Содержание  «Военная литература»  Первоисточники


Вещи и люди

Ю. Жуков

Есть старинное поверье: вещь, сделанная человеком, несет на себе отражение его души. Взглянешь на нее и видишь, кто мастерил ее, чувствуешь, что было на душе у этого человека. Поверье это невольно приходит на ум, когда меришь шагами километры вдоль нескончаемых железных аллей трофеев: черные, ощерившиеся клыками пулеметы, угловатые танки, грубые коробчатые автомобили, отвратительные, как болотные исчадия, приземистые пушки, неуклюжие, наводящие тоску самим внешним видом своим транспортеры — в них душа современной Германии, страшная, опустошенная, изъеденная желчью, сильная только неистребимой злобой своей ко всему живому... Глядя на омертвленные, обезвреженные машины человекоубийства, старательно и добротно сработанные немецкими инженерами, невольно представляешь себе, как вся эта механическая орда три года назад, фыркая и рыча, вздымая тучи пыли и бензинного перегара, катилась по дорогам Западной Европы. Какие-то рогатые броневики, стреляющие глушителями мотоциклы — все эти 'геркулесы', 'пантеры', 'фатерланды', 'триумфы', слоноподобные семитонные грузовики, в которых сидят автоматы в касках с автоматами в руках и автоматическими ручками в карманах, приземистые танки с башенками, из которых торчат зенитные пулеметы, горбатые, кривоногие самолеты, вьющиеся над колоннами, — все это раскрашено в пестрые, отталкивающие тона, снабжено языческими амулетами в виде подков, изображений диких зверей, конских хвостов, все это трещит, свистит, воет, плюется, швыряется ракетами, стреляет трассирующими пулями и снарядами. И обыватель, всегда старающийся не думать о войне, потому что война — это страшно, в страхе жмется к обочинам дороги, прячется и дает дорогу самонадеянному немецкому хаму.

Что греха таить, в первые недели войны и у нас находились люди, нервы которых не выносили этой дьявольски хитрой моральной диверсии. Это было нечто вроде детской болезни войны, и многие, переболевшие ею, потом стали настоящими солдатами. Я видел на выставке, как двое загорелых лейтенантов с золотыми нашивками на гимнастерках разглядывали, снисходительно усмехаясь, девятитонный немецкий танк с мелкокалиберной пушчонкой и пулеметом — два года назад в немецкой армии такие танки составляли 40 процентов всего парка. 'Помнишь, как под Оршей он нас пугнул?' — спросил один, и второй ответил: 'Еще бы. А какая тля'...

Они умеют строить машины для истребления людей. Этим занимался дед Круппа, этим занимался его отец, этим занимается много лет он сам. Достаточно пройтись по этой выставке, на которой собрана, быть может, одна десятитысячная доля того, что мы отняли за два года у немцев, чтобы понять, насколько тщательно и напряженно готовились они к этой войне, не забывая ни о снарядах для танков, ни об усовершенствованных зажигалках для господ офицеров. Но они ошиблись в одном, и это единственное стало причиной рокового для них просчета: прикидывая планы операций на востоке, они полагали, что солдат — всегда солдат и то, что могло травмировать психику противников Германии на западе, окажется в одинаковой мере действенным и на востоке.

И когда внимательно рассматриваешь экспонаты этой удивительной выставки, единственной в своем роде, видишь, как в ходе войны немцы пытались спешно перестраивать свои планы, как они прилагали лихорадочные меры к тому, чтобы как-то изменить, усилить свои завоевательные действия, как менялась сама психология немецкой армии и немецкой военной промышленности.

Все это группировалось вокруг мощных немецких вооруженных сил, накопивших ценой неслыханного напряжения огромное количество боевой техники; но немецкий генералитет не гнушался ничем, лишь бы усилить внешний эффект, который, как предполагали немецкие военные специалисты, должен был парализовать всякую волю противника к сопротивлению.

Но вот — Подмосковье, рубеж двадцати восьми героев, контрудары советских танков, самолетов, губительный огонь нашей артиллерии. Генералы Гитлера убеждаются в том, что здесь, на востоке, надо воевать иначе, нежели на западе. И в конструкторских бюро Германии начинается спешная перестройка: Крупнее калибры! Выше скорости! Толще броня!

Немецкая промышленность все еще обладает большими производственными мощностями. В ее распоряжении не только арсеналы Германии, но и почти все военные заводы Западной Европы. Поэтому перемолоть в боях все это оружие, которое индустрия немцев поставляет своим армиям, — дело нелегкое. Цифры, которые принесло вчера в своем сообщении Совинформбюро, колоссальны, но все значение сделанного нашими фронтовиками в полной мере постигаешь только тогда, когда воочию видишь образцы трофейной техники. Здесь десятки танков — немцы потеряли десятки тысяч! Здесь эскадрильи самолетов — немцы потеряли целые воздушные армии. Здесь целые батареи и дивизионы разнокалиберных пушек — немцы потеряли их в тысячи раз больше.

Люди внимательно разглядывают экспонаты, подолгу задерживаются у каждого танка, у каждого грузовика, транспортера. Лица светлеют, в глазах зажигаются задорный огоньки: черт побери, неплохо сработали фронтовики!

О людях, которые с утра и до вечера непрерывным потоком проходят по аллеям и павильонам выставки, можно было бы написать особо: ведь они-то и есть первые именинники на этом большом торжестве.

У гигантской мортиры, для обслуживания которой требуется команда в 30 человек, — толпа. Усатый гвардеец с медалью за оборону Ленинграда на груди с жаром рассказывает, как были захвачены в памятный зимний день эти стальные чудовища, и экскурсовод сам слушает его с таким же восхищением и любовью, как и вот эти две текстильщицы с Трехгорки и парень из ремесленного училища. Чуть поодаль, среди ослепительно желтых итальянских танков, предназначавшихся для отправки в Египет, но попавших на снежные русские поля, степенно и важно, по-хозяйски расхаживает седобородый колхозник в пестром узбекском халате, и военные с почтением следуют за ним: у него сын танкист, и он здесь проездом — был на фронте, передавал машины, построенные на средства колхозников. Стайка пионеров облепила 'Мессершмитт' и настойчиво требует от капитана с серебряными птичками на погонах ответа на вопрос о том, кто именно и при каких обстоятельствах захватил в плен эту машину.

Всюду шумно, всюду оживленно: и в инженерном отделе, где можно поглядеть новейшие немецкие переправочные средства, и в павильоне интендантской службы, где представлен поистине парад эрзацев — от березовой муки до валенок из соломы и от бумажных спальных мешков до глиняного мыла.

Особой популярностью у зрителей пользуются две витрины: одна из них завалена крестами и медалями, брошенными немцами в своих штабах, в другой спрятаны под стеклом начисто обглоданные конские кости и копыта с подковами, на которых не осталось ни грамма мякоти — последняя память о румынской кавалерии, съеденной немцами под Сталинградом.

В отдел стрелкового вооружения уверенной походкой проходит девушка с двумя боевыми орденами на груди. Она как специалист осматривает новейшие немецкие прицельные приспособления, внимательно оценивает их, отходит, снова возвращается. Это — один из наших снайперов: врага можно презирать, но пренебрегать им нельзя. Так же внимательно, обстоятельно изучают немецкую боевую технику многие.

Здесь приехавшие с фронта по делам в Москву и завернувшие на выставку командиры, и рабочие военных заводов, и курсанты военных училищ, и рядовые бойцы. И повсюду — во всех уголках выставки — царит приподнятое, какое-то праздничное настроение. Это не веселое, чуть-чуть беспечное ощущение, с которым когда-то приходили на большие московские выставки посетители. Нет, здесь иное: это — большое и сильное чувство, которое лучше всего определить словами — исполненный долг.

Приятно знать, что снаряд, изготовленный твоими руками, остановил вот этот гигантский, слоноподобный танк с длинным, хищно вытянутым стволом орудия. Приятно знать, что бронебойная пуля, посланная твоей недрогнувшей рукой, впилась в броню этого транспортера и сделала его добычей нашей трофейной команды.

Приятно знать, что возникновение всей этой огромной выставки — плод гигантских коллективных усилий народа, а значит, и каждого из нас в отдельности, усилий, направленных на разгром врага.

С утра и до позднего вечера не смолкают веселые голоса, шутки, смех на обширной территории выставки. И только с заходом солнца здесь все стихает, и люди медленно тянутся к выходу, унося с собою это прекрасное настроение. Закрываются резные ворота, мерно шагают постовые. К небу поднимаются аэростаты, оберегающие покой отходящей ко сну Москвы, и кажется, что эти серебряные пташки иронически поглядывают вниз, на зеленые площадки, где распластались теперь уже бессильные, обезвреженные машины смерти, пестро размалеванные черепами, свастиками, тузами, изображениями зубров и оленей.

'Комсомольская правда', 23 июня 1943 года


Содержание