляя с расстояния два-три метра, он должен был видеть, что в автомобиле сидят люди в военных формах. А может быть, этот человек был просто болен.

Оторвавшись от колонны, мы подъехали со стороны служебного входа к Дворцу съездов и, зайдя в вестибюль, стали ждать остальных. Мне было очень интересно посмотреть на выражение лица Брежнева: как он отреагировал на происшедшее? К моему большому удивлению, он вошел с таким видом, словно ничего не произошло. Раздевшись, Леонид Ильич пояснил: «Мы договорились вести себя так, как будто ничего не случилось». После этого пригласил нас выпить по стакану чаю.

Чая нам выпить не удалось. Когда его принесли, член Политбюро Суслов, отвечавший в то время за идеологическую работу, сказал: «Леонид Ильич, сегодня нам опаздывать ни в коем случае нельзя». И мы все пошли в зал.

Состоялось торжественное заседание. Впечатление было такое, что в зале никто не знал о случившемся. Выступил Брежнев с докладом об очередном достижении советской космонавтики, потом мы зачитали «свои» выступления, нас наградили, и после этого состоялся большой прием. Народу на нем было очень много: руководители страны, районные партийные секретари, министры, ученые, деятели культуры, руководители предприятий, участвовавших в подготовке полета, военные начальники. Все нарядные, при орденах и медалях — обстановка по-настоящему праздничная. В начале приема мы стояли за главным столом, рядом с руководителями страны, а потом, с согласия Брежнева, пошли по залу, чтобы поздороваться со знакомыми. Это было непросто. К нам непрерывно подходили люди, поздравляли, напоминали о том, где мы раньше с ними встречались, предлагали выпить за успех. Скоро от обилия впечатлений я уже не способен был ничего воспринимать. Стараясь внешне сохранять приветливость, я улыбался и механически отвечал: «Спасибо, конечно помню, а как же; я Вас поздравляю; за Ваше здоровье...». И так происходило до тех пор, пока мы не нашли Мишина. Поздравив его с успехом и поблагодарив за все, что он для нас сделал, мы быстро вернулись на свои места.

У главного стола было спокойнее. Все разбились на небольшие группы и о чем-то беседовали. Как только мы появились, нас вовлекли в это светское общение. Брежнев нам показался простым доброжелательным человеком. Он вел себя вполне естественно: выпил немного водки, разговаривал о каких-то делах с членами Политбюро, много шутил, рассказал нам о том, как он однажды прыгал с парашютом и как ему при этом было страшно.

В конце приема Леонид Ильич, как бы невзначай, сказал, что многие организации изъявили желание встретиться с нами и, чтобы эти встречи было легче организовать, нас просят пожить некоторое время на правительственной даче... Это означало, что домой мы пока не попадаем.

Сразу после приема нас вместе с женами отвезли на одну из дач на Воробьевых горах — в большой двухэтажный дом за каменным забором. Каждой семье выделили апартаменты. Внутри просторно; все отделано натуральным деревом; чувствуется, что дорого, но очень неуютно.

За ужином к нам присоединились четыре человека, которые должны были в эти дни отвечать за нашу безопасность. Они попросили обращаться к ним по любым вопросам, но без них никуда не выходить.

Мне очень хотелось повидать маму. Лариса сказала, что она выписалась из больницы и находится сейчас дома. Я спросил у своего сопровождающего Алексея Ивановича, можно ли к ней съездить. Реакция была мгновенной. Через несколько минут у подъезда стояла машина, и он зашел за мной с коробкой конфет и букетом цветов в руках. Чтобы не застать маму врасплох, я позвонил ей и предупредил, что сейчас приеду повидаться ненадолго и не один. Она, несказанно обрадовавшись, спросила:

— С Ларисой?

— Нет.

— А с кем?

— Со знакомым.

— С каким?

— Так надо.

Кажется, догадалась.

— А может, в другой раз?

— Потом я буду занят.

— Ну, заходи, если это удобно.

Мы пришли вдвоем. Дома были мама и дядя Юра — ее брат. Присутствие Алексея Ивановича явно всех стесняло, и разговора по душам не получилось. Но главное — повидались. Выпили по рюмке вина, по чашке чаю. Я сказал, что теперь объявлюсь дней через десять, и мы ушли.

Все последующие дни были заняты запланированными встречами. График не нарушался ни на минуту. За этим очень строго следили сопровождающие. Мы посетили все головные предприятия, принимавшие участие в подготовке полета. И всюду торжественные встречи, праздничная обстановка. Люди радовались успеху, вспоминали, сколько было вложено труда и сколько волнений пришлось пережить. Мы делились впечатлениями о полете, благодарили за самоотверженный труд.

Особенно запомнилась нам встреча на телевидении. Передача, посвященная полету, длилась более четырех часов; мы находились в студии еще дольше.

Все началось с того, что нас посадили за столы перед телекамерами и представили телезрителям. Позади телекамер стояло много народу с какими-то свертками в руках. Оказалось, что это люди, которые должны были нас поздравлять и дарить подарки. Они пришли заранее, и было заметно, что уже устали. Ожидавших начали по очереди запускать в кадр. Они произносили добрые слова, передавали нам свои подарки и уходили. Дарили все — конфеты и торты, футбольные мячи и кавказские бурки, картины и книги. На столе росла гора подарков, а поздравлявшим все не было конца. Мы испытывали чувство неловкости перед людьми, которые из-за нас так долго томились в этом жарком помещении. Да и роль сборщиков податей была весьма неприглядной.

Когда, наконец, «процедура» закончилась, нас пересадили в другую часть зала, обставленную, как кафе: круглые столики, на них — бутылки, имитирующие шампанское, и фрукты. Сидя за столиками, мы должны были делать вид, что смотрим концерт. Пока камера, направленная в нашу сторону, была выключена, нам приносили кипы открыток, книг, конвертов и просто кусочков бумаги для автографов, и мы расписывались. Потом вдруг все со столов исчезало, появлялся какой-то человек и громко объявлял: «Товарищи, теперь все внимание на меня. Я — Ансамбль песни и пляски Советской Армии. Вы смотрите, как я танцую, и не можете оторвать глаз, вы взволнованы...» Мы устремляли взгляды в его сторону и делали вид, что наблюдаем за чем-то чрезвычайно интересным. Мистификатор продолжал: «Вот, танец закончился, и вы бурно аплодируете!» И мы аплодировали, не видя никакого ансамбля и не зная, что исполнялось. Камера выключалась, и вновь появлялись открытки и книги. Так мы «посмотрели» цирковые номера, фрагменты балетов и что-то еще, чего я уже не помню. Передача закончилась в половине первого ночи. Мы попросили работников телевидения передать все «съедобные» подарки в детские сады и уехали.

Вернувшись на дачу, от жен узнали, что концерт был хороший. Они не сразу поверили, что мы его не видели.

Парадная жизнь закончилась. Несомненно, она очень почетна, но, должен признаться, и очень утомительна. Находиться целый день в центре внимания, на каждой встрече выступать так, как будто ты это делаешь впервые, постоянно демонстрировать радость — от всего этого безумно устаешь. Главное, о чем мы мечтали в эти дни, — оказаться в тихом малолюдном месте, где на нас не будут обращать внимания... И мы с Женей и Светой Хруновыми уехали в Среднюю Азию, в горы, кататься на лыжах.

Внеплановый полет

Отдых в горах оказался непродолжительным. Через несколько дней после нашего приезда в районе лагеря начали сходить лавины, и нас совершенно неожиданно вместе с другими отдыхающими ночью на военных машинах вывезли в Алма-Ату.

Остаток той ночи мы провели в гостинице, не понимая, что делать дальше. Но судьба оказалась к нам благосклонной. Утром приехал сотрудник Центрального Комитета Коммунистической партии Казахстана и сообщил, что с нами хочет встретиться Первый секретарь Динмухамед Ахмедович Кунаев. Машины за нами уже посланы. Кунаев был, по существу, руководителем республики и своим приглашением оказал нам большую честь. Конечно, мы поехали.

Встреча была очень радушной. Кунаев угостил нас чаем, спросил о самочувствии, рассказал в общих чертах о делах в республике, а потом предложил остаться на несколько дней в Алма-Ате, осмотреть город и его окрестности, походить по музеям, театрам. Заодно сказал, что очень многие жители хотели бы нас увидеть, и просил не отказываться от встреч с ними. Нам интересно было посмотреть незнакомый город, и мы с благодарностью приняли предложение. Кунаев выделил нам машину и назначил сопровождающего.

И почти тут же мы попали во власть Ее Величества Программы. Все уже было подготовлено и очень хорошо организовано. Каждый день расписан по минутам. Прогулки по улицам, посещения музеев и театров сочетались с множеством встреч. Я не знаю, что впечатляло больше: национальное искусство или многолюдные митинги. И то и другое навсегда осталось в памяти. Встреч было много. Мы посетили десятки разных организаций, и всюду собирались полные залы народа. Удивляло то, насколько внимательно везде следили за космическими программами, интересовались всем, что с ними связано, гордились успехами своей страны. Мы с Женей каждый раз рассказывали о полете и отвечали на вопросы, и почти всегда не хватало времени, чтобы ответить всем. Даже на обедах и ужинах местные ждали от нас интересных рассказов. В то время и партийные, и хозяйственные руководители стремились воспитывать в людях чувство патриотизма. Наша поездка тоже использовалась в этих целях. Нас это не огорчало — цель казалась благородной, и ради нее мы старались, как могли.

Путешествие в целом нам очень понравилось, и к его завершению уже не было ни малейшего сожаления о том, что нам не удалось провести отпуск в горах. Мы полностью сняли с себя напряжение космического полета, получили много новых впечатлений. Теперь можно было возвращаться в Москву и приступать к работе. Но наши планы неожиданно изменило приглашение Первого секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Узбекистана Шарафа Рашидовича Рашидова. Вместо Москвы мы оказались в Ташкенте. Встреча с Рашидовым была такой же неофициальной, как и с Кунаевым. Снова чай, непринужденный разговор о нашем полете, о делах в республике и опять предложение совершить поездку, на этот раз по Узбекистану. К тому времени мы уже заметно устали, но отказ выглядел бы вызывающе. Кроме того, было очевидно, что лучшей возможности посмотреть такие знаменитые города, как Самарканд, Бухара, Ургенч, у нас не будет. Мы опять согласились. Рашидов дал нам свой самолет, сопровождающего, и начался второй цикл встреч и экскурсий. Он был не менее насыщенным, чем первый. Осмотры минаретов, музеев и медресе неизбежно чередовались с многолюдными митингами. И снова всюду нас встречали добрые гостеприимные люди. Ни одного проявления недоброжелательности.

Конечно, две такие насыщенные поездки подряд нас здорово измотали. Мы настолько устали от официальной обстановки и от постоянного внимания, что не хотели больше никого видеть, кроме своей семьи и знакомых.

В Москву возвращались с чувством большого облегчения. Мы с Женей сразу после приезда попали на обследование в госпиталь. Врачи хотели еще раз удостовериться в том, что у нас нет никаких остаточных изменений после космического полета. По-моему, это было пустым занятием. Нагрузка от тура по Средней Азии мне показались не меньшей, чем от полета в космос, и если бы какие-то изменения и обнаружились, то не ясно было бы, чему их приписать. Врачи на этот раз были откровеннее, чем перед полетом, и сказали, что отклонений от нормы нет. Я не рассчитывал в то время на скорый повторный полет, но и не хотел иметь медицинских противопоказаний. Мало ли, как жизнь сложится.

За время пребывания в госпитале удалось прийти в себя, и сразу после выписки я вышел на работу в родное конструкторское бюро. После почти трехлетнего отсутствия здесь было все знакомо и в то же время ново. Задачи ручной ориентации и спуска занимались уже другие люди, и дело продвинулось далеко вперед. Я решил не вторгаться больше в этот процесс и пошел работать в перспективный Летно-методический отдел. Теперь в круг моих интересов входили бортовые инструкции и программы технической подготовки экипажей.

Готовился следующий полет. На этот раз должны были стартовать друг за другом три корабля. Двум из них предстояло состыковаться, а третий должен был их сфотографировать. При подлете третьего корабля к состыковавшейся паре предполагалось проверить новый метод ручного управления сближением с помощью лазерного дальномера. Помимо работ, связанных с освоением нового способа управления, на всех кораблях планировалось проведение различных научных и технических экспериментов. Наиболее интересным из них был, пожалуй, эксперимент по выполнению электросварки, для которого украинский Институт сварки имени Е.О.Патона разработал первую в истории космическую сварочную установку.

Наш отдел готовил всю бортовую документацию. Она представляла собой набор книг, содержащих подробное описание программы полета и детальные инструкции по выполнению полетных операций. Книгам придавалась такая форма, при которой нужную экипажу информацию можно было бы легко находить. После того как программа полета была определена, специалисты нашего отдела договаривались с методистами Центра подготовки космонавтов о проведении занятий с экипажами. И мы, и экипажи готовились, конечно, не только к нормальному ходу полета, но и к случаям возникновения неисправностей в корабле. Перечень наиболее вероятных отказов в бортовых системах составляли их разработчики, а мы определяли порядок действий космонавтов в случае, если возникнет какой-нибудь из отказов. Космонавты, пользуясь нашими инструкциями, учились распознавать отказы и действовать в соответствии с предписанием. Вся эта работа чем-то напоминала подготовку шахматиста к турниру: на каждый предполагаемый ход противника придумывались контрмеры. Только наш противник был непредсказуем. Опыт показывал, что, как бы много ни рассматривалось заранее аварийных ситуаций, отказ обычно происходит там, где его не ожидают. И, тем не менее, подготовительная работа была весьма полезной. С одной стороны, она служила хорошей тренировкой, а с другой — позволяла научиться из множества подготовленных вариантов выбирать близкий к требуемому и на его основе искать решение. Это быстрее и надежнее, чем продумывать все действия заново.

Совершенно очевидно, что работа по подготовке запасных или аварийных вариантов полета может быть бесконечной. На корабле установлены сотни приборов, и можно придумывать порядок действий на случай отказа любого из них или любой комбинации отказов. Поэтому мы готовили столько вариантов, сколько реально успевали и считали разумным предложить экипажу для изучения. Я быстро всем этим увлекся, и воспоминания о моем собственном полете ушли на второй план.

Но довольно скоро произошло непредвиденное. Однажды утром мне позвонил Мишин и попросил зайти. Я удивился, поскольку все рабочие вопросы мы, как правило, решали с его заместителем.

Мишин встречает меня с улыбкой:

— Приветствую, присаживайся. Как дела?

— Ничего.

— Как самочувствие?

— Нормально.

— На «Союзе-8» можешь полететь?

Вопрос застает меня врасплох. Я знал, что экипаж этого корабля подготовлен слабо, но никак не ожидал подобного поворота дел. До полета оставался всего месяц с небольшим. Экипажи уже сдавали экзамены. Смотрю на Мишина вопросительно и жду каких-то пояснений.

Он продолжает:

— Я этот экипаж не пущу. Работают из рук вон плохо.

— Но я не готовился.

— Программа почти такая же, как была у тебя в прошлом полете. — Только нет перехода. Успеешь.

— Если Вы мне доверяете, то я согласен. Только надо начинать немедленно.

Мишин снимает трубку правительственного телефона, звонит Каманину:

— Приветствую, это Мишин. Николай Петрович, я экипаж «Союза-8» к полету допустить не могу. Работают безобразно. От меня полетит Елисеев, выбирай кого-нибудь от себя из сильных.

Для Каманина, похоже, этот звонок тоже совершенно неожиданный. Он начинает не то возражать, не то что-то объяснять. Немного послушав, Мишин твердо говорит:

— Нет-нет, это решено. Думай, кто от тебя.

Наступает пауза. Потом Каманин что-то говорит. Мишин, прикрыв трубку рукой, спрашивает у меня:

— С Шаталовым полетишь второй раз?

— Да.

Мишин в трубку:

— Ну, хорошо, договорились. Давай завтра с утра встретимся в Звездном. Попроси своих подготовить программу. Хорошо, я приеду к десяти.

Кладет трубку, смотрит на меня:

— Приезжай завтра к десяти в Звездный с вещами. Сразу и начнете.

Я попрощался и вышел из кабинета. В одно мгновение все в моей душе перевернулось. Нет больше забот об инструкциях. Через месяц мой собственный полет! Причем, вполне реальный! Надо быстро сдать дела и позвонить Ларисе, попросить долго не задерживаться сегодня на работе. Для нее это будет удар.

К моему удивлению, реакция Ларисы внешне была вполне спокойная. Когда я начал рассказывать ей о предложении Мишина, она перебила меня вопросом:

— Ты согласился?

— Да.

Я почувствовал, что после моего ответа она внутренне сжалась, но никаких эмоций проявлять не стала. Единственно, утром, перед уходом, вдруг предложила:

— Давай-ка, присядем.

— Мы сели на несколько секунд, помолчали, потом попрощались. Лариса пожелала мне «Ни пуха!», и мы расстались. Она поехала на работу, а я — опять на подготовку.

— Когда я приехал в Центр подготовки, Мишин и Каманин еще совещались за закрытыми дверьми. Начальник Учебного отдела и два методиста ходили по коридору в ожидании конца совещания. Судя по тому, как они меня встретили, им еще ничего не было известно. Наверное, их просто попросили быть поблизости. Володи Шаталова не было видно. Может быть, Каманин еще надеялся уговорить Мишина не принимать такого радикального решения.

— Через некоторое время дверь приемной начальника Центра распахнулась и вышел раскрасневшийся Мишин. Похоже, разговор был непростой. Он сразу начал искать меня глазами и, увидев, сказал: «Оставайся здесь, сегодня тебя посмотрят врачи».

— В поликлинику меня вызвали через час. Там я встретил Володю. Улыбнулись друг другу. Он, видимо, тоже еще приходил в себя от неожиданного предложения, хотя явно был доволен. Весь день занимались обследованиями, ходили из кабинета в кабинет, побаиваясь, как бы чего-нибудь не нашли. Все обошлось. Единственно, что у обоих вес оказался немного больше, чем перед первым полетом, но это дело поправимое.

— К вечеру того же дня нам представили почасовую программу подготовки на все оставшееся время, вплоть до вылета на космодром. Занятия начались на следующее утро. Дефицит времени мы почувствовали сразу. Надо было успеть многое прочитать, пройти цикл тренировок, снять мерки для изготовления кресел и одежды, сдать экзамены — и все это в течение одного месяца. В то время нам очень помогали методисты, с которыми у нас сразу сложились дружеские отношения. Но, конечно, основная нагрузка легла на наши плечи. Мы старались хотя бы пару раз прочитать заново все инструкции и отрепетировать основные этапы полета на тренажерах. Все казалось знакомым и хорошо заученным, и вместе с тем было внутреннее опасение, что какие-то детали могли выпасть из памяти. Порой насильно заставляли себя читать то, что знали наизусть. Тренировки проходили гладко. Уверенность постепенно возвращалась. Методики экспериментов были относительно просты и хорошо описаны в бортовых документах, поэтому их освоение проблем не вызывало. Специалисты, которые с нами занимались и контролировали ход подготовки, были довольны. Появлялось все больше и больше уверенности, что мы полетим.

Сборы к вылету на космодром и на этот раз были короткими. Опять получасовой визит домой под контролем врача. Опять старающаяся улыбаться с застывшими в глазах слезами Лариса. Опять разбитое об пол блюдце и поцелуй на прощание.

На космодроме тоже все проходило по уже известной схеме: примерка в корабле, заключительные консультации, последний медицинский осмотр, заседание Государственной комиссии. Потом начались старты.

Мы стартовали последними. Ракета вела себя более устойчиво, чем в прошлом полете, хотя все равно каждая секунда была наполнена напряженным ожиданием и мольбой: «Только бы дотянула». Ракета дотянула. Орбита оказалась расчетной, и корабль перенес выведение нормально. Программу первого дня выполнили полностью. Как и было запланировано, провели первый маневр для сближения с «Союзом-7». На следующий день должна была состояться стыковка. Но...

Утром при попытке начать активный подход к «Союзу-7» выяснилось, что система автоматического управления сближением не работает. Никаких средств для ручного управления этим процессом на борту не было. Стыковка, представляющая собой главный элемент программы, становилась практически невозможной. Фотография двух летящих над планетой состыкованных кораблей, сделанная с борта третьего, должна была стать эмблемой полета, знаком его успешного выполнения. А теперь — провал! На Земле заволновались. Никто не ожидал, что после стольких мер, принятых для обеспечения надежности сближения, может быть неудача. Стали думать, как спасать ситуацию. В конце концов решили предпринять отчаянную попытку — попробовать сократить расстояние между кораблями до нескольких сотен метров без использования системы управления сближением, только за счет точного маневра, рассчитанного на Земле. Если бы это получилось, то потом можно было бы управлять причаливанием вручную, даже без специальных приборов. Но вероятность успеха была ничтожной. Ни средства измерения орбиты с Земли, ни бортовые приборы ориентации на требуемую точность рассчитаны не были. Все уповали только на везение.

Через пару витков с Земли нам дали данные для прицельного маневра и сообщили, где и когда после его выполнения мы должны будем увидеть «Союз-7». Предполагалось, что приближающийся корабль будет находиться на фоне Земли, сзади нас. Место его появления нам указали в виде углового расстояния относительно направления на Солнце. Задача заключалась в том, чтобы найти «Союз-7» глазами через иллюминаторы, навести на него оптический визир, а потом управлять своим кораблем так, чтобы «Союз-7» летел точно на нас, без промаха. Искать корабль было удобнее из круглого, как шар, орбитального отсека, в котором по всем четырем направлениям установлены иллюминаторы. Мы договорились, что Володя будет в спускаемом аппарате готовиться к управлению, а я — из орбитального отсека искать корабль и подсказывать, куда надо разворачиваться, чтобы направить на него визир. Мы понимали, что увидеть корабль на большом расстоянии очень сложно. Обнаружить едва заметную точку можно только, если заранее известно, где приблизительно она находится. Труднее всего отсчитывать угловое расстояние от Солнца, смотреть на которое невозможно. О направлении на него можно было судить только по положению солнечного зайчика на стенке отсека. Первое, что я сделал, — это начертил на стенке фломастером две шкалы, как в бинокле, и обозначил крестиком расчетное место зайчика, при котором корабль должен появиться вблизи центра иллюминатора. После выхода на солнечную часть орбиты я попросил Володю развернуть наш корабль так, чтобы зайчик переместился к крестику, а сам начал глазами сканировать убегающую от нас часть земной поверхности. Поначалу ничего обнаружить не удавалось. Цвет фона все время менялся. Темно-серая или темно-зеленая поверхность Земли то и дело перекрывалась ярко-белыми облаками. Наконец я увидел точку, которая не двигалась вместе с фоном и как бы следовала за нами. Так мог вести себя только «Союз-7». Расстояние до него определить было нечем. Подсказав Володе, как завести эту точку в визир, я перешел в спускаемый аппарат, чтобы контролировать запасы топлива. Обычно для управления на больших расстояниях используется мощный двигатель — тот самый, который тормозит корабль для спуска с орбиты. Однако без системы управления сближением пользоваться этим двигателем мы не могли. В нашем распоряжении были только маломощные двигатели, предназначенные для прецизионного управления на близкой дистанции.

Нам очень хотелось состыковаться, и мы старались сделать все зависящее от нас. Первое, что было необходимо, — удерживая приближающийся корабль в поле зрения визира, уравнять скорости полетов. Володя включил двигатели в режим непрерывной работы, но разность в скоростях была слишком большой. Эффективности двигателей явно не хватало. В конце концов «Союз-7» пролетел мимо нас и исчез с экрана.

Попытка успехом не увенчалась. Повторить ее мы не могли, поскольку отведенный для сближения запас топлива был полностью исчерпан. Неудача всех очень огорчила. В то время программа полета заранее не объявлялась, что давало возможность почти при любых срывах говорить о ее полном выполнении. Но как быть в нашем случае? Как при отсутствии стыковки объяснить, зачем запускали три корабля? Если бы говорили правду, было бы проще. Люди ведь понимают, что отрабатывается очень сложная техника.

Оставшиеся дни полета занимались только экспериментами. Никаких ярких событий не происходило, и настроение было нерадостное. Почему-то у меня в жизни всегда получается так: если мне «что-то» достается легко (как сравнительно легко достался этот второй полет), то «оно» никогда для меня не становится ценным. Наверное, существует какая-то высшая справедливость.

Спуск с орбиты и приземление прошли нормально. И сразу после приземления я решил, что должен слетать еще раз. Очень не хотелось останавливаться на плохом результате.

Станция «Салют»

В 1969 году летные испытания кораблей «Союз» в основном завершились. Было экспериментально подтверждено, что на кораблях создаются удовлетворительные условия для жизни, и они способны выполнять многосуточные полеты, маневрировать на орбите, осуществлять управляемый спуск на Землю и посадку в заданном районе. Система автоматического сближения пока работала неустойчиво, но была надежда, что эту проблему скоро удастся решить.

Полеты «Союзов» окончательно убедили в том, что люди могут жить и работать в космическом пространстве. Они доказали реальность того, о чем так долго мечтали многие ученые, — возможность исследования Вселенной из космоса — оттуда, где нет затенения атмосферой и небесные тела предстают в неискаженном виде. Теперь надо было думать о том, как создать условия для полноценных космических исследований? Как строить в космосе научные лаборатории, отвечающие интересам ученых? Как обеспечить длительную работу исследователей в этих лабораториях? Корабль для таких целей явно не подходил — он должен возвращать экипаж на Землю, и поэтому в нем обязательно присутствуют системы спуска и посадки, которые много весят и оставляют мало возможностей для размещения научной аппаратуры. Кроме того, корабль предназначен для работы только одной экспедиции, а хотелось, чтобы в лаборатории могли трудиться разные группы исследователей. Как, например, в высокогорных обсерваториях и на научных станциях в Антарктиде.

Размышления проектантов над тем, каким должен быть следующий этап, все чаще и чаще приводили их к идее создания орбитальной станции — своего рода космической базы, на которую могли бы прилетать, сменяя друг друга, разные группы специалистов, используя при этом корабль «Союз» в качестве транспортного средства. Станция не должна была иметь средства возвращения на Землю, и все ее ресурсы могли быть использованы только для работ в космосе. Это позволило бы обеспечить на ней наилучшие из достижимых условия для научной деятельности и длительного пребывания космонавтов.

Наше конструкторское бюро работами по проектированию орбитальных станций в то время практически не занималось. Но такие работы проводились в другой крупной организации, возглавляемой Владимиром Николаевичем Челомеем, которая специализировалась на создании боевых ракет. Самые мощные из них были способны выводить на орбиту грузы весом около семнадцати тонн. Такие ракеты уже применялись для выведения исследовательских космических аппаратов, и у Челомея родилась идея создать на их базе крупноразмерные пилотируемые космические комплексы. При этом он, конечно, хотел сделать качественно новый шаг в освоении космического пространства. Под руководством Челомея разрабатывался комплекс, состоящий из двух крупных космических аппаратов: транспортного корабля и орбитального модуля. Проектные и конструкторские работы шли в быстром темпе. Казалось, что до начала полетов недалеко. Уже корпуса аппаратов стояли в цехе, появились тренажеры и была отобрана группа космонавтов для первых полетов, но при создании бортовых систем возникала одна проблема за другой. Организация не имела опыта в осуществлении пилотируемых полетов, и это сказывалось. Дело неожиданно стало буксовать. Наши проектанты не замедлили воспользоваться этой ситуацией.

Идею создания станции на базе орбитального модуля Челомея первым высказал Феоктистов. На нашем заводе не изготавливались крупногабаритные космические аппараты, и он предложил использовать корпус аппарата, созданный в организации Челомея, и разработать для него бортовые системы силами нашей кооперации. Предложение было представлено министру общего машиностроения Афанасьеву. Тот оказался в очень трудном положении. С одной стороны, он понимал, что наша кооперация обладает большим опытом и сможет создать станцию быстрее. С другой стороны, было очевидно, что при таком решении Челомей лишится надежды стать лидером на новом этапе космических работ и будет категорически возражать. О дружеском сотрудничестве Мишина с Челомеем речи быть не могло. В то время между руководителями крупных оборонных предприятий была сильнейшая конкуренция за получение приоритета у руководства страны. Приоритета во всем: в деньгах, в создании кооперации, в наградах для организации и так далее. Каждый главный конструктор имел своих покровителей в Центральном Комитете. Для министра вступить в конфликт с главным конструктором означало испортить отношения с кем-то на самом верху. Это было рискованно. После долгих раздумий Афанасьев решил принять наше предложение. Он вел очень сложные переговоры с Челомеем и с руководством страны и в конце концов добился решения вопроса в нашу пользу.

Афанасьев как министр был очень решительным и смелым. Жизнь его закалила. Во времена Хрущева он занимал пост Председателя Совнархоза Российской Федерации, по существу премьер-министра России. А тогда спрос с таких руководителей был несопоставимо больший, чем сейчас. И многое ему пришлось пережить. Как-то я оказался рядом с ним на одном из партийных съездов, и, когда с трибуны заговорили о Кузбассе, он рассказал мне об одном из эпизодов своей жизни, связанном с этим регионом. Я часто вспоминаю этот рассказ, когда смотрю на сытые и самодовольные физиономии сегодняшних руководителей.

Была на редкость суровая зима. Россия, как никогда, нуждалась в бесперебойном снабжении топливом. И вдруг на одной из крупнейших шахт Кузбасса произошла авария и прекратилась поставка угля. Афанасьеву доложили об этом. Он дал указание местному руководству принять срочные меры по проведению ремонта, и сам вылетел на место. О прекращении поставок угля стало известно Хрущеву. Тот пришел в ярость и начал звонить Афанасьеву, но его в Москве уже не было. Потребовал, чтобы он доложил сразу после прибытия на шахту.

Когда Афанасьев со своими людьми прилетел в Кузбасс, там был тридцатиградусный мороз с ветром и непроходимыми снежными заносами. До шахты пришлось добираться на военном вездеходе, а последние десятки метров — передвигаться на четвереньках. Колючий снег набивался в рукава и обжигал лицо. Добравшись наконец до места аварии, они увидели ужасную картину. Падающие сверху смерзшиеся угольные глыбы разбили все: и створки загрузочного бункера, и вагон, стоящий под загрузкой, и рельсовый путь. Ни одна из организаций за ремонт при таком морозе не бралась. Местные руководители не знали, что делать. Афанасьев стал разговаривать с рабочими и от них узнал, что в округе есть бригада шабашников, в основном из бывших заключенных, которая хорошо работает, но очень дорого берет и обязательно требует спирт. В то время руководителю высокого ранга связываться с шабашниками, платить больше, чем предусматривалось по норме, да еще давать спирт — было абсолютно недопустимо. Это, по меньшей мере, могло стоить должности. Но оставлять шахту бездействующей в такое время тоже было нельзя. И Афанасьев, вопреки всем канонам, разыскал бригаду, уговорил ее взяться за работу и вместе с ней в этот лютый мороз находился на шахте до тех пор, пока не закончился ремонт. И только когда отгрузка угля наладилась, полностью рассчитался с рабочими и вернулся в Москву. Он доложил Хрущеву, что работа на шахте восстановлена, но, конечно, не рассказал о том, через какие трудности пришлось пройти. Наверное, здоровья и нервов эта история стоила ему немало. И подобных случаев в жизни нашего министра было более чем достаточно. Они и формировали его характер.

У меня с полетом первой станции было связано много ожиданий. Вскоре после того, как решение о станции было принято, руководитель испытательного комплекса нашего предприятия Яков Исаевич Трегуб сказал, что будет добиваться включения меня и Николая Рукавишникова в состав первого экипажа, и рекомендовал нам максимально приобщаться к работам, связанным с созданием станции и ее подготовкой к полету. Трегуб был заместителем Мишина, отвечал за наземные испытания космических аппаратов, за техническую подготовку экипажей и управление полетами. Его мнение значило очень много. Если он так был настроен, следовательно, у нас появлялся шанс. Да еще какой! Поработать на первой орбитальной станции! И я стал жить мечтой об этом полете.

Работы по созданию станции велись очень интенсивно. Буквально в считанные дни был изготовлен полноразмерный деревянный макет. На нем все выглядело так, как предлагалось в проекте, только вместо реальных приборов и элементов были установлены их деревянные муляжи. Мы с Николаем сразу поехали его смотреть. По сравнению с кораблем станция казалась очень большой. Расстояние от входа до задней стенки составляло более десяти метров. Здесь уже могли жить и работать несколько человек, не мешая друг другу. Проектанты разделили внутренний объем станции на несколько разных по назначению зон: управления, научных экспериментов, занятий физкультурой, обеденную. Нашлось место для изолированной туалетной комнаты и для удобных спальных мест. Конечно, оборудования было очень много, оно толстым слоем покрывало стены станции, и внутреннее пространство больше напоминало коридор, чем комнату, но, тем не менее, в станции было несравненно свободнее, чем в корабле.

На макете непрерывно работали инженеры и проверяли правильность проектных предложений. Если что-то в компоновке станции не нравилось и появлялось желание изменить, то вначале новые варианты моделировались на макете, обсуждались и только после этого принималось окончательное решение о внесении изменений. Мы участвовали в этом процессе экспериментальных проверок, когда решались вопросы удобства работы и отдыха для космонавтов: при выборе мест расположения пультов и ручек управления, приборов визуального контроля; при оценке возможности выполнения тех или иных полетных операций; при обсуждении различных вариантов интерьера. Работа была, безусловно, интересной. Но, признаюсь, для меня самым захватывающим было другое — наблюдать в цехах, как собирается реальная станция: как из отдельных фрагментов вырастает корпус и постепенно обретает черты будущего космического аппарата; как на нем, один за другим, появляются трубопроводы, кронштейны; как на кронштейнах устанавливаются приборы и кабели объединяют эти приборы в сложные взаимосвязанные системы. Все это происходило в закрытой зоне цеха, куда мало кто допускался. Впечатление было такое, будто присутствуешь при таинстве рождения какого-то чуда, о котором пока никому не известно, но скоро узнает весь мир.

Работы велись с особой тщательностью. Как правило, в каждой операции участвовало не меньше двух человек, что обеспечивало надежный контроль качества. Внутри станции поддерживалась стерильная чистота. Туда допускались только люди в специальной одежде, прошедшие медицинский контроль. Для защиты от внешней пыли там искусственно создавалось повышенное давление воздуха. Периодически проводилась дезинфекция.

Вместе с реальной станцией были изготовлены ее полноразмерные модели, предназначавшиеся для проведения широкого круга экспериментальных исследований. На них проверялись прочность станции, ее способность перенести транспортировку на космодром и выведение на орбиту, работоспособность системы поддержания нормального температурного режима. В одной из моделей были установлены действующие системы обеспечения жизнедеятельности, и несколько групп испытателей по очереди проверяли на себе возможность длительной жизни на станции. Они находились внутри нее столько же времени, сколько предстояло провести там космонавтам. Входной люк модели был в течение всего времени исследований закрыт, и испытатели дышали тем же воздухом и ели ту же пищу, которые были приготовлены для полетов. Потом врачи изучали состояние их здоровья.

Мы старались посещать все места проведения испытаний, знакомились с их методиками и результатами, узнавали много нового и интересного. К сожалению, период нашего самообразования продолжался недолго. Уже через несколько месяцев после начала работ были сформированы экипажи, по три человека в каждом. В основной экипаж для первого полета вошли Владимир Шаталов, Николай Рукавишников и я. Нас должны были дублировать Алексей Леонов, Валерий Кубасов и Петр Колодин. В третий, резервный, экипаж включили Георгия Добровольского, Владислава Волкова и Виктора Пацаева. Подготовка началась сразу и шла по уже привычной схеме. Мы мечтали об интересной программе. Но все получилось не так, как мы предполагали.

Работы на станции выполнялись по расчетному графику. К назначенному времени установили все бортовые системы, провели полный цикл наземных испытаний и отправили станцию на космодром для подготовки к пуску. Название «Салют» ей придумали наши проектанты, которые хотели выразить в нем своего рода приветствие научно-техническому прогрессу. В нашей организации лучше, чем где-либо, понимали, насколько быстро развивается космическая техника, и верили, что создание станции явится крупным событием.

И вот свершилось. 19 апреля 1971 года «Салют» стартовал. Начало полета оправдывало надежды. Станция была успешно выведена на орбиту и продемонстрировала свою полную работоспособность. Кстати, выведение «Салюта» на орбиту осуществила самая мощная в то время ракета УР-500, созданная в организации Челомея. Эта ракета не применялась для выведения пилотируемых космических аппаратов, поскольку в ней использовалось токсичное топливо.

Через три дня должны были отправиться на станцию мы. Первый сбой произошел в день старта. Вначале все шло нормально. Мы приехали на стартовую площадку, поднялись в корабль, закрыли люки. Уже была заправлена ракета и прошли ее первые проверки. Мы сидели привязанные в креслах и следили за сообщениями о подготовке к пуску. Нам сказали, что от ракеты отвели фермы обслуживания. Это означало, что все люди покинули стартовую площадку и теперь управление пуском будет вестись из бункера. Потом была приведена в готовность система аварийного спасения — небольшая пороховая ракета, которая стояла у нас над головой и была готова в случае аварии ракеты-носителя подхватить нашу кабину и мгновенно увести ее вверх и в сторону на безопасное расстояние. Оставались считанные минуты до включения двигателей, и вдруг нам объявили, что старт откладывается и предстоит эвакуация. На всякий случай нас попросили до разрешения из пункта управления не отвязываться от кресел. Мы поняли, что в основной ракете обнаружена неисправность, а просят не отвязываться потому, что при появлении ложных команд может сработать система аварийного спасения; она срабатывает очень резко, и в непривязанном состоянии можно получить травмы.

Ложных команд не было. Мы дождались, пока подведут фермы обслуживания и откроют люки. Нам принесли земную одежду. Мы надели ее поверх летных костюмов, потом спустились на лифте, сели в автобус и вернулись в свою гостиницу. Теперь оставалось ждать результатов анализа и решения.

Через несколько часов со стартовой площадки приехал наш методист и рассказал, что с отказом разобрались, сейчас меняют на ракете один из приборов и завтра состоится старт.

Назавтра все прошло благополучно. Корабль был успешно выведен на орбиту, после этого на нем никаких отклонений от нормы не наблюдалось. Мы провели первый маневр сближения со станцией и после этого были практически свободны. Вместе с Володей поплыли в орбитальный отсек — там просторнее. Николаю посоветовали провести некоторое время в кресле и поменьше двигаться. Он в космосе был впервые, и нам хотелось, чтобы он максимально застраховал себя от вестибулярных расстройств.

Похоже, что Николай с самого начала чувствовал себя вполне нормально, но с визуальной обстановкой освоился не сразу. Помню, я захотел что-то сфотографировать через иллюминатор и мне понадобился светофильтр, который находился в спускаемом аппарате. Я вплыл в спускаемый аппарат по пояс, естественно, головой вперед и попросил Николая дать мне фильтр. Он обернулся на мой голос, и я увидел изумление на его лице. Потом он почти зло сказал: «Черт побери, ты можешь хотя бы встать по-человечески?» И мы оба засмеялись. После этого он быстро освоился и перестал осторожничать.

Второй день полета начался хорошо. Мы должны были состыковаться со станцией и переселиться в нее. Утром проверили бортовые системы — все было в порядке, потом выполнили второй маневр и включили систему сближения. Радиолокаторы начали искать станцию. Нашли. Корабль приступил к сближению.

Идут развороты, включается двигатель, выключается. Приборы показывают, что дальность и скорость меняются так, как положено. На расстоянии около километра мы видим станцию на экране. Появляется уверенность, что теперь стыковка состоится. Расстояние сокращается. Скорость уменьшается до безопасной. Вот уже отчетливо видны контуры станции, световые маяки. Володя переходит на ручное управление и прекрасно выполняет причаливание. Небольшой толчок, и загорается транспарант «Механический захват». Замки корабля и станции захватили друг друга. Вот она станция! Огромная, медленно покачивается около нас. Цель, к которой мы стремились, совсем близко! Постепенно движения станции замедляются. Она ненадолго останавливается на экране и начинает потихоньку приближаться к нам. Стыковочный механизм корабля подтягивает ее к себе... Остается совсем немного... Выбираются последние сантиметры... Что такое? Похоже, стягивание прекратилось... Да, все замерло... А вот и зловещий транспарант «Стыковки нет». Как это может быть? Докладываем на Землю. Нас просят пока ничего не делать, подождать до следующего сеанса связи. Конечно, им надо время, чтобы разобраться. Ситуация на редкость обидная: до станции несколько сантиметров, а мы не можем в нее войти.

На следующем витке Центр управления попросил Николая вскрыть обшивку в районе стыковочного узла и проверить состояние одного из электроразъемов. Видимо, предполагают, что мог нарушиться контакт. Николай был разработчиком бортовой автоматики, и для него это труда не представляло. Он довольно быстро провел ревизию и не обнаружил никаких аномалий. Нас просили выдавать повторные команды на стыковку с пульта управления, но это не принесло успеха. В конце концов специалисты пришли к выводу, что возникло механическое повреждение стыковочного устройства и стыковку провести не удастся. Нам дали указание готовиться к спуску. Все планы рухнули. Оставалось надеяться, что заключительная часть полета пройдет без сюрпризов.

Некоторые опасения вызывала расстыковка. Никто не знал, что именно повреждено, поэтому была вероятность того, что она не произойдет. Тогда пришлось бы применять пиротехнику для разделения стыковочного механизма корабля на две части, и одну из них оставлять на станции. В этом случае стыковочное устройство станции оказалось бы непригодным для повторных попыток. К счастью, все прошло нормально.

Спуск тоже был вполне штатным. Нам пришлось немного поволноваться, поскольку запуск тормозного двигателя происходил при полете над ночной стороной Земли и мы не могли визуально проконтролировать положение корабля при торможении. Как назло, не было даже лунного освещения. Все было во власти автоматики. У нас с Николаем иллюминаторы находились рядом с креслами, и мы вглядывались в черноту, надеясь увидеть хотя бы какие-нибудь огни на Земле. Но до включения двигателя ничего не попадалось. А когда двигатель кончил работать и корабль разделился на отсеки, Николай вдруг сказал, что видел два огня, прошедшие нам навстречу. Возможно, он что-то заметил как раз в то время, когда спускаемый аппарат разворачивался и направление видимого движения огней определялось не нашей ориентацией, а направлением разворота. Не знаю. При отсутствии разворота огни навстречу могли означать только то, что во время работы двигателя корабль был сориентирован строго наоборот и не затормозился, а разогнался и в результате перешел на еще более высокую орбиту. Тогда шансов на возвращение у нас не было бы. В кабине воцарилось напряженное молчание. Затаив дыхание, ждали, что будет дальше. Через пару минут опасения развеялись. За иллюминаторами появилось яркое свечение. Это плазма — верный признак спуска. Да какое свечение! При спуске днем мы такого не видели! Удивительно яркая фиолетовая оболочка окутала аппарат, как будто мы оказались внутри гигантской неоновой трубки. Полная тишина вокруг. Потом фиолетовый цвет стал меняться на красный, через него пошли белые всполохи, начался гул, а дальше все так же, как и в предыдущих полетах.

Мы приземлились на берегу небольшого озера. Нас уже ждал вертолет. Прилетела группа поиска — три очень сдержанных и неразговорчивых парня в костюмах аквалангистов. По всему чувствовалось, что это мужественные и дисциплинированные люди, на которых можно положиться. Хорошо, что у нас есть такие.

Я стоял около спускаемого аппарата и размышлял, что же делать дальше. Как разорвать этот круг неудач. Сделать еще одну попытку? Нет, пожалуй, хватит. Новых впечатлений, ради которых стоило бы расходовать такую большую часть жизни, я, наверное, больше не получу. Надо с полетами кончать. Делиться этими мыслями я ни с кем не стал...

Трагедия при спуске

Как много в нашей жизни зависит от случая! Очень часто — сама жизнь. Но мы никогда не знаем, где этот случай нас подстерегает и что он в себе таит...

В том, что произошло со стыковочным механизмом нашего корабля, разобрались быстро. Он просто оказался недостаточно жестким для стыковки со станцией. В течение двух-трех недель нашли решение, как его укрепить, изготовили новые образцы и испытали их. На следующем корабле установили усиленный механизм, который должен был сработать нормально.

Время торопило. Станция находилась на орбите и бесполезно расходовала свои ресурсы. Надо было начинать использовать ее по назначению. Учитывая это, к подготовке очередного корабля приступили немедленно. Его старт был назначен всего через месяц с небольшим после нашей неудачи. Практически сразу были определены основной и дублирующий экипажи. Они начинали подготовку вместе с нами. В составе основного — Алексей Леонов, Валерий Кубасов и Петр Колодин; в дублирующем — Георгий Добровольский, Владислав Волков (все его звали Вадим) и Виктор Пацаев. В первом — два военных и один гражданский; во втором, наоборот, — два гражданских и один военный.

К тому времени наконец равноправными участниками программы стали гражданские космонавты. Этому предшествовали сложные и длительные переговоры. Вопрос о том, как следует формировать экипажи, начали обсуждать еще до полета Гагарина. Постепенно он перерос в затяжной конфликт между промышленностью и Военно-Воздушными Силами. Сначала интересы промышленности отстаивал С.П.Королев. Когда я был у него на приеме с предложением своей кандидатуры, он почему-то разговаривал со мной по-дружески и более откровенно, чем я мог ожидать. Он тогда сказал, что не может себе простить того, что дал согласие на выполнение первого полета военным космонавтом. Объяснил он это тем, что очень спешил. Королев, конечно, хорошо относился к Гагарину, но все же считал принципиально неверным отдавать военным приоритет в космических полетах. Практически сразу после первого полета он начал предпринимать усилия к тому, чтобы склонить чашу весов в пользу гражданских космонавтов. В этом его поддерживал М.В.Келдыш. И их совместные усилия принесли результаты. Уже в 1962 году военный госпиталь начинает обследовать кандидатов из числа гражданских инженеров, ученых, медиков. Немного позднее принимается решение о создании гражданского медицинского учреждения, ответственного за эту работу. Королев организует отбор гражданских кандидатов среди молодых инженеров своего конструкторского бюро. Он добивается полета Феоктистова — человека, который возглавлял проектирование первых пилотируемых кораблей. И все это при активном сопротивлении ВВС и Министерства обороны.

Когда Королева не стало, позиции военных заметно усилились. Переговоры осложнились. Они становились все более и более эмоциональными. Так случается очень часто, когда нет четких критериев, а в качестве аргументов используются лишь общие соображения. Поскольку речь шла о таком престижном деле, как космические полеты, то никто не хотел уступать.

Мне довелось участвовать в переговорах, и я потратил много сил и нервов, отстаивая интересы промышленности. Для нас было очевидно, что грамотно спроектировать то, что предназначено для работы космонавтов, можно только при их участии. Только люди, выполняющие полеты, способны дать квалифицированные оценки и рекомендации, касающиеся удобства пользования оборудованием корабля или станции.

Любопытно, что в авиации против этого никто не возражал. Все авиационные фирмы имели летно-испытательные подразделения и отбирали в них лучших летчиков-испытателей страны. Эти люди и по духу, и по целям всегда были близки генеральным конструкторам самолетов. Их объединяло стремление сделать все возможное, чтобы полеты были безопасными, а управление — удобным. Еще задолго до появления самолета в КБ изготавливали простой макет кабины и конструкторы вместе с летчиками решали, как установить приборы, где расположить кресло, каким сделать штурвал и какую логику заложить в систему управления. Заводские летчики участвовали в отработке самолета на земле и первыми поднимали его в воздух.

Насколько я знаю, руководство ВВС никогда не ставило вопрос о том, чтобы отменить заводские испытания и сразу передавать новые самолеты военным летчикам. А в отношении космических полетов оно свою позицию изменило. Главных доводов было два. Первый заключался в том, что военные летчики были лучше подготовлены к стрессовым ситуациям, чем гражданские инженеры; а второй — что военные летчики беспристрастны и не будут скрывать недостатки, выявленные во время полета, в то время как гражданские инженеры, подчиненные главному конструктору, могут это делать.

Аргументы были весомыми и давали возможность каждой стороне неуклонно стоять на своем. Было проведено несчетное количество совещаний в разных кабинетах власти. И когда стало ясно, что ни одна из сторон своих позиций не уступит, был найден разумный компромисс: командир — всегда военный, бортинженер — всегда гражданский, а на должности космонавта-исследователя военные и гражданские будут менять друг друга по очереди.

До полета оставалась неделя. И вдруг произошло непредвиденное — у Валеры Кубасова во время предполетного обследования врачи нашли затемнение в легких и его к полету не допустили. Возник вопрос: что делать? Ввести в основной состав Вадима Волкова или поменять экипаж целиком? В первом варианте командиром оставался Алексей Леонов, который уже имел опыт полета. Недостатком этого варианта было то, что экипаж не тренировался в таком составе. Несогласованность действий космонавтов могла проявиться в сложных ситуациях. Решили заменить экипаж. И неожиданно для себя Добровольский, Волков и Пацаев стали собираться в полет.

6 июня 1971 года мы проводили ребят на старт, дождались сообщения об успешном выведении корабля на орбиту и вылетели в Центр управления полетами. Туда прибыло все начальство — министр, председатель Государственной комиссии, главный конструктор корабля, главные конструкторы систем. Центр управления находился в то время в Крыму, недалеко от Евпатории, на территории наземного командно-измерительного пункта №16. Все называли его сокращенно НИП-16. Приземлились на военном аэродроме около небольшого городка Саки, где нас уже ждали машины.

НИП-16 был самым крупным командно-измерительным пунктом страны. Как и все другие, он принадлежал Министерству обороны, его легко было узнать издалека по необычному скоплению антенн, среди которых имелись и очень большие — тысячи квадратных метров, и совсем маленькие, похожие на домашние телевизионные. Некоторые отличались красивым дизайном; другие будто были сделаны на скорую руку. Чувствовалось, что создатели очень торопились. Нам рассказывали, что для обеспечения первого полета космического аппарата к Венере огромный антенный комплекс создали всего за несколько месяцев. Его строили на базе готовых, подходящих по размеру и прочности, конструкций. В качестве поворотной опоры этого комплекса использовали ферму, собранную для железнодорожного моста, а осью, на которой крепились антенные зеркала, служила заготовка для корпуса небольшой подводной лодки. И получилось удачно, комплекс работал прекрасно. Он потом использовался для управления всеми межпланетными полетами.

Управление полетами пилотируемых кораблей осуществлялось из отдельного здания. Это была небольшая двухэтажная постройка с оборудованием того времени. На первом этаже размещался узел связи и аппаратура, которая записывала телеметрические параметры в виде графиков на длинных бумажных лентах, похожих на электрокардиограммы., На втором этаже работали те, кто управлял полетом, — гражданские специалисты по бортовым системам, ответственные за анализ состояния корабля; медики, контролирующие здоровье и психологическое состояние экипажа; специалисты по полетным процедурам, составляющие детальный план полета на каждый виток, списки радиокоманд и радио-. граммы экипажу; военные специалисты ракетно-космических сил, управляющие работой командно-измерительного комплекса страны, и, наконец, методисты Центра подготовки космонавтов, на которых возлагалось ведение радиосвязи с экипажем.

Всего в управлении полетом участвовало 5–6 наземных пунктов, которые обеспечивали связь с кораблем и станцией во время их полета над территорией Советского Союза. Кроме наземных пунктов, в Атлантическом океане работали специально оборудованные теплоходы — так называемые плавучие пункты, которые меняли свое местоположение в соответствии с программой полета. В их задачу входил контроль наиболее ответственных операций, выполняемых за пределами видимости наземных пунктов, например сближения корабля со станцией или торможения корабля перед сходом с орбиты, а также связь с экипажем на тех витках, которые не пролегали над нашей страной.

В те годы для каждого полета формировалась Главная оперативная группа управления, которую возглавлял военный в чине полковника или генерала. Все средства управления принадлежали войсковым частям, поэтому руководить действиями их расчетов могли только военные начальники. Но они не принимали решений, относящихся к программе полета, а лишь контролировали возможность ее выполнения с помощью существующих наземных средств, обеспечивали радиосвязь с космическим аппаратом и выдавали на борт запланированные радиокоманды. Ответственность за принятие решений по программе и за подготовку перечня команд для каждого сеанса связи лежала на старшем представителе от промышленности — техническом руководителе. Он возглавлял работу всех гражданских специалистов, включенных в состав группы сотрудников организаций, принимавших участие в создании корабля и станции.

На этот раз роль технического руководителя в начале полета выполнял Яков Исаевич Трегуб — мой непосредственный начальник на предприятии, очень грамотный энергичный человек, который до прихода в нашу организацию многие годы служил в ракетных войсках и имел звание генерала. При нем все было организовано четко, каждый знал свое место и функции. Сразу по прибытии руководства он доложил, что на станции и на корабле все в порядке, проведены коррекции орбит. На следующий день, как и предусматривалось программой, была запланирована стыковка.

Подготовка к ней началась рано утром. В зале управления собрались ведущие разработчики системы сближения и стыковочного механизма. Яков Исаевич попросил меня быть в комнате, из которой ведется связь с экипажем. Наступал решающий момент начала стыковки, от которой зависела судьба станции. И вот пошли доклады с борта: «Дальность такая-то... Скорость такая-то... Работает двигатель... Разворот... Наблюдаем станцию... Горит «Причаливание»... Выравнивание по крену... Касание... Есть «Механический захват»». И наконец долгожданное: «Стыковка окончена!» Ура! Это практически означало, что на станции будет экспедиция. В здании — ликование. Экипаж тоже доволен, приступил к проверке герметичности стыка. Начальство собралось в комнате Государственной комиссии, чтобы обсудить текст официального сообщения для прессы и договориться о времени вылета в Москву. Перед отъездом Василий Павлович Мишин сказал мне, что Яков Исаевич улетает с ним и техническим руководителем оставляют меня...

Жизнь космонавтов на станции началась без осложнений. Первые два дня они готовили оборудование к работе и обустраивали свой быт. После этого главным в программе полета стало выполнение экспериментов. Правда, времени для них оказалось на удивление мало. Причины объяснимы. Космонавтам нужно было полностью себя обслуживать, кроме того, ежедневно выполнять физические упражнения и проходить медицинский контроль. Много времени занимали переговоры с Землей и всякого рода сопутствующие работы: чтение инструкций, подготовка аппаратуры, запись результатов, укладка экспериментальных образцов в контейнеры и так далее. В итоге на сами эксперименты оставалось от четырех до пяти с половиной часов в сутки.

Я вспоминаю, как долго мы спорили в проектном отделе по поводу этой программы. Сюда стекались заявки на эксперименты, и тем, кто осуществлял их отбор, естественно, хотелось, чтобы в полете было сделано как можно больше. Они очень неохотно соглашались с нашим требованием предусматривать перед началом и после окончания каждого эксперимента время для подготовительных и заключительных процедур. В процессе споров родилась фраза, которая стала крылатой: «Даже если ничего не делать, надо отводить полчаса». Первым ее произнес кто-то из наших специалистов, предлагая правило расчета баланса времени. Он объяснял, что прежде, чем приступить к выполнению самого эксперимента, космонавт должен прочитать в программе полета о том, какой именно эксперимент необходимо выполнять, затем найти документ, описывающий методику, подготовиться, а после эксперимента разложить все по местам. Наши оппоненты использовали в спорах это выражение как пример несерьезного отношения к делу. В конце концов мы нашли компромисс, и теперь, когда полет начался, старались его придерживаться.

Правда, в первые же дни полета на программу было совершено «нападение». Мне удалось его отразить, хотя, признаюсь, мотивы, по которым предлагалось ее изменить, были очень весомыми. Просто вопрос об изменении был поставлен слишком поздно. Речь шла о продолжительности суток. Программа была спланирована таким образом, чтобы все ответственные работы экипаж выполнял в зоне видимости станций слежения. В этом случае мы могли контролировать работу бортовых систем и при необходимости оказывать поддержку экипажу. Но при этом не удавалось сохранить нормальную земную продолжительность суток для космонавтов, они оказывались на двадцать пять минут короче. Когда я говорю «сутки», то не имею в виду суммарную продолжительность светлого и темного времени на орбите — она составляет в полете всего полтора часа. Я подразумеваю период сна и бодрствования космонавтов, то есть, например, время от одного утреннего подъема до следующего. Мы не увидели в запланированном ритме жизни ничего страшного и считали, что космонавты к нему быстро привыкнут. Однако медики узрели в нем немалую опасность. В надежде изменить программу в Центр управления прилетел Алякринский — специалист по биоритмологии Института медико-биологических проблем. Он разыскал меня с намерением серьезно поговорить. Сначала я пытался уйти от разговора. Дел было по горло, космонавты чувствовали себя хорошо, и я не видел необходимости тратить время на обсуждение медицинских проблем. Но он был напорист, и мне пришлось согласиться. Разговор получился долгим и трудным. Алякринский глубоко понимал существо проблемы и настойчиво пытался меня в него посвятить. Он утверждал, что ежедневные отклонения ритма жизни от привычного будут очень тяжело переноситься космонавтами и приведут к нервным срывам, если не хуже. Я в это не верил, и, кроме того, перекроить программу было уже невозможно, поэтому столь же настойчиво убеждал его в том, что ничего не случится, и просил смириться. В конце концов его силы иссякли, и он уехал; наверное, долго еще возмущался моим невежеством в биологии и упрямством. Естественно, в следующих программах мы требования медиков учли.

Тем временем полет продолжался. Все шло нормально, и постепенно наша жизнь в Центре управления выходила на стабильный режим, когда каждый мог работать по расписанию. Правда, из-за нехватки людей нам приходилось трудиться намного больше чем по восемь часов в сутки, но на это никто не сетовал. Все были рады, что появилось время для отдыха и даже для купания в море. К сожалению, продолжалось это недолго.

Примерно через неделю после стыковки наша размеренная жизнь была прервана. Один из сеансов связи начался с тревожного сообщения экипажа о том, что в станции появился дым и сильный запах горелой изоляции. Дым шел из-за панелей, которые отделяли жилую зону от приборной. Космонавты не могли заглянуть в приборную зону, где находился источник дыма, они лишь назвали номер панели, из-за которой дым распространялся наиболее интенсивно. По их взволнованным голосам мы поняли, что они всерьез напуганы. Еще бы! Ребята могли найти спасение только в корабле и то, если вовремя им воспользуются. А уходить из станции не хотели, поскольку была надежда ликвидировать пожар.

Первая мысль, которая пришла в голову, — загорелся один из научных приборов. В то время научные организации еще не имели опыта создания высоконадежной аппаратуры и отказы в их приборах были весьма вероятны. Мы попросили космонавтов выключить всю научную аппаратуру, потом пытались разобраться вместе с ними, после какого включения появился дым. Время сеанса связи летело быстро. Вопросов было задано много, но ответы ничего не прояснили. Станция ушла из зоны видимости.

Тревога с борта мгновенно мобилизует всех, кто работает в смене. Сразу после окончания сеанса руководители групп собираются в зале управления, чтобы договориться о том, как действовать на следующем витке. Народ опытный, знает, что времени на длинные дискуссии нет. Все говорят очень коротко, по-деловому.

— Что будем делать?

— Надо готовить несколько вариантов.

— Каких?

— Давайте начнем с самого плохого, если они отстыкуются от станции и будут вести связь уже из корабля.

— Нам нужны несколько витков, чтобы выяснить, в каком состоянии станция. Если они поторопились, у них хватит топлива и жизнеобеспечения, чтобы состыковаться повторно?

— Надо считать.

— Попросите ваших специалистов.

— Хорошо.

— Важно понять, закрыли ли они люк станции. Если нет, то мы ее потеряли.

— Это ясно. Если они отстыковались, мы можем с кораблем не торопиться. Будем контролировать станцию. В первую очередь состав атмосферы и систему электроснабжения.

— Давайте включим внутреннюю телекамеру и посмотрим.

— Договорились. Группа анализа готовит контроль.

— А если они в станции?

— Надо их как следует допросить. Хорошо бы их успокоить. Скорее всего неисправный прибор уже выключен.

— А если нет?

— Тогда в зависимости от срочности.

— Давайте готовить еще два варианта: экстренное покидание станции и нормальную эвакуацию с консервацией систем. Группа планирования, это за вами.

— Хорошо.

— Ну, а если неисправный прибор выключен, нам, прежде всего, надо его найти. Без этого мы не сможем включать другие приборы. На сегодня программа экспериментов уже сорвана. Давайте создадим рабочую группу для поиска отказа. Участвуют представители групп планирования, анализа, экспериментов. Группа экспериментов возглавляет.

— Договорились.

— Надо удалить дым из станции.

— Группа анализа готовит предложения.

— Нужен будет длинный сеанс связи, мы по тревоге подключаем к работе все командно-измерительные пункты и заказываем у Министерства связи дополнительные каналы связи.

— Отлично. Сейчас расходимся, а за пять минут до начала сеанса все садимся по местам.

Меня просят срочно к телефону. Звонит министр. Спрашивает, что случилось. Переговоры с экипажем транслировались в Москву, и ему уже доложили. Я стараюсь быть спокойным и объясняю, что скорее всего загорелся один из научных приборов, всю научную аппаратуру пришлось выключить, но надеемся, что сейчас никакой опасности на борту нет. На всякий случай готовим резервные варианты, вплоть до срочного спуска... Пауза... Наверное, министр старается справиться с эмоциями. Потом сдержанным голосом: «Понял. Позвони мне, пожалуйста, после сеанса». Не успел положить трубку, снова звонок. На этот раз — главный конструктор. Повторил ему то же, что сказал министру. Потом звонили из ЦК, из института, который готовит информацию для ЦК. Чувствую, что начинают сдавать нервы. Мне надо готовиться к сеансу, а я не могу бросить трубку... Нет... Все... Больше нельзя, иначе можно сорвать сеанс... Что нас в нем ждет?.. Волнений больше, чем перед парашютным прыжком. Надо собраться с мыслями и успокоиться.

Обхожу группы. Обстановка всюду, как на вокзале перед отходом поезда. Вписываются в бланки последние радиокоманды, последние вопросы радиообмена, заполняются задания на контроль параметров, собираются согласующие подписи, руководитель командно-измерительного комплекса проверяет готовность пунктов, качество связей, договаривается с пунктами о работе по голосовым командам из Центра управления. На всех документах проставлены номера вариантов: один, два, три. За пять минут до начала сеанса все бегут на свои рабочие места.

На специалистов, которые готовили радиопереговоры с экипажем, выпала, пожалуй, одна из самых трудных задач. Инструкция по покиданию станции занимает несколько десятков страниц. Передавать ее всю не было ни возможностей, ни смысла. Если у космонавтов есть время, они могут взять на борту книгу и прочитать. А если нет? На этот случай надо было суметь очень короткими ясными фразами назвать основные операции для того, чтобы их можно было запомнить и выполнить по памяти. Таких инструкций составили две: одну — совсем короткую, допускающую значительные потери ресурсов станции, и другую — более полную, позволяющую сохранить основные ресурсы. Одним из квалифицированных специалистов по управлению системами с борта считалась Элеонора Крапивина — старший инженер методического отдела. Она знала логику работы бортовой автоматики и возможности экипажа. Элеонора регулярно присутствовала на тренировках и представляла себе, что космонавты должны помнить, а что могут забыть. Она всегда говорила только то, что твердо знала, поэтому мы на нее полагались. К счастью, Крапивина работала в этой злополучной смене и готовила радиограммы. Я решил на связь выйти сам. Элеонору попросил сесть рядом, взять документы и быть готовой к быстрым рекомендациям.

В голове, как перед блицтурниром, — множество возможных ситуаций и множество возможных решений. Пытаюсь привести в порядок мысли, чтобы не запутаться, хотя опыт подсказывает, что все равно произойдет не то, к чему подготовился. Слышу, как по командному циркуляру дают указание:

—  «Тридцать шестой», поднять «П».

— Есть «П».

Это значит, что первый пункт, в зону которого войдет станция, включил радиосредства. Начинаю вызывать:

—  «Янтарь»! Я — «Заря»! На связь!..

— Тут же слышу в ответ:

—  «Заря», я — «Янтарь», слышим хорошо.

Голос усталый, но спокойный.

— Где вы находитесь?

— В станции.

— Доложите обстановку.

— Поступление дыма прекратилось, но в станции дымно. У всех болит голова.

Значит, мы угадали — неисправность в научной аппаратуре. Рекомендации на этот случай подготовлены простые:

— Включите фильтр очистки атмосферы, больше ничего не включать. Примите из аптечки лекарство. На сегодня отдых. Завтра договоримся о программе дальнейшего полета.

Я передавал рекомендации на борт, а сам думал: «Кажется, пронесло. Теперь можно работать спокойно. Главное — узнать, что сгорело, и посмотреть по схемам, как избежать повторного включения. Наверное, надо вскрыть панель и осмотреть приборы, может быть, даже понюхать. Группа анализа придумает, как дальше быть...»

В Центре управления приступили к изучению телеметрии. На следующий день космонавты визуально обследовали зону возгорания. Общими усилиями неисправный прибор был найден и исключен из схемы. Постепенно атмосфера очистилась от дыма, и у ребят восстановилось хорошее самочувствие. По рекомендации с Земли последовательно, прибор за прибором, включили всю исправную научную аппаратуру и начали выполнять эксперименты.

По нескольку раз в день экипаж переключался с одного вида деятельности на другой. Космонавтам приходилось быть то медиками, то биологами, то астрономами, то материаловедами. И каждый раз от них ждали уникальных результатов. Интерес ученых был обоснован. Астрономы понимали, что атмосфера не пропускает на Землю большую часть космического излучения, а оно является единственным источником информации о том, как устроена Вселенная. Им, естественно, хотелось узнать что-то новое о мироздании. Медиков и биологов интересовало многое. Какие формы приобретает жизнь в условиях космического полета? Какие глубинные изменения происходят в организме человека? Как на полет будут реагировать другие живые существа? Будут ли нормально развиваться и плодоносить растения? Физики и технологи предполагали, что невесомость и вакуум создадут условия для получения материалов, обладающих уникальными свойствами. И вот наконец у них появилась возможность проводить прямые исследования и проверять свои гипотезы. Я помню, когда проектировалась станция, многие высказывали мнение, что в экипаж должны обязательно войти ученые. Было понятно, что никто лучше, чем они, не сможет проанализировать свои наблюдения и адаптировать методику исследований к реальной ситуации. Ученые тоже стремились к участию в полетах. Но в условиях, когда научных направлений много, а место для профессионала-исследователя только одно (командир и бортинженер не могли быть заменены, поскольку на них лежала ответственность за управление комплексом), большинство аргументов было в пользу профессионального космонавта. Он мог уделить достаточно времени для освоения заранее разработанных методик всех запланированных экспериментов, а кроме того, в силу своей профессии, должен был быть хорошо физически и психологически подготовлен. Эта логика и привела к тому, что на борту оказались три профессиональных космонавта. Во время подготовки к полету они посещали научные организации, слушали лекции и учились работать с аппаратурой под руководством авторов экспериментов, узнавали многое о том, что представляет особый научный интерес. У них установились хорошие личные контакты с учеными, и сейчас они работали вместе. Практически все авторы экспериментов находились в Центре управления. Впервые в этом полете им разрешили самим вести радиопереговоры с экипажем. По соображениям секретности они не должны были называть своих фамилий, но космонавты легко узнавали их по голосу. Возможность прямого общения позволяла ученым получать информацию из первых рук и давать космонавтам наиболее квалифицированные консультации. Работа была плодотворной. Конечно, оценивать научные результаты в ходе полета никто не торопился. Это должны были сделать после обработки всех материалов в институтах. Мы лишь понимали, удалось выполнить эксперимент или нет. Если удавалось, то довольные ученые покидали наше здание с охапками графиков и таблиц, а если нет, то очень сокрушались, пытались понять причину. Мы их ругали, говорили, что они зря израсходовали дорогое полетное время. Но всем было ясно, что, несмотря на неудачи, опыт приобретался бесценный. Иногда прямо здесь, в Центре управления, ученые готовили предложения по изменению методик или доработке аппаратуры к следующему полету. А иногда они даже приходили к выводу о нецелесообразности проведения некоторых работ на пилотируемых станциях. Например, при астрономических исследованиях требовалось очень точно наводить телескопы на звезды и удерживать их в таком положении все время, пока идет регистрация. А космонавты при каждом перемещении внутри станции толкали ее, а вместе с ней и телескопы. Ориентация нарушалась, и сигналы искажались. Наверное, разумнее было устанавливать телескопы на беспилотных аппаратах, а космонавтам подлетать к ним только эпизодически для замены фотопленки или ремонта. То же самое относилось к экспериментам, для которых нужна длительная невесомость. Перемещения космонавтов нарушали невесомость и не давали возможности проводить такие эксперименты. Все эти соображения высказывались проектантам, чтобы они учли их в будущем.

Почти незаметно для себя мы превысили рекорд продолжительности полета — восемнадцать суток. Совсем недавно мне казалось, что это предел. И не только мне. Рекорд установили Андриан Николаев и Виталий Севастьянов. Я встречал экипаж на месте посадки и провел около него первую ночь. Честно признаюсь, не было полной уверенности, что она пройдет благополучно. Ребята не могли стоять на ногах, боялись заснуть из-за опасения, что не смогут больше проснуться. Сердце перестроилось на работу в невесомости и не справлялось с земными нагрузками. Только на шестые сутки оно вышло на почти нормальный режим работы. В этот день космонавты начали ходить и поверили, что организм справился. Но было ясно, что усложнять условия работы сердца больше нельзя.

Еще до полета Николаева и Севостьянова медики начали думать над тем, как ослабить влияние невесомости. Их главная идея заключалась в том, чтобы не дать возможности сердцу привыкнуть работать в облегченном режиме. И к полету «Салюта» они приготовили много новинок. По их рекомендации, например, были изготовлены новые полетные костюмы. Внешне они напоминали комбинезоны, но по своему назначению были очень необычны. Эти костюмы одновременно выполняли функции одежды и тренажеров. В них было вшито большое количество резиновых жгутов, которые противодействовали каждому движению космонавта и заставляли мышцы непрерывно работать. Кроме того, на борту установили велосипедный и беговой тренажеры для обязательных ежедневных занятий. Для того чтобы сердце не разучилось противостоять силе тяжести, которая после приземления стремится переместить кровь к ногам, применялась установка, которую космонавты иронически называли «бочка» (емкость, напоминающая нижнюю часть скафандра). Космонавт погружался в нее до пояса, затягивал ремень и включал насос, который откачивал воздух. Давление вокруг нижней части тела становилось меньше, чем в жилом отсеке, и под действием создававшейся разницы давлений кровь искусственно передавливалась к ногам. Сердце должно было этому противодействовать.

Медики верили, что все эти меры могут серьезно облегчить адаптацию космонавтов на Земле, и были спокойны. Их уверенность передавалась и нам. Ребята работали хорошо, настроение у них было приподнятое, и мы заботились в основном о том, чтобы ничего не упустить из запланированной программы полета.

Время полета пролетело быстро. За три недели космонавты выполнили большой объем работ и накопилось много материалов, которые нужно было вернуть на Землю. Последние дни были посвящены сборам — космонавты укладывали образцы экспериментальных материалов, биологические контейнеры, фотопленки и записи в спускаемый аппарат. Мы следили за тем, чтобы они ничего не забыли, чтобы спускаемый аппарат не был перегружен и внутри него все было правильно распределено по весу — иначе системы могли не справиться с управлением спуском.

Космонавты готовились к возвращению. В Центре управления начала работать группа обеспечения посадки. На ее первом заседании группа поиска доложила о результатах обследования предполагаемых районов посадки и предложила наиболее предпочтительный. По понятным причинам мы стремились посадить аппарат в ненаселенной местности, на гладкую поверхность, не на воду. Баллистики показали на карте, как будут проходить трассы витков, с которых возможен спуск в предлагаемые районы, и где фактически может оказаться место приземления.

Представитель Гидрометеоцентра рассказал о том, какая ожидается погода в предполагаемых районах на день посадки. Главное, что всех волновало в его докладе, — скорость ветра. При сильном ветре аппарат может покатиться после приземления, а это, я по своему опыту знаю, неприятно даже на ровной поверхности. Если же скорость ветра больше допустимой, то от ударов о землю аппарат может деформироваться. Это уже опасно. Прогноз был благоприятный. Мы быстро договорились, какие районы выберем в качестве основного и резервного. Группа планирования приступила к подготовке двух списков радиокоманд: одного — для посадки в основной район; другого — в резервный, на случай, если первая попытка не удастся.

Жизнь в Центре управления вновь забурлила, опять исчезли границы между сменами. Основной состав приходил на работу до подъема космонавтов и уходил после окончания их рабочего дня. Чем ближе было к завершению полета, тем больше персонала управления находилось в Центре.

И вот, кажется, все готово. Космонавты привели в порядок станцию, перешли в корабль, отстыковались от станции и начали готовиться к сходу с орбиты. Настроение у всех приподнятое. До посадки остается несколько часов. Настает время закрывать внутренний люк корабля, который отделяет спускаемый аппарат от второго жилого отсека. И тут — неожиданность. Транспарант, подтверждающий закрытие люка, не загорается. Просим снова открыть люк, проверить, не попало ли что-нибудь постороннее под крышку, протереть салфеткой прокладки и закрыть повторно. Экипаж все выполняет, транспарант не горит. Просим проверить работу датчиков, которые посылают сигналы на транспарант. Датчики сделаны в виде кнопок, которые крышка люка при закрытии утапливает, и они посылают сигналы, как дверные звонки. Проверяют, все датчики работают. Правда, космонавты обращают внимание на то, что одна из кнопок едва касается крышки люка и не утопает до положения, при котором появляется сигнал. Мы просим проверить это еще и еще раз. Проверяют. Подтверждают. Просим проверить визуально, плотно ли закрыт люк. Докладывают, что плотно. Сигнал обязательно нужен — иначе автоматика не позволит проводить дальнейшие операции, и мы решаем получить его искусственно. Мы просим космонавтов закрепить кнопку в нажатом положении с помощью изоляционной ленты и после этого закрыть люк. Они это делают и подтверждают, что по визуальной оценке люк закрыт хорошо. И с этим идем на спуск. Заканчивается последний сеанс связи. Перед самым выходом из зоны видимости Вадим успевает задорно воскликнуть: «Готовь коньяк — завтра встретимся!»...

Мы все переключились слушать «Пятьдесят второго» — руководителя службы поиска. Связь с ним отличная. Точно в заданное время слышим: «Объект прошел первый рубеж». Это означало, что средства противовоздушной обороны видят спускаемый аппарат, следят за ним и определили, что на момент доклада он находится на удалении 2500 километров от расчетной точки посадки. Потом следуют доклады о том, что удаление от расчетной точки 1000 километров, 500, 200, 100, наконец, слышим доклад о том, что в расчетном районе посадки вертолетчики наблюдают парашют. Это прекрасно!

На лицах многих появляются довольные улыбки. Слышим сигналы маяка, которые передаются через антенну, вплетенную в парашютную стренгу, — это дополнительное подтверждение того, что парашют открыт. Потом доклад «Пятьдесят второго»: «Объект произвел посадку, вертолеты приземляются рядом с объектом». Ну, кажется, все. Сейчас доложат о самочувствии экипажа, и на этом мы свою работу закончим. Осталось несколько минут...

Ждем... Проходят пять минут, десять, пятнадцать... »Пятьдесят второй» молчит... Странно, обычно всегда кто-нибудь в вертолете остается на связи и докладывает обо всем, что происходит... Проходит час... »Пятьдесят второй» молчит... Значит, что-то случилось... Вдруг по внутренней связи Каманин просит меня зайти. Он один сидит в комнате Государственной комиссии и никогда просто так не зовет. Бегу к нему. Каманин мрачно на меня смотрит и говорит: «Мне сейчас передали код «сто одиннадцать», это значит, что все погибли. Мы договаривались, если код «пять» — состояние отличное; «четыре» — хорошее; «три» — есть травмы; «два» — тяжелые травмы; «единица» — человек погиб; три единицы означают, что погибли все трое. Надо вылетать на место, я самолет заказал». Мы сразу сели в машину и поехали на аэродром — Каманин, Шаталов и я. Самолет уже нас ждал. Сейчас даже не помню, на каком аэродроме мы приземлились. Перешли в вертолет и полетели на место.

Аппарат лежал на боку. Люк открыт. Ребят уже увезли. Кто-то из врачей доложил, что, очевидно, была разгерметизация, вскипела кровь. Врачи пытались вливать донорскую кровь — но все напрасно. Когда открыли люк, космонавты были еще теплые, но постепенно... надежд не осталось... Как невыносимо больно, как нелепо! Ровное поле, прекрасная погода, аппарат в отличном состоянии, а ребята погибли. И тут меня как будто электрическим током ударило. А может, это люк? Может, это моя ошибка? Но ведь они проверяли! Может быть, они чего-то не увидели?.. Не буду пытаться описывать, что я чувствовал в тот момент...

Пошли с Володей к спускаемому аппарату, чтобы составить протокол о его состоянии после посадки. Аппарат был сразу оцеплен военными так, что к нему никто из посторонних приблизиться не мог. Первое, что мне бросилось в глаза, — авторучка, которую я подарил после своего полета Виктору Пацаеву «на удачу». Сейчас она валялась на песке — видно, выпала, когда его вытаскивали. В голове замелькали воспоминания, как мы пришли с Вадимом и Виктором ко мне домой после заседания ВПК, где утвердили их экипаж, как радовались этому, пели песни, как, прощаясь, я протянул ему эту ручку... И вот — финал. Конец мечтам и планам...

Мы осмотрели все изнутри и снаружи, записали. Все было нормально. Потом из спускаемого аппарата был изъят магнитофон, который записывал все параметры на участке спуска. Его опечатали в специальном контейнере и повезли с охраной в Москву. Он должен был рассказать о причине трагедии. Мы летели в том же самолете.

Прилетели ночью. Уже на аэродроме нам сообщили, что завтра утром начинается прощание. Опять в Центральном Доме Советской Армии... Два дня скорбный людской поток двигался в направлении этого дома. Казалось, вся страна пришла отдать последнюю дань уважения людям, которые ради прогресса пожертвовали жизнью.

А тем временем работала Правительственная комиссия. Записи были расшифрованы. Оказалось, что при разделении корабля на отсеки по непонятным причинам открылся клапан, который должен был на больших высотах обеспечивать герметизацию кабины и открываться только перед приземлением, чтобы выравнивать давление.

А ведь трагедии могло и не произойти! В спускаемом аппарате было два одинаковых клапана, каждый из которых имел заслонку, управляемую автоматически, и заслонку, управляемую вручную. Если хотя бы одна заслонка закрыта, герметичность сохраняется. Когда проектировали клапан, никто не предполагал, что заслонка, управляемая автоматически, может быть случайно открыта. Вторая заслонка была предназначена только для того, чтобы при посадке на воду закрыть ее, если вода будет затекать через клапан внутрь спускаемого аппарата. По инструкции перед стартом заслонка, управляемая вручную, на одном клапане должна быть закрыта, а на другом — открыта. И закрыта должна быть как раз на том клапане, где произошел отказ. Если бы все было сделано по инструкции, то ребята были бы живы! Но когда приводили корабль в предполетное состояние, заслонки установили по-другому: ту, что должна быть закрыта, открыли, и наоборот. Поскольку клапаны были абсолютно одинаковы, никто этому никакого значения не придал.

Ребята после разделения отсеков корабля почувствовали, что вскрылся клапан. Видеть они этого не могли, наверное, услышали свист выходящего воздуха и увидели, что в кабине появился туман. Все трое мгновенно отстегнулись от кресел, и кто-то из них начал закрывать клапан, но, как нарочно, не тот. Они старались закрыть клапан, который и без того был закрыт. О том, что перед стартом произошло изменение, все забыли. Если бы они это вспомнили! Если бы даже не вспомнили, но, на всякий случай, начали закрывать оба клапана! Они бы спаслись. Но случилось худшее...

Задумываясь над тем, что произошло, понимаешь, как важно для таких ответственных работ ничего не менять без крайней необходимости. Никогда не знаешь, что таится за каждым изменением. Сколько раз после этого случая меня называли бюрократом, упрямым человеком, не желающим думать. А я упорно отказывался вносить изменения в жизненно важные операции, продуманные до мелочей и проверенные в полете, даже если не видел ошибок в том, что предлагается.

Помню, как-то Анохин рассказал случай из своей летной практики. Во время дальней командировки в одном из полетов у него отказало управление. Он с трудом посадил самолет на ближайший аэродром. Произошло это незадолго до праздника, и он торопился вернуться домой. Наземные службы старались отремонтировать самолет быстро, чтобы его не задержать. Но когда ремонтные работы были завершены, оказалось, что техники, по ошибке, неправильно соединили рули со штурвалом, и самолет вместо разворотов вправо совершал развороты влево, и наоборот. Об этом рассказали Анохину и попросили задержаться. Нужно было время, чтобы сделать повторный ремонт. Но Анохин решил, что ради этого задерживаться не стоит, рассудив так: «Я же теперь знаю, что штурвал надо отклонять в противоположную сторону, а в Москве приведем все в порядок». И взлетел. И почти сразу разбил самолет. При первом же порыве ветра он начал управлять им так, как это делал всегда. Как только потребовалась быстрая реакция, его действиями начали руководить навыки и автоматизм, а не та новая логика, на которую он рассчитывал. А Анохин в то время был одним из лучших летчиков-испытателей страны. К сожалению, всем нам часто приходится учиться на своих ошибках. А иногда мы о них забываем...

Когда комиссия поняла, что произошло, к работе были привлечены лучшие специалисты по клапанам. Они пытались понять, что заставило клапан открыться и как исключить такие случаи на будущее. Гипотез относительно причины отказа было много. Чтобы их проверить, собрали все клапаны, изготовленные для других кораблей. Завод выпустил еще дополнительную партию. Провели около тысячи экспериментов, и ни в одном из них отказов не произошло. Но, несмотря на это, какие-то меры по совершенствованию конструкции надо было принимать. Специалисты-гости стали давать рекомендации по улучшению клапана. Вносили изменения. Испытывали. И начались отказы... От правильной идеи до хорошей конструкции путь длинный. Прошли месяцы, прежде чем те, кто советовал, и те, кто создавал, нашли наилучшее решение. Оно мало чем отличалось от предыдущего...

...В конструкторском бюро шла подготовка к следующим полетам.

Дальше