Содержание
«Военная Литература»
Первоисточники

Допрос Юлиуса Штрейхера защитой

(Из стенограммы заседаний Международного Военного Трибунала от 26 апреля 1946)

Сто пятнадцатый день
Пятница, 26 апреля 1946
Вечернее заседание

Доктор Маркс: Господин Председательствующий, с разрешения Трибунала, я сейчас вызываю подсудимого Штрейхера для дачи показаний.

(Подсудимый Штрейхер занимает место свидетеля)

Председательствующий: Вы назовёте своё полное имя?

Юлиус Штрейхер (Подсудимый): Юлиус Штрейхер.

Председательствующий: Повторите эту клятву за мной: Я клянусь Господом — Всемогущим и Всевидящим — что я буду говорить чистую правду — и не утаю и не прибавлю ничего.

(Подсудимый повторяет клятву на немецком)

Председательствующий: Вы можете сесть.

Маркс: Свидетель, для начала вы приведёте Трибуналу краткое описание вашей карьеры?

Штрейхер: Я хочу попросить Трибунал позволить мне сделать короткое заявление в отношении моей защиты. Во-первых…

Председательствующий: Вы действительно сами ответите на вопросы, что вам поставят.

Штрейхер: Ваша честь, мой защитник не может сказать, то что я должен сейчас сказать. Я хочу попросить разрешения — короче, мой защитник не вёл и не был в состоянии вести мою защиту тем способом, что я хотел; я хочу заявить об этом Трибуналу.

Председательствующий: Подсудимый вы понимаете, что Трибунал не желает занимать своё время необязательными вопросами. Нет возражения вашим материальным заявлениям или вашему чтению того, что необходимо. Мы надеемся, что вы будете кратки насколько возможно.

Штрейхер: Я упомяну только факты, четыре факта.

Во-первых устав созданный для этого Международного Военного Трибунала гарантирует подсудимому право на беспрепятственную и справедливую защиту.

Во-вторых, до начала суда подсудимые получили список содержащий имена адвокатов из которых подсудимые могли выбрать своего защитника. Поскольку мюнхенский адвоката, которого я выбрал для своей защиты не мог быть в моём распоряжении, я попросил военный трибунал предоставить нюренбергского адвоката, доктора Маркса в моё распоряжение. Это было сделано.

В-третьих, когда я впервые встретил своего защитника, я рассказал ему, что он должен ожидать, как мой защитник, нападок от публики. Немногим спустя, коммунистической газетой, публикующейся в русской зоне Берлина была совершена нападка. Международный трибунал был вынужден сделать публичное заявление, отвергая нападки этой газеты и заверив моего защитника в ясной защите военным трибуналом.

В-четвертых, хотя заявление сделанное Международным военным трибуналом не оставляло сомнения в том факте, что трибунал желал увидеть защиту подсудимых беспрепятственно, случилась новая нападка, на этот раз по радио. Диктор сказал, «среди защитников подсудимых есть закамуфлированные нацисты и антисемиты». Ясно то, что эти террористические нападки делались с намерением запугать защитников подсудимых. Эти террористические нападки могли повлиять на факт — то есть у меня впечатление — что мой собственный защитник отказался представлять Трибуналу большое число документальных доказательств, которые я считал важными.

В-пятых, я желаю заявить, что мне не была предоставлена возможность подготовить беспрепятственную и справедливую защиту в этом Международном Военном Трибунале.

Председательствующий: Вы можете оставаться убежденным, что Трибунал изучит всё, что, по мнению Трибунала, содержится в деле иди допустимо в вашем деле или в любом материале, представленном в вашем деле и что вам будет дана полная возможность проводить вашу защиту.

Штрейхер: Спасибо вам. Из своей жизни…

Маркс: Господин Председательствующий извините меня; могу я попросить кратко заявить о своей позиции. Если суд позволит, когда меня попросили принять защиту господина Штрейхера, у меня естественно были тяжкие сомнения. У меня…

Председательствующий: Доктор Маркс, я не думаю, что это действительно необходимо, для вас давать какие-либо личные объяснения на этой стадии. Это очень возможно, что подсудимый может иметь иные идеи о собственной защите. Я думаю нам лучше позволить ему продолжать свою защиту.

Маркс: Вместе с тем, я хочу попросить разрешения, господин Председательствующий, просто упомянуть следующее положение: как представитель и защитник подсудимого я оставил за собой право решать, как мне вести его защиту. Если у клиента мнение, что определенные документы или книги допустимы, а у представителя мнение, что нет, тогда это расхождение во мнениях между защитником и клиентом.

Если у господина Штрейхера мнение, что я неспособен или не в состоянии проводить его защиту, тогда он должен просить другого защитника. Я осведомлен, что на стадии слушаний для меня будет очень сложным довести дело до его логического завершения, и прошу освободить меня от защиты. Меня не терроризировали какие-либо журналисты, но для защитника утрата доверия своего клиента это совершенно иной вопрос; и по этой причине я чувствую обязанность просить суд решить, могу ли я в таких обстоятельствах продолжать защиту своего клиента.

Председательствующий: Трибунал благодарит доктора Маркса, за объяснение и заявление, которое вы сделали в соответствии с традициями юридической профессии и он, поэтому думает, что дело продолжится, и что вы должны продолжать дело. Итак, подсудимый, вы продолжите?

Штрейхер: О моей жизни: я родился 12 февраля 1885 в небольшой деревне в Баварской Швабии. Я был младшим из девяти детей. Мой отец был учителем в начальной школе. Я также стал учителем в начальной школе. В 1909, после нескольких лет работы в своём родном округе, я был вызван в муниципальную школу в Нюрнберге. Здесь у меня была возможность контактировать с семьями детей рабочего класса в пригородах и наблюдать социальные контрасты. Этот опыт привел меня к решению пойти в 1911 в политику. Я стал членом Демократической партии. В качестве молодого демократического оратора, я выступал на выборах в Рейхстаг в 1912. Машина, предоставленная в моё распоряжение оплачивалась банковской фирмой Кёльна. Я отмечаю это положение, потому что у меня был повод много сотрудничать с евреями, даже в Демократической партии. Поэтому мне позже суждено было стать писателем и оратором по расовой политике.

Пришла мировая война, и я также отправился в армию как ефрейтор в пехотном полку. Затем я стал офицером в пулеметном подразделении. Я вернулся домой с двумя Железными крестами, с Баварским орденом, и редким австрийским Крестом Заслуг, прикрепленным к Ленте за Отвагу. Когда я вернулся домой, у меня не было желания снова идти в политику. Я лишь намеревался сохранять частную жизнь и посвятить себя своей профессии. Затем я увидел кроваво-красные революционные плакаты в Германии и тогда я впервые присоединился к разъяренным массам. На митинге, когда оратор закончил, я попросил быть выслушанным, в качестве постороннего лица. Внутренний голос отправил меня на трибуну, и я выступил. Я присоединился к дебатам и говорил о недавних событиях в Германии. В ноябрьской революции 1918 евреи и их друзья захватили политическую власть в Германии. Евреи были в правительстве Рейха и во всех провинциальных правительствах. В моей родной Баварии министром-президентом был польский еврей по имени Эйснер-Космановский. Реакция среди средних классов в Германии выразила себя в форме организации известной как Schutz und Trutzbund (общество по наступательным и оборонительным действиям). Местные отделения этой организации формировались во всех крупных городах Германии; и волею судьбы, после того как я снова выступал на собрании, ко мне подошел человек и попросил меня прийти в Kulturverein (Общество культуры) в Золотом зале и послушать, что они там говорят.

Таким путём, господа Трибунал, я стал, вовлечен в то, что привело меня сегодня сюда. Судьба сделала со мной то, о чём международная пропаганда думала сама. Меня называли гончей — кровавым царём Франконии; моё достоинство атаковалось, уголовнику заплатили 300 марок, для клятвы в этом самом зале, о том, что он видел меня, в качестве офицера во Франции в ходе войны, насиловавшем мадам Дюкесне, жены учителя в Атисе, рядом с Перроной. Это было за 2 года до того как кто-то его предал и правда открылась.

Господа, получение 300 марок представлялось здесь в этом суде. С 300 марками они пытались лишить меня чести.

Я упоминаю это дело только, потому, что моё дело это особый случай; и если судить о нём по справедливости, тогда мне должно быть позволено, сделать такое замечание в последующем. В этой связи, я могу сказать, что это не совпадение, что первый вопрос заданный мне русско-советским офицером допрашивавшем меня был, о том, был ли я половым преступником.

Господа, я расскажу вам, как мне было суждено вступить в Schutz und Trutzbund. Я расскажу вам, о том какими тогда были условия в Германии, и следовательно было естественным развитием, что я больше не посещал центры революции для участия в дебатах. Я чувствовал себя призванным созывать митинги сам и так я выступал вероятно 15 лет почти каждую пятницу перед 5000, 6000 человек. Я совершенно открыто признаю, что в периоде 20 лет я отправлялся произносить речи в крупнейших городах Германии, иногда на митингах на спортивных площадках и на общественных площадях, к аудитории от 150000 до 200000 человек. Я делал это 20 лет, и я заявлю здесь, что мне не платила партия. Обвинение никогда не добьется успеха, даже обращаясь к обществу, в доставке кого-либо в этот зал суда, кто может свидетельствовать, что мне когда-нибудь платили. У меня всё еще был небольшой оклад, который сохранялся после моего освобождения с должности в 1924. Тем не менее, я оставался одним и единственным неоплачиваемым гауляйтером в движении. Само собой разумеется, позже своими работами я поддерживал себя и своих помощников.

Итак, господа, в 1921 году — я вернусь теперь к этому периоду — я отправился в Мюнхен. Мне было любопытно, потому что кто-то сказал мне, «Ты должен когда-нибудь послушать Адольфа Гитлера». И снова судьба протянула руку. Эта трагедия может быть только схвачена теми, чье видение не ограничено материальным, но кто может воспринимать те высшие колебания, которые даже сегодня не нашли своего полного выхода.

Я отправился в мюнхенскую Burgerbraukeller. Адольф Гитлер выступал там. Я услышал только его имя. Я никогда не видел этого человека раньше. И я сидел там, неизвестный среди неизвестных. Я увидел этого человека, незадолго до полуночи, после чего он выступал 3 часа, покрывшись потом, излучаясь. Мой сосед сказал, что он думал, что он видел свечение над его головой; и я, господа, ощутил нечто возносящиеся над банальностью. Когда он закончил свою речь, внутренний голос велел мне встать. Я пошел на трибуну. Когда Адольф Гитлер спускался, я приблизился к нему и назвал ему своё имя.

Обвинение представило Трибуналу документ, который напоминает этот момент. Адольф Гитлер написал в своей книге «Майн Кампф», что мне стоило больших усилий передать ему движение, которое я создал в Нюрнберге.

Я упоминаю это, потому что обвинение думало, что эти вещи в книге Гитлера, «Майн Кампф», должны быть представлены и использованы против меня. Да, я горжусь этим; я заставил себя передать Гитлеру движение, которое я создал во Франконии. Это франконийское движение дало движению, которое Адольф Гитлер создал в Мюнхене и южной Баварии мост в северную Германию. я это сделал.

В 1923 я принял участие в национал-социалистической революции или, скорее, попытке революции. Она вошла в историю как Гитлеровский путч. Адольф Гитлер попросил меня прибыть в Мюнхен для этого. Я отправился в Мюнхен и принял участие в митинге, на котором Адольф Гитлер пришел к единому соглашению с представителями средних классов Германии отправиться в северную Германию и положить конец хаосу.

Я маршировал с ним до Feldherrnhalle. Затем я был арестован, и как и Адольф Гитлер и Рудольф Гесс, и остальные, был помещен в Ландсберг-ам-Лех. Спустя несколько месяцев я был выдвинут кандидатом в баварский парламент от Volkischer Block и был избран в 1924 году.

В 1925 после повторного разрешения движения и освобождения Адольфа Гитлера из тюрьмы, меня сделали гауляйтером Франконии. В 1933 я стал депутатом Рейхстага. В 1933 или 1934 мне был пожалован почетный титул группенфюрера СА.

В феврале 1940 мне был дан отпуск. Я жил 5 лет, до конца войны, в своём поместье. В конце апреля я отправился в южную Баварию, в Тироль. Я хотел покончить с собой. Затем случилось кое-что, на что я не мог повлиять. Но я могу сказать одну вещь: я сказал друзьям, «я провозглашал о своих взглядах 20 лет. Я не хочу завершать свою жизнь самоубийством. Я продолжу свой путь, чтобы ни случилось, как фанатик дела правды до самого конца, фанатик дела правды».

Здесь я могу упомянуть, что сознательно дал своей боевой газете, «Der Sturmer», подзаголовок, «Еженедельник борьбы за правду». Я вполне осознавал, что я не могу владеть всей правдой, но я также знал, что от 80 до 90 процентов того, что я c убеждением провозглашал было правдой.

Маркс: Свидетель, почему вы были отстранены от учительской профессии? Вы когда-либо совершали какой-либо наказуемый или аморальный акт?

Штрейхер: Действительно, я уже ответил на этот вопрос. Каждый знает, что я не мог действовать публично в этой профессии, если я совершил преступление. Это не правда. Я был отстранен от профессии, потому что большинство партий в баварском парламенте осенью 1923, после Гитлеровского путча, требовали моего отстранения. Это, господа, было моим преступлением недостойного поведения.

Маркс: Вы знаете, что в отношении вас выдвинуты два обвинения. Первое, вы обвиняетесь в участии в заговоре целью которого было начало войны, или войн, в целом агрессии, нарушении договоров и тем самым, или даже на ранней стадии, совершении преступлений против человечности.

Во-вторых, вы обвиняетесь в преступлениях против человечности как таковых. Сейчас я хочу задать вам различные вопросы по первому пункту. У вас когда-либо были дискуссии с Адольфом Гитлером или остальными руководящими людьми государства или партии, на которых обсуждался вопрос агрессивной войны?

Штрейхер: Я могу ответить на это «нет» сразу же, но мне должно быть разрешено сделать короткое заявление.

В 1921, как я уже сказал, я отправился в Мюнхен; и на трибуне перед публикой я передал своё движение фюреру. Я также написал ему позже письмо в этой связи. Никакого другого совещания не проходило с Адольфом Гитлером или каким-либо иным лицом. Я вернулся в Нюрнберг и отправился выступать. Когда провозглашалась партийная программа я не присутствовал. Это объявление также, делалось публично; заговор был настолько публичным, что политические оппоненты могли предпринять попытки терроризации.

Итог: Никаких секретных собраний с принятием клятв или чего-либо согласованного о чем публике не было известно. Программа существовала: она была представлена полиции; на основании закона управляющего организациями, партия, как и остальные партии, была внесена в реестр организаций. Так что тогда не было заговора.

Маркс: Свидетель, одним из наиболее важных пунктов партийной программы было требование, «Свобода от Версаля». Какими были ваши идеи о возможности однажды избавиться от Версальского договора?

Штрейхер: Я думаю, что я могу заявить об этом очень кратко. Я уверен Трибуналу это известно. Конечно, вы иногда найдете одного предателя в народе — как того, что сидел здесь сегодня; и вы также найдете неограниченное количество достойных людей. И после последней войны эти достойные люди сами выбрали лозунг «Свобода от Версаля».

Джексон: Если ваша честь позволит, я думаю, я должен возразить такого рода процедуре. Этот свидетель не имеет права называть другого свидетеля предателем. Ему не задавали вопроса, на который он бы так ответил, и я прошу Трибунал предостеречь его в ясных терминах и чтобы он посвятил себя ответам на вопросы здесь и, чтобы мы могли соблюдать порядок.

Председательствующий: Да, соблюдайте этот запрет.

Штрейхер: Я прошу прощения у Трибунала. Это была оговорка.

Председательствующий: То наблюдение, что вы сделали я сам не уловил, но оно было сделано со ссылкой на свидетеля, который здесь давал показания и у вас не было никакого права называть его предателем или давать какой-либо комментарий о его показаниях.

Маркс: Господин Штрейхер, будьте добры избегать таких замечаний. Адольф Гитлер говорил в юбилейные дни партии о клятвенном братстве. Что вы об этом скажете?

Штрейхер: Клятвенное братство — что значит, что он, Гитлер, был убежден, что его старые сторонники были его единомышленниками, в сердце, и в политической верности — клятвенное братство разделяло те же взгляды и объединяло свои сердца.

Маркс: Это не означало, что заговор существовал?

Штрейхер: Тогда бы он сказал, что мы были братством заговорщиков.

Маркс: Были какого-либо рода близкие отношения между вами и остальными подсудимыми, которые можно назвать заговором, и вы лучше были знакомы или вы имели особо близкие отношения с кем-либо из подсудимых?

Штрейхер: Поскольку они были старыми членами партии мы были единым сообществом людей с одинаковыми убеждениями. Мы виделись на встречах гауляйтеров; или когда один из нас выступал в Gaustadt другого, мы видели друг друга. Но я имел честь познакомиться с министрами Рейха и господами из армии только здесь. Поэтому политической группы — как активной группы — точно не существовало.

Маркс: В ранние дни партии, какое решение предусматривалось для еврейской проблемы?

Штрейхер: Что же, в ранние дни партии, решение еврейской проблемы никогда не упоминалось также как и вопрос решения проблем Версальского договора никогда не упоминался. Вы должны помнить состояние хаоса, существовавшее тогда в Германии. Адольфа Гитлера сказавшего своим членам в 1933, «Я должен начать подготовку войны», приняли бы за дурака. У Германии не было вооружений. Наша армия в 100 000 человек имела немного орудий. Возможность сделать пророчество о войне не обсуждается, и, говоря о еврейской проблеме в то время, когда, я могу сказать, публика делала различия в отношении евреев только на основе религии, или речь о решении еврейской проблемы, была бы абсурдом. Следовательно, до 1933, решение еврейской проблемы не было темой обсуждения. Я никогда не слышал Адольфа Гитлера упоминавшего её; и здесь нет ни одного о ком, я могу сказать, что я когда-либо слышал его говорившего одно слово об этом.

Маркс: Предполагается, что вы в особенности имели близкие отношения с Адольфом Гитлером и что вы имели существенное влияние на его решения. Я хочу попросить вас описать ваши отношения с Адольфом Гитлером и прояснить их.

Штрейхер: Любой, у кого был повод познакомиться с Адольфом Гитлером знает, что я верен говоря, что те, кто представлял себе, что они могут проложить путь к его личной дружбе совершенно ошибались. Адольф Гитлер был немного эксцентричен в каждом отношении, и я думаю я могу сказать, что дружбы между ним и другими людьми не существовало — дружбы, которую можно было описать как близкую дружбу. Было не просто приблизиться к Адольфу Гитлеру; и любой, кто хотел приблизиться к нему мог сделать это только совершив некий мужественный поступок.

Если вы спрашиваете меня сейчас — я знаю, что вы подразумеваете этим вопросом — я могу сказать, что до 1923 Адольф Гитлер не доверял мне. Хотя я передал ему своё движение без остатка, он отправил Гёринга — который позже стал маршалом Рейха — позже в Нюрнберг. Гёринг был тогда молодым руководителем СА — я думаю он был руководителем СА — он прибыл для изучения вопроса и определения был ли я или те кто осуждал меня правыми. Я не подразумевал это как обвинение, но просто как заявление о факте. Спустя время он отправил второе, и затем третье лицо — короче, он не доверял мне до 1923.

Затем пришел Мюнхен и путч. После полуночи, когда большинство их оставило его, я появился рядом с ним и сказал ему, что публике следует сказать теперь, когда наступить следующий великий день. Он посмотрел на меня пристально и сказал, «Вы это сделаете?» я сказал «Сделаю»

Может быть, обвинение до этого имело документ. Затем, после полуночи, он написал на клочке бумаги, «Штрейхер будет ответственным за всю организацию». Это было на следующий день, 11 ноября; и 11 ноября я публично вёл пропаганду, до часа перед маршем на Feldherrnhalle. Затем я вернулся и всё было готово. Наше знамя — которое стало знаменем крови — развевалось впереди. Я присоединился ко второй группе, и мы маршировали в город от Feldherrnhalle. Когда я увидел винтовку за винтовкой перед Feldherrnhalle и знал, что сейчас будет перестрелка, я маршировал в 10 шагах впереди знамени и маршировал прямо на винтовки. Затем началось побоище, и мы были арестованы.

Я почти закончил.

В Ландсберге — и это важная часть — Гитлер объявил мне и людям которые были с ним в тюрьме, что он никогда не забудет это моё действие. Таким образом, из-за участия в марше на Feldherrnhalle и марширования во главе процессии, Адольф Гитлер мог почувствовать тягу ко мне больше чем к остальным.

Это была дружба, рожденная в поступке.

Маркс: Вы закончили?

Штрейхер: Да.

Маркс: Вы консультировались с Адольфом Гитлером по важным вопросам?

Штрейхер: Я видел Адольфа Гитлера, только на совещаниях гауляйтеров; когда он прибывал в Нюрнберг для встреч, мы вместе обедали, вместе с пятью, десятью, или более людьми. Я вспоминаю, что был с ним наедине только однажды в Коричневом доме в Мюнхене, после постройки Коричневого дома; и наш разговор был неполитическим. Все разговоры, которые я имел с Адольфом Гитлером, бывшие в Нюрнберге, Мюнхене, или где-то еще, проходили в присутствии членов партийного окружения.

Маркс: Теперь я перехожу к 1933. 1 апреля 1933 был объявлен днём бойкота по всему немецкому Рейху против еврейского населения. Что вы можете сказать нам об этом и какую часть вы в нём играли?

Штрейхер: За несколько дней до 1 апреля я был вызван в Коричневый дом в Мюнхене. Адольф Гитлер объяснил мне, кое-что, что я уже знал, а именно, что огромная пропагандистская кампания против новой Германии осуществлялась зарубежной прессой. Хотя он сам только стал канцлером, хотя Гинденбург еще оставался главой Рейха, хотя существовал парламент, огромная кампания ненависти против Германии началась в зарубежной прессе.

фюрер говорил мне, что даже флаг Рейха, эмблема суверенитета, был предметом оскорблений за рубежом и что мы скажем еврейству, «Больше ни одного шага». Мы покажем ему, что мы больше не потерпим такого.

Затем он сказал мне, что день бойкота был назначен на 1 апреля, и что я его организую. Вероятно, это не будет недопустимым, указать на следующие факты: Адольф Гитлер думал, что будет неплохо использовать моё имя в связи с этим днём бойкота; в конце это было сделано. Так я принял организацию бойкота и отдал директиву, которая я думаю в руках суда. Нет необходимости подробно говорить о ней. Я отдал инструкции, чтобы не было покушений на жизни евреев, чтобы одного или больше охранников ставили перед всеми еврейскими предприятиями — то есть, перед каждым еврейским магазином — и чтобы эти охранники были ответственными за надзор по сохранности собственности. Короче, я организовал мероприятия таким способом, которого вероятно не ожидали от меня; и вероятно не ожидали многие члены партии. Я откровенно это признаю.

Одна вещь точна; за исключением небольших инцидентов день бойкота прошел прекрасно. Я думаю, что нет ни одного еврея, который опровергнет это. День бойкота был дисциплинированным мероприятием и не был «анти» в смысле нападения на что-нибудь. У него была чисто оборонительная трактовка.

Маркс: Тогда был сформирован комитет, включающий видных, то есть, ведущих руководителей партии и этот комитет, когда-либо возникал?

Штрейхер: Что по комитету, он был похож на секретный правительственный совет в Берлине, который никогда не встречался. Фактически, я думаю, что все члены кабинета даже ни видели друг друга или знакомились друг с другом.

Маркс: Члены комитета?

Штрейхер: Комитета по бойкоту, что был представлен в газетах Берлина Гёббельсом. Это была газетная история. Я однажды говорил с Гёббельсом по телефону. Он спросил, как шли дела в Мюнхене, где я был. Я сказал, что всё шло прекрасно. Таким образом, никакого совещания не проводилось; это было сделано в отношении, чтобы показалось, нечто большее, чем было на самом деле.

Маркс: Свидетель, вы несколько минут назад сделали ошибку, говоря о мюнхенской истории в 1923. Вы подразумевали 9 ноября — или нет — 9 ноября 1923, о чем вы говорили?

Штрейхер: Я не помню.

Маркс: Это должно быть 9 ноября 1923?

Штрейхер: 9 ноября 1923.

Маркс: Да. Так называемый «расовый закон» был принят на партийном дне Рейха в Нюрнберге в 1935. Вы консультировали о планировании и подготовке проекта закона; и в особенности вы принимали какое-либо участие в их подготовке?

Штрейхер: Да, я думаю, я принимал в них участие, поскольку годами я писал, что любого дальнейшего смешения немецкой крови с еврейской кровью следует избегать. Я, писал такие статьи снова и снова; и в своих статьях я непрерывно подчеркивал факт, что евреи должны служить примером каждой расе, так как они создали для себя расовый закон — закон Моисея, который говорил, «Если вы приходите на чужую землю вы не должны брать себе чужеземок». И они, господа, это огромная важность в суждении о Нюрнбергских законах. Эти еврейские законы были взяты как модель для этих законов. Когда, спустя века, еврейский законодатель Эзра обнаружил, что множество евреев женатых на не — еврейских женщинах, эти браки были расторгнуты. Так начиналось еврейство, которое, из-за введения этих расовых законов, выжило в веках, пока все другие расы и цивилизации испарились.

Маркс: Господин Штрейхер, это больше экскурс. Я спросил вас, принимали ли вы участие в планировании и работе над проектом закона, или были ли вы сами не удивлены, когда эти законы были приняты.

Штрейхер: Я был совершенно честен говоря, что я думаю, что я косвенно вкладывался в создание этих законов.

Маркс: Но вы не консультировали о самих этих законах?

Штрейхер: Нет. Я заявлю следующее:

На партийном дне Рейха в Нюрнберге в 1935, мы были вызваны в зал, не зная, что произойдет — по крайней мере, у меня самого не было сведений — и были провозглашены расовые законы. Это был единственный раз, чтобы я слышал об этих законах; и я думаю, что за исключением господина Гесса, и т. д., это правда, что большинство господ на скамье, присутствовали на этом партийном дне Рейха. Впервые мы услышали об этих указах на партийном дне Рейха. Я прямо не сотрудничал. Я могу сказать откровенно, что я относился к ним как к умеренным, раз уж со мной не консультировались в создании этих законов.

Маркс: Это была мысль, что ваше содействие не требовалось?

Штрейхер: Да.

Маркс: У вас было мнение, что законодательство 1935 представляло окончательное решение еврейского вопроса государством?

Штрейхер: С ограничениями, да. Я был убежден, что если осуществлять партийную программу, еврейский вопрос был бы решен. Евреи стали немецкими гражданами в 1848. Их права, в качестве граждан отнимались у них этими законами. Половое смешение было запрещено. Для меня, это представляло решение еврейской проблемы в Германии. Но я верил, что иное международное решение еще будет найдено, и что некоторые дни дискуссий имели место между различными государствами относительно требований заявлявшихся сионизмом. Эти требования нацеливались на еврейское государство.

Маркс: Что вы можете сказать нам о демонстрациях против еврейского населения в ходе ночи с 9 на 10 ноября 1938, и какую роль вы играли в них?

Председательствующий: Доктор Маркс, если вы продолжите с ним, уже 5 часов; и я думаю нам лучше прерываться до утра понедельника.

(Трибунал отложен до 10 часов 29 апреля1946)

Сто шестнадцатый день
Понедельник, 29 апреля 1946
Утреннее заседание

Маркс: Господин Председательствующий, господа Трибунал: прежде чем я продолжу с вопросами к подсудимому Штрейхеру, могу я попросить разрешения сделать заявление?

В пятницу вечером, господин Штрейхер сослался на дело, а именно, что событие в прессе касалось меня и моего профессионального отношения. Я впоследствии имел возможность сослаться на это дело также в своём заявлении, и указывал тогда на то, что я попросил, зашиты Трибунала против этой порочащей нападки на мою работу и эта защита была мне любезно предоставлена. По этому поводу и в этом импровизированном объяснении, я использовал выражение «газетный писатель». Я использовал его исключительно со ссылкой на конкретного журналиста, который написал спорную статью в той берлинской газете относительно моей персоны и моей деятельности в качестве адвоката.

Никоим образом я не выражал, или подразумевал выражение, ссылаясь на прессу в целом. Я был далек от намерения каким-либо способом нападать на прессу, группу экспертов от прессы, и конкретно на членов мировой прессы, работающих здесь; ни желал повредить их профессиональному достоинству.

Причина этого моего заявления это заявление, сделанное по радио, согласно которому я, адвокат Маркс, нападал и пренебрегал прессой в целом. Я, конечно, осведомлен о значимости прессы. Я знаю точно, что пресса вносит вклад, и я должен быть последним человеком неудачно осознавая полностью чрезвычайную сложность работы в ответственной задаче прессы. Могу, я поэтому, совершенно публично перед этим Трибуналом попросить, чтобы это заявление было принято; и могу я попросить господ от прессы принять моё заявление в том духе, который мы сделали, а именно, что это был просто специальный комментарий об этом конкретном господине, а не каким-либо путем о всей прессе. Вот, что я хотел сказать.

Председательствующий: Доктор Маркс, Трибунал понял ваше заявление ранее в том смысле, о котором вы сейчас это пояснили.

Маркс: Да. С разрешения Трибунала, я должен продолжить свой допрос.

Какие цели вы преследовали вашими речами и вашими статьями в «Der Sturmer»?

Штрейхер: Речи и статьи, которые я писал, означали информирование публики по вопросу, который казался мне одним из наиболее важных вопросов. Я не намеревался агитировать или разжигать, но просвещать.

Маркс: Кроме вашего еженедельного журнала, и в особенности после прихода партии к власти, были ли какие-либо иные публикации в Германии, которые угрожали еврейскому вопросу антисемитским способом?

Штрейхер: Антисемитские публикации существовали в Германии столетиями. Книга, что была у меня, написанная доктором Мартином Лютером, была, к примеру, конфискована. Доктор Мартин Лютер весьма вероятно сидел бы на моём месте на скамье подсудимых сегодня, если бы эту книгу приняло во внимание обвинение. В книге «О евреях и их лжи», доктора Мартина Лютера написано, что у евреев змеиная кровь и следует сжигать их синагоги и уничтожать их…

Маркс: Господин Штрейхер, мой вопрос не об этом, я прошу вас ответить на мой вопрос согласно тому, как я его поставил. Пожалуйста, ответьте сейчас «да» или «нет», здесь были…

Джексон: Я хочу заявить возражение такому способу отвечать здесь речами и беспредметно. Нам совершенно невозможно при такой процедуре заявлять возражения, когда ответами не отвечается на вопросы. Мы уже разбирались с этим делом, кроме произвольных речей Штрейхера, о нападке на Соединенные Штаты, которая требовала существенных доказательств в ответ если мы будем отвечать на них. Мне кажется, совершенно неправильным, чтобы свидетель делал, что-либо, не приводя предметный ответ, так чтобы мы воздерживались в этих слушаниях от вникания в вопросы не имеющие к ним отношения. Он не поможет Трибуналу, в определении виновности Штрейхера или невиновности, вникание в вопросы, которые он поднял против нас — вопросы, которые прекрасно доступны для пояснения, если мы займем своё время для этого.

Мне кажется, что свидетель должен быть предостережен, и предостережен, так, чтобы он понял это, если это возможно, чтобы он отвечал на вопросы и останавливался, так чтобы мы могли знать и возражать во время выступлений по недопустимым предметам.

Председательствующий: Доктор Маркс, вы попытайтесь, когда вы ставите вопросы свидетелю, останавливать его, если он не отвечает на вопросы поставленные ему?

Маркс: Да, господин Председательствующий. Я был просто в процессе…

Председательствующий: Подсудимый Штрейхер, вы понимаете, вы слышали всё, что было сказано, и вы поймете, что Трибунал не может позволить ваши долгие речи, которые не отвечают на вопросы поставленные вам.

Маркс: Сейчас я повторю вопрос, и я хочу вашего ответа сначала «да» или «нет» и затем краткого пояснения относительно вопроса.

Кроме вашего еженедельного журнала, и в особенности после прихода партии к власти, были иные публикации в Германии, которые занимались еврейским вопросом антисемитским путём.

Штрейхер: Да, даже до прихода к власти в каждом гау были еженедельные журналы, которые были антисемитскими и одна ежедневная газета называемая Volkischer Beobachter в Мюнхене. Кроме этого, был ряд периодики, которая прямо не работала с партией. Была также антисемитская литература. После захвата власти, ежедневная пресса координировалась, и теперь партия обнаружила себя контролирующей 3000 ежедневных газет, множество еженедельных журналов, и различного типа периодики; и по приказам отданным фюрером, каждая газета должна была предоставлять просветительские статьи по еврейскому вопросу. Поэтому, после захвата власти антисемитское просвещение, осуществлялось в очень большом масштабе в ежедневной прессе, как и в еженедельных журналах, периодике и книгах. Впоследствии, «Der Sturmer» не остался в стороне от просветительской деятельности. Но я хочу заявить совершенно открыто, что я требовал обращаться с вопросом наиболее популярным путём.

Маркс: Являлось необходимым принятие директив центральным ведомством, например, службой национал-социалистической прессы?

Штрейхер: Да. Министерство пропаганды в Берлине имело службу национал-социалистической прессы. В этой службе, в каждом номере, был ряд просветительских статей по еврейскому вопросу. В ходе войны фюрер лично отдал приказ, что пресса, сильнее, чем раньше, должна публиковать просветительские статьи по еврейскому вопросу.

Маркс: Обвинение обвиняет вас в косвенном вкладе в массовые убийства путем возбуждения, и согласно записи от 10 января 1946, следующие обвинения предъявлены вам: никакое правительство в мире не предприняло бы политику массового уничтожения, как это делалось здесь не получив согласия нации на это; и вы предположительно привели к этому. Что вы об этом скажете?

Штрейхер: Об этом я скажу следующее: разжигание означает доведение лица к условиям волнения, которое заставляет его исполнить безответственный акт. Содержание «Der Sturmer» возбуждало, в этом вопрос? Коротко говоря, на вопрос следует ответить, «О чем писал «Der Sturmer». Несколько томов «Der Sturmer» доступны здесь, но можно посмотреть на темы 20 лет, о чём я публиковал просветительские статьи касающиеся расы, касающиеся того, что евреи сами написали Ветхий Завет, и свою историю, которую они описали в Талмуде. Я печатал выдержки из еврейских исторических работ, например, написанных профессором, доктором Грецем, и еврейским ученым, Гутнотом.

В «Der Sturmer» не было редактуры в отношении написанного мной или написанного кем-либо из моих главных сотрудников, в которых, я не включал цитаты из древнееврейской истории, из Ветхого Завета или из еврейских исторических работ недавних времен.

Это важно, и я должен подчеркнуть, что я указывал во всех статьях, на то, что сами ведущие авторы, видные евреи, признавали то, что я в ходе 20 лет как автор и публичный оратор публично провозглашал.

Позвольте мне добавить в этой связи, что содержание «Der Sturmer», как таковое не разжигало. В ходе всех 20 лет я никогда не писал в этой связи: «Сжигайте дома евреев: забивайте их до смерти». Ни разу такое разжигание не появлялось в «Der Sturmer».

Теперь перейдем к вопросу: Есть какое-нибудь оформленное подтверждение, что какой-либо поступок был сделан со времени первого выхода «Der Sturmer», поступок, о котором можно сказать, что его результатом было разжигание? Как поступок из-за разжигания я могу упомянуть погром. Это спонтанный поступок части народа внезапно восстающей и убивающей других людей. В ходе 20 лет ни одного погрома не было в Германии, в ходе 20 лет, насколько мне известно, ни одного еврея не убили. Ни одного убийства не было, о котором можно сказать, «Это результат разжигания, которое вызвано антисемитскими авторами или публичными ораторами».

Господа, мы в Нюрнберге. В прошлом здесь говорили, что нигде евреи в Германии не были в такой безопасности и нетронутыми как в Нюрнберге.

Председательствующий: Доктор Маркс, это не становиться скорее долгой речью?

Маркс: Штрейхер, вы существенно это пояснили, так что любой сможет сформировать своё мнение — вы подразумеваете, «Я не разжигал таким способом, чтобы какое-либо спонтанное действие осуществлялось против евреев какой-либо группой людей или с массовым результатом»?

Штрейхер: Могу я сделать замечание в этой связи? Здесь мы касаемся, наиболее серьезного, наиболее решающего обвинения вменяемого мне обвинением, и здесь я попрошу Трибунал позволить мне защищать себя самому объективно против этого. Это не огромное значение, если я могу установить, что в Нюрнберге, во всех местах, не было никаких убийств, ни одного убийства и также погрома? Это факт.

Председательствующий: Вы уже об этом сказали. Я записал, прежде чем вмешался, сказано, что ни одного еврея не убили не только в Нюрнберге, но где-либо еще, как результат вашего разжигания.

Маркс: Свидетель, мы должны сослаться на эти демонстрации 9 и 10 ноября 1938 позже.

Штрейхер: Да, но могу я продолжить? Обвинительное заключение вменяет мне косвенное влияние на разжигание массовых убийств, я прошу, чтобы мне позволили сделать об этом заявление: Кое-что подтвердилось сегодня, о чем я сам не знал. Я узнал о завещании, оставшемся после фюрера, и я полагаю, что незадолго до своей смерти фюрер сказал миру правду о своей воле. В нём он сказал, что массовые убийства осуществлялись по его приказу; что массовые убийства были репрессалией.

Таким образом, этим демонстрируется, что я сам, не мог участвовать в этих невероятных событиях, что случились здесь.

Маркс: Закончили?

Штрейхер: Да. Вы сказали, что обвинительное заключение вменяет мне высказывания, что эти массовые убийства никогда не имели бы места, если за правительством и за руководителями государства не было бы информированных людей.

Господа, прежде всего, вопрос, «Знал в действительности немецкий народ, о том, что происходило в ходе этих лет войны»? Мы сегодня знаем…

Председательствующий: Подсудимый, это вопрос спора, а не вопрос о котором вы можете дать показания. Вы можете сказать о том, что знали.

Штрейхер: В ходе войны я был частью нации. В ходе войны я жил один в деревне. За 5 лет, я никогда не покидал свою ферму. За мной следило Гестапо. С 1939 мне было запрещено говорить с фюрером.

Маркс: Господин Штрейхер, мы точно придём к этому позже. Я допрашиваю вас сейчас по этому вопросу, и я продолжу со своими вопросами. Другой подойдет позже.

Штрейхер: Но я желаю заявить, что у меня не имелось возможности — вот почему я сказал это — узнать о том, что действительно происходило.

Я впервые услышал о массовых убийствах и массовых смертях в Мондорфе, когда я был в тюрьме. Но я заявляю здесь, что если бы мне сказали, что 2 или 3 миллиона людей убьют, тогда я бы не поверил в это. Я бы не поверил, что это было технически возможно убить так много людей; и на основании общего отношения и психологии фюрера, как я их знал, я бы не поверил, что массовые смерти, в степени, в которой они происходили, имели место. Закончил.

Маркс: Обвинение также выдвинуло обвинение против вас, что это было задачей воспитателей нации, воспитывать народ для убийств отравляя их ненавистью, что вы посвящали себя в особенности этим задачам. Что вы хотите ответить на это обвинение?

Штрейхер: Это голословное утверждение. Мы воспитывали убийц. Содержание статей, которые я написал, не могло воспитать убийц. Убийств не было, и это подтверждение того, что мы не воспитывали убийц. Что случалось в ходе войны — что же, я точно не воспитывал фюрера. фюрер отдал приказ по своей собственной инициативе.

Маркс: Теперь я продолжу. Обвинение далее утверждает, что группы Гиммлера — Кальтенбруннера и другие руководители СС не осуществляли бы свои приказы об убийствах, если бы вы не делали пропаганду и если бы вы не проводили воспитание немецкого народа в этих чертах. Вы сделаете об этом заявление?

Штрейхер: Я не думаю, что упомянутые национал-социалисты читали «Der Sturmer» каждую неделю. Я не думаю, что те кто получил приказ от фюрера осуществляли убийства или отдавали приказы об убийствах, были приведены к этому моей периодикой. Существовала книга Гитлер «Майн Кампф», и содержание этой книги было авторитетным, духовно авторитетным; я ни думаю, что упомянутые лица читали эту книгу и осуществляли приказ в силу этого. Основываясь на моих сведениях о том, что происходило в движении, я убежден, что если фюрер отдавал приказ каждому так действовать; и я заявлю здесь совершенно открыто, что может быть судьба была добра ко мне. Если бы фюрер приказал мне делать такие вещи, я был бы не способен убить; но вероятно сегодня, я предстал бы перед некоторым обвинительным заключением, которое нельзя было бы предъявить мне. Вероятно, судьба приложила к этому руку. Но условия были такими, что фюрер имел такую силу гипнотического внушения, что весь народ верил ему; его путь был настолько необычным, что если бы можно было знать этот факт, можно понять, почему каждый, кто получал приказ, действовал. И таким образом, я хочу отвергнуть как неправду и неправильное, что здесь думают правильным выдвигать против меня.

Маркс: Что вам известно об общем отношении Адольфа Гитлера к еврейскому вопросу? И когда Гитлер впервые стал враждебен евреям, согласно вашим сведениям?

Штрейхер: Даже до Адольфа Гитлера ставшего публично известным я занимал себя журналистикой в антисемитских статьях. Однако, в силу его книги «Майн кампф», я впервые узнал об исторических связях с еврейской проблемой. Адольф Гитлер написал свою книгу в тюрьме Ландсберга. Любой, кому известна эта книга знает, что Гитлер много лет назад, также изучал антисемитскую литературу или другой опыт, должен был быть развит им самим с целью, быть способным написать эту книгу в тюрьме за короткое время. Другими словами, в своей книге Адольф Гитлер заявил миру, что он был антисемитом и что он знал о еврейской проблеме. Он сам часто мне лично говорил…

Председательствующий: Доктор Маркс, книга «Майн Кампф в доказательствах, и она говорит сама за себя.

Штрейхер: Сейчас я отвечаю на ваш вопрос не со ссылкой на книгу. Вы спросили меня, обсуждал ли со мной Адольф Гитлер еврейскую проблему. Ответ «да». Адольф Гитлер всегда обсуждал со мной еврейскую проблему в связи с большевизмом. Это вероятно важно для ответа на вопрос, хотел ли Адольф Гитлер войны с Россией. Знал ли он, задолго, что война придет или нет? Когда он бывал с нами Адольф Гитлер говорил о Сталине как о человеке, которого он уважает как человека действия, но что он был в действительности окружен еврейскими руководителями, и что большевизм…

Маркс: Господин Штрейхер, это снова зашло слишком далеко. Вопрос, который я поставил, был совершенно точен, и я попрошу вас, не уходить так далеко. Вы слышали возражение Трибунала этому, и в интересах не затягивания слушаний, вы не должны вдаваться в слишком многие подробности. Вы не должны произносить речи.

Руденко: Господин Председательствующий, я думаю, что недавно, господин Джексон совершенно справедливо отмечал, совершенно обоснованно, что подсудимый Штрейхер стал настолько опьянен своими речами, что он не отвечает на вопросы поставленные ему. Поэтому я обращаю внимание Трибунала на этот факт и предлагаю, чтобы подсудимый избегал произносить долгие речи и просто давал краткие ответы, на обвинения, выдвинутые против него.

Председательствующий: Продолжайте доктор Маркс, и попытайтесь удержать свидетеля в ответах на вопросы, которые вы, несомненно, подготовили.

Маркс: Очень хорошо, господин Председательствующий.

Штрейхер: Могу я, пожалуйста, как подсудимый, сказать здесь несколько слов? Вопрос был…

Председательствующий: (Прерывая) Нет, не можете. Отвечайте пожалуйста на вопросы.

Маркс: Следующий вопрос. Есть ли причина для предположения, что Гитлер, когда он решил массово убивать евреев в Европе, был объектом какого-либо влияния, или того что бы считалось мотивом этого кошмарного решения?

Штрейхер: На фюрера нельзя было повлиять. Как мне известно, фюрер, если кто-нибудь пришёл к нему и сказал, что евреи должны быть убиты, тогда он бы отверг это. И если, в ходе войны, кто-нибудь пришел к нему и сказал, «Я узнал, что отдали приказ осуществлять массовые убийства» тогда он бы также отверг такого человека. Я поэтому отвечу на ваш вопрос, что на фюрера нельзя было повлиять.

Маркс: Другими словами, вы хотите сказать, что решение в этом вопросе, было полностью его собственной инициативой.

Штрейхер: Я уже сказал, что это стало ясно из его завещания.

Маркс: В августе 1938 главная синагога в Нюрнберге было уничтожена. Это было сделано по вашим приказам?

Штрейхер: Да. В моём гау были приблизительно 15 синагог, в Нюрнберге одна главная синагога, еще одна поменьше, и я думаю несколько остальных молельных комнат. Главная синагога стояла на остатках средневекового Рейхсштадта. Даже перед 1933, в ходе так называемого периода борьбы, когда у нас еще было другое правительство, я публично заявлял в ходе митинга, что это было позором, что здесь в старом городе размещалось такое восточное уродливое строение. После захвата власти я сказал мэру, что он должен снести синагогу, и тогда же планетарий. Я могу указать, на то, что после мировой войны, в центре парка предназначенного для отдыха граждан, был построен планетарий, уродливое кирпичное здание. Я отдал приказ снести это здание, и сказал, чтобы главная синагога, также была снесена. Если бы я намеревался лишить евреев их главной синагоги как церкви или если бы я хотел подать общий сигнал, тогда я бы после захвата власти отдал приказ, чтобы снесли все синагоги в моём гау. Тогда я бы также снес все синагоги в гау. Но факт, в том, что к весне 1938 только главная синагога была снесена; синагога на Эссенвейнштрассе, в новом городе, оставалась нетронутой. Затем в ноябре того же года был отдан тот приказ поджечь синагоги, в чем моей вины нет.

Маркс: Другими словами, вы хотите сказать, что вы не приказывали сносить это здание по антисемитским причинам, но из-за того, что оно не подходило к архитектурному стилю города?

Штрейхер: По причинам городской архитектуры. Я хотел представить эту фотографию Трибуналу, но я не получил какой-нибудь.

Маркс: Да, у нас есть фотография.

Штрейхер: Но вы не увидите на ней синагоги. Я не знаю, хочет ли Трибунал посмотреть на фотографию. Фотография действительно показывает только старые дома, но фасад синагоги, обращенный на Ганс — Шахс — платц не виден. Я не знаю, могу ли я представить фотографию Трибуналу.

Председательствующий: Да, точно, фотографию можно приобщить. Позвольте посмотреть на фотографию.

Маркс: В таком случае, я представлю её Трибуналу в качестве доказательств и я прошу вас соответственно её принять.

Председательствующий: Чем она будет, каким экземпляром?

Маркс: Я не могу сказать сейчас, господин Председательствующий. Мне должна быть дана свобода объявить номер позже и в момент, когда я займу себя её приобщением. Я не мог представить её как-либо раньше, потому что я не владел этой фотографией. Она была только в последние дни…

Председательствующий: Да, продолжайте.

Маркс: В ваших мерах в связи с главной синагогой, вы полагались на какие-нибудь заявления экспертов по искусству?

Штрейхер: У меня были непрерывные возможности обсудить предмет с архитекторами. Каждый архитектор говорил, что должно быть городской совет, ничего не понимал в городской архитектуре, что было невозможно объяснить это.

Эти заявления не были каким-либо образом направлены против синагоги, как еврейской церкви, но скорее против такого строения в части города. Чужеземцы, также, кого я сопровождал — на днях партийных съездов, я использовался для сопровождения британских и американских людей, через Ганс-Шахс-платц — и я помню, только один случай, когда я сказал «Вы замечаете, что-нибудь?», чтобы лицо не заметило. Но все остальные чужестранцы говорили «Как могло такое строение возникнуть посреди этих средневековых зданий?» я могу также приобщить книгу, написанную в 1877, которая в тюремной библиотеке, в которой профессор Бернейс, который был известным, написал тогда автору Уде, в Швейцарию, что теперь он видел на Шахс-платц…

Маркс: Господин Штрейхер, этого достаточно. Другими словами, вы указали, что вы верили, что вы опирались на суждения архитекторов, которые казались вам авторитетными?

Штрейхер: Да.

Маркс: Во время разрушения синагоги, вы произносили речь?

Штрейхер: Да, но я хочу указать на то, что обвинение представило статью, доклад в «Tageszeitung», что была написана простым молодым человеком. Я хочу заявить, что эта статья не содержала заявлений, которые я делал.

Маркс: Я теперь перехожу к демонстрациям в ночь с 9 на 10 ноября 1938. Что вы можете сказать относительно этих демонстраций и какую роль вы играли в связи с ними? Эти демонстрации были инициированы населением?

Штрейхер: Каждый год гауляйтеры, руководители СА и СС встречались с фюрером в Мюнхене по поводу исторического дня 9 ноября. Мы ужинали в старой мэрии, и было заведено, что фюрер после ужина произносил короткую речь. 9 ноября 1938, я чувствовал себя не очень хорошо. Я участвовал в ужине и затем ушел; я приехал в Нюрнберг и пошел спать. Ближе к полуночи меня разбудили. Мой шофер сказал мне, что руководитель СА фон Оберниц хочет поговорить с гауляйтером. Я принял его и он сказал следующее: «Гаулейтер, вы уже ушли, когда министр пропаганды, доктор Гёббельс, взял слово и сказал» — я могу сейчас повторить это, лишь приблизительно — «сказав, легационный советник фом Рат был убит в Париже. Это уже второе убийство за границей видного национал-социалиста. Это убийство это не убийство евреем, Гриншпаном; это скорее казнь, поступок, которого желало еврейство. Нужно, что-нибудь сделать». Я не знаю сейчас, говорил ли Гёббельс, что фюрер приказал это; я помню, только, что Оберниц сказал мне, что Гёббельс заявил, чтобы синагоги были подожжены; и я не могу сейчас вспомнить точно, но я думаю, он говорил мне, что окна еврейских предприятий были разбиты и что здания разрушены.

Затем я сказал Оберницу — я был удивлен — «Оберниц я думаю это неправильно, чтобы синагоги поджигали, и в тот момент, я думал, что это неправильно, чтобы разрушались еврейские предприятия; я думаю, эти демонстрации были ошибочными. Если людям позволят развязаться ночью, поступки могут быть расценены как те, за которые никто не понесет ответственности». Я сказал Оберницу, что я считал сожжение синагог в особенности ошибочным, потому что за рубежом и даже среди немецкого народа, могло возникнуть мнение, что национал-социализм теперь начал борьбу с религией. Оберниц ответил, «У меня есть приказ». Я сказал «Оберниц, я не несу в этом какой-либо ответственности. Оберниц ушел и произошла акция. Что я сказал здесь под присягой, я ранее заявлял на нескольких допросах; и мой шофер подтвердит это, так как он был свидетелем ночного разговора, и спустя немного он пошел в спальню рассказав своей жене, что он услышал в моей спальне.

Маркс: Вы закончили?

Штрейхер: Да, но вы задали вопрос…

Маркс: Да, было ли это спонтанным актом силы, инициированным массами народа?

Штрейхер: Да. В национал-социалистической прессе появились после этой акции статьи в таком же направлении, которые заявляли, что спонтанной демонстрацией народа отмщалось убийство господина фом Рата. Следовательно, из Берлина было специально приказано, что должно быть сделано публичное заявление в отношении, что демонстрация 1938 была спонтанной. Не было повода, чтобы я также способен был узнать о нём в Нюрнберге; и это заметно, что возмущение о том, что случилось в ходе тех демонстраций выражало себя само даже здесь в Нюрнберге, даже среди членов партии.

Обвинение представило статью, которая доклад о речи, которую я произнёс 10 ноября; и что это заметная часть доказательств о факте, что народ был против этой акции. Я был вынужден, из-за атмосферы доминирующей в Нюрнберге произнести публичную речь и сказать, что никто не должен иметь много симпатии к евреям. Такой была история ноября 1938.

Вероятно, это могло быть важным для вас, спросить меня как я, и весь народ, противостоял идее этих демонстраций.

Маркс: Я думал вы это уже объяснили. Очень хорошо. Кто тогда отдал приказ поджечь синагогу всё еще стоявшую на Эссенвейнштрассе?

Штрейхер: Я не знаю, кто отдавал приказ; я думаю, это был руководитель СА фон Оберниц. Я не знаю подробностей.

Маркс: Дальнейший вопрос: вы сами публично выражали ваше неодобрение этими жестокостями?

Штрейхер: Да. В узком кругу руководящих членов партии, я сказал, то что говорил всегда, что я говорил публично: я заявил, что это было ошибочным. Я говорил на встрече адвокатам — я не знаю, был ли на ней мой защитник — я думаю это было уже в ноябре 1938, что я заявлю, нюренбергским адвокатам на встрече, что произошедшее здесь в ходе этой акции, была ошибочным; что она была ошибочной как относительно народа, так и зарубежных государств. Я сказал, что любой, кто знал еврейский вопрос, так как знал его я, понял бы почему я считал эту демонстрацию ошибкой. Я не знаю, было ли это тогда доложено фюреру, но после ноября 1938 меня никогда не приглашали в отель Deutscher Hof, когда фюрер прибывал в Нюрнберг. Было ли это причиной, я не знаю, но в любом случае, я публично критиковал эти демонстрации.

Маркс: Обвинением предполагается, что в 1938 было введено более жестокое обращение с евреями. Это правда, и в чем объяснение?

Да; В 1938 еврейский вопрос вошел в новую фазу; именно это показала, демонстрация. Я сам могу лишь сказать в этой связи, что по этому поводу не было предварительного совещания. Я полагаю, что фюрер, так как он был импульсивным, действовал в пылу момента, в районе 9 ноября сказав доктору Гёббельсу, «Скажите организациям, что синагоги должны быть сожжены». Как я сказал, я сам не участвовал в этой встрече; и я не знаю, что случилось, приведя к такому ускорению.

Маркс: 12 ноября 1938 был опубликован указ, согласно которому евреи устранялись из экономической жизни страны. Была связь между приказами для демонстраций от 9 ноября, и этим последующим указом от 12 ноября 1938, и был этот указ из-за той же причины?

Штрейхер: Что же, здесь я могу лишь сказать, что я убежден, что связь была. Приказ, а скорее указы, которые имели такой широкий эффект в экономической сфере, поступали из Берлина. У нас не было каких-либо совещаний. Я не помню каких-либо встреч гауляйтеров на которых они обсуждались. Я не знаю чего-либо. Это произошло, как происходило всегда; нас не информировали заранее.

Маркс: Как получилось так, что не вам, но со — подсудимому Розенбергу, была поставлена задача участия в этом вопросе?

Штрейхер: Розенберг был духовным попечителем движения, но он не ставил именно эту задачу демонстрации, ни этих экономических вопросов.

Маркс: Нет, мы говорим о другом. Розенбергу одному была дана задача руководством государства о заботе, как она называлась, расово политическом и остальными просветительскими задачами; а вам нет. Как вы это можете объяснить? Как вы объясните, что выбрали не вас?

Штрейхер: Розенберг, как он сам сказал, встретил фюрера очень рано и был по-любому, из-за своих знаний, интеллектуально подходящим для этой задачи. Я посвящал себя более популярному просвещению.

Председательствующий: Доктор Маркс, он сказал нам, что не получал задач. Кроме того, что у него имелись некоторые связи с Розенбергом он не может сказать нам чего-либо еще об этом, за исключением, того, что ему не давали задачи. Все остальное это просто комментирование и спор.

Маркс: Да.

(Обращаясь к подсудимому) Я теперь поставлю вам следующий вопрос: В 1939 был отдан приказ запрещавший вам произносить речи?

Штрейхер: Да. Осенью 1939 мои враги зашли настолько далеко, что фюрер, без уведомления меня заранее, отдал письменный приказ через члена партии Гесса запрещавший мне произносить речи. Угроза немедленного ареста была сделана, если бы я действовал вопреки приказу.

Маркс: Это также правильно, что в 1938 было очевидное усилие остановить дальнейшую публикацию «Der Sturmer», я подразумеваю в правительственных кругах?

Штрейхер: Такие намерения существовали достаточно часто, и также тогда. Вероятно, я могу сослаться на два других документа в этой связи для экономии времени.

Обвинение представило копии письма от Гиммлера и Бальдура фон Шираха. Здесь я могу привести простое объяснение прямо сейчас. Тогда, в 1939, были намерения запретить «Der Sturmer». Борман даже отдал некий приказ. Затем главный редактор «Der Sturmer» написал видным членам партии, попросив заявить о своём мнении о «Der Sturmer». И впоследствии письма также получались от Гиммлера и фон Шираха. Всего, я думаю около 15 писем было получено от видных членов движения; они были просто любезными ответами на запрос.

Маркс: Этого достаточно. Это правда, что начале войны вас не сделали комиссаром округа вооруженных сил (Wehrkreis — Kommissar) в вашем гау?

Штрейхер: Да.

Маркс: Как вы можете это объяснить?

Штрейхер: Что же, может быть это не так важно; это то, какими были тогда условия. Были определенные личные чувства, и т. д; это не существенно. В любом случае, я не стал комиссаром округа вооруженных сил.

Маркс: Обвинение заявило, что после 1 сентября 1939 преследование евреев более и более возрастало. Из-за чего это было?

Штрейхер: На этот вопрос мог ответить только фюрер; я не смогу.

Маркс: Но, вы не думали, что это произойдет с началом войны?

Штрейхер: фюрер всегда так говорил на публике, да.

Маркс: Против вас была возбуждена процедура в Верховном партийном суде. Как это случилось? Каким было развитие и результат суда?

Штрейхер: Я благодарен, что у меня есть возможность заявить совершенно кратко перед Международным военным трибуналом кое-что о чем я молчал до сих пор из-за приказа фюрера. Я сам возбудил слушания против себя перед Верховным партийным судом с целью защитить себя от людей, которые порочили меня. Я обвинялся…

Председательствующий: Подсудимый говорит о каком — то приказе, который Гитлер отдал, чтобы ему не позволялось говорить или он говорит о чем-то еще?

Вы помните доктор Маркс, что такие утверждения будут удалены из протокола. Если он говорит об этом, мне кажется, что у нас ничего с этим нет. Я правильно вспоминаю, что кое-что было исключено из протокола?

Маркс: Да, господин Председательствующий, но только некоторые вещи из доклада Гёринга были исключены, только отрывок, который касался дела с тремя малолетними лицами; но всё остальное было сохранено обвинением. Защита, поэтому, должна быть способна возразить этим положениям, если обвинение не сказало, что оно исключило весь доклад Гёринга; и в этой связи эти слушания в Верховном партийном суде также играли роль. Он может сделать краткое заявление по нему.

Председательствующий: Хорошо.

Маркс: Свидетель будьте кратки.

Штрейхер: Да. Это важно, тогда я возбудил слушания против себя; включалось около 10 пунктов, которые вменялись мне, среди них вопрос относящийся к неким акциям. В докладе Гёринга имеются письменные показания, который заявляют, что меня признали виновным. Могу я заявить здесь, что суд никогда не завершался и приговор не выносился.

Это ответ на вопрос, который поставлен мне.

Маркс: Этот вопрос касающийся акций, он что-нибудь имел с акциями производств Марса?

Штрейхер: Мы придем к этому позже. Это не было главным пунктом.

Маркс: И затем вам приказали постоянно находится в Плейкерсхофе? Вы были под охраной Гестапо, и были проверки, которые касались посетителей?

Штрейхер: Это не верно, что мне было приказано оставаться в Плейкерсхофе. Правда в том, что я добровольно ушел на пенсию с намерением никогда более не быть активным в движении. Это правильно, что Гестапо следило за мной, и каждого посетителя вызывали на допрос в полицейский участок и допрашивали о его разговорах. Это факт.

Маркс: В ходе вашего пребывания в Плейкерсхофе у вас были какие-либо связи или переписка с какими-либо ведущими личностями в партии или государстве?

Штрейхер: Нет. Что касается видных лиц движения и государства, у меня не было переписки с кем-либо из них; вот почему обвинение вряд ли нашло какие-либо письма. Я никогда не заявлял в письмах о своём мнении по еврейской проблеме или другим вопросам. Я должен заявить затем, с целью точного ответа на ваш вопрос, что у меня не было переписки с видными членами партии и государства.

Маркс: После начала войны, вы были информированы или проконсультированы каким-либо путем о каких-либо мерах направленных против евреев?

Штрейхер: Нет.

Маркс: Какими были ваши отношения с Гиммлером? Вы знали его близко? Вы когда-либо говорили с ним о мерах против евреев или он говорил о намечавшихся массовых казнях евреев?

Штрейхер: Я знал Гиммлера также как я знал руководителей СА, или других руководителей СС. Я знал его по общим встречам, совещаниям гауляйтеров, и т. д. У меня не было ни одной политической дискуссии с Гиммлером, за исключением общества, когда он затрагивал то или это, в присутствии остальных. Последний раз я видел, что Гиммлер был в Нюрнберге, когда он говорил с офицерами в толпе. Когда это было я не могу сказать точно, но я думаю это было незадолго до войны. Я никогда не говорил с ним о еврейском вопросе. Он сам, конечно, хорошо информирован по вопросу. У него имелся орган названный им Schwarze Korps. И каким было его внутреннее отношение ко мне было тем, чего я не обнаруживал до моего пребывания на ферме. Были доносы, на меня доходившие до него. Заявлялось, что я был чересчур гуманным к французским заключенным. Спустя время я получил письмо, в котором он отчитывал меня и делал серьезные представления против меня. Я не отвечал. Не делая каких-либо предыдущих запросов ко мне о том, были ли эти доносы правдой, он предъявлял мне серьезные обвинения; и я заявлю совершенно открыто, что таким было моё действительное чувство тогда, что я вероятно путем ареста лишусь свободы. Такими были отношения с Гиммлером.

Маркс: Достаточно.

В ходе этого суда вы слышали упоминавшиеся имена большого числа высших руководителей СС и полиции игравших ведущую роль в преследовании евреев, например, Гейдриха, Эйхмана, Олендорфа, и так далее. Были какие-либо связи между вами и одним из этих высших руководителей СС и полиции?

Штрейхер: Я услышал имена, упоминавшиеся здесь впервые в ходе допросов. Я не знал этих людей; они могли видеть меня, но никогда не было дискуссий включающих меня и старших руководителей СС или СА. В дальнейшем, я никогда не был в каких-либо ведомствах Гиммлера в Берлине, или каком-либо министерстве в Берлине. Таким образом, совещаний не проходило.

Маркс: Обвинение пришло к выводу из множества статей в «Der Sturmer», что ранее 1942 и 1943 вы должны были иметь сведения об имевших место массовых казнях евреев.

Какое заявление вы сделаете об этом, и когда, и каким путём, вы услышали об имевших место массовых казнях евреев на Востоке?

Штрейхер: Я подписался на еврейский еженедельник, что выходил в Швейцарии. Иногда в этом еженедельнике были намеки, на то, что кое-что не совсем в порядке; и я думаю это был конец 1943 или 1944 — я думаю 1944 — в этом еврейском еженедельнике появилась статья — я думаю это было сказано в Польше — евреи массово исчезали. Я затем сошлюсь на эту статью, которую вероятно представят мне позже. Но я заявляю, совершенно открыто, что еврейский еженедельник в Швейцарии не представлял для меня авторитетный источник, что я не думал обо всем этом. Эта статья не цитировала цифр; она не говорила о массовых казнях, но только об исчезновениях.

Маркс: Вы закончили?

Штрейхер: Да.

Маркс: В ходе войны вы вносили в «Der Sturmer» предложения о решении еврейского вопроса?

Штрейхер: Да.

Маркс: И в каком смысле?

Штрейхер: Как я вчера сказал, я представлял точку зрения, что еврейский вопрос должен быть решен международно, поскольку евреи были во всех странах. По этой причине мы публиковали статьи в моём еженедельном журнале ссылающиеся на сионистские требования, такие как также предусматривались или указывались в декларации Бальфура. Поэтому было две возможности решения, предварительное решение внутри стран через подходящие законы; и затем создание еврейского государства.

В ходе войны, я думаю это было в 1941 или 1942, мы написали другую статью — мы были объектом берлинской цензуры — и цензурное ведомство вернуло обратно представленный экземпляр с замечанием, что не должна публиковаться статья, в которой мы предлагали Мадагаскар как место для создания еврейского государства. Политические отношения с Францией были приведены в качестве причины, почему эта статья не должна была публиковаться.

Маркс: Если вы ожидали, что вопрос решался массовыми казнями, вы тогда бы написали эту статью?

Штрейхер: Тогда, в любом случае, было бы еще бессмысленней публиковать её.

Маркс: Вас не доставляло беспокойства решение еврейского вопроса односторонним путем, путем который совершенно оставлял за рамками те качества евреев, которые можно был описать как великие?

Штрейхер: Я не полностью понял ваш вопрос, вероятно, я не правильно его расслышал.

Маркс: Вы можете быть обвинены, в обращении, в одностороннем пути, только с теми качествами евреев, что казались вам непреимущественными, в то время как остальные качества евреев вами игнорировались. Каково ваше объяснение?

Штрейхер: Я думаю, что этот вопрос в действительности здесь излишний. Совершенно естественно, что я, как антисемитское лицо и при моём видении еврейского вопроса, не был в этом заинтересован. Вероятно, я не видел в евреях хороших черт, которые видели вы или остальные. Это возможно. Но в любом случае, я не был заинтересован в расследовании о том какие хорошие качества можно здесь распознать.

Маркс: Спасибо.

Председательствующий: Кажется, подошло время прерваться.

(Объявлен перерыв)

Маркс: Вы посещали концентрационные лагеря?

Штрейхер: Да. Я посещал концентрационный лагерь Дахау.

Маркс: Когда это было?

Штрейхер: Я думаю первый раз, когда всех гауляйтеров собрали вместе. Я думаю 1935, я не знаю точно, 1934 или 1935, я не знаю.

Маркс: С какими интервалами вы посещали лагерь? Говорится, что вы бывали в Дахау каждые 4 недели.

Штрейхер: Всего я был в Дахау четыре раза.

Маркс: Утверждается, что после каждого вашего визита в Дахау, там исчезали евреи.

Штрейхер: Я не знаю, исчезали ли евреи.

Маркс: Что заставляло периодически посещать Дахау?

Штрейхер: Я отправлялся в Дахау посетить там социал-демократических и коммунистических функционеров из моего гау, которые были там в тюрьме и представлялись мне. Я отбирал — я не знаю, как много сотен их там было — но каждый раз, что я бывал в Дахау, я отбирал 10 или 20 тех о ком полиция подтверждала, что за ними не было уголовных преступлений; затем я отбирал их среди заключенных, и на Рождество каждого года, я вывозил их автобусами в Нюрнберг в отель Deutscher Hof где я собирал их вместе с их женами и детьми на ужин.

Я хочу попросить Трибунал, для блага нюренбергской публики, разрешить мне сделать очень краткое заявление о том как я забирал этих коммунистов. Партийные слушания были инициированы против меня из-за того, что я это делал. Были слухи, которые не были правдой. Могу я сделать очень короткое объяснение о том, как я делал это?

Маркс: Я хочу попросить Трибунал одобрить это, господин Председательствующий, так, чтобы можно было убедиться в причинах почему подсудимый так делал.

Председательствующий: Да, как можно короче.

Маркс: Будьте кратки.

Штрейхер: Когда я ходил по улицам Нюрнберга дети подходили ко мне и говорили, «Мой отец в Дахау». Женщины приходили ко мне и просили вернуть своих мужей. Я знал многих из этих чиновников, со времен, когда я выступал на революционных митингах, и я мог за них поручиться. Я знаю только один случай, когда я ошибся в выборе. Все остальные вели себя безукоризненно. Они держали слово, которое давали мне. Таким образом, вероятно, мои партийные друзья, которые здесь сидят на скамье, теперь видят, что я не хотел вредить своей стране, но что я хотел делать, и делал, нечто гуманно хорошее.

Маркс: Теперь я перехожу к иллюстрированным книгам, которые появлялись в издательском доме «Der Sturmer». Вам известно, что были опубликованы две иллюстрированные книги, одна под заголовком «Не верь лисе в поле», и другая под названием «Ядовитая поганка». Вы признаете ответственность за эти иллюстрированные книги?

Штрейхер: Да. Могу я сказать, подытоживая, что я признаю ответственность за всё, что было написано моими помощниками или то, что выпускалось в моём издательском доме.

Маркс: Кто был автором этих иллюстрированных книг?

Штрейхер: Книга «Не верь лисе в поле, а еврею в клятве» были сделаны и иллюстрирована молодой художницей, и она также написала текст. Название, которое появилось на иллюстрированной книге из доктора Мартина Лютера.

Вторая иллюстрированная книга была сделана главным редактором «Der Sturmer», который был школьным учителем. Два уголовных дела в Нюрнберге, которые рассматривались в этом зале суда, насколько я знаю, были поводом для моей публикации этих двух книг. Был промышленник Луис Шлосс, еврей, который с малолетними нюренбергскими девочками некоторые, из которых были невинными, имел…

Маркс: Господин Штрейхер, мы не хотим сейчас слушать это. Мой вопрос только о том, кто был автором этих иллюстрированных книг, и признаёте ли вы за них ответственность?

Штрейхер: Это фактически важно для Трибунала, именно для него знать, как получилось так, что совсем внезапно две иллюстрированных книги для маленьких детей появились в моём издательском доме. Я делаю это заявление абсолютно объективно. Я говорю здесь о юридических делах. Здесь есть господа, кто очевидец, которые были здесь в этом суде и в ходе слушаний. Только так можно понять, почему эти книги были опубликованы. Они были ответом на совершенный поступок.

Маркс: Да, но мы здесь касаемся только обвинений выдвинутых против вас, что соответственно вы оказывали влияние на умы маленьких детей, которые были восприимчивы и которые могут считаться, созданными для отравляющего эффекта.

Штрейхер: И я хочу подтвердить своё заявление о том, что мы хотели защитить молодежь от фактически происходивших случавшихся вещей.

Маркс: Да, но малолетние лица вряд ли могли понять дело Шлосса, или какое-нибудь другое дело, не так ли?

Штрейхер: Оно было предметом общественной дискуссии в Нюрнберге и по всей Германии.

Маркс: Что касается меня, на вопрос отвечено, господин Председательствующий.

Штрейхер: Но не для меня как подсудимого.

Председательствующий: Вы сказали нам, что книги были опубликованы для ответа на вещи, которые там случились. Этого достаточно.

Маркс: Свидетель, другое серьезное обвинение вменяется обвинением против вас, в том, что специальный экземпляр, касающийся ритуальных убийств был опубликован издательском доме «Der Sturmer» и появился в одном из номеров «Der Sturmer». Как готовился этот специальный экземпляр и в чем была его причина? Вы были автором специального экземпляра?

Штрейхер: Нет.

Маркс: Кто был автором?

Штрейхер: Мой сотрудник, тогда главный редактор, Карл Хольц, который уже умер. Но я признаю ответственность.

Маркс: Это не правда, что даже в ходе двадцатых вы занимались этим вопросом в «Der Sturmer»?

Штрейхер: Да, и в публичных речах.

Маркс: Да, и в публичных речах. Почему вы теперь в 1935 снова возбудили этот, несомненно, тяжкий вопрос?

Штрейхер: Я хочу попросить своего защитника не выражать суждений о том, что написано; спрашивать меня, но не выражать суждений. Обвинение так делает.

Вы спросили меня, как появился этот экземпляр. Я объясню очень кратко…

Маркс: Извините меня, господин Председательствующий. Я протестую против факта, что господин Штрейхер здесь, в ходе своего допроса мной, думает, что он может критиковать манеру, в которой я ставлю свои вопросы. Поэтому я прошу Трибунал сделать об этом решение, поскольку иначе я не в состоянии ставить свои вопросы.

Председательствующий: Вы уже заявляли о вашей позиции, и Трибунал выразил свою полную поддержку вашей позиции. Вы продолжите?

И позвольте мне сказать вам это, подсудимый, что если вы пренебрегаете своим защитником или Трибуналом, Трибунал не будет способен продолжать заслушивать ваше дело сейчас. Будьте любезны обращаться с вашим защитником и Трибуналом с почтением.

Штрейхер: Могу я попросить сказать что-нибудь об этом?

Маркс: Я продолжу со своим опросом.

Обвинение вменяет вам, в связи с этим делом ритуального убийства, обращение с вопросом в отсутствие документального подтверждения, ссылаясь на историю средневековья. Каким вкратце, был ваш источник?

Штрейхер: Источник был приведён в этом экземпляре. Ничего не было написано без источника, приведённого тогда же. Была ссылка, сделанная на книгу, написанную на греческом бывшим раввином, который обратился в христианство. Была ссылка на публикацию высшего духовенства в Милане, книгу, которая появлялась в Германии последние 50 лет. Даже при демократическом правительстве евреи предъявляли возражения к этой книге. Этот экземпляр о ритуальном убийстве ссылался на дела суда, который располагался в Риме, он ссылался на дела, которые в суде. В ней были картинки, которые показывали, что в 23 делах церковь сама занималась этим вопросом. Церковь канонизировала 23 не — еврея убитых в ритуальных убийствах. В иллюстрациях демонстрировались картины и скульптуры, то есть, каменные монументы; везде указывалось на источник; даже упоминалось дело в Англии, и одно в Киеве, России. Но в этой связи я хочу сказать, как я и говорил здесь еврейскому офицеру, что мы никогда не хотели утверждать, что всё еврейство сейчас готово совершать ритуальные убийства. Но факт в том, что внутри еврейства существовала секта, которая вовлекала в эти убийства, и делала это до сих пор. Я просил своего защитника представить в суд дело из Писека в Чехословакии, очень недавние слушания. Апелляционным судом было подтверждено дело о ритуальном убийстве. Таким образом, в заключение я должен сказать…

Джексон: ваша честь, я возражаю такому заявлению,. После отказа своего защитника представить его, он намеревается заявить о его содержании под протокол суда. Сейчас это неправильно предъявлять обвинения к еврейскому народу. Штрейхер сказал, что он просил защитника представить его. Его защитник видимо отказался, впоследствии он начал приводить доказательства о том, что он знает, в любом случае, о резюме предметов которые его защитник отказался здесь представлять. Мне кажется, что назначая защитника для ведения своего дела, он непрерывно демонстрирует, что он не желает вести своё дело в порядочной манере и он сам вернулся бы в свою камеру и какие-либо дальнейшие заявления, что он желал сделать этому суду передавались бы через своего защитника в письменном виде. Это совершенно нечестно и оскорбляет суд.

Председательствующий: Доктор Маркс, я думаю вам лучше продолжать.

Маркс: Я хочу сказать, что этим вопрос закрыт. Существенная вещь это можно ли было сказать, что он обращался с документальными доказательствами. Защита совсем не заинтересована в деле; и согласно моим воспоминаниям, я даже предлагал одному из господ обвинения, чтобы от этого дело, вероятно, совсем отказались, потому что это действительно так отвратительно и так ужасно, что лучше не заниматься им. Но подсудимый только хотел лишь сказать, что оно было на основании отдельных частей доказательств, с которыми он занимался по вопросу, и я думаю это существенно; это должно закрыть вопрос.

Итак, господин Штрейхер, вы снова и снова впадаете в ошибку заходя слишком далеко в своих объяснениях и обсуждая вещи, которые могут считаться пропагандой с вашей стороны. Я хочу попросить вас сейчас последний раз придерживаться вопросов и воздерживаться от чего-либо еще. Это в ваших собственных интересах. Вы обвиняетесь в осуществлении отдельных действий в вашем гау, которые были преступлениями против человечности, о плохом обращении с людьми, жившими в вашем гау. Таким образом, вы обвиняетесь в наличии политических заключенных, некоего Штейнрука, и избиении его в камере. Это правильно?

Штрейхер: Да.

Маркс: Штейнрук был евреем?

Штрейхер: Нет.

Маркс: По какой причине вы это сделали?

Штрейхер: Штейнрук, в общественном месте, в присутствии многих свидетелей, делал оскорбительные заявления о фюрере, клеветнические заявления. Он был в полицейском управлении. Я поговорил с полицай — президентом об этом и рассказал ему, что я хочу посмотреть на Штейнрука. Я отправился со своим адъютантом — доклад Гёринга говорит, что член партии, Хольц, также был там, но это не правильно — я пошёл со своим адъютантом в полицейское управление. Тот же полицай — президент, который позже донёс на меня рейхсмаршалу Гёрингу, привёл меня в камеру Штейнрука. Мы пришли в камеру; я заявлю здесь, что я пришел с намерением поговорить с ним, поговорить с ним разумно. Мы поговорили с ним. Но он вел себя так трусливо, что настал момент, чтобы он был наказан. Я не думаю заявлять здесь, что я раскаиваюсь об этом случае, что я сожалею о нём как об ошибке.

Маркс: Затем утверждается, что в августе 1938 вы избили редактора, Бюргера. Это правильно?

Штрейхер: Нет, это неправильно. Если бы я избил его, тогда бы я сказал об этом. Но я думаю, что мой адъютант и кто-то еще спорили с ним.

Маркс: Что насчет инцидента в Kunstlerhaus Мюнхене?

Штрейхер: Я отправился в Мюнхен в гостиницу Kunstlerstatte, или что-то вроде этого. Меня принял управляющий. Затем ко мне подошел молодой человек, пьяный и вздорный, и крикнул на меня. Управляющий протестовал и приказал ему покинуть место. Но пьяный молодой парень снова вернулся и тогда мой шофер схватил его и мой сын помогал. Они отвели его в комнату и избили его, и затем владелец гостиницы поблагодарил меня за избавление от этого пьянчуги.

И теперь я хочу получить разрешение Трибунала заявить очень кратко о свой позиции об одном деле, которое обвинение также сняло, где я обвинялся в садистских склонностях…

Председательствующий: Подсудимый вам прекрасно известно, что этот инцидент был исключен из протокола и следовательно, не упоминается против вас, так что совершенно излишне вдаваться в это. Трибунал не может заслушивать вас об этом.

Маркс: Свидетель, из так называемого доклада Гёринга я хочу представить вам некоторые пункты, которые представлялись обвинением.

Вам известно, что после акции ноября 1938, в округе Франкония, в высочайшей степени предпринималась ариазация еврейской собственности. Вы хотите сделать об этом заявление?

Штрейхер: Здесь в докладе Гёринга ссылка на заявление умершего члена партии Хольца. В этом заявлении указывается на то, что Хольц встречался со мной после этой акции, что он делал доклад об акции и также объявлял акцию ошибочной; он сказал далее, что раз это случилось, он считал необходимым идти дальше и ариазировать собственность. Доклад Гёринга заявляет, что я затем сказал Хольцу, чтобы этого не делалось и что я возражал этому. Затем он заявляет далее, что Хольц сказал мне, что он всё же думает, что будет правильным сделать это. Мы могли затем получить средства для создания школ в гау. Хольц также заявлял, что я сказал нечто вроде: «Ну Хольц, если вы верите, вы можете это делать, тогда приступайте и делайте это».

Я хочу заявить здесь, о том, что то, что сказал член партии Хольц это правда. Я поначалу возражал; и затем, действуя под внезапным импульсом, который я не могу понять сегодня, я сказал, «Что же, если вы сможете это сделать, приступайте и делайте». Я хочу заявить, что тогда, когда я сказал, это, я не совсем верил, что это было бы сделано или будет делаться; но это было сделано. Рейхсмаршал, в качестве делегата Четырехлетнего плана, позже заявил о своей позиции об этом в Берлине, остро отвергнув это. Только тогда я точно понял, что Хольц выполнил ариазацию. Я поговорил с ним, вступив в серьезный спор; и тогда наши дружеские отношения были разрушены. Хольц вступил в танковое подразделение, отправился на фронт, и ушел в отставку с заместителя. Я вернулся из Берлина в Нюрнберг, и позже появившись в Нюрнберге, отправил полицейского инспектора к рейхсмаршалу в его качестве делегата четырехлетнего плана. Он доложил мне и спросил меня, если бы я согласился на расследование всего предмета. Затем прошло расследование. Ариазация была отменена, и было установлено, что Хольц лично не получил каких-либо материальных преимуществ от неё. Ариазация, затем была передана государству, отменена, и передана.

Я откровенно заявлю, что в этом деле, я, по крайней мере, виновен в халатности.

Маркс: Вам известно, что суммы оплаты за ариазированные дома или недвижимость представляли лишь около 20 процентов, или даже меньше, от действительной стоимости?

Штрейхер: Хольц неделями не приходил ко мне. Он с экспертом там осуществлял ариазацию в Немецком трудовом ведомстве. Не раньше чем, в Берлине в ходе встречи, которую проводил рейхсмаршал, я узнал о реальных фактах; и таким образом настал спор и разрыв между Хольцем и мной, потому что я не одобрил манеру, в которой проводилась ариазация.

Маркс: Вы обвинялись в получении акций в предприятии Марса в Нюрнберге приобретенных по чрезвычайно низкой цене, для целей своего обогащения, в ходе этого приобретения, оказывая неуместное давление на собственника акций?

Штрейхер: В докладе Гёринга буквально говорится, что я инструктировал и в другом месте, что я давал приказ, чтобы акции Марса приобретались для меня. Я заявлю здесь, что я не инструктировал, ни приказывал кому-либо приобретать эти акции Марса. Всё дело в этом. Директор моего издательского дома, который имел полномочия представителя, потому что я, лично, никогда за все годы не вникал в финансовые или деловые вопросы, мог делать то, что хотел. Однажды он пришел увидеть меня с моим адъютантом. Я не вспоминаю теперь был ли адъютант или директор моего издательского дома одним из тех, кто впервые об этом заговорил. Мне было сказано следующее: Представителя вызвали и сказали, что акции Марса были выставлены на продажу по неплохой цене. Директор моего издательского дома спросил меня, был ли я согласен. Я заявил, что никогда в своей жизни не владел акциями, что я никогда не волновался о финансовых вопросах в моём издательском доме. Если он думал, что бумаги можно купить он делал это. Акции были куплены. Это было наиболее серьезное нарушение доверия когда-либо совершенное против меня каким-либо партийным товарищем или работником. Спустя недолгое время это отменилось; то есть, я был проинформирован о том как эти акции приобретались. Я узнал, что владельцу угрожали. Когда я понял, при каких условиях произошла эта биржевая сделка, я отдал приказ возвратить бумаги. В докладе Гёринга отмечено, что это возврат произошел. Среди конфискованных дел моего издательского дома есть официальное заявление об этом деле, которое показывает, что эти акции вернули.

В этой связи мне, вероятно, позволено сказать, что мой издательский дом располагался вплоть до конца войны в арендованном здании. Во время ариазации мне предлагали план, чтобы моей издательской фирмой был приобретен аризированный дом. Я отказался. Я заявлю теперь в заключение, что я не имел во владении еврейской собственности.

Когда в 1938 случились эти демонстрации, драгоценности доставлялись в дом гау. Эти части драгоценностей передавались полиции. Человек, который был носителем почетного партийного значка был осужден и приговорен к 6 годам лишения свободы, из-за того, что дал своей любовнице кольцо и часть драгоценностей. Но я могу добавить одну вещь: вина этого носителя партийного значка оставалась, вероятно, с тем, кто отдал приказ: «Идите в еврейские дома». Этот человек, насколько я его знал, всегда был лично предан. Из-за этого приказа, он оказался в состоянии, в котором совершил преступление.

Я закончил то, что хотел сказать.

Маркс: Не были правдивы утверждения, сделанные главой издательской фирмы Финка перед партийным судом и также даже до этого, на полицейском допросе, отличающимися, в основных пунктах, от ваших настоящих заявлений?

Штрейхер: Всё дело в том, что Финк, управляющий издательского дома, был вызван в полицейское управление и допрошен. Полицейский начальник был заинтересован в заслушивании, поскольку многие годы он был другом моим и моей семьи. Финк вернулся с допроса полностью подавленным. Он успокоился, сел передо мной и прокричал, «Мне угрожали, я сделал ложные заявления, которые неправдивы. Я мерзавец. Я преступник». Свидетелем этого инцидента был мой шофер. Я успокоил его и сказал ему, «Меня также вызвали. Меня даже задерживали, Я дам вам возможность…».

Председательствующий: Нужно ли вдаваться в такие подробности?

Маркс: Простите меня, господин Председательствующий. Вероятно, это необходимо, потому что этот самый доклад ссылался на показания Финка; и делалась попытка подтвердить этим, что объяснение сделанное подсудимым Штрейхером ошибочно, что он отдал приказ приобрести эти бумаги, возможно под давлением, и что он одобрял это, в то время как он учитывает, что он не знал, что эти акции были куплены по такой низкой цене ни вымогались.

Если это принимается как само собой разумеющееся, тогда, конечно, мы можем закрыть этот вопрос.

Председательствующий: Это то о чем я уже сказал. Он сказал это совершенно четко, не так ли? Я лишь предложил, чтобы не было необходимости вдаваться в подробности этого вопроса.

Маркс: Свидетель, возможно, важно заявить о развитии «Der Sturmer» с 1933, что касалось обращения. Дайте нам короткое заявление по обращению «Der Sturmer», и затем я поставлю вам другой вопрос.

Штрейхер: «Der Sturmer» появился в 1923 в формате квартальника, и в начале имел обращение от 2000 до 3000 копий. По ходу времени обращение возросло до 10 000. Тогда «Der Sturmer» обращался — до 1933 действительно-только в Нюрнберге, в моём гау, вероятно также в южной Баварии. Издатель был книгопродавцом и он работал с одним человеком, затем с двумя. Это подтверждение того, что обращение было действительно небольшим.

В 1933-но я скажу это с определенными ограничениями, потому что это могло быть, что издатель не всегда говорил мне, о верных цифрах обращения и я не имел с ним письменного контракта — я скажу с ограничениями, что в 1933 обращение было 25 000 копий.

В 1935 издатель умер; и тогда это было, я думаю, 40 000. Затем эксперт принял издательский дом и организовал его распространение по всей Германии. Обращение затем повысилось, до 100 000 и возросло до 600 000. Оно колебалось, снижалось и затем падало в ходе войны; я не могу сказать точно, но я думаю это было от 150 000 до 200 000.

Маркс: Вы сказали, что этот новый человек организовал обращение по всей Германии. В этом использовался партийный аппарат, и не использовались отрасли и другие ведомства — Немецкий трудовой фронт, например — использовались с целью принудительно повысить обращение?

Штрейхер: Что же, отношение партии, было провозглашено в письме подписанном Борманом, которое было отправлено во все гау. Там выразительно указывалось на то, что «Der Sturmer» не был партийным органом и ничего не имел с партией. Впоследствии несколько гауляйтеров видели по этому поводу приказ, чтобы «Der Sturmer» не должен больше появляться в их гау. Теперь ясно, что внутри организаций были члены партии, которые из-за их идеализма или по другим причинам, работали над повышением распространения «Der Sturmer». Однако, я сам, ни письменно ни устно, когда-либо не отдавал приказ, какой-либо партийной организации поддерживать «Der Sturmer».

Маркс: Господин Штрейхер, даже до 1933 вы вступали в контакт с судами по различным поводам, как из-за ваших статей и из-за вашего отношения как свидетельствовалось в «Der Sturmer». Вы дадите нам короткое заявление о том как часто это случалось и к каким последствиям вас приводило?

Штрейхер: Как часто? Я не могу сейчас точно ответить, но это было очень часто. Мне часто вручали судебные повестки. Вы спросили меня о последствиях. Я был много раз в тюрьме, но я могу сказать с гордостью, что в приговорах непрерывно заявлялось «неисправимый фанатик правды».

Это было последствие моей деятельности как оратора и писателя, но вероятно важно добавить следующее: я никогда не привлекался к суду по уголовным обвинениям, но только из-за моей антисемитской деятельности; и обвинения выдвигались организацией граждан еврейской веры. Председатель фиксировал обвинения непрерывно, когда мы использовали уловки в выступлениях и таким образом раскрывали себя обвинению в рамках законов и правил существовавших тогда. Но вероятно я могу также указать на то, что здесь еврейский юстицрат, доктор Шуссхейм, государственный обвинитель, заявлял ранее в суде, в этом зале суда, «Ваши Чести, он наш непреклонный враг, но он фанатик правды. Он убежден в том, что он делает; но честен в этом».

Председательствующий: В какие годы вы периодически были в тюрьме?

Штрейхер: Это было конечно, до 1933. Первый раз я отправился в Ландсберг, в тюрьму, потому что я принимал участие в Гитлеровском путче. Затем я был приговорен к трём с половиной месяцам тюрьмы в Нюрнберге, где я теперь. Затем мне дали три месяца…

Председательствующий: Вам не нужно волноваться об этих подробностях.

Штрейхер: То есть, до 1933 мне непрерывно выносили тюремные приговоры и штрафы.

Маркс: Господин Председательствующий, доклад Гёринга также упоминает факт, что подсудимый Штрейхер был лично заинтересован в различных еврейских заводах, предположительно с целью получить у них какой-нибудь капитал. Однако, у меня мнение, что это не существенно заниматься этими положениями. То же относится к факту, что дом на озере Констанца был продан, и кому. Я не знаю хочет ли подсудимый сделать какие-либо заявления об этом здесь. По моему мнению нет повода задавать ему какие-либо вопросы касающиеся этого.

Председательствующий: Я думаю, вы можете оставить это и посмотреть возьмуться ли за них в перекрестном допросе. Если так, тогда вы можете передопросить его.

Маркс: Да, именно.

Господин Председательствующий, этим завершаются мои вопросы подсудимому.

Титул