Содержание  «Военная литература»  Первоисточники


Возвращение

В. Полторацкий

Кашин попал в Казацкую Степь перед вечером. Он остановился у развилки дорог, узнал окопчик и воронку возле него, и дикую яблоню.

Но все здесь было уже совершенно другим. Окопчик обвалился. Вокруг него зеленела молодая трава. Среди перепутанных стеблей ее краснели головки душистого клевера, было много ромашек и еще каких-то цветов.

Кашин снял вещевой мешок, бросил его на траву, и сам опустился рядом, вдыхая пряные запахи луга. И вдруг глазам его открылся счастливый маленький мир. Пчелы кружились над хрупкими чашечками цветов. Пестрая бабочка доверчиво села на рукав его выцветшей гимнастерки. Где-то рядом без умолку заливался кузнечик. Кашин стал искать музыканта и заметил в траве позеленевшую медную гильзу патрона. Потом еще одну и еще. И вспомнил, что как раз в этом месте стоял его пулемет, а вон оттуда шли немцы...

Сейчас на тропинке он увидел двух незнакомых бойцов. Когда они поравнялись с Кашиным, тот попросил у них закурить. Коренастый, широкогрудый красноармеец молча протянул ему синий кисет, а другой, с ефрейторскими нашивками на погонах, полюбопытствовал:

— Из госпиталя?

— Из госпиталя. После ранения возвращаюсь, — ответил Кашин.

И вдруг ему захотелось рассказать этим бойцам, что вот здесь на лугу, где теперь столько цветов и ветерок пахнет медом, был бой и смерть уставала от черной работы и что он тогда тоже был здесь и все видел своими глазами.

Ему хотелось, чтобы они поняли, почему этот маленький хутор Казацкая Степь и эти поля, о которых он раньше никогда не слыхал, стали ему удивительно близкими, родными. И вот шел он из госпиталя и не мог не зайти сюда, хотя для этого понадобилось сделать чуть ли не двадцать километров крюка.

— Здесь, ребята, сражение было, — сказал он, чтобы начать разговор.

Но красноармеец, тот, что дал закурить, равнодушно ответил:

— Тут скрозь шли бои. Они попрощались с Кашиным и пошли дальше, а он, оставшись один, снова припомнил тот бой во всех его подробностях, вплоть до пули, которая, звонко ударившись о железный щиток пулемета, пошла рикошетом и ранила пробегавшего мимо бойца.

Кашин вспомнил своего командира Беладзе.

— Арсений, давай, пожалуйста, жизни! — повторял командир.

Но Кашин и без того, слившись со своим пулеметом, строчил и строчил. И, казалось, стрелял он не обыкновенными пулями, а пламенной яростью тяжелого солдатского гнева.

А вон от тех обгорелых столбов пошел на немцев со своим взводом Иван Давыдов, товарищ Кашина, с которым вместе служили они чуть ли не с самого начала войны.

Кашин вспомнил, как немцы били из пушек. Один снаряд разорвался совсем близко от пулеметчика и вырыл воронку. Кто-то упал, очевидно задетый осколком. Пробежала девушка в старой кургузой курточке с брезентовой сумкой через плечо — их медсестра Неля...

А снаряды ложились все гуще. Немцы серой лавиной надвигались с пригорка навстречу Давыдову и, не останавливаясь, строчили из автоматов. Кругом стояли грохот и треск, и небо все больше хмурилось и мрачнело, словно и ему было страшно глядеть на то, что творилось внизу, на земле...

В самый напряженный момент сражения Кашин увидел недалеко от себя знакомую фигуру командира бригады. Подтянутый молодой подполковник что-то говорил лейтенанту Беладзе, указывая на немцев. Рядом с ним был его адъютант. Подполковник повернулся к адъютанту, отдал какое-то приказание, и тот бегом побежал к лощине, в которой стояла резервная рота.

Пули свистели, а он бежал, не сгибаясь и, наверное, не думая об опасности, озабоченный лишь тем, как бы передать приказ командира.

'Отчаянный парень', — подумал Кашин про адъютанта.

Но, в это время подполковник резко взмахнул рукой, и те, кто были к нему ближе, поднялись и побежали вперед. Кашин тоже поднялся и побежал, чуть пригнувшись. И тут его ранило. Он упал головой вперед и почувствовал, как густая, теплая кровь заливает лицо. Сознание начало меркнуть. Он еще помнит, как кто-то склонился над ним.

— Неля, — сказал он и впал в забытье.

В госпитале, когда Кашин стал уже поправляться, сосед по койке, общительный человек, минометчик, спросил у него:

— Какой части? Кашин ответил.

— Так это вы, значит, немцев в Казацкой Степи побили?

— Мы, — сказал Кашин, хотя и не знал еще, чем тогда кончился бой.

— Крепкий народ, — уважительно произнес минометчик, и Кашин ответил:

— Как же иначе, гвардия!..

Теперь все это было уже далеко. И посторонний человек равнодушно прошел бы по этому лугу.

Но для Кашина все здесь имело свой смысл и свое особое значение. Он искал и находил следы прошедшего боя.

Возле яблони он увидел могилу. Подумал: 'Кто-то из наших лежит' — и, сорвав несколько крупных ромашек, положил их на низкий могильный холм.

'Кто же? — подумал он. — Надо спросить у Давыдова'.

Потом он вздохнул, поправил вещевой мешок за плечами и пошел в ту сторону, где, окаймленный канавками, тянулся серый большак.

Через день на попутных машинах Кашин попал в свою часть. Встретил товарищей. Начались расспросы, рассказы.

— Беладзе где?

— Тут, во втором батальоне.

— А Мамедов?

— Мамедов погиб.

— А наш подполковник?

— Он, брат, теперь полковником стал. И адъютант у него прежний.

Кашин рассказывал о том, как лежал он в госпитале и как ему не терпелось поскорее вернуться к товарищам, и о том, что по дороге он не выдержал, заехал в Казацкую Степь...

— А тебя тут за Казацкую Степь наградили медалью, — сказал ему кто-то.

Кашин, обрадованный, поблагодарил собеседника за эту новость.

Особенно ждал Кашин встречи с Давыдовым. В вещевом мешке у него было кое-что припасено на этот случай. Еще в госпитале получил он посылку: сушеные ташкентские фрукты, сыр, бутылку портвейна. Он берег вино до встречи с приятелем, чтобы распить при свидании.

Но Давыдова не было. Сначала Кашин подумал, что товарищ в наряде. Потом не вытерпел и задал вопрос:

— А что Давыдова не видать?

— Погиб в том бою. Возле Казацкой Степи похоронен...

Вот как! Может быть, на могилу Давыдова положил он ромашки?

'Ах, Иван, Иван, не вышло у нас с тобой встречи', — горько подумал Кашин и вдруг сказал:

— Теперь отплачу немцам. И за рану, — он потрогал рукой еще не заживший рубец возле уха, — и за Давыдова, и за все полной мерой.

'Известия', 1 июля 1943 года


Содержание