Содержание
«Военная Литература»
Первоисточники

Допрос Ялмара Шахта защитой

(Из стенограммы заседаний Международного Военного Трибунала от 30 апреля 1946)

Сто семнадцатый день
Вторник, 30 апреля 1946,
Утреннее заседание

Доктор Дикс: Я начинаю представление доказательств с вызова доктора Шахта в качестве свидетеля, и я прошу Вашу Светлость разрешить доктора Шахту занять место свидетеля.

(Подсудимый Шахт занимает место свидетеля)

Председательствующий: Вы повторите за мной эту клятву: Я клянусь Господом — Всемогущим и Всевидящим — что я буду говорить чистую правду — и не утаю и не добавлю ничего.

(Свидетель повторяет клятву)

Вы можете сесть.

Дикс: Пожалуйста, кратко расскажите Трибуналу о вашем происхождении?

Шахт: Семьи обеих моих родителей веками жили в Шлезвиг-гольштейне, который до 1864 принадлежал Дании. Оба моих родителя родились как датские граждане. После аннексии Германией мой отец эмигрировал в Соединенные Штаты, куда уже эмигрировали его старшие братья, и он стал американским гражданином. Двое моих братьев, которые были старше меня, родились здесь. Позже здоровье моёй матери заставило отца вернуться в Германию.

Я обучался в Гамбурге. Я учился в университетах в Германии и Париже, и после получения своей докторской степени я был занят 2 года в экономических организациях. Затем я начал свою банковскую карьеру, и 13 лет я был в «Dresdner Bank», одном из крупных так называемых «Д» банков. Затем я принял своим собственным банком, который позже был слит с одним из «Д» банков, и в 1923 я оставил свою частную карьеру и поступил на общественную службу в качестве комиссара по немецкой валюте (Reichswahrungskommissar). Вскоре после я стал президентом Рейхсбанка, и я занимал эту должность до 1930, когда я подал в отставку.

Дикс: Почему вы подали в отставку с президента Рейхсбанка тогда?

Шахт: В двух существенных пунктах были разногласия между правительством и мной; одной была внутренняя финансовая политика правительства. С ужасной катастрофой проигранной войны и диктатом Версаля позади нас, было необходимо, по моему мнению, использовать экономные и умеренные методы в немецкой политике. Демократические и социалистические правительства того периода не могли понять этот пункт, но проводили безответственную финансовую политику, в особенности наращивая долги, которые в особенности брались в большой степени за рубежом. Было совершенно ясно, что Германия, уже тяжко обремененная репарационными платежами, ни при каких обстоятельствах не в состоянии добыть настолько много иностранной валюты насколько было необходимо для платежей по этим долгам. Мы даже не были способны платить репарации из своей собственной экономики.

Поэтому я возражал заключения этих долгов в которых различные правительства того периода оправдывали, и которые они которыми они также поощряли сообщества и частные компании. Я возражал этой финансовой политике и продолжительно, за рубежом и дома, предупреждал против такой политики наращивания внешних долгов. Зарубежные банкиры не слушали и не делали немецкого правительства. Это было в тот период, что если в Берлине один сдавал Adlon Hotel, Унтер — ден — Линден, можно не было быть уверенным, что финансовый агент не выйдет и не попросит не нужен ли кому займ.

Позже я сильно противостоял этим же самым людям, когда Германию принудили прервать платежи по её долгам. Но я желаю заявить здесь, что я всегда и по каждому поводу был против такой долговой политики. Это была одна причина. Другой причиной была сфера внешней политики. Я не только внёс свой вклад в создание молодого плана, но в 1929, я также помогал в создании молодежного комитета; так называемы молодой план имел результатом ряд улучшений для Германии, которые немецкое правительство приносило в жертву шаг за шагом в ходе последующих переговоров в Гааге. Таким образом финансовые и экономические условия нации снова расстроились. Я восстал против этого, и по обоим причинам я ушел в отставку со своей должности в качестве Reichsbankprasident в протест, в марте 1930.

Дикс: Господа Трибунал, в этой связи, могу я обратить внимание на экземпляр номер Шахт-6 моей документальной книги. Если Трибунал согласен, я хочу, с целью сократить представление документов в ходе допроса свидетеля, обратить ваше внимание на те документы, которые имеют прямую связь с вопросами разбирающимися свидетелем. Я думаю это приготовление согласуется с Трибуналом, поскольку оно сократить представление документов. Это документ номер Шахт-6, на странице 12 немецкой копии моей документальной книги и на странице 8 английской копии, Ваша Светлость, экземпляр номер Шахт-6. Это запись заявлений сделанных доктором Шахтом в ходе заседания подкомитета по вопросам финансов и денег от 21 октября 1926. Я думаю, мне нет необходимости зачитывать эти заявления. Они ссылаются на иностранные долги, которые только что упомянул доктор Шахт, и содержать те же мысли которые доктор Шахт только, что выразил Трибуналу, и подтверждающие, что эти мысли это не взгляды постфактум. Следовательно, не зачитывая их, я попрошу Трибунал принять юридическое уведомление о всём документе.

Я продолжу свой допрос.

(Обращаясь к подсудимому) Вы покинули свою должность в качестве президента Рейхсбанка. Что вы делали далее?

Шахт: Я отправился в небольшое поместье, которым я владел в деревне и проживал в нём как частное лицо. Затем в 1930 я совершил путешествие в Соединенные Штаты. Я отправился вскоре или непосредственно после выборов в Рейхстаг в сентябре 1930 и отправился в Нью — Йорк через Лондон. Там я около двух месяцев я читал лекции по вопросам представленным мне американскими друзьями.

Дикс: Когда вы впервые вступили в соприкосновение с национал-социалистической идеологией, с партией, и лично с Гитлером, и в особенности, когда вы прочли партийную программу и «Майн Кампф» Гитлера?

Шахт: За исключением одного повода я никогда в жизни не связывал себя с политикой партий. Даже в возрасте 26 мне был предложен уверенный избирательный округ в Рейхстаг, который я не принял, поскольку никогда не был заинтересован в политике партий. Мой интерес всегда лежал в сфере экономики и финансовой политики, но конечно, в общественных делах я всегда имел общий интерес, вытекающий из беспокойства за будущее моей страны и моего народа.

Поэтому, в 1919, я участвовал в основании Демократической партии.

Могу я сказать несколько слов о своих основах и духовном воспитании? Мой отец, всю свою жизнь, придерживался демократических идеалов. Он был фримасоном. Он был космополитом. Я имел, и всё еще имею, множество родственников по линии моей матери в Дании и по линии отца в Соединенных Штатах, до этих дней я в дружеских отношениях с ними. Я рос среди этих идей и я никогда не отрекался от этих основных концепций фримасонства и демократии и гуманитарных и космополитических идеалов. Позже я всегда оставался в очень близком контакте с зарубежными государствами. Я много путешествовал, и за исключением Ирландии и Финляндии не было страны в Европе, которую я не посетил. Я знаю Азию вплоть до Индии, Цейлона и Бирмы. Я часто отправлялся в Северную Америку, и прямо перед второй мировой войной началом намеревался отправиться в Южную Америку.

Я хочу подчеркнуть это не с целью показать, что я никогда не интересовался политикой партий. Вместе с тем, когда на выборах в сентябре 1930 партия Гитлера внезапно и удивительно получила 108 мест, я начал проявлять интерес к этому феномену; и на борту корабля плывшего в Соединенные Штаты я прочёл «Майн Кампф» и, конечно, также партийную программу. Когда я прибыл на другой стороне первым вопросом был, каким было моё мнение о Гитлере и партии, потому что естественно, каждый говорил о событиях в Германии. В своей первой публикации тогда — это было интервью — я однозначно произнес предупреждение и сказал, «Если вы люди за рубежом не измените политику к Германии, тогда вы вскоре получите гораздо больше приверженцев Гитлера в Германии чем было сейчас». В течение периода 2 месяцев, я говорил около 50 раз на публичных встречах, и всегда встречал понимание в вопросе репараций, ошибок Версальского договора, и экономических трудностей в Германии, и я вернулся с впечатлением, что общее американское отношение, отношение американского народа к нам, было именно скорее дружественным. Но по моей инициативе, а по совпадению, я вступил в соприкосновение с приверженцами Национал-социалистической партии. Мой друг, директор банка, пригласил меня в начале декабря 1930 на ужин с ним в его доме и встретиться там с Германом Гёрингом. Я сделал так и не получил действительно четкого впечатления из заявлений Гёринга и поведения. Он был во всех отношениях сдержан, умерен, и хорошо манерен, и он пригласил меня в свой дом с целью встретить Гитлера. В начале января моя жена и я ужинали с Гёрингом и его женой однажды вечером в их доме, и по этому поводу Фриц Тиссен был также приглашён. Было запланировано, что Гитлер также должен придти и поговорить с нами. Я скажу снова теперь, что апартаменты Гёринга были чрезвычайно умеренными и просто обставлены. У нас был простой гороховый суп и бекон и в особенности первая жена Гёринга производила великолепное впечатление. После ужина появился Гитлер, и последующий разговор велся таким путём, что, скажем так, 5 процентов было нашего и 95 процентов Гитлера. То, что он говорил касалось национальных вопросов, в которых он полностью соглашался с нами. Не заявлялось об экстравагантных требованиях, но с другой стороны национальные нужды Германии были четко подчеркнуты. В социальных вопросах Гитлер выражал ряд хороших идей; он был особенно намерен избегать классовой борьбы и устранить забастовки, локауты, и широкие споры о решающем вмешательстве государства в трудовые отношения и управление экономическими делами. Не было требований отмены частной собственности, но просто влияние на её направление. Нам эти идеи казались совершенно разумными и приемлемыми. Помимо этого, он открыл практическое не знание сфере экономики и финансовой политики, хотя в тот вечер он не заявлял, о знаниях этих предметов. Он просто попросил, чтобы мы в качестве представителей экономики должны понять его идеи и дать ему фактические советы. Такой была цель того вечера.

Дикс: Я сошлюсь на первый разговор с Адольфом Гитлером позже, но я хочу сейчас вернуться к вопросу, что я поставил ранее касающемуся вашего отношения к партийной программе и идеологии развивавшейся в книге «Майн Кампф». Я отмечаю это, потому что, как вы слышали, господа от обвинения имеют мнение, что определенные части партийной программы как таковые и также части книги «Майн Кампф», имели преступный характер, и что их преступный характер был признан непосредственно при их публикации. Поэтому я хочу попросить вас объяснить в подробностях ваше отношение тогда, также ваше отношение сегодня, к партийной программе и идеологии национал-социализма как она появилась в книге «Майн Кампф».

Шахт: Из слушаний в этом суде до сих пор у меня не создалось впечатление, что мнение обвинения касается преступного характера партийной программы как равнозначной. Я не был способен увидеть в партийной программе как таковой какой-либо знак преступных намерений.

Федерация всех немцев, которая всегда играла великую роль, всегда объявлялась только основой права на самоопределение. Положение Германии во внешней политике требовало выстраивания равенства немецкой нации с другими нациями; что включало отмену дискриминации, которую наложили на немецкий народ Версальским договором это совершенно ясно.

Земля и хлеб требовались для пропитания нашего народы и создания нашего растущего населения. Я не мог видеть, какое-нибудь преступление в этом, потому что после земли и хлеба добавлялось выражение слова в кавычках «колонии». Я всегда считал, что требование колоний, которое я сам поддерживал задолго до появления национал-социализма. Скорее странным, и по моему мнению, выходящим как — то за рамки были пункты касающиеся лишения евреев гражданских прав, но с другой стороны было заверение, что евреи были бы под охраной закона об иностранцах, то есть, объектом тех же законов, которые применялись к иностранцам в Германии. Я желал и всегда требовал, чтобы такая юридическая охрана должна при любых обстоятельствах даваться евреям. К сожалению им не была дана такая охрана. Для остальных подчеркивалось, что все граждане должны иметь равные права и обязанности.

Продвижение популяризаторского образования отмечалось как плодотворное, и также гимнастика и спорт требовались для улучшения общественного здоровья. Борьба против преднамеренной политической лжи требовалась, которую Гёббельс после проводил очень энергично. И, прежде всего, требование было сделано о свободе всех религиозных конфессий и о принципиально позитивном христианстве.

То есть, в сущности, содержание программы Национал-социалистической партии, и я не мог видеть, чего-либо преступного в ней. Она была, именно, весьма своеобразна если, она была программой преступной партии, мир поддерживал продолжающиеся политические и культурные контакты с Германией два десятилетия, и десятилетия с национал-социалистами.

Что касалось книги «Майн Кампф», мои суждения всегда были теми же с самого начала, что и сегодня. Эта книга написана худшего типа немцем, человеком пропаганды, который был сильно заинтересован в политике, не сказать фанатично, полуобразованным человеком, которым для меня всегда был Гитлер. В книге «Майн Кампф» и отчасти также в партийной программе был один пункт, который сильно меня волновал, и что был абсолютно не понимаем для всех экономических проблем. Партийная программа содержала несколько лозунгов, таких как, «Общественные интересы превыше частных интересов» и так далее, и затем «принудительный слом финансовых интересов» и похожие фразы, которые не могли возможно означать, что-либо осмысленное. Это же являлось правдой и для «Майн Кампф», которая не интересовалась точкой зрения экономической политики и соответственно не интересовала меня.

С другой стороны, относительно внешней политики содержащейся в «Майн Кампф», по моему мнению, много крупных ошибок, потому что она всегда игралась с идеей, что внутри европейского континента жизненное пространство для Германии исчерпано. И если вместе с тем я позже сотрудничал с национал-социалистическим рейхсканцлером, тогда была очень простая причина для расширения немецкого пространства на Восток была в книге сделана особенно независимой от одобрения британского правительства. Поэтому, мне, верилось, что я очень хорошо знал британскую политику, она казалась утопичной и не было опасности мне принимать эти теоретические экстравагантности Гитлера как-нибудь более серьезно, чем делал я. Мне было ясно, что каждое территориальное изменение на европейской территории предпринятое силой было бы невозможным для Германии, и не было бы одобрено остальными нациями.

Кроме того, «Майн Кампф» имела ряд очень глупых и многозначительных заявлений, но, с другой стороны, она имела много разумных идей, также; я хочу отметить, что мне в особенности нравились две вещи: первое, что любой кто различал с правительством и с политическими вопросами обязывался заявлять о своём мнении правительству, что, несмотря на демократические или скорее парламентарное правительство собственно заменялось правительством фюрера, вместе с тем фюрер мог оставаться лишь, если он был уверен в одобрении всего народа, другими словами, что фюрер также зависил от плебисцитов демократического характера.

Дикс: Доктор Шахт, вы сейчас описали впечатление, которое вы получили от первого вашего развговора с Адольфом Гитлером, как и от изучения партийной программы и «Майн Кампф». В верили, что вы способны работать с Адольфом Гитлером и какие практические выводы вы извлекли из этого первого разговора с Адольфом Гитлером?

Шахт: Работа с Адольфом Гитлером не обсуждалась со мной лично, поскольку я был частным лицом и не интересовался партийной политикой и соответственно после этого разговора я ничего не делал совсем для создания для себя личных отношений с окружением Гитлера. Я просто отправился назад на свою ферму и продолжал жить там, как частное лицо. Так что лично, для себя я не сделал каких-либо выводов, но я сделал другой вывод. Я уже сказал, что я естественно имел в сердце будущее своей страны. После этого разговора я непрерывно подчеркивал рейхсканцлеру Брюнингу и умолял его сформировать и возглавить кабинет включив в него национал-социалистов, потому что я верил, что лишь таким путём огромный импульс, огромный пропагандисткой горячка, которую я заметил у Гитлера, могла быть поймана и впряжена — постановкой национал-социалистам практической правительственной работы. Оставив их в оппозиции где они могли стать лишь еще более опасными, но включив их в правительство и посмотреть, чего они достигнут и не будут ли они сглажены в правительстве внутри правительства. Это было предложение и самый срочный запрос сделанный мной Брюнингу, и я могу сказать, что согласно моему впечатлению Гитлер был тогда совершенно готов к этому. Брюнинг ни при каких обстоятельствах не мог быть склонён к такой политике и в последствии был позже сломлен.

Дикс: Позвольте нам остановиться и разобраться с партией. Обвинительное заключение заявляет, что вы были членом партии. Итак, Гёринг уже сказал, что Гитлер жаловал золотой партийный значок только как род награды. У вас есть, что-нибудь добавить к этому заявлению Гёринга?

Шахт: Я не знаю, упоминалось ли это здесь; золотой партийный значок был в январе 1937 вручён всем министрам и также всем военным персонам в кабинете. Последние вовсе не могли становиться членами партии; следовательно, награждение партийным значком не влекло за собой членства. Об остальном я думаю свидетельствовал Гёринг на даче показаний. Я могу упомянуть ещё одну вещь. Если я бы был членом партии, тогда несомненно, когда я был отстранён от должности министра без портфеля в январе 1943, партийный суд вступил бы действие, поскольку в случае неподчинения Гитлеру был очевиден. Я никогда не был перед партийным судом и даже, когда по поводу моёй отставки я вернул золотой партийный значок потребовали от меня, я не говорю, мне не говорили, что меня исключили из партии, поскольку я не состоял в партии. Мне было лишь сказано «вернуть золотой знак партии, который был пожалован мне», и я своевременно выполнил.

Думаю я не смогу, добавить чего-либо ещё к уже сделанным заявлениям.

Дикс: Тогда обвинительное заключение ошибочно в этом положении?

Шахт: Да; в этом положении абсолютно ошибочно.

Дикс: Почему вы не стали членом партии?

Шахт: Простите меня, но я противостоял целому ряду положений национал-социалистической идеологии. Я не уверен, что это было совместимо с моим полностью демократическим отношением изменить партийную программу, и в которой не в формулировках, но через исполнение партией точно нет — с течением времени — приобретал какую-либо пользу для меня.

Дикс: Поэтому, вы не стали членом партии по принципиальным причинам?

Шахт: Да, по принципиальным причинам.

Дикс: Итак, ваша биография была опубликована неким доктором Ройтером в 1937. Там, также, верно заявлено, что вы не были членом партии; но биограф приводит иные тактические причины вашего отказа вступать в партию; и он упоминает возможность быть более влиятельным вне партии и так далее. Может быть это желательно, поскольку биография упоминалась в ходе слушаний, чтобы вы кратко заявили о ваших взглядах об этом положении?

Шахт: Я думаю тогда Гитлер имел впечатление, что я мог быть полезен ему извне партии и могло быть, что доктор Ройтер имел сведения об этом. Но меня скорее нельзя делать ответственным за произведения доктора Ройтера, и в особенности я хочу возразить факту, что обвинитель, который представлял обзор против меня описал эту книгу доктора Ройтера в качестве официальной публикации. Конечно эта книга это личная работа журналиста, к которому я имел отношение, но который точно заявлял о собственных мнениях и идеях.

Дикс: Вы говорили на публике по поручению Гитлера на июльских выборах в 1932?

Шахт: До июльских выборов в 1932, которые дали тот огромный успех для Гитлера, я никогда не был активным также публично или лично по поручению Гитлера, за исключением одного, вероятно, или двух — я теперь вспомнил, это случалось однажды — Гитлер направил члена партии ко мне, который имел планы в экономике, финансовых или валютной политике; Гитлер мог сказать ему, что он должен проконсультироваться со мной о том были ли эти планы воплотимыми на практике. Я могу сказать историю кратко: это был гауляйтер Ровер Ольденбурга. В Ольденбурге нацисты уже пришли к власти до 1932 и он был там министром — президентом. Он хотел ввести в Ольденбурге собственную валюту, последствием чего было, что Саксония ввела свою собстсвенную саксонскую валюту, Вюртемберг ввёл свою собственную валюту, и Баден имел свою собственную валюту, и так далее. Я обсмеял весь вопрос тогда и отправил телеграмму Гитлеру, говорящую, что экономические потребности немецкого Рейха не могли быть удовлетворены такими чудесами. Если я пренебрёг этим делом, которое могло выстроить какого-то рода частную связь, тогда я могу сказать, что ни лично ни публично, ни в речах, ни в произведениях, я не касался Гитлера или его партии и я никаким способом не рекомендовал партии.

Дикс: Вы голосовали за национал-социалистов в июле 1932?

Шахт: Нет, я не думал об этом.

Дикс: Обвинение сейчас составило ряд пунктов, которыми оно хочет подтвердить, что вы были сторонником национал-социалистической идеологии. Я собираюсь назвать их один за одним, и прошу вас заявить о вашем взгляде на каждый из них. Первое, что вы были противником Версальского договора. Вы хотите сказать, что-либо об этом?

Шахт: На самом деле меня это удивило услышать такой упрек от американского обвинителя. Лейтенант, который говорил, вероятно, слишком молод, чтобы самому быть опытным, но он должен знать это из своего образования; в любом случае, для всех нас, кто жил в то время, это было одним из выдающихся событий, что Версальский договор был, отвергнут Соединенными Штатами, и, если я не ошибаюсь, отвергнут при громком одобрении всего американского народа.

Причины совершения такого действия были также и моими причинами по отвержению договора; он находился в противоречии с Четырнадцатью пунктами Вильсона, которые единодушно согласовывались, и в сфере экономики он содержал нелепости, которые точно не могли работать для развития всемирной экономики. Но я точно не обвиняю американский народ в приверженности нацистской идеологии, из-за отрицания Версальского договора.

Дикс: Обвинение также утверждает, что вы уже были долгое время немецким национал-социалистом, не просто немецким патриотом, но немецким националистом и экспансионистом. Вы хотите заявить о своей позиции в этом отношении?

Шахт: Вы сами, подчеркивая слово «патриот» признали, что должно быть ясно, что значит националист. Я всегда был горд принадлежать к нации, которая более чем тысячу лет была одной из ведущих цивилизованных наций мира. Я был горд принадлежать к нации, которая дала миру таких людей как Лютер, Кант, Гёте, Бетховен, упомянув лишь некоторых. Я всегда интерпретировал национализм как желание нации быть примером остальным нациям, и поддерживать ведущую позицию в сфере духовного и культурного достижения через высокие моральные стандарты и интеллектуальное достижение.

Джексон: С позволения Трибунала, мне кажется, что мы уйдем очень далеко от предъявленных обвинений в этом деле, и в особенности если они будут предшествовать заявлению о позиции обвинения.

Мы не предъявляем обвинения против доктора Шахта, потому что он противостоял Версальскому договору; мы полагаем это было правом любого немецкого гражданина делать это любыми средствами без войны. Мы не возражаем ему как патриоту Германии любыми средствами без войны. Единственная цель понять, что его отношение к этим вопросам было в связи с обвинением, что он подготавливал и ускорял войну.

Председательствующий: Что вы на это скажете доктор Дикс?

Дикс: Я с готовностью и радостью услышал сказанное Джексоном, но я должен процитировать из Валленштейна, «Перед ужином мы услышали иную версию». Нет сомнения — и однажды, потому что я думал меня не поняли, я даже снова спросил — что преступный характер партийной программы, преступный характер содержания «Майн Кампф» — упрекаются сами по себе, говоря по крайней мере, отмечая совершенные преступления позже — сознательное сопротивление Версальскому договору — и далее обвинение было о экспансионисте и националисте, все эти вещи непрерывно в течение слушаний здесь содержались против доктора Шахта с целью укрепить основание обвинений выдвинутых против него.

Если господин Джексон теперь с отрадной откровенностью заявляет, «Мы совсем не порочим Шахта в противостоянии Версальскому договору; мы не утверждаем, что он был более чем патриотом, то есть, националистом в смысле описанном выше, и мы не поддерживаем также, что наши заявления это косвенные улики о его дальнейшем сотрудничестве, его финансовом сотрудничестве, в программе перевооружения, которое наоборот прямо указывают на его намерение содействовать ведению агрессивной войны» — если теперь это заявляется однозначно обвинением, тогда мы можем развеять очень много вопросов, которые я намеревался поставить в ходе своего допроса свидетеля; Тогда я с радостью оставлю весь предмет об экспансионизме и национализме Шахта. Мы еще не упоминали экспансионизм; господин Джексон еще не упоминал его. Однако, я не думаю, что обвинение отзовёт обвинение в экспансионизме, то есть экспансии немецкого жизненного пространства в Европе. Я не уверен в этом, но мы точно услышим об этом. Как я сказал, если эти обвинения, которые будут отозваны, тогда я могу опустить эти вопросы и моему клиенту нет необходимости отвечать на них.

Джексон: Конечно, я не делал таких предположений, как предполагает доктор Дикс. Моё заявление было четко сделано на открытии и ясны сейчас, что он имел полное право быть против Версальского договора и быть немецким националистом и следовать этим целям всеми средствами без войны. Я не хочу, чтобы мне вкладывали слова об очень пространных заявлениях доктора Дикса.

Моё заявление было четко сделано на открытии, и эти вопросы как то Версальский договор и национализм и Lebensraum, как и политические и философские вопросы, не определяет суд. Мы не собираемся спрашивать вас был справедливым Версальский договор или нет. Он был документом. Они имели право делать то, что могли для отказа от него всеми средствами без войны.

Обвинение против доктора Шахта в том, что он готовил, сознательно, пособничая таким вещам посредством агрессивного вооружения. В этом суть обвинения в деле против него.

Дикс: Тогда в этом положении…

Председательствующий: Доктор Дикс, я думаю дело обвинения было ясно с самого начала, что все эти вопросы только предполагаются, когда они входят в намерение организовать войну.

Дикс: Чистая правда. Мне не нужно ставить такие вопросы, если обвинение больше не использует эти обвинения как косвенные улики о его намерении вести агрессивную войну, но господин Джексон еще не делал заявлений в этом отношении. Но кажется нет сомнения — и я не думаю, что я недопонимаю обвинение — что с целью подтвердить намерение Шахта вести агрессивную войну, обвинение сошлется на противостояние Шахта Версальскому договору, его национализму и экспансионизму, то есть, расширению Lebensraum. Мы не хотим делать академические или теоретические заявления об идеях Lebensraum и национализмом, но до тех пор пока эти идеи, которые обвинение считает оправданным придерживаться, до тех пор пока эти характеристики считаются частью подтверждения его намерения, мой клиент должен иметь возможность рассказать Трибуналу, что он подразумевал под Lebensraum если он когда-нибудь говорил о нём, о чём я еще не знаю. Но вместе с тем, этот вопрос еще не совсем ясен между мной и господином Джексоном, и что я полностью не согласен с тем, что сказала Ваша Светлость…

Председательствующий: То о чём вы спрашиваете его о его взглядах на национализм. Это то, о чём вы его спросили, его взглядах на национализм, и это выглядит тратой времени.

Дикс: Я поставил ему это, так он был обвинен в национализме и экспансионизме, и что обвинение следовательно сделало вывод, что он планировал агрессивную войну финансируя вооружение; теперь он показал, конечно, что…

Председательствующий: Господин Джексон указал на то, что обвинение никогда не говорило, что он просто имел взгляды националиста и экспансиониста, но, что он имел эти взгляды и намеревался вступить в войну с целью применить их.

Дикс: Да, Ваша Светлость, но полагается, что эти мнения были подтверждениями — одним среди других — что он имел намерение вести агрессивную войну; что они следовательно составили то, что мы юристы называём косвенными уликами о его намерении вести войну, до тех пор пока этот аргумент — он больше не обвинение вменяемое Джексоном, но аргумент обвинения…

Председательствующий: В этом нет вопроса. Он согласен, что он придерживался этих взглядов. Следовательно совершенно излишне вдаваться в этот факт. Единственный вопрос придерживался он их с невиновным намерением достижения их мирными методами, или он придавал преступные намерения в достижении их войной.

Дикс: Я лишь желаю сказать, ещё одну веешь об этом. Экспансионизм еще не обсуждался. Имевший экспансионистские намерения доктор Шахт, точно не вызовет возражений господина Шахта. Следовательно…

Председательствующий: Доктор Дикс, я думаю, что вы можете задать ему вопросы об экспансионистах, его идеях о том кем были экспансионисты, что он подразумевал под экспансией, но в остальном мне кажется, вы просто подтверждаете именно то же самое, что подтверждает обвинение.

Дикс: Я полностью согласен. Доктор Шахт, вы были…

Председательствующий: Мы прервемся.

(Объявлен перерыв до 14 часов)

Вечернее заседание

Дикс: Я думаю, доктор Шахт, что мы оба будем говорить немного медленнее и делать паузу между вопросом и ответом.

Итак, пожалуйста ответьте на обвинение обвинения, что вы были экспансионистом. Пожалуйста определите свою позицию.

Шахт: Никогда в своей жизни я не требовал даже пяди земли не принадлежащей Германии, ни когда-либо я поддерживал такую идею.

У меня мнение, что ни национально пытаться властвовать и править иностранными народами, ни приобретение иностранной территории это политически оправданное действие.

Эти два вопроса, с которыми мы наиболее столкнулись в настоящем.

Я могу вероятно добавить, с целью разъяснить свою позицию, то как я понимаю национализм, и то почему я был против каждой и любой формы экспансионизма. Всего одно предложение будеи достаточным, предложение из речи произнесенной мной в августе 1935. По этому поводу я сказал, и я цитирую:

«Мы хотим выразить уверенность, что самоуважение требует уважения от остальных, и сохранение национальной индивидуальности не должно означать умаления индивидуальности остальных; в отношении действий остальных мы уважаем свои собственные действия; и в борьбе экономического соревнования можно быть победителем в конце единственно путем примера и развития, не через методы насилия или грубости».

Дикс: Согласно мнению обвинения, в 1936 году вы публично угрожали войной, по какому поводу вы предположительно говорили, что дух Версаля был инструментом отжившей военной мании. Я ссылаюсь на документ ЕС-415, документ на который ссылалось обвинение.

Шахт: Я никогда не понимал, в ходе слушаний, как в этой цитате могла быть угроза войной. Цитата завершалась словами — и я должен процитировать на английском, потому что у меня передо мной есть английские слова:

«Дух Версаля пропитан яростью войны, и не будет подлинного мира, прогресса или восстановления пока мир придерживается этого духа. Немецкий народ не устаёт произносить такое предупреждение».

Вывод говорит, что немецкий народ не устанёт произносить такое предупреждение. Мне кажется само собой разумеющимся, что настоящее выражение приводилось мной как факт, что я предупреждал остальных от сохранения военной мании. Я не предупреждал своих, но весь мир, избегать придерживания духу Версаля.

Дикс: Обвинение далее обвиняет вас в этой связи, что вы публично одобряли идею Lebensraum для немецкого народа. В этой особой связи сделана отсылка к вашей речи произнесенной во Франкфурте 9 декабря 1936, в которой вы сказали: «Германия имеет слишком ограниченное Lebensraum для своего населения».

Шахт: Эта речь от 9 декабря 1936 была речью которая касалась восстановлению колониальных прав Германии. Я никогда не требовал какого-либо Lebensraum для Германии, кроме колониального пространства. И на этом примере, снова, я удивлен, что американский обвинитель обвиняет меня в моих усилиях в этом направлении, потому что Четырнадцать пунктов Вильсона, которых печально не придерживались позднее, принимали во внимание колониальные интересы Германии. В последствии, я говорил снова и снова: «Если вы хотите мира в Европе, дайте Германии экономическую отдушину в которой Германия может развиваться и из которой она сможет удовлетворить свои потребности. Иначе Германия будет центром беспокойства и проблем для Европы».

Я хочу процитировать одно предложение из произнесенной мной ночью:

«Мир в Европе, вместе с миром во всём мире, зависит от того будут или нет у плотно населенных территорий в Центральной Европе средства для существования».

Я подчеркиваю эту точку зрения снова и снова, но никогда я не связывал эти взгляды с идеей вооруженного конфликта.

Я хочу процитировать другое предложение из той же речи: «Я не упоминаю это соображение к частям Германии оторванным от неё» — и я говорю об утратах страдаемых Германией — «с целью чтобы мы могли сделать вывод о воинственных намерениях; вся моя позиция и моя работа ведут к цели принесения мира в Европу посредством мирных и осмысленных соображений и мероприятий».

Председательствующий: Пожалуйста, вы приведете мне номера ПС и номера экземпляров этих двух речей?

Дикс: Я не могу сейчас, Ваша Светлость, я извиняюсь но я попытаюсь получить их и приобщить их письменно. Последняя речь в Франкфурте, и остальные…

Председательствующий: Хорошо. Вы приведете их письменно, не так ли?

Дикс: Да, именно.

Шахт: Вероятно если это допустимо я могу сослаться на два других предложения из моей статьи, которую я опубликовал в «Foreign Affair», известном американском журнале, в 1937 году. У меня есть передо мной немецкий перевод, который говорит, во введении, и я цитирую:

«Я делаю эти вступительные замечания с целью разъяснить ситуацию. Колониальная проблема сегодня, как и в прошлом, для Германии это не вопрос империализма или милитаризма, но всё еще уверенный и простой вопрос экономического существования».

Вероятно, я могу сослаться на положение, что очень влиятельные американцы были полностью согласны с таким взглядом. У меня есть заявление сделанное сотрудником президента Вильсона, полковником Хаусом, который делал известное различие между «имевшими» и «не имевшими», и который был особенно влиятелен в оправдании учёта немецких колониальных интересов. Вероятно я могу избежать цитирования.

Дикс: В этой связи я хочу отметить документ представленный обвинением, документ Л-111, экземпляр США-630. Этот документ касался вашего разговора с американским послом Дэвисом, которым вы обвиняетесь в косвенных угрозах нарушения мира.

Шахт: Я уже только, что излагал, что я постоянно говорил, что у Европы не будет мирного развития, если там нет средств для существования для полностью перенаселенной Центральной Европы, и я думаю условия в настоящем показывают насколько я был прав — просто в невозможности прокормить эти массы народа внутри Европы. И помимо этого я имел интерес в отвлечении совершенно неправильных идей Гитлера от Восточной Европы и поэтому постоянно изо всех сил направлял его внимание на колониальную проблему, так чтобы я мог отвлечь его от безумных идей экспансионизма на Востоке. Я вспоминаю, что в 1932, незадолго до получения им должности, у меня был разговор с ним в котором впервые я доносил ему эти факты и в особенности говорил ему, что полной бессмыслицей было бы думать об экспансии на Восток.

Затем, постоянно, в последующие годы, снова и снова, я говорил ему о колониальной проблеме, до конца лета 1936 у меня была возможность следовать моим идеям и Гитлер поручил мне миссию, о которой я предложил ему, отправиться в Париж для обсуждения с французским правительством удовлетворительного решения вопроса колоний для Германии. Это действительно произошло летом 1936. И к своему и остальных сторонников мира, удовлетворению, я могу сказать, что правительство Леона Блюма, который был тогда в должности, показало отрадную оценку такому решению европейской продовольственной и экономических проблем, и со своей стороны заявило, что оно было готово заниматься колониальной проблемой с целью вероятного возвращения одной или двух колоний Германии. Леон Блюм тогда предпринял, по договоренности со мной, информирование британского правительства об этих разговорах с целью получить его согласие или внести обсуждение этой проблемы в британское правительство. Это в действительности произошло, но британское правительство месяцы хранило молчание прежде чем окончательно решило о какой-либо позиции в этом вопросе и так дискуссии затянулись до первых месяцев гражданской войны в Испании и ушли в тень и вытеснились проблемами испанской гражданской войны, так что продолжение обсуждения этой колониальной проблемы так не пришло.

Тогда, в январе 1937, когда американский посол в Москве, посол Джозеф Дэвис, посетил меня в Берлине, я был скорее раздражен медлительностью с которой британское правительство встретило эти предложения и соответственно я вышел далее с просьбой к пониманию и поддержке американского посла Дэвиса о всём вопросе. Я постоянно пытался и непрерывно получить понимающую поддержку представителей американского правительства. Я пытался снова и снова поведать этим господам о внутренних условиях и развитиях внутри Германии, рассказывая им насколько возможно и совместимо с немецкими интересами и держать их проинформированными. Это относилось к послу Дэвису, послу Додду, послу Буллиту, когда он был в Берлине, и так далее.

Разговор с послом Дэвисом упоминается в документе, который представило обвинение, докуменете Л-111, и который взят из книги, в которой посол Дэвис написал о своей миссии в Москву и мы вероятно вернёмся к этой книге позже.

О жесте в своём разговоре с Дэвисом я хочу процитировать снова лишь одно предложение, которое я снова процитирую на английском, поскольку к меня есть в распоряжении только английская книга.

«Шахт честно предупреждал, что некоторый такой возможный план мог развиваться если дискуссии были бы открыты; и что, при успешности, освободили Европу от военной угрозы, освободили народы от огромных расходов на вооружение, восстановили свободу международной торговли, дали выход бережливости и естественным способностям его народа и изменили их настоящее отчаяние на будущую надежду».

Дикс: В этой связи письменные показания Фуллера играют важную роль, это экземпляр США-629, и документ ЕС-450. Согласно этим письменным показаниям, вы предположительно объявили Фуллеру, что если Германия не получит колоний путём переговоров она их возьмёт. Пожалуйста, определите свою позицию об этом заявлении.

Шахт: В немецкой драме интриган инструктируется тираном, чтобы довести человека чести до краха, и он говорит в ответ, «Просто позвольте мне сказать одно слово этому человеку, и я соответственно вздёрну его». Я думаю, господа судьи, что в этом зале суда нет ни одного человека, который время от времени в своей жизни не сказал неудачного слова. И как легко это когда ты говоришь на иностранном языке, которым ты мастерски не владеешь».

Господин Фуллер знал меня как уважаемого делового человека, и это обсуждение, которое здесь воспроизведено сделано несомненно согласно его лучшим сведениям. Он сам правильно сказал, что даже он пытался представить точные слова, он не смог гарантировать, что каждое и всякое слово было сказано. Но если я говорил эти слова, тогда они кажутся лишь, тем что я сказал мы немцы должны иметь колонии и мы должны их иметь. Сказал ли я, «Мы возьмем их» или «Мы получим их», что конечно для меня невозможно с точностью сказать сегодня спустя период в 10 лет.

Представитель обвинения также придумал выражение «Мы их возьмем», немного насыщенней в отношении и следовательно я думаю добавил слегка, когда дважды говорил в своём представлении обвинений, что я говорил, «Мы возьмем эти колонии силой», и по второму поводу он даже сказал, «Мы возьмем эти колонии силой оружия». Но «силой» или «силой оружия» не упоминались во всёх письменных показаниях Фуллера. И если я использовал такое слово или использовал его только для усиления, господин Фуллер имел бы причину сказать: «Значит вы хотите взять колонии силой; как вы ожидаете сделать это?» Это было бы полной бессмыслицей утверждать, что Германия даже способна взять заморские колонии силой. Ей не хватало — и всегда не хватит — владычества в морях, которое необходимо для этого.

Фуллер не исключил моей манеры выражения и в его разговоре он непосредственно продолжил — я цитирую:

«Вы упоминали недавно, что необходимое сырье не могло быть получено, в силу немецкой нехватки иностранной валюты. Вам поможет стабилизация?»

Поэтому, скорее, чем стать раздраженным о факте, что я хотел колонии силой — нечто о чём я никогда не говорил и что противоречило моим взглядам, как я уже заявлял — он непосредственно продолжил об иностранной валюте и стабилизации.

Дикс: Обвинитель утверждает далее, что вы были заинтересованы в покорении соседней территории в Европе.

Шахт: Это вопрос не настолько безобиден как предыдущая ошибка обвинения. На предшествующем допросе, я обвинялся в следующем, и обвинитель, представляя свои обвинения здесь, ссылалось на факт — я цитирую обвинителя:

«16 апреля, по поводу конференции в Париже о репарационных платежах, Шахт сказал, «Германия в целом может заплатить, только если коридор и Верхняя Силезия вернуться Германии».

Это из допроса от 24 августа 1945. Согласно дословному протоколу допроса, я ответил:

«Могло быть, что я так сказал».

Конечно, что о формулировке заявления, которое я сделал от 10 до 15 лет назад, я не вспомнил этого. Но я помнил, что в связи с коридором и Верхней Силезией я сделал замечание, и поскольку я полагал, что если обвинение представило эту запись мне она была точным стенографическим протоколом, по этой причине и говорил, что могло быть, что я сказал что-то такое. Обвинение взяло «может быть» и из этого построило следующее предложение:

«Эта цитата была зачитана Шахту, и он сказал, что она была правильной».

Это утверждение обвинения, поэтому ошибочно. Я сказал, «Могло быть, что я сказал нечто в этом отношении», но я не скажу, что это заявление, что было мне представлено было верным.

Затем, к счастью, в своём заключении здесь, я смог получить свою книгу, книгу, которую я написал о прекращении репарационных платежей, которая была опубликована в 1931 и в которой я к счастью привел текст моего заявления по вопросу с которым мы сейчас разбираемся. У меня есть точный текст, и я хочу сказать, что эта книга приобщена в качестве доказательств, и из текста кажется, что я дословно сказал:

«Относительно проблемы немецкого продовольствия и поставок продовольствия, в особенности, что импорт продовольствия снизился» — я прошу прощения — «что импорт будет снижен» — снова извиняюсь. Я не мог прочитать это — «что импорт продовольствия будет снижен и частично замещен домашней продукцией. Поэтому мы не могли позволить фактическому недосмотру, чтобы импорт сельскохозяйственных излишков с восточных территорий Германии утрачен с утратой и что обширная территориях, которые были почти исключительно аграрными отделены от Рейха. Поэтому экономическое обеспечение той территории, Восточной Пруссии, снижалось постоянно и правительство Рейха должно поддерживать и субсидировать его. Следовательно, постоянно, подходящие меры должны были предприниматься, которые значительно сокращали возможности Германии по платежам».

Дикс: Ваша Светлость, это из нашей документальной книги, документ Шахт-16, немецкая страница 38, английская страница 44.

Шахт: Эта цитата абсолютно не согласуется с заявлением представленным мне на допросе, и не каким способом не приводит к выводу впоследствии, что я был в пользу возврата территорий. Что я требовал было то, чтобы отделение этих территорий учитывалось, при определении способности Германии вносить репарационные платежи. Когда обвинитель в своей речи добавил: «Я хочу указать на то, что с той же самой территории началась война в сентябре 1939». Я думаю, эта инсинуация, которая скорее характеризует обвинителя, нежели меня, против кого она намечалась.

Дикс: Как часть косвенных улик, то есть, непрямых доказательств о стремлении к агрессии, в которой вы обвиняетесь, обвинение включило ваше пожелание — предположительно ваше желание — аншлюса Австрии. Будьте любезны заявить о своей позиции по этому обвинению?

Шахт: С 1919 я считал аншлюс Австрии неизбежным, и в национальном смысле, то есть, духовном и культурном, он приветствовался. Но экономически аншлюс Австрии не был бы для Германии настолько преувеличенным как ответственным, я всегда знал. Но желание австрийского народа принадлежать, быть включенными в Германию — я беру это желание как своё собственное и скажу, что если здесь есть шесть с половиной миллионов человек, которые спонтанно в 1919 и позже на бесчисленных демонстрациях выражали свою волю быть включенными в братство с великой Германией, это было событием которому не немцы могли бы противостоять, но в интересах Австрии должна воспрниматься с радостью. В этом смысле я всегда благосклонно и уважая желание Австрии принадлежать к Рейху и хотел осуществить путём насколько более быстрым внешнеполитическими условиями позволявшими это.

Дикс: Моё внимание снова обратили тот факт, что вы всё еще говорите слишком быстро и что перевод отстает немного. Будьте добры говорить немного медленнее.

Каким было ваше внимание о включении Судетов в Германию?

Шахт: Касаясь включения Судетов, я никогда не думал о какой-либо такой вещи. Конечно, Чехословакия была европейской проблемой, и было печально, что в этом государстве, которые имело пять с половиной миллионов чехов, два с половиной миллиона словаков и около трёх с половиной немцев, немецкий элемент не имел средств выражения. Но только, потому, что чехословацкая проблема была не чисто немецко-чешской, но также словацко-чешской проблемой, я видел решение этой проблемы таким путём и желал такого пути, чтобы Чехословакия должна конституироваться как федеративное государство, похожее вероятно на Швейцарию, разделенное на три различных, культурно отделенных, но политически унифицированных территорий, которое бы гарантировало единство немецко-чешско-словацкого государства.

Дикс: Каким было ваше мнение и отношение к проблеме войны; этим я подразумеваю, что касалось философских, идеологических и практических соображений?

Шахт: Я всегда считал войну одной из наиболее разрушительных вещей, которой человечество придумало и по основным принципам путём за всю свою жизнь я был пацифистом.

Дикс: Доктор Шахт, в ходе вашего осмысленной и мыслительной жизни вы точно учитывали фундаментальные и обоснованные различия между законным и этически обоснованным солдатством и милитаризмом в его различных дегенеративных формах. Что вы подразумевали последним и каким было ваше отношение к нему, то есть, милитаризму?

Шахт: Конечно я видел необходимость обороны страны на случай войны или угроз, я придерживаюсь этой теории. В этом смысле я всегда был в пользу Вермахта, но профессию солдата я считал полной лишений и характеризовывающуся безвольностью и готовностью жертвовать, не потому что вероятно в течение войны солдат отдавал свою жизнь — то есть долг каждого гражданина призывного возраста — но потому что вся его цель и устремление должно было направляться до конца, чтобы никогда не было сомнения в том чему его учили. Солдат, кадровый офицер, который в действительности не пацифист, реально по моему мнению промахивался от своего призвания. Впоследствии, я был всегда противником каждого военного отступления и эксцесса. Я всегда был против милитаризма, но я считал, что солдатство сознательно ответственно это высший призыв которому может следовать гражданин.

Дикс: Итак, Джордж Мессершмит, как вам известно, генеральный консул Соединенных Штатов в Берлине однажды, сказал в одном из его разнообразных письменных показаний подготовленных обвинением, что вы говорили ему, о нацистских агрессивных намерениях. Будьте любезны заявить о своей позиции в этом отношении?

Шахт: Прежде всего, я хочу заметить, что конечно я никогда не делал заявлений такого рода, ни господину Джорджу Мессершмиту ни кому-либо ещё. Что касается этих трёх письменных показаний господина Мессершмита, которые были представлены обвинением, я сделаю дальнейшее заявление.

Господин Мессершмит утверждает, что у него были частые и множественные личные разговоры со мной, и я заявлю здесь сейчас, что согласно точным воспоминаниям, я видел господина Джорджа Мессершмита вероятно два или три раза за всю свою жизнь. Господин Джордж Мессершмит представлял сам наличие множественных контактов и многих личных разговоров со мной, и он утверждает далее, что его официальная должность привёла его к контакту со мной как с президентом Рейхсбанка и министром экономики.

Я не вспоминаю приёма господина Мессершмита в своём ведомстве. Господин Джордж Мессершмит взяв две или три дискуссии и принялся меня характеризовать. Он назвал меня циничным, амбициозным, эгоистичным, тщеславным, двуличным. Я к сожалению, не в состоянии дать аналогичную полную картину характера господина Мессершмита. Но я должен точно оспорить его достоверность.

И как первую причину для этого я хочу процитировать общее замечание господина Мессершмита. В его письменных показаниях от 30 августа 1945, документ 2385-ПС, господин Джордж Мессершмит сказал, и я цитирую: «Когда Нацистская партия взяла Германию, она представляла только небольшую часть немецкого населения».

Вопреки этому, я скажу, что перед взятием Нацистская партия взяла Германию она занимала около сорока процентов из всех мест Рейхстага. Такой процент господин Мессершмит назвал маленькой частью немецкого населения. Если дипломатические доклады отовсюду достоверны, как и в этом примере, это неудивительно, что нации не поняли друг друга.

Я хочу всё еще поправить особое замечание господина Мессершмита. Господин Мессершмит утверждает, как я цитировал минуту назад, что его обязанности привели его к контакту со мной в качестве министра экономики. В своих письменных показаниях от 28 августа, 1760-ПС, господин Мессершмит сказал, я цитирую: «В течение волны террористической деятельности в мае и июне 1934, я уже приступил к своим обязанностям американского поверенного в Вене». В августе 1934 я стал министром экономики, в то время как с другой стороны, господин Мессершмит, уже в мае 1934, приступил к своим официальным обязанностям в Вене; но это не предотвратило господин Мессершмита от утверждения, что его официальные обязанности привели его к частому контакту со мной в качестве министра экономики. Я думаю этого достаточно, чтобы оценить правильно качества памяти господина Мессершмита.

Дикс: В похожей связи, обвинение непрерывно ссылается на дневник бывшего посла в Берлине, господина Додда, который был опубликован на основании его личных записок его детьми после его смерти. Это документ номер ЕС-461. Обвинение цитирует из его дневника непрерывно для подтверждения того, что господин Додд, также, считал вас поджигателем войны. Я знаю, конечно, что вы были другом господина Додда, факт показан в его дневнике. Вы можете сказать мне как эти два факта согласуются?

Шахт: Прежде всего, я могу сказать, что посол Додд был одним из наиболее неопределенных личностей, что я встречал, праведного характера, человека неустранимой верности своим убеждениям. Он был профессором истории, несомненно, хорошим историком. Он учился в немецких университетах. Я думаю, что он перевернётся в своей могиле, если бы узнал, что записи, которые он вносил случайно в свой дневник будут составлены вместе его двумя детьми без комментариев и напечатаны без выяснений.

Господин Додд, я скажу к сожалению, имел одну характеристику, которая делала работу с ним немного сложной. Я думаю причина этого расположения в непоколебимости убеждений, из которые сначала часто разворачивали его на другую сторону из-за внешнего влияния. Он находил себя скорее трудно понимать легко и свободно, и он был даже менее в состоянии видеть взгляды остальных в правильном свете. Многие вещи о которых ему говорили он недопонимал и видел в ошибочном свете.

На странице 176 его дневника, в нижней части, есть одно предложение, что я хочу процитировать проиллюстрировав положение, которое я пытаюсь сделать. Тут он говорит: «Пятнадцать минут говорил с Фиппсом» — тогда британским послом — «о нарастающих доказательствах интенсивной военной деятельности Германии». Это заявление датировано осенью 1934 и я думаю, никто не способен сказать, что осенью 1934 были какие-либо разговоры о военной деятельности со стороны Германии. Господин Додд использует выражение «война» несомненно, вместо «вооружения»; он говорит «Krieg» вместо «Aufriistung». В этом смысле, я думаю он недопонимал слов.

И, в качестве дальнейшего доказательства сложности которая имелась в достижении понимания посла, я могу сказать, что министерство иностранных дел попросило его однажды брать секретаря, который будет брать записи дискуссий с представителями министерства иностранных дел, чтобы избежать недопонимания.

Поэтому, я думаю, что все эти заявления господина Додда неправильно поняты. Себе я могу лишь сказать, что я уже сказал о господине Мессершмите, что конечно я никогда не говорил о военных намерениях.

Дикс: Итак, в своём дневнике он говорит, что он благосклонно расположен к вам. У вас имелось какое-либо подтверждение его дружеского отношения к вам?

Шахт: Могу я вероятно сослаться на переписку с Гендерсоном…

Дикс: Да, мы можем заняться этим позже.

Шахт: Тогда я просто ограничу себя вашим вопросом. Додд был полностью дружелюбен ко мне, и я глубоко его уважал. Я видел знак его дружбы в том, что вскоре после его отбытия из Берлина в декабре 1937 он посетил меня в моём доме, и этот инцидент также затронут в его дневнике, и я хочу процитировать лишь одно предложение: «Я отправился в дом доктора Шахта в Далеме. Я особо желал увидеть Шахта, чья жизнь была в опасности».

Другими словами, господин Додд услышал о неминуемой нападке на мою жизнь со стороны национал-социалистов, и считал достаточно важным повод прибыть лично в мой дом с целью предупредить меня.

Вторая часть доказательства его дружбы ко мне можно увидеть из последнего визита ко мне совершенного спустя несколько дней после его возвращения из Америки. Тогда он снова призывал меня срочно, чтобы я отправился с ним в Америку, или насколько возможно быстрее, чтобы я сменил место жительства на Америку, и что меня там хорошо примут. Я думаю он никогда не говорил мне, что он не чувствует ко мне определенной степени дружбы.

Дикс: Эти выражения дружеских услуг, и трудно предполагать, что покойный посол оказывал эти услуги, если бы считал вас поджигателем войны и другом нацистов, и в особенности — я хочу сказать это Высокому Трибуналу — если вспомнить, что господин Додд был одним из немногих аккредитованных дипломатов в Берлине, который весьма очевидно не имел симпатии какого-либо рода к режиму, фактически он в общем и целом противостоял ему.

Я намеренно говорю «немногие дипломаты» и, доктор Шахт, я хочу, чтобы вы определили ваше мнение о том, что я сказал. Вы помните тех дипломатов, которые держались в стороне от режима Гитлера политически и социально, таких как голландский посланник, досточтимый господин Лимбург-Штирум, или посланник из Финляндии, великий и преданный социал-демократ, Вуолийоки, что большинство этих дипломатов были отозваны своими правительствами. Как было так, что такой противник нацистов как Додд оказывал дружеские услуги кому-то, кого он считал другом нацистов? Вы согласны с моим мнением?

Шахт: Да. У меня совершенно такое же мнение.

Джексон: Я точно возражаю вдаванию в такого рода проповеди и метанию взад и вперед от места свидетеля к трибуне. Мне кажется, что свидетелю позволен говорить всё, что господин Додд когда-либо писал и обдумать, то что подразумевал Додд. Ему позволено пространно характеризовать всех американских представителей, но мне кажется, что это совершенно вне пути и неподходяще для этого свидетеля давать характеристики о его сравнении с остальными послами и другими диломатическими представителями.

В этом не просьбы об информации по фактам. Я повторюсь, мы не обвиняем доктора Шахта за его мнения. Мы обвиняем его из-за особых фактов, которые важными для разбирательства.

Председательствующий: Я думаю, вы должны продолжать, и перейти от этой части, перейти от этих документов.

Дикс: Вероятно я могу упомянуть очень коротко, что это совершенно далеко от меня или от доктора Шахта чувствовать необходимость выражать здесь наши мнения по политическим или дипломатическим личностям, но, с другой стороны, если обвинение подготовило письменные показания или дневники этих дипломатов и использует эти документы как части доказательства против подсудимого на этих слушаниях, подсудимый…

Председательствующий: Трибунал думает, что если вы ставите вопросы и задаете их кратко, будет намного лучше, и мы должны продолжать быстрее.

Дикс: Да. В целом я ставлю краткие вопросы, Ваша Светлость. Я лишь сказал сейчас, потому что я хочу следовать принятой процедуре, я думаю Высокий Трибунал, разбираясь с частью доказательств на данной стадии; и так я хочу донести о достоверности дневника Додда. Это документ Шахт-43; английский текст, страница 202. Здесь мы касаемся переписке между издателем дневника Додда и сэром Невилом Гендерсоном, который занялся несколькими ошибочными заявлениями в дневнике. Я опущу достаточно длинное письмо сэра Невила Гендерсона — здесь пять листов — и мы процитируем несколько предложений.

На странице 196 немецкого текста, сэр Невил Гендерсон пишет: «Возьмем, например, первое заявление приписываемое мне о Нейрате. Это совершенно невозможно, чтобы я, перед Гитлером…»

И так далее и так далее.

Затем на той же странице, в середине страницы, следующий параграф: «И то же самое с общей дискуссией. Совершенно непостижимо, чтобы я говорил, как записано, о Бисмарке и аннексии Чехословакии и остальных стран».

И на той же странице, немного ниже, следом за последним параграфом:

«Невозможно, что я мог сказать, что «Германия должна доминировать в дунайско — балканской зоне».

И на следующей странице, второй параграф:

«Замечание, приписываемое мне, что Англия и Германия «должны контролировать мир» чистая галиматья и с вряд ли соответствует с предшествующим предложением о Соединенных Штатах»

Итак, есть другие похожие отрывки в этом и на следующей странице, но я не думаю, что мне необходимо цитировать их. Я прошу Высокий Трибунал принять официальное уведомление об этом документе во всёй полноте, и я хочу их приобщить как таковые.

(Обращаясь к подсудимому) Доктор Шахт, немного ранее вы упоминали предупреждение со стороны посла Додда в отношении опасности угрожавшей вам. Она была нападкой на вашу жизнь?

Шахт: Тогда — и я только услышал об этом в январе после сказанного мне господином Доддом — я был проинформирован, что СС планировало нападение на меня. Намерением было, технически выражаясь «устранить меня». Что-то вроде этого должно было произойти в воздухе; иначе, зарубежному послу и окружению близкому мне не было известно об этом.

Дикс: Немного ранее вы обозначая то как вы своей политикой отвергали использование оружия в достижении равенства немецких прав и средств существования. Вы пытались делать, что-либо практическим способом в вашей дальнейшей политике мирного соглашения с зарубежными странами, например, когда вы были президентом банка?

Шахт: Вся моя работа в качестве президента Рейхсбанка была в основном основана на принципе работы с банками зарубежных стран настолько гармонично насколько возможно, преследуя политику взаимопомощи и поддержки.

Во-вторых, я пытался войти в личные, дружеские отношения с директорами всех этих банков в надежде встретить понимание проблем Германии и таким образом внести вклад в решение путём сотрудничества и взаимного решения этих сложных проблем которые возникли в Центральной Европе. Слово «сотрудничество» (Zusammenarbeit) было лейтмотивом нашего окружения.

Дикс: Переходя от директоров банков, что о ваших зарубежных кредиторах?

Шахт: Как я уже сказал, немного раньше, с начала я был против всех этих делателей денег, тех людей, которые наживались на немецких займах в зарубежных странах, так как я был против вовлечения Германии во внешние займы, и я занимал очень твердую позицию по этому положению.

Затем позже, после неудачи, которую я предрекал действительно наступила, после финансового краха в 1931 году, эти самоуверенные финансисты и денежные мешки упрекали меня за этот факт, что интересы их денег больше не передавались им. Поэтому в таких кругах я не находил каких-либо друзей, но среди серьезных банкиров и крупных банковских учреждений, которые были заинтересованы в постоянном и регулируемом бизнесе в Германии, я думаю, не нажил врагов, потому что все меры, которые я позже предпринимал с целью защитить немецкую валюту и поддержать немецкую внешнюю торговлю, все эти меры я всегда обсуждал совместно с представителями зарубежных кредиторов. Приблизительно каждые шесть месяцев мы встречались, и я всегда давал им подробные отчет о немецких условиях. Им было разрешено изучать книги Рейхсбанка. Они могли проверять и опрашивать чиновников Рейхсбанка и они всегда подтвердят, что я говорил им обо всём в наиболее откровенной и открытой манере. Так что я могу сказать, что работал честно и дружески также с этими людьми.

Дикс: И как вы осуществляли свою политику мирного соглашения в отношении внешней торговли, экспорта, кредита, и так далее?

Шахт: Я думаю, что после событий, что случились сейчас даже яснее чем раньше, что Германия не могла и не может жить без внешней торговли, и что поддержание экспортной торговли должны быть основой будущего существования немецкой нации. Впоследствии, я делал всё с целью поддерживать немецкую внешнюю торговлю. Я могу привести несколько отдельных примеров поддержки общих принципов. Я пытался например, делать дела в Китае с целью нашего экспорта в Китай. Я был готов дать Китаю кредит и делал. Я приветствовал факт, что Советский Союз сохранял обширный уровень торговли с нами, и я всегда оправдывал расширение и стабилизацию этой внешней торговли в случае с Россией так же как и с Китаем. О возможности и готовности платить и быстроте платежей противоположным сторонам я никогда не имел каких-либо сомнений.

Председательствующий: Он вдаётся в излишние подробности, поддерживая утверждение, что он пытался поддерживать экспортную торговлю. Для нас это лишнее.

Дикс: Что касается Советского Союза, это представление великого значения и допустимости. Оно показывает, что Шахт вопреки и против политики осуществляемой Гитлером. Гитлер был враждебен Советскому Союзу и эта враждебность противопоставлялась открытой недружественности в лице министра экономики. Если я хочу подтвердить, что Шахт был пионером политики понимания между нациями, даже в фазах где Гитлер осуществлял мирную битву, так сказать, с другой страной, такую как пропагандисткую войну против Советского Союза, затем, по моему мнению, это положение очень важно для фундаментального отношения Шахта — с одной стороны война, а с другой понимание. Это абсолютно допустимо.

Председательствующий: Подсудимый сделал предположение. Это для оспаривания обвинением в перекрестном допросе и если оно так сделает, тогда подробности могут стать материалом для повторного допроса.

Дикс: Я думаю на вопрос было отвечено, и теперь я перехожу к совершенной иной фазе допроса.

Поскольку типично его желание понять и его прямую оппозицию политике Гитлера, я хочу сослаться на документ номер Шахт-34, который письменные показания Швинда, банкира и шведского генерального консула в Мюнхене. Это экземпляр 34, страница 114, английского перевода, и я хочу процитировать короткий параграф на странице 112 немецкого текста, который подтверждает замечания доктора Шахта. Швинд, который был высокопоставленным чиновником министерства экономики, сказал здесь:

«Мой департамент занимался гарантированием Рейху поставок из России, и таким образом я был в состоянии знать, что Шахт считал ошибочной борьбу Гитлера с Россией. Таким большим усилием, он получил разрешение Гитлера отправлять большие поставки, особенно машины в Россию. Непрерывно у меня складывалось впечатление, что господин Шахт располагал к этим поставкам, потому что, давали инструмент для занятости, а не для пользы перевооружения. Господин Шахт по нескольким публичным поводам указывал с удовлетворением, что торговые поставки в Россию были своевременными и упорядоченными».

Есть еще немного минут до установленного перерыва, ваша честь, и перед перерывом, я прошу разрешения кратко ответить на замечания вашей светлости несколько минут назад. Подсудимый должен вести, что в определенной степени, очень сложную защиту. Обвинение очень просто оспаривает: «Вы помогали финансовому перевооружению и это перевооружение в окончательном анализе привело к войне и не только к войне, но агрессивной войне; поэтому, вы как подсудимый также заговорщик или пособник и это военное преступление».

Что касается этого аргумента, он должен по моему мнению быть открыт для подсудимого, первое — и мы разберемся с этим позже — указав на то, что перевооружение как таковое не посредством выстраивания желания агрессивной войны; и во-вторых, показать, что его действия действительно указывали на противоположное, а именно, его желание согласия и мира; и по этим фундаментальным причинам, я прошу Трибунал не сокращать меня в таких доказательствах, но скорее дать мне время разобраться с ними подробно. Этим объясняется моё желание описать политику Шахта к Советскому Союзу, политику которой он прямо противоречил Гитлеру, донести её во всей полноте, и также моё желание показать, что он работал для соглашения на всех уровнях — с директорами банков и работниками кредитной сферы — то есть, он оправдывал политику давать и брать, нежели чем односторонне терроризируя и разжигая.

Господа в ложе, это главное в психологической простоте в которой я веду защиту; это очень чувствительная и деликатная сфера, и снова попрошу, чтобы мою задачу не усложняли. Затем, когда вызывались свидетели, я со своей стороны наиболее хотел ограничиться одним свидетелем, и я прошу, чтобы это учитывалось. Ваша светлость считает, что подошло время прерваться?

Председательствующий: Да, точно, доктор Дикс. Я думаю, что Трибунал демонстрирует вам учитывание, и мы сейчас прервемся.

(Объявлен перерыв)

Дикс: Доктор Шахт, каким было ваше отношение к «принципу единоначалия»? Вы не сознавали опасность давать карт-бланш, опасность утраты своей собственной ответственности? Вы слышали, что сэр Дэвид считает «принцип единоначалия» самим по себе преступным.

Шахт: О том, был ли «принцип единоначалия» преступным или нет, мнения в истории сильно разнятся. Если мы оглянемся на римскую историю мы увидим, что время от времени в периоды отчаяния и бедствия отбирался руководитель, которому все подчинялись. И если я прочту «Провал миссии» Гендерсона, там, также я найду предложения в которых он говорит:

«Народ в Англии иногда забывает и не осознает, что все диктаторы могут быть, отмечаемо, необходимы на период и даже чрезвычайно выгодны для нации»

Другой отрывок той же книги говорит:

«Диктатура не всегда зло»

Другими словами, это зависит от того, что придавалось фюреру, как много доверия имелось у фюрера, и на какое время. Конечно, это абсолютно невозможно для кого-либо полагать руководство страной без дачи нации время от времени возможности сказать хочет ли оно сохранять его фюрером или нет. Выбор Гитлера в качестве фюрера не был сам по себе политической ошибкой; по моему мнению можно вводить достаточное количество предупредительных ограничений с целью предотвратить упоминавшуюся вами опасность. С сожалением скажу, что это не было сделано, и это было величайшей ошибкой. Но вероятно есть право сослаться на факт, что время от времени референдум, плебесцит, новое выражение воли народа, имел место в котором фюрер поправлялся, потому что руководитель, который не мог быть поправлен становится угрозой. Я осозновал опасность очень хорошо, я боялся этого, и я пытался встретить её. Могу я сказать еще одну вещь? Безграничная партийная пропаганда пыталась внедрить идею о фюрере как о вечном политическом принципе. Что конечно полная бессмыслица, и я воспользовавшись возможностью — я всегда пользовался такой возможностью когда было возможно — выразил своё диссидентское мнение публично. Я воспользовался возможностью приветствия Академии германского права, в которой не только нацисты, и юристы всех групп были членами, и в той речи я выступил иронично и сатирически, к сожалению это моя привычка, и сказал, что не требуется иметь руководителя для каждой чулочной фабрики, что фактически, этот принцип был совсем не принципом, но исключительным правилом, которое требовало осторожного обращения.

Дикс: Я знаю это, потому что я присутствовал при этом приветствии. Что вы думали об «идеологии высшей расы» (Herrenvolk)?

Шахт: Я всегда считал очень нерадостным прецедентом говорить об «избранных людях» или «страной с собственным богом», или о подобных вещах. Как убежденный сторонник христианской веры я верил в христианское милосердие, которое обязывало меня распространять любовь на всех людей независимо от расы или веры. Я хочу упомянуть также, что глупые разговоры о высшей расе, которые некоторые партийные руководители сами заводили, вызывали постоянные насмешки немецкой публики. Это не было удивительно, потому что большинство руководителей гитлеровской партии не соответствовали типажам нордической расы. И в этой связи, когда эти вещи обсуждались среди немецкого населения, невысокий Гёббельс ссылался на «Der Schrumpfgermane» — сморщенных тевтонцев.

Лишь одна вещь — я скажу это для справедливости — делала общей руководителей партии со старыми тевтонцами — и это было питье; чрезмерное питье было основной частью нацистской идеологии.

Дикс: Что вы думаете о так называемом «национал-социалистическом мировоззрении» (Weltanschauung)?

Шахт: Мировоззрение по моему мнению это сумма всех моральных принципов, которые позволили мне ясно судить обо всех аспектах жизни. Следовательно само собой подразумевается, что мировоззрение не ограничивалось

миром предметов, но должно было превзойти его; это нечто метафизическое, то есть, основанное на вере, на религии. Мировоззрение которое не основано на религии, это совсем не мировоззрение. Впоследствии я отверг национал-социалистическое мировоззрение, которое не основывалось на религии.

Дикс: В судебном обзоре против вас выразительно заявлялось, что против вас нет обвинений относительно еврейского вопроса. Вместе с тем я поставлю вам несколько вопросов по данной теме, потому что судебный обзор взял несколько ваших слов по еврейскому вопросу; то есть, судебный обзор непрерывно обвинял вас в нацистской идеологии, в которой как составной строго соблюдался антисемитизм.

Джексон: Я просто не могу хранить молчание после такого вопиющего искажения нашей позиции сделанного в показаниях этого свидетеля. Это неправда, что мы не предъявляли обвинений против доктора Шахта со сслыкой на евреев. Правда в том, что мы сказали, что он ему не был полностью симпатичен этот аспект нацистской программы которая включала полномасштабное уничтожение евреев, и по этому поводу на него нападали время от времени. Он далее признавал, что он давал помощь и уход отдельным евреям, но мы обвиняем его, что он верил в то, что евреи Германии должны быть урезаны в своих гражданских правах, и что он помогал и участвовал в их преследовании. И я не хочу, чтобы наша позиция искажалась и затем встречалась требованием лишения права на возражение путём молчания.

Дикс: Я благодарен вам, господин Джексон, за ваше поясняющее заявление, и теперь всё еще есть необходимость, что я поставил вопросы господину Шахту, но сейчас я хочу указать…

Председательствующий: Пожалуйста, поставьте их.

Дикс: Ваша Светлость, это не только вопрос, но это проблема, и я хочу попросить обвинение разъяснить это сейчас, потому что она всё еще требует разъяснения даже после заявления господина Джексона. Если Трибунал не думает, что сейчас подходящее время я вернусь к ней позже. Однако, я думаю, что будет правильным поднять её сейчас.

Как я вижу, есть противоречие в обвинительном заключении, и я хочу разъяснить его, так чтобы мы не должны были пересекаться в наших заключительных речах.

Я могу представить это совершенно кратко. Это вопрос был ли доктор Шахт обвинен также в преступлениях против человечности, то есть, не только в преступном заговоре, касающемся агрессивной войны, но также типичных преступлений против человечности, об этом положения отдельных отрывков, как в обвинительном заключении и речи обвинения в которой представлялись обвинения, расходятся. Я хотел взять на себя смелость отметить противоречивые отрывки и попросить обвинение любезно заявить окончательно по какому-нибудь дальнейшему поводу обвиняется ли Шахт также по пунктам три и четыре обвинительного заключения. В представлении обвинений заявлено, и это указывает на то, что обвинение ограничивает себя пунктами один и два:

«Наши доказательства против подсудимого Шахта ограничены планированием и подготовкой агрессивной войны и его участием в заговоре для агрессивной войне».

Похожие заявления на странице 3 судебного обзора. Также, в приложении А обвинительного заключения обвинения против Шахта ограничены пунктами один и два. Однако, на странице 1 обвинительного заключения мы найдем следующее:

«…обвиняются как виновные… преступлениях против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности, и в общем плане или заговоре совершившие эти преступления…»

И затем все подсудимые выслушали, включая подсудимого Ялмара Шахта.

На странице 17 немецкого текста обвинительного заключения мы читаем:

«На основании ранее заявлявшихся фактов, подсудимые» — то есть, все подсудимые — «виновны»

То есть, все подсудимые виновны по пунктам один, два, три, четыре. Оно также заявляет, на странице 18 обвинительного заключения:

«Все подсудимые совершили, с 1 сентября 1939 по 8 мая 1945, военных преступлений в Германии в странах и на территориях оккупированных немецкими войсками после 1 сентября 1939 и в Австрии, Чехословакии, Италии, и в открытом море».

На странице 46 оно гласит:

«В течение лет до 8-го мая 1945, все подсудимые совершали преступления против человечности в Германии». — так далее.

Следовательно, некоторые части устного представления и обвинительного заключения демонстрируют, что обвинение ограничило свои обвинения против Шахта пунктами один и два, но остальные отрывки выражают без сомнения, что он также обвинен в преступлениях против человечности.

Я думаю это будет полезно — нет необходимости делать это немедленно, но я хотел как предосторожность выразить это сейчас — если в подходящее время обвинение заявит о степени обвинений применимых к Шахту.

Джексон: ваша честь, ответ на это займёт одну секунду, и я думаю перекрестный допрос — допрос не должен проходит при каком-либо недопонимании.

Всё времена, и во всех документах, о которых я осведомлен, подсудимый Шахт обвинялся в виновности по пункту один.

Пункт один, как заявление обвинения заявляет:

«Общий план или заговор охватывает преступления против человечности в том, что подсудимые планировали, подготовляли, и начали агрессивные войны…в развитии и ходе общего плана он охватил совершение военных преступлений, настоящим предусматривается, и подсудимые определены в совершении безжалостной войны…»

И это также включает преступления против человечности.

Наше утверждение в том, что в то время как подсудимый Шахт сам не в сфере совершения индивидуальных жестокостей, он ответственен за каждое правонарушение соврешенное каким-либо из подсудимых или их со — заговорщиков до времени, когда он открыто порвал с этим окружением с которым стал ассоциироваться.

Таково наше утверждение и доктор Дикс должен вести свой допрос с предположением, что каждое обвинение против Шахта до времени, когда он октрыто, и под запись, о которой кто-либо знал, стал отделять себя от компании с которой он решил путешествовать.

Дикс: Вероятно это была моя ошибка, но я всё еще ясно не понимаю. Первое, я не знаю, какую дату обвинение подразумевает, когда оно признает, что Шахт открыто порвал с режимом. Я должен в ходе моего допроса…

Председательствующий: Я думаю вы должны подумать о том, каким было это время, время когда он открыто порвал.

Вы не способны слышать?

Дикс: Я должен подумать прямо сейчас?

Председательствующий: Да. Я думаю вам лучше продолжить с доказательствами.

Дикс: Хорошо. Я могу сослаться предмет позже.

(Обращаясь к подсудимому) Что же тогда, пожалуйста не делая каких-либо принципиальных заявлений касающихся еврейского вопроса, но расскажите Трибуналу, и приведите несколько примеров, о вашем отношении к еврейскому вопросу.

Шахт: Еврейский вопрос возник достаточно рано, когда в 1933, нью — йоркский банкир, покойный Джеймс Майер, объявил о намерении посетить меня. Я тогда отправился к Гитлеру и сказал ему, «Господин Джеймс Майер, один из наиболее уважаемых нью — йоркских банкиров и великий благодетель своей родной страны Германии, посетит меня, и я намереваюсь дать ужин в его честь. Я полагаю, что у вас нет возражений». Он немедленно сказал, в очень определенной и выразительной манере «Господин Шахт, вы можете делать, всё». Я полагал, что он дал мне полную свободу сохранить контакт с моими еврейскими друзьями, что я сделал. Ужин действительно прошел.

Я упоминаю это, потому что это был первый раз, чтобы еврейский вопрос возник между нами. По каждому поводу я занимал определенную позицию по еврейскому вопросу — и везде где возможно, публично — я всегда искал такой возможности.

Я приведу лишь два примера этого.

Было отделение Рейхсбанка в Арнсвальде в провинции Бранденбург. Имя управляющего этим отделением было однажды размещено на одном из киосков «Sturmer» в его городе, и названо предателем народа, потому что его жена купила за 50 пфеннигов ленту или похожее в еврейском магазине. Я сразу же связался с компетентным чиновником в Арнсвальде и потребовал немедленно убрать плакат и немедленно изменить отношение к человеку не являвшемуся предателем народа. В этом было отказано; впоследствии, не спрашивая кого-либо я закрыл отделение Рейхсбанка в Арнсвальде. Это заняло много недель, пока в конце, оберпрезидент, который был конечно также нацистским заправилой, прибыл ко мне и попросил открыть отделение. Я сказал ему, «Как только они опровергнут дело публично я открою отделение в Арнсвальде». Заняло лишь несколько недель прежде чем оберпрезидент и гауляйтер Бранденбурга, Грубе, публично объявил в газете Арнсвальда, крупным шрифтом, и я открыл отделение в Арнсвальде. Таков пример.

Второй пример кратко упоминался; я просто хочу подытожить его еще раз, потому что его эффект был проникающим.

По поводу празднования Рождества для курьеров ведомства Рейхсбанка я сослался на погром от 9 ноября 1938, и я сказал ребятам, в присутствии многих — родителей, руководителей партии и членов партии — что я надеялся, на то, что они ничего с этим не имели, которые должны были заставить каждого достойного немца краснеть от стыда. Но если они бы однажды решили оставить Рейхсбанк, потому что учреждение такое как Рейхсбанк, который был построен на хорошей вере, здесь не было места для людей, которые не уважали собственность и жизнь остальных.

Дикс: Могу я прервать вас, доктор Шахт, и указать на то, что Трибунал в документе номер Шахт-34, который представлен как письменные показания доктора Швинда на странице 118 немецкого текста и на странице 126 английского текста тот же инцидент, о котором доктор Шахт относился упоминается. Могу я процитировать кратко:

«Известно, что на праздновании Рождества в Рейхсбанке в декабре 1938 он» — то есть Шахт-«сказал следующее в адрес молодых служащих:

«Несколько недель назад случились вещи в нашем отечестве, которые позорят цивилизацию и которые должны заставить каждого достойного немца краснеть от позора. Единственное на, что я надеюсь, что никто из моих молодых служащих не участвовал в них, потому что таким особам не место в Рейхсбанке».

(Обращаясь к подсудимому) Простите меня. Пожалуйста, продолжайте. Вы хотели, что-то добавить?

Шахт: Когда в августе 1934 я принял министерство экономики Рейха, конечно, я сразу же поставил вопрос Гитлеру: «Как обращаться с евреями в нашей национальной экономике?» Гитлер сказал мне, дословно, «Евреи могут быть активными во внутренней экономике как и прежде».

Это было директивой которую Гитлер пообещал мне, и в ходе всего времени, когда я был в должности министра экономики я действовал соответственно.

Однако, я добавлю, что каждые несколько недель бывали ссоры по некоторым еврейским вопросам с некоторыми гауляйтерами или другими партийными чиновниками. Также, я не мог защитить евреев против физического насилия и похожего, потому что это находилось в компетенции общественного обвинителя, а не моей; но в экономической сфере я помогал всем евреям, которые обращались ко мне за приобретением своих прав, и в каждом отдельном деле, я уговаривал Гитлера и одолевал гауляйтеров и партийных чиновников, иногда угрожая отставкой.

Я думаю, что это заметно, что погром ноября 1938 мог случиться только после моей отставки с должности. Если бы у меня еще была должность, тогда погрома, несомненно, не случилось бы.

Дикс: Свидетель Гизевиус уже свидетельствовал, что в ходе развития с 1933, фундаментальные изменения имели место в вашем суждении об Адольфе Гитлере. Я сейчас попрошу вас, потому что самый решающий вопрос, дать Трибуналу подробное описание вашего действительного отношения и вашего суждения об Адольфе Гитлере в течение лет — исчерпывающе, но также настолько кратко, насколько возможно.

Шахт: В предыдущих заявлениях сделанных мной здесь, я говорил о Гитлере как полуобразованном человеке. Я всё еще поддерживаю это. Он не имел достаточного школьного образования, но он прочитал огромное количество позже, и приобрёл обширные знания. Он жонглировал этими знаниями в мастерской манере на всех дебатах, дискуссиях, и речах.

Несомненно, он был человеком гениальным в определенных отношениях. Он имел неожиданные идеи, о которых ещё никто не думал и которые были временами полезны в разрешении огромных трудностей, иногда поразительно просто, однако, иногда, с одинаково поразительной жестокостью.

Он был психологом масс и воистину дьявольским гением. В то время как я сам и некоторые остальные — например, генерал фон Вицлебен говорил мне так однажды — в то время как мы никогда не очаровывались в личных разговорах, он тем не менее имел значительное влияние на остальных людей, и в особенности он был способен — несмотря на его визгливый и периодически срывающийся голос — сильно возбудить нарастающий энтузиазм больших масс в заполненной аудитории.

Я думаю, что изначально он не был наполнен лишь злыми желаниями; изначально, несомненно, он верил, что он нацелен на хорошее, но постепенно он сам пал жертвой той же магии, которую он осуществлял над массами; потому что соблазнившиеся массы, наконец, привели и очаровали их, и так эта обратная связь между лидером и ведомыми, по моему мнению, способствовала его заманиванию на злобную дорогу массовых инстинктов, которой любой политический лидер должен избегать.

Еще одна вещь восхищала в Гитлере. Он был человеком безграничной энергии, силы воли, которая преодолевала любые препятствия, и по моим оценкам лишь две этих характеристики — психология масс и сила воли — объясняют, что Гитлер был способен сплотить 40 процентов, и позже почти 50 процентов, немецкого народа за собой.

Что еще я должен сказать?

Дикс: Что же, я в основном касался донесения предмета о вашем изменении мнения. Вы сказали, что смена вашего отношения к Гитлеру была вызвана инцидентом Фрича. Вы лучший свидетель, который может дать нам объяснения не о Гитлере, но о своём собственном развитии и изменении вашего отношения к Гитлеру.

Шахт: Простите меня. Я думаю в этом основанная ошибка. Из этого кажется как если бы я был убежденными сторонником Гитлера некоторое время. Такого никогда не было. Напротив, не касаясь моего народа и моей страны, после получения Гитлером власти, я стремился изо всех сил направить эту власть в законное русло, и удерживать её в рамках границ. Поэтому, не стоял вопрос разрыва с Гитлером. О разрыве можно было говорить если бы я был близко связан с ним раньше. В душе я никогда не был близко привязан к Гитлеру, но всё — таки я работал в кабинете и я делал так, потому что он был в конце концов у власти, и я считал своим долгом предоставить себя в распоряжение моего народа и моей страны для их блага.

Дикс: Хорошо, но в какое время, какие условия, какое осознание повиляли на вас, начать деятельность, которую описал свидетель Гизевеус?

Шахт: Моя серьезная критика Гитлера началась уже во время так называемого путча Рёма 30 июня 1934. Я хочу указать на то, что первые такие вещи случились совершенно неожиданно и заставали меня врасплох, потому что я не совсем противостоял им. Тогда я сказал Гитлеру, «Как могло быть, что вы просто убили этих людей?» В любом случае должен был быть по крайней мере военно-полевой суд какого-либо рода». Гитлер проглотил эти замечания и просто пробурчал нечто о «революционной необходимости», но не стал по-настоящему возражать мне.

Затем в течение второй половины 1934 года и первой половины 1935 года я замечал, что я был в заблуждении, когда я верил, что Гитлер не одобряет то, что могло считаться революционными и беспорядочными партийными эксцессами, и что он был действительно настроен восстановить уважительную атмосферу. Гитлер ничего не делал для остановки эксцессов отдельных членов партии или партийных групп. Очень нравилась идея, которая недавно — или я думаю сегодня — упоминалась свидетелем всегда бывшим в уме: позволим СА сразу бросаться. То есть, для партийных масс он санкционировал, как средство разрядки, так сказать, поведение которое абсолютно несовместимо с правильным порядком в государстве. В ходе последующих месяцев мои подозрения подтверждались и нарастали, и затем впервые, в мае 1935, я получил повод донести все эти вопросы до него достаточно открыто. Я не знаю если вы хотите, чтобы я обсуждал эти вещи сейчас, но я готов рассказать о них.

Дикс: Я считаю важным, чтобы Трибунал услышал от вас о том как ваше изначальное отношение к Гитлеру, которое вы только что описали, менялось, и вы стали заговорщиком против него.

Шахт: Что же, решающая перемена в моём отношении возникла по причине инцидента Фрича, в тот очень важный момент я осознал — и, конечно, это не дошло со скоростью света, но в течение недель и месяцев оно кристаллизовалось — что Гитлер нацелен на войну, или по крайней мере был не готов делать всё для избежание войны. В тот момент я сказал себе, что это была огромная опасность, который возникла в его голове, и что насилие можно сокрушить лишь насилием.

Любая возможность политической пропаганды в Германии конечно не обсуждалась. Не было свободы собраний. Не было свободы сказанного. Не было свободы написанного. Не было возможности обсуждать вещи даже в небольшой группе. От начала до конца за каждым шпионили, и каждое слово сказанное среди более чем двух лиц говорилось с опасностью для жизни. Была только одна возможность перед лицом террора, которой были демократические реформы и которые избегали любой национальной критики. Эти встречалась эта насильственная ситуация.

Тогда я пришел к выводу, что перед лицом террора Гитлера только государственный переворот, путч, и наконец покушение были возможны.

Дикс: И Гизевиус прав говоря, что перипетией, решающей поворотной точкой в вашем отношении вытекавшем из ваших впечатлений и опыта в так называемом кризисе Фрича?

Шахт: Помимо присущей фальши, которая проявлялась во всех действиях и мерах партийцев, кризис Фрича предоставил абсолютную гарантию, что основная перемена случилась в проведении политических дел, примерно за 10 дней Бломберг был удален, Фрич был удален, Нейрат был удален, и Гитлер не только назначил такую неподходящую персону как Риббентроп быть министром иностранных дел, но также в своей речи в Рейхстаге незадолго спустя объявил, что теперь перевооружение возрастало еще сильнее. Впоследствии кризис Фрича был решающей поворотной точкой в моём отношении, и с той поры я знал, что любая мирная попытка контроля потока провалиться и что она встретит лишь насильственные средства.

Дикс: Для оценки кризиса Фрича могу я процитировать сейчас документ, который я уже хотел представить по поводу допроса Гизевиуса, но не смог, потому что документ не был доступен обвинению. Тот же взгляд на кризис Фрича, который Гизевиус и теперь доктор Шахт представили здесь также выражался зарубежом офицером разведки с политическим кругозором. Могу я указать на номер экземпляра 15 моей документальной книги (документальный номер Шахт-15)? Это на странице 41 английского текста, и 35 в немецком тексте. Это ежегодный доклад начальника штаба армии Соединенных Штатов военному секретарю за период с 1 июля 1943 по 30 июня 1945. Я процитирую предложение из него:

«История немецкого высшего командования с 1938 это сплошной конфликт личностей, в котором военные суждения возрастали, подчиняясь диктату Гитлера. Первая схватка произошла в 1938 и привела к удалению фон Бломберга, фон Фрича и Бека и утрате эффективного консервативного влияния на немецкую внешнюю политику».

Так что здесь этот поворотный момент также ясно воспринят. И как итог я хочу задать вопрос доктору Шахту.

(Обращаясь к подсудимому) Вы были разочарованы в Гитлере, или считали себя обманутым Гитлером тогда? Вы ответите на него?

Шахт: Ответ в том, что я никогда не чувствовал себя разочарованным Гитлером, потому что я не ожидал от него больше, чем позволяла моя оценка его личности. Но я точно считал себя обманутым, облапошенным и надутым им в высшей степени, всё ранее обещанное им немецкому народу и соответственно мне, он не сдержал впослдствии.

Он обещал равные права всем гражданам, но его сторонники, независимо от своих способностей, пользовались привилегиями сильнее остальных граждан. Он обещал предоставить евреям ту же защиту, которой пользовались иностранцы, уже он лишил их любой юридической защиты. Он обещал бороться против политической лжи, но вместе с министром Гёббельсом, но он не делал ничего политической лжи и политического мошенничества. Он обещал немецкому народу поддерживать принципы положительного христианства, уже он допускал и поощрял меры которыми церковные учреждения притеснялись, поносились и разрушались. Также, во внешнеполитической сфере он всегда выступал против войны на два фронта — и затем сам их создал. Он презрел и пренебрёг всеми законами Веймарской республики, которые клялся соблюдать под присягой, когда становился канцлером. Он мобилизовал Гестапо против личной свободы. Он ограничил и связал любой свободный обмен идеями и информацией. Он помиловал преступников и призвал их на службу. Он делал всё для нарушения своих обещаний. Он лгал и обманывал мир, Германию и меня.

Дикс: Позвольте вернуться к периоду захвата власти. В ноябре 1932, вы публично заявили, что Гитлер станет рейхсканцлером. Что заставило вас сделать такое заявление?

Шахт: Это заявление было вызвано фактом, что Гитлер на июльских выборах 1932 получил 40 процентов всех мест в Рейхстаге для своей партии. Это был результат выборов, если у меня правильные сведения, которого не случалось с 1871, когда был основан Рейхстаг; и мне, как демократу и стороннику демократического парламентарного правительства, было совершенно неизбежно, что этому человеку теперь доверят сформировать новый кабинет. Я не знал тогда альтернатив. Была лишь одна иная возможность, одна альтернатива, это военное правление. Но кабинет фон Папена уже имел некоторые особые президентские полномочия и всё еще не мог сохранить себя перед лицом Рейхстага; и когда господин Шлейхер попытался установить военный режим без участия нацистов, он потерпел неудачу спустя несколько недель, потому что обнаружил себя перед альтернативой начать гражданскую войну или подать в отставку.

Гинденбург и поначалу также Шлейхер — хотя в последний момент он действовал иначе — всегда были мнения, что вооруженные силы не могут предстать перед гражданской войной, и Гинденбург точно не был готов допустить гражданскую войну. Но очень безвольно он сам был принужден к необходимости передать нити правительства в руки человека, который благодаря своей пропаганде и неспособности предшествующих правительств, благодаря также невнимательной политике зарубежных государств к Германии, получил большинство немецких голосов.

Дикс: Вы знаете, что обвинение обвиняет вас в содействии Гитлеру и режима нацистской власти. Поэтому я хочу спросить вас сейчас говорили ли вы публично между июльскими выборами 1932, и днём, когда Гитлер стал канцлером — то есть 30-м января, 1933.

Шахт: Я хочу заявить сначала, что власть Гитлера была сформирована фактически в июле 1932, когда он обеспечил 230 мест в Рейхстаге. Всё ещё, что следовало должно рассматриваться как последствие выборов в Рейхстаг. В течение всего периода — за исключением одного упоминавшегося вами интервью, в котором я сказал, что согласно демократическим принципам Гитлер должен стать рейхсканцлером — я могу сказать, что я не писал и не говорил публично ни единого слова о Гитлере.

Дикс: Вы в течение времени, когда обсуждалась реорганизация кабинета Рейха, говорили Гинденбургу о поручению Гитлеру канцлерства?

Шахт: У меня никогда не было каких-либо консультаций с компетентным господином, будь то Гинденбург, Мейснер, или кто-либо ещё, внося вклад в оказание какого-нибудь влияния в пользу Гитлера, и не участвовал каким-либо способом в выдвижении Гитлера в рейхсканцлеры.

Дикс: Обвинитель обвинил вас в этой связи в предоставлении престижа своего имени в распоряжение Гитлера в ноябре 1932, и он сослался на заявление сделанное Гёббельсом в последующей книге, «От Кайзерхофа к рейхсканцелярии». Что вы об этом скажете?

Шахт: Я никогда не ожидал, что этот апостол правды, Гёббельс, будет еще раз мобилизован против меня здесь, но в ошибке Гёббельса нет моей вины.

Дикс: Обвинитель также заявил, что вы предоставляли фонды для Гитлера на выборах в Рейхстаг 5 марта; об этом говорилось на встрече промышленников о которой письменные показания промышленника фон Шництлера, документ номер ЕС-439, экземпляр США-618. Что вы скажете об этом? У нас это номер 3 в нашей документальной книге, страница 11 в английской копии.

Шахт: В феврале 1933, в то время, когда Гитлер уже был рейхсканцлером и выборы от 5 марта оформили основу для формирования нового правительства, Гитлер попросил меня, по поводу встречи созванной Гёрингом и имевшей целью получить фонды для выборов, я был достаточно любезен, взять на себя роль его банкира. У меня не было причины отказываться от этого. Встреча прошла 26 февраля.

И теперь обвинитель создает впечатление, что в ходе этой встречи я запрашивал избирательные фонды. Обвинение само, однако, представило документ, Д-203, который видимо означает запись предвыборной речи Гитлера в тот вечер…

Дикс: Могу я вас прервать и указать Трибуналу, что это наш номер экземпляра Шахт-2, на странице 9 английского текста. Простите меня, продолжайте пожалуйста.

Шахт: Д-203. Этот документ завершает следующее предложение:

«Гёринг затем перешел очень грамотно к необходимости, что иные круги, не принимающие участия в этой политической битве должны, по крайней мере, вносить требуемые финансовые пожертвования».

Следовательно из этого доклада, который представлен обвинением, можно очень четко увидеть, что не я, а Гёринг просил фондов. Я лишь администрировал эти фонды позже, и в письменных показаниях Шницлера, документе ЕС-439, страница 11, обвинение заботливо опустило отрывки, которые не обвиняют, но реабилитируют меня. Я процитирую два предложения, поэтому, как следует — я извиняюсь, я процитирую на английском, потому что передо мной лишь английский текст:

«На встрече доктор Шахт предложил повысить избирательный фонд насколько я помню на три миллиона рейхсмарок. Фонд был распределен между двумя «союзниками» согласно отношению их силы тогда. Доктор Штейн от Deutsche Volkspartei должен был быть включен, предложение о котором, если я правильно помню, было принято. Суммы, которые отдельные фирмы вносили не обсуждались».

Из этого можно увидеть, что избирательный фонд не собирался только для нацистской партии, но для нацистской партии и националистической группы, которая была её союзником, например, также господину фон Папену и Гугенбергу, и которая в ходе всей встречи была расширена до третьей группы, Немецкой народной партии. Следовательно, это был коллективный фонд для тех партий, кто вступал вместе в избирательную кампанию, а не просто нацистским фондом.

Дикс: Обвинение упоминает те законы, которые были приняты после захвата власти, и которыми вводилось и затем создавалось тоталитарное правление нацистов и Гитлера. Мы считаем вопрос вашей личной ответственности в качестве последующего члена кабинета и я должен обсудить эти законы с вами в подробностях; для настоящего я просто напомню вам их в общем: первый, Указ о чрезвычайном положении; затем закон о запрете партий и создания одной партии; закон о единстве партии и государства; закон вводящий экспроприацию СПД и профсоюзов; закон об ассоциациях гражданской службы; закон учреждающий Народный Суд; закон легализующий убийства 30 июня 1934; и закон о слиянии должностей рейхсканцлера и президента Рейха в лице Гитлера. Как вы, в качестве члена кабинета, определяете вашу ответственность в отношении этих законов?

Шахт: Когда эти законы принимались я не был членом кабинета. У меня не было голоса в кабинете. У меня был голос в кабинете лишь после 1 августа 1934, в то время, когда последний разрушительный закон о слиянии должностей рейхсканцлера и президента Рейха был принят. Я не участвовал в дискуссиях предшествовавших этому закону, и не голосовал за него. Я не принимал участия в каких-либо этих законах.

Дикс: Я не знаю, упоминал ли я это, но я хочу уберечь вас от недопонимания. Это не относится к слиянию должностей президента Рейха в лице Гитлера, после смерти Гинденбурга?

Шахт: Конечно, я не принимал участие также и в этом.

Дикс: И почему нет?

Шахт: Потому что я тогда не был в кабинете. Я получил своё официальное выдвижение в качестве министра 3 или 4 августа. Я не принимал участия в обсуждении этого закона. Я не голосовал за него, и не подписывал его.

Дикс: Но в обвинительном заключении заявляется, что вы были членом Рейхстага. Тогда как член Рейхстага вы голосовали за законы, поскольку постольку, действительно, после 1933 в Рейхстаге были только единогласные голосования?

Шахт: Да. К сожалению, многое в судебном обзоре не верно. За всю свою жизнь, я никогда не был членом Рейхстага. Можно посмотреть на «Справочник Рейхстага» который может высветить обвинению, что также в течение того времени я не был членом Рейхстага.

Я ничего не имел со всеми этими законами в качестве члена кабинета или Рейхстага, потому что я ни там не там не был тогда.

Дикс: Адольф Гитлер действительно приносил клятву на Веймарской конституции?

Шахт: Конечно Гитлер давал присягу на Веймарской конституции, когда он стал рейхсканцлером, президенту Рейха фон Гинденбургу. Давая эту присягу он только клялся в отношении конституции, но также соблюдать и выполнять все законы по они законно не изменятся.

Дикс: Веймарская конституция когда-либо формально отменялась?

Шахт: Нет, Веймарская конституция никогда не отменялась.

Дикс: На ваш взгляд фюрерство повсюду создавалось легально или конституционно?

Шахт: фюрерство не было создано одним законом, и последующая попытка снизить ответственность отдельных министров — что также затрагивало меня-говоря, что он стал предписывающим законом, это не верно. Ответственность министров продолжала существовать, и моя также, и сохранялась только террором и насильственными угрозами Гитлера.

Дикс: Вопросы ссылался ли Чрезвычайный указ фюрера или кабинета; был ли первый кабинет после 1933 национал-социалистическим или комбинацией правых партий; и вопрос развития Гитлера в автократичного диктатора, все эти я уже ставил свидетелю Ламмерсу. Я не желаю повторять их, но вы добавите, что-либо новое к показаниям Ламмерса?

Шахт: Я сделаю только два замечания. В речи Гитлера в Рейхстаге от 23 марта 1933 он сказал, «Искреннее желание национального правительства…» — не национал-социалистического, как всегда упоминалось позднее, а национального правительства.

И второй пункт: в прокламации Вермахту, которое министр обороны фон Бломберг принял 1 февраля 1933 появилось предложение:

«Я полагаю эту должность с твердой определенностью поддерживать Рейхсвер, в соответствии с завещанием моих предшественников, как силовой фактор в государстве, над партийной политикой».

Этот и остальные факторы уже упоминавшиеся убеждали меня, что кабинет будет национальным коалиционным кабинетом, в то время как Гитлер, своим режимом террора и насилия, сформировал чисто нацисткую диктатуру вместо её.

Дикс: Цитата, упомянутая Шахтом в нашей документальной книге, документальный номер Шахт-4, страница 14 английского текста. Итак, когда вы стали министром экономики…

Председательствующий: Уже 5 часов; Трибунал будет откладывается.

Дикс: Господин Председательствующий, могу я спросить? Мы продолжим завтра, потому что завтра первое Мая, и есть некоторая неопределенность будет ли завтра заседание или нет?

Председательствующий: Да, Трибунал продолжит завтра.

(Трибунал отложен до 10 часов 1 мая 1946)

Сто восемнадцатый день
Вторник, 1 мая 1946
Утреннее заседание

Председательствующий: Прежде чем мы продолжим дело подсудимого Шахта, Трибунал желает озвучить своим решения по ходатайствам доктора Заутера по поручению подсудимого фон Шираха: Первое ходатайство о котором какие-либо возражения относились к группе документов номер 30, 31, 45, 68, 73, 101, 124 и 133. Это ходатайство в отношении этой группы документов отклоняется.

Следующим вопросом было ходатайство в отношении номера 118(а). Это ходатайство удовлетворено и документ будет переведен.

Следующим был номер 121 и в этом случае ходатайство отклоняется, Относительно свидетелей, доктор Заутер отозвал своё ходатайство о свидетеле Марсалеке.

В связи с другими ходатайствами, Трибунал удовлетворил ходатайство, чтобы Юббирейтер был вызван в качестве свидетеля.

Это всё.

Дикс: Вчера, к моему большому сожалению, я пренебрег после ответа данного доктором Шахтом на мой вопрос о том был ли он разочарован в Гитлере или считал себя обманутым им, зачитать отрывок из документа, который касался того же положения. Я сошлюсь на документ, который был представлен Высокому Трибуналу и который цитировался несколько раз — экземпляр Шахт-34, страница 114 английского текста документальной книги. Этот отрывок можно найти на странице 124 английской документальной книги и гласит следующее:

«Доктору Шахту, даже в 1935–36 годах, как можно увидеть из множества документов, выпала роль человека, который с доброй надеждой предоставил свои силы и способности в распоряжение Гитлера, но который теперь чувствовал себя преданным.

«Из многих заявлений сделанных Шахтом, я цитирую только одно, которое Шахт сделал по поводу ужина с моей женой и мной летом 1938. Когда доктор Шахт появился, было очевидно, что он был в состоянии внутреннего беспокойства и в течение ужина, он внезапно дал выход своим чувствам, когда, в сильном возбуждении почти кричал моей жене, «Мой дорогая леди, мы попали в руки преступников — как я мог это подозревать?»

Это письменные показания сделанные Шнивиндом.

Вчера я упоминал три документа: а именно, речь, произнесенную Шахтом о «Географии и статистике» во Франкфурте-на-Майне от 9 декабря 1936, затем статью Шахта написанную по колониальной проблеме и речь произнесенную в Кёнигсберге Шахтом.

Я желаю приобщить эти документы: Речь о «Географии и статистике» во Франкфурте-на-Майне это документ Шахт-19, страница 48, английская страница 54. Тема колониального вопроса это экземпляр Шахт-21, немецкая версия страница 53 и английская версия страница 59. Речь в Кёнигсберге это экземпляр Шахт-25 моей документальной книги, немецкая версия на странице 44 и английская версия страница 73.

Доктор Шахт, мы остановились на середине 1934, спустя недолго после вашего вхождения в министерство экономики, и когда вы стали министром экономики, вы были знакомы с событиями 30 июня 1934 и их легализации кабинетом. У вас были какие-либо сомнения при вхождении в кабинет или какие причины заставили вас отодвинуть в сторону эти сомнения.

Шахт: Что касается моего личного спокойствия и комфорта, было бы очень просто не принимать должность и подать в отставку. Конечно, я спрашивал себя, какой будет помощь дальнейшему развитию немецкой политики если я откажусь от должности. Мы уже были в стадии, когда любая публичная и открытая оппозиция Гитлеру стала невозможной. Митинги не могли проводиться, общества не создавались, любое заявление прессы было предметом цензуры, и вся политическая оппозиция, без которых любое правительство не может процветать, предотвращалась Гитлером путем политики террора. Был единственный возможный путь осуществлять критику и даже формировать оппозицию, которая могла предотвратить плохие и ошибочные меры предпринимаемы правительством. И эта оппозиция могла лишь сформироваться в самом правительстве. Таким образом убежден, я вошёл в правительство и я надеялся с течением лет найти определенное количество поддержки среди немецкого народ. Здесь еще было большая масса духовных лидеров, профессоров, учёных и учителей, от которых я не ожидал простого согласия с режимом принуждения. Здесь были также много промышленников, руководителей экономики, от которых я не предполагал склонения к политике принуждения несовместимой со свободной экономикой. Я ожидал определенную поддержку от всех этих кругов, поддержку которая был сделала возможным для меня иметь умеренное котролируемое влияние на правительство. Поэтому, я вошёл в кабинет Гитлера, не от энтузиазма, но из-за необходимости работать для немецкого народа и осуществлять умеренное влияние на правительство.

Дикс: В течение времени не было оппозиции когда-либо развивавшейся внутри партии?

Шахт: Отвечая на ваш вопрос, я хочу сказать, что внутри партии, конечно, достойные элементы были далеко не в большинстве; большая часть населения вступала в партию из-за здорового инстинкта и с хорошими намерениями вызванными необходимостью в которой сама оказалась немецкая нация.

Я хочу сказать об СС, например, что в изначальный ряд достойных людей вступил в СС, потому что Гиммлер дал СС окружение борьбы за воплощение идеалов. Я хочу обратить ваше внимание на книгу написанную эсэсовцем, которая вышла тогда под значительным заголовком, «Schafft anstandige Kerle» Создадим достойного парня»).

Но, с течением времени, Гитлер знал как собрать вокруг себя всех отрицательных элементов, внутри партии и её организации, и тесно связать все эти элементы к себе, потому что он понимал как эксплуатировать проницательно любую ошибку, промах, или правонарушение с их стороны. Вчера я говорил о пьянстве как составной части нацистской идеологии; я делал это не с целью оскорбить кого-либо лично. Я делал это по совершенно иной четкой причине.

С течением дальнейших развитий, я наблюдал, что даже многие члены партии, которые попали в эту сеть Гитлера и которые занимали более или менее ведущие позиции, постепенно стали бояться из-за последствий несправедливостей и зловещих поступков, которые они разжигали для режима. У меня были точные ощущения, что эти люди расслаблялись алкоголем и разнообразными наркотиками с целью сбежать от своей собственной совести, и что это был лишь полёт от своей собственной совести, что позволяло им действовать так как они делали. Иначе, не было объяснения большому числу самоубийств имевших место в конце нацистского режима.

Дикс: Вам известно, что вы обвиняетесь в участии в заговоре, целью которого было незаконное нарушение мира. У вас когда-либо были секретные обсуждения, или секретные приказы, или секретные директивы, которые разрабатывались с этой целью?

Шахт: Я могу сказать, что я сам никогда не получал какого-либо приказа или выполнял какую-либо волю, которая могла противоречить концепции правильного. Никогда Гитлер не просил чего-либо от меня, о чём он знал, что я точно не буду осуществлять то, что не согласовывалось с моей моральной точкой зрения. Но я не замечал или наблюдал, чтобы мои коллеги министры или один из ведущих людей, кто не входил в ближний круг Гитлера — конечно, я не мог контролировать это круг — или кого-либо еще с кем я имел официальные контакты, показывая каким-либо путём, что было намерение совершить военное преступление; напротив, мы всегда были рады, когда Гитлер выступил в одной из своих больших речей в которой он заверил, не только весь мир, но прежде всего немецкий народ, что он не думал ни о чём кроме мира и мирной работы. Фактически Гитлер обманул мир и немецкий народ, и многих своих соратников это то о чём я упоминал вчера.

Дикс: Вы когда-либо — конечно, я подразумеваю вне вашей обычной должностной присяги — давали какую-либо присягу или связывали себя каким-либо иным путём партии или иной национал-социалистической организации?

Шахт: Не единой присяги и не единого обязательства кроме моей должностной присяги главе государства.

Дикс: У вас имелись близкие личные отношения с ведущими национал-социалистами, например, с Гитлером или Гёрингом?

Шахт: Я полагаю, вы подразумеваете близкий дружеский или общественный контакт?

Дикс: Да.

Шахт: Я никогда не имел отношений такого рода с Гитлером. Он непрерывно убеждал меня в первые годы приходить на обеды в рейхсканцелярии где он обедал с близкими друзьями. Я пытался сделать это дважды. Я присутствовал дважды с различными интервалами, и я должен сказать, что не только уровень дискуссии на обедах и презренная покорность показываемые Гитлеру отвратили меня, но также мне не нравилась вся толпа, и я никогда не приходил снова.

Меня никогда не вызывал Гитлер по личным вопросам. Конечно, естественно, мне прилагались большие общественные функции, которые все министры, дипломатический корпус и высокие чиновники, и т. д. имели, но я никогда не имел каких-либо близких, общественных или иных близких контактов с ним. Это также относилось и к остальным господам.

Как само собой разумеющееся, в первые месяцы нашего знакомства мы посещали друг друга по поводу, но все так называемые общественные мероприятия, которые ещё проходили в первоначальный период имели более или менее официальный характер. Близкие отношения попросту не существовали.

Дикс: И этот ответ относится ко всем остальным ведущим национал-социалистам также?

Шахт: Ко всем.

Дикс: Когда, например, вы говорили о последний раз со следующими лицами? Позвольте начать с Бормана.

Шахт: Я понял из слова «сначала», что вы собираетесь упомянуть также остальных.

Дикс: Да, Гиммлер, Гесс, Лей и Риббентроп.

Шахт: В этом случае я хочу сделать несколько предварительных замечаний: с приближением французской кампании, когда Гитлер триумфально и победоносно вернулся из Парижа, все мы — министры и рейхслейтеры и остальные высокопоставленные лица партии как я полагаю, и государственные секретари, и так далее — получили приглашение из рейхсканцелярии присутствовать на железнодорожной станции Ангальтер для встречи Гитлера по его прибытию. Поскольку я был тогда в Берлине, для меня было невозможно отказаться от этого приглашения. Это был 1940, конфликт между Гитлером и мной продолжался некоторое время, и было бы настоящим оскорблением остаться дома. Соответственно, я отправился на станцию и видел очень большое количество высокопоставленных лиц, министров и так далее, но конечно, я не помню кого-либо из всех этих людей.

Дикс: Я прошу прощения за ваше прерывание. У меня скорее плохая память на фильмы и особенно кинохронику, ноя думаю, что приём был показан в кинохронике и я думаю, что вы были почти единственным гражданским, который присутствовал среди этих людей.

Шахт: Я лично не видел этого фильма, но мои друзья говорили мне о нём. Они в особенности упоминали, что среди всех золотых погонов, я был единственным гражданским в обычной одежде. Конечно, в этом можно убедиться из фильма, который тогда был представлен.

Упоминая этот приём, могло быть возможно, что я сказал «Доброе утро» многим людям и интересовался их здоровьем и так далее, и также помню, что я прибыл на станцию с со — подсудимым Розенбергом в той же машине, потому что всегда было по два человека в машине. Я не присутстсвовал на приёме, который последовал в рейхсканцелярии. Розенберг пошел, но я сказал, «Нет, я скорее не пойду. Я пойду домой».

Дикс: Тогда, я могу полагать, что вы вероятно видели руководящих людей, Гесса, Лея, Риббентропа, Розенберга, Фрика, Франка, Шираха, Шпеера, Заукеля, Зейсс-Инкварта, Кальтенбруннера и т. д., тогда в последний раз?

Шахт: Возможно, что все эти господа были там, но я не говорил продолжительно ни с кем кроме Гитлера.

Дикс: Вы говорили тогда с Гитлером?

Шахт: Гитлер обратился ко мне, и это была одна из самых странных сцен в моей жизни. Все мы стояли строем и Гитлер быстро проходил каждого. Когда он увидел меня, он подошел ко мне с триумфальной улыбкой и протянул руку в сердечной манере, нечто чего я не видел долгое время, и он сказал мне, «Итак, господин Шахт? Тогда, он конечно, ожидал от меня моих поздравлений ему или выражения моего восхищения или простого комплимента, и признания, что мои прогнозы о войне и о катастрофичности войны были ошибкой. Мне было очень трудно избежать такого ответа и думал о том, что — бы ответить, наконец ответив: «Я могу лишь сказать вам, «Храни вас бог». Это был единственный разговор, который был у меня в тот день. Я думал лучшим способом сохранять дистанцию была просто такое полностью нейтральное и несущественное замечание.

Дикс: Что же…

Шахт: Но вероятно вы хотите, чтобы я сослался на отдельных господ, и я могу сказать вам с этим исключением, когда я говорил с этими господами последний раз.

Дикс: Гиммлер?

Шахт: Гиммлер, я сужу, что вероятно я говорил с ним последний раз в 1936.

Дикс: Гесс?

Шахт: Гесс — конечно, я не сошлюсь на разговоры здесь в тюрьме. Я не говорил с Гессом за годы до начала войны.

Дикс: Лей?

Шахт: Лей, я не видел его с начала войны.

Дикс: Риббентроп?

Шахт: Я видел Риббентропа последний раз после моего увольнения из Рейхсбанка, потому что я говорил с ним о неизбежном путешествии в Индию, и это должно было быть, я сужу, февралём 1939. Я не говорил с ним с тех пор.

Дикс: Розенберг?

Шахт: Розенберг, всегда помимо этого приёма у Гитлера, вероятно не с 1936.

Дикс: Фрик?

Шахт: Я вероятно видел Фрика последний раз в 1938.

Дикс: Ширах?

Шахт: Я даже не знал Шираха.

Дикс: Шпеер?

Шахт: Я говорил со Шпеером последний раз — и я могу сказать точно — когда я отправился на Всемирную выставку в Париже в 1937 году.

Дикс: Конечно, вы всегда ссылаетесь на время до вашего заключения?

Шахт: Да, конечно, естественно здесь я…

Дикс: Заукель?

Шахт: Ни разу с начала войны.

Дикс: Зейсс-Инкварт?

Шахт: Зейсс-Инкварт, я сужу, что я говорил с ним последний раз в 1936, когда я посещал коллегу в Национальном банке Австрии.

Дикс: Кальтенбруннер?

Шахт: Я увидел Кальтенбруннера впервые здесь в тюрьме.

Дикс: Мы сошлёмся на Гитлера позже. Франк еще пропущен.

Шахт: Я видел Франка последний раз в 1937 или 1938.

Дикс: Скорее всего, по поводу речи упоминавшейся вами вчера?

Шахт: Да, вероятно также после официального приёма, но я не думаю, что я видел его после 1938.

Дикс: Итак, что с ведущими людьми Вермахта, например Кейтелем?

Шахт: Я никогда не имел какого-либо контакта с Кейтелем. Я вероятно видел его на каком-то общественном собрании, но никогда после 1938.

Дикс: Йодль?

Шахт: Я познакомился с Йодлем здесь в тюрьме.

Дикс: Дёниц?

Шахт: Я встретил Дёница впервые здесь в тюрьме.

Дикс: Рёдер?

Шахт: Господин Рёдер, я думаю, я знал его некоторое время. В начале мы обменивались время от времени визитами внутри семьи, визитами полуофициального характера, но всегда на дружеской основе; однако, я думаю, что я также не видел его или разговаривал с ним с 1938.

Дикс: Браухич?

Шахт: Я не говорил с Браухичем с 1939, или с 1938, с истории Фрича.

Дикс: Что о Гальдере?

Шахт: Как вам известно, я видел Гальдера в связи с путчем осенью 1938 но не после этого.

Дикс: Как часто вы видели Гитлера после вашей отставки с президента Рейхсбанка?

Шахт: После моей отставки как президента Рейхсбанка?

Дикс: С января 1939.

Шахт: Я видел его еще раз в январе 1939, потому что я обсуждал свою будущую деятельность, и т. д., с ним. И по этому поводу он спросил меня — он знал, что я долго желал поехать в обширное путешествие — чтобы я мог воспользоваться этой возможностью поехать в путешествие сейчас, так чтобы не было очень много разговоров о моём оставлении Рейхсбанка. Тогда мы согласовали путешествие в Индию. По этому поводу я также видел Гёринга последний раз. И затем — после моего возвращения в августе, я не видел его снова — затем пришла война, в течение которой я видел его дважды.

Мне рассказать об этих двух поводах?

Дикс: Да.

Шахт: Я видел его однажды в феврале 1940. Тогда различные американские журналы и периодические издания просили меня написать статьи о немецкой интерпретации ситуации, её желаниях, и её позиции в целом. У меня было намерение сделать это, но из-за войны, я естественно не мог так сделать без предварительного информирования министерства иностранных дел. Министр иностранных дел посоветовал мне, что он ничего не имеет против написания мной статьи для американского периодического издания, но чтобы до отправки этой статьи, он хотел, чтобы статью представили для цензуры. Конечно это не устраивало меня — я даже не думал о таком — и, соответственно, я не написал статью.

Однако, были последующие запросы из Америки и я сказал себе, «Мне не достаточно поговорить с министром иностранных дел, я должен пойти к Гитлеру с этим вопросом». Так, с этой целью, я вызвался к Гитлеру, который принял меня очень скоро после моего запроса, и я рассказал ему тогда, помимо других вещей, своём опыте с господином фон Риббентропом, и далее рассказал ему, что я думал это могло быть совершенно необходимо написать эти статьи; и для меня это казалось жизненно важным иметь постоянно кого-либо в Америке, кто посредством прессы, и т.д., мог просветить общественное мнение о Германии и её интересах.

Гитлер был благоприятно впечатлен этим предложением моим и сказал мне, «Я обсужу этот вопрос с министром иностранных дел». Впоследствии весь вопрос сошёл на нет.

Затем, позже, через должности моего со — подсудимого Функа, который вероятно имел дискуссию тогда с Риббентропом об этом вопросе, я пытался получить по крайней мере ответ от Риббентропа. Этот ответ, данный Функу, был в отношении, что еще слишком рано для шага такого рода. И этот был мой первый визит в 1940. Тогда я увидел Гитлера снова в феврале 1941…

Дикс: Простите за прерывание. Чтобы мы могли избежать недопонимания, если бы Гитлер дал вам разрешение, чтобы вы могли отправиться в Америку, какими бы были ваши занятия? Расскажите нам очень кратко. Я не хочу недопонимания.

Шахт: Прежде всего, я не предлагал отправиться самому; я скорее сделал общее предложение. Но, естественно, я скорее был бы очень рад поехать в Америку так как видел возможность…

Председательствующий: Трибунал не думает, что это материально знать о том, чтобы делал он если бы произошло нечто, чего не произошло.

Дикс: Я просто хотел предотвратить любое недопонимание. Я сказал о недопонимании — что же опустим этот предмет.

(Обращаясь к подсудимому) Тогда позвольте нам продолжить с вашим вторым визитом.

Шахт: В 1941, в феврале, я еще раз вызвался к Гитлеру из-за личного дела. Годом ранее моя жена умерла и я намеревался повторно жениться. В качестве министра без портфеля, которым я всё еще был, я естественно проинформировал рейхсканцлера и главу государства о моём намерении по этому поводу. Когда я выходил в дверь, он спросил меня, «Одно время у вас было намерение, или вы спрашивали меня, о том, что кто-то должен отправиться в Америку. Сейчас вероятно слишком поздно». Я немедленно ответил «Конечно, сейчас слишком поздно». И это было единственное замечание сделанное о политической природе. Разговор касался в основном моего брака, и с тех пор я более не видел Гитлера.

Дикс: И теперь о ваших отношениях с Гёрингом?

Шахт: Я не видел Гёринга также с 1939.

Дикс: Итак, я перехожу к положению, которое непрерывно утверждается обвинением, то есть, пропагандисткой ценности вашего участия в партийных съездах, и я хочу напомнить вам, то, что господин Джексон уже упоминал в своём вступительном заявлении. Я перевожу с английского, потому что у меня нет немецкого текста.

«Неужели кто-нибудь верит, что Ялмар Шахт, находясь в первом ряду на съезде нацистской партии в 1935 и носящий партийную эмблему, был включен в фильм для цели создания артистического эффекта? Этот великий мыслитель, предоставил своё имя этому ветхому предприятию, придавая ему респектабельность в глазах каждого сомневающегося немца».

Шахт: Прежде всего, я хочу внести несколько небольших поправок. В 1935 у меня не было партийного значка. во-вторых, немцы, которые сомневались не имели значения в 1935, так как доминирование Гитлера твердо установилось к 1935. Были только люди, которые отворачивались от Гитлера, но никто из тех кто приходил к нему. И тогда, я должен действительно считать это комплиментом, что меня назвали важной фигурой, великим мыслителем, и так далее; но я думаю, что причины моего присутствия и работы в кабинете Гитлера раскрыты мной в подробностях, так что мне нет необходимости вдаваться в них ещё.

Факт, в том, что в первые годы особенно я не мог очень хорошо исключить себя из партийных съездов это понимаемо, я думаю, они были Гитлеру принципиальным отражением показа и хвастовства для внешнего мира, и не только его министры участвовали в партийных съездах, но также многие другие представительные гости.

Могу я добавить еще несколько слов?

Я держался подальше от последующих партийных съездов. Например, партийный съезд 1935 упоминался главным обвинителем. Это был партийный съезД-и вот почему, случилось, что я запомнил это — на котором объявлялись Нюрнбергские законы против евреев, и тогда я даже не был в Нюрнберге.

Я присутствовал на партийном съезде в 1933 и в 1934. Я не уверен присутствовал ли на них в 1936 и 1937. Я скорее думаю, что я присутствовал в 1936. Я решительно отсутствовал на последующих съездах и последний визит, сделанный мной на партийный съезд, который я только что упоминал, я присутствовал только на «Дне Вермахта».

Дикс: На этих партийных съездах были видные иностранцы — вы уже упоминали это. Дипломатический корпус был представлен главами дипломатических миссий?

Шахт: Я думаю, что за исключением советского посла, в течение лет все остальные ведущие дипломаты присутствовали на партийных съездах, и я должен сказать, в большом числе, с подчеркнутым рвением и сидя в первых рядах.

Дикс: Как вы это объясните? Дипломатический корпус единственно принимал участие в функциях государства, а это было чисто партийныс вопросом? Как объясняется это участие?

Джексон: Я думаю это недопустимо. С позволения Трибунала, я в состоянии возразить, не потому что я смущен этим, если в этом есть какое-либо смущение, но для этого свидетеля объяснять поведение послов других стран кажется совершенно не имеющим доказательственной ценности. Его мнение о том, что делали послы, почему они присутствовали на партийных съездах, которым он давал своё имя, мне это не кажется доказательственной ценностью. Факту, что они присутствовали я не возражаю, но мне кажется, что для подтверждения, пока у него нет какого-нибудь факта — и я хочу пояснить, что я не возражаю каким-либо фактам, о которых знает этот свидетель, и не возражал большинству его мнений, о которых он долго рассказывал. Но я думаю, для него характеризовать действия зарубежных представителей выходит за пределы допустимых и материальных доказательств.

Шахт: Могу я только сделать одно замечание в ответ?

Председательствующий: Я думаю нам лучше продолжать, доктор Дикс.

Дикс: Да, конечно. Однако, я прошу разрешения ответить кратко господину Джексону, не из-за того, что я хочу быть упрямым, но я думаю, что если я отвечу сейчас я могу избежать последующих дискуссий и соответственно сэкономлю время. Я не спрашиваю подсудимого о его мнении. Конечно, господин Джексон прав говоря, что он здесь не для того, что давать мнение о служащих дипломатического корпуса; но я спросил его о факте: как это участие со стороны дипломатического корпуса, которое существовало, объяснялось тогда. Я считаю это допустимым, так как будет видно более чем однажды в ходе моего опроса, и вот почему я спрашиваю это сейчас, чтобы через его и оппозиционную деятельность его политических друзей, это первостепенная важность знать, кто давал им моральные, духовные, или какую-либо иную поддержку, и кто их не поддерживал. И соответственно, эта внешняя манера поведения официальных представителей, в отношении качества оппозиционной группы действовать. Можно поддерживать такую группу; можно быть к ней нейтральной, или можно также бороться с ней из-за рубежа. Это единственная причина, почему я поставил свой вопрос, и я кажусь себе обязанным учитывать этот угол проблемы в будущем.

Председательствующий: Доктор Дикс, я не думаю, что возражением господина Джексона была о факте, что дипломатические представители бывали там, но к комментарию о причине, почему они там были. Если вы хотите подтвердить факт, что они там были, тогда я не думаю, что господин Джексон возражал этому. То, что приводил подсудимый, было его мнением, почему дипломатические представители были там.

Дикс: Я думаю, что мне нет необходимости отвечать далее. Он уже сказал, что он не желает давать объяснение, но если Ваша Светлость позволит, я продолжу.

(Обращаясь к подсудимому) Примерно в то же время, вы точно пришли к контакту с видными иностранцами как официально так и лично. Какую позицию они занимали к направлению событий во время консолидации своей власти? И как их отношение влияло на ваше собственное отношение и деятельность?

Джексон: С позволения Трибунала! Мне не нравится прерывать возражениями, но я не вижу как это оправдывает или помогает подсудимому, что видные иностранцы могли быть обмануты режимом для которого он создал занавес из своего имени и престижа. Несомненно здесь были иностранцы, я говорить о том, что здесь бывали иностранцы, как Далерус, которых обманывали этими декорациями, в которых он был заметной и достаточно респектабельной частью. Но мне не кажется, что если мы продолжим вникать в подробности отношения иностранцев, которым ничего здесь не вменяют или обвиняют, мы столкнёмся с бесконечными вопросами.

Я не вижу допустимости в такого рода показаниях.

Вопрос здесь, как я пытался указать доктору Диксу, единственная вещь, что обвинение против данного подсудимого о том, что он участвовал в заговоре для ввёдения нации в войну и осуществлении военных преступлений и преступлений против человечности связанных с ней.

Итак, я не вижу как отношение иностранцев также оправдывает или помогает суду решить вопрос. Если да, конечно я не возражаю этому, но я не вижу важности этого на данной стадии.

Дикс: Я думаю, что господин Джексон…

Председательствующий: Минуту, доктор Дикс, о чём именно вы спрашиваете сейчас? На что ссылаетесь?

Дикс: Я спросил свидетеля, об отношении занимаемом видными иностранцами, с которыми он вступал в контакт тогда, официально и лично в течение периода режима консолидирующего свою власть. Они отвергали режим, или они симпатизировали ему? Другими словами, насколько эти иностранцы влияли на него и его мышление? И могу я…

Председательствующий: Доктор Дикс, думаю вам известно, что спрашивать свидетеля об отношении других людей это слишком общая форма вопроса. Отношение — что значит это слово? Оно также слишком общее, и я не понимаю, что именно вы пытаетесь подтвердить.

Дикс: Я уточню вопрос.

Как доктор Шахт, через ваш обмен мыслями с иностранцами, было ваше личное отношение? Как на ваше отношение и вашу деятельность влияло отношение этих иностранцев?

(Обращаясь к Трибуналу) Это нечто, о чём доктор Шахт может свидетельствовать сам, потому что у этого близкий и личных характер для Шахта. Ваша Светлость, я хочу достаточно открыто заявить о положении подтверждающем, которое кажется очень допустимым для защиты и на чём основывается этот вопрос. Я не желаю скрывать что-либо.

Я, защита, поддерживаю, что оппозиционная группа — о которой уже говорил Гизевиус, и в которой Шахт был видным членом — что эта группа не только не получала поддержки из зарубежа, но, что иностранцы относились к оппозиции сложнее. Это не критика, направленная на зарубежные правительства.

Нет сомнения, что представители этих стран имели отношения в хорошей вере и с чувством долга в службе своим странам. Но это было решающей ценностью для отношения людей этой оппозиционной группы, о том какую позицию занимали эти страны к режиму; уважали ли они или поддерживали её авторитетом своих представителей, социально, насколько возможно, или, из-за осторожности и сдержанности, демонстрировали свою не расположенность к неё, соответственно усиливая эту оппозицию.

У этих показаний первостепенное значение для меня в осуществлении защиты. Я заявляю совершенно открыто, и, насколько могу, я борюсь за эту часть доказательств.

Председательствующий: Доктор Дикс, Трибунал рассмотрел аргумент, который вы представили ему и они думают, что расследование этих фактов это трата времени и не недопустимо. Он, следовательно, просит вас продолжать дальнейший допрос подсудимого.

Дикс: Доктор Шахт, вы поддерживали перевооружение финансированием Рейхсбанка. Почему вы это делали?

Шахт: Я считал, что Германия абсолютно должна иметь политическое равенство с остальными нациями, и у меня такое же мнение сегодня; и с целью достичь такого состояния, было необходимо, чтобы также общее разоружение, которое обещалось Союзными державами, вступило в силу, или чтобы равные права были даны Германии для перевооружения в соответствующей степени.

Дикс: Была эта финансовая помощь Рейхсбанка вашей работе в одиночку или была установлена дирекцией Рейхсбанка.

Шахт: В Рейхсбанке фюрерство никогда не вводилось; я отверг его для Рейхсбанка. Рейхсбанк управлялся группой людей все из которых имели равные права голосовать и если бывал «узел», голосование председателя было решающим, и помимо этого права председатель не имел прав в этой комиссии.

Дикс: Вы знакомы с письменными показаниями бывшего директора Рейхсбанка Пуля. Вы — я ставлю вопрос принимая во внимание содержание этих письменных показаний, с которыми знаком Трибунал — Пуль также участвовал в оказании финансовой помощи от Рейхсбанка перевооружению?

Шахт: Господин Пуль участвовал во всех решениях, которые принимались дирекцией Рейхсбанка по этому вопросу и не разу он не возражал принимаемым решениям.

Дикс: Вам известно, что метод финансирования Рейхсбанка составляли в учёте так называемые счета МЕФО. Обвинение обсуждало этот факт в подробностях и вышеуказанные письменные показания подписанные Пулем говорят, что этот метод делал возможным держать в тайне степерь перевооружения. Это верно?

Шахт: Мы не можем даже говорить о сохранении вооружения в секрете. Я обращаю ваше внимание на некоторые отрывки из документов представленных и приобщенных обвинением самим как экземпляры. Я цитирую прежде всего письменные показания Джорджа Мессершмита, датированные 30 августа 1945, документ номер 2385-ПС, где не странице 3 говорится, строка 19: «Непосредственно после прихода нацистов к власти, они начали широкую программу перевооружения». И на странице 8 сказано: «Огромная немецкая программа перевооружения никогда не была тайной…»

Таким образом, господин Джордж Мессершмит, который был тогда в Берлине, знал об этих вопросах и я уверен, также информировал своих коллег.

Я продолжаю цитировать из документа номер ЕС-461. Это дневник посла Додда, в котором говориться, под 19 сентября 1934, и я цитирую на английском так как у меня есть английский текст:

«Когда Шахт объявил, что немцы не вооружаются так интенсивно, я сказал: последним январем и февралём Германия закупила у американских авиационных людей на один миллион долларов высококлассного военно — авиастроительного оборудования и заплатило золотом».

Это из разговора Додда со мной, который имел место в сентябре 1934 и он указал на то, что уже в январе и феврале 1934 военная авиация…

( Слушания были прерваны в связи с техническими неполадками в системе освещения)

Председательствующий: Трибунал прервется.

(Объявлен перерыв)

Председательствующий: Трибунал хочет знать, как долго вы ожидаете проводить ваш основной допрос подсудимого. У вас уже был весь день, и Трибунал думает, в виду указаний устава, что допрос подсудимого завершится днём.

Дикс: Ваша Светлость, есть две вещи, которые я не люблю делать, делать предсказания которые не становятся правдой и давать обещания которые я не могу сдержать.

Могу я ответить на вопрос сказав, что я считаю совершенно невозможным закончить сегодня. Я полностью осведомлен о правилах устава, но с другой стороны я прошу вас учесть, что обвинение пыталось подтвердить обвинения против Шахта множеством доказательств, прямо и косвенно допустимыми фактами, и что мой долг разобраться с этими отдельными частями доказательств представленных обвинением.

Пожалуйста применяйте строгие меры к моим вопросам и если у Трибунала будет мнении, что есть нечто недопустимое, тогда я точно соглашусь с их правилами. Однако, я не думаю, что у меня есть не только право, но и обязанность ставить любые вопросы, которые необходимы для опровержения обвинений доказательств приобщенных обвинением.

Поэтому я, точно не закончу сегодня. Я думаю — я буду чрезвычайно благодарен если вы не потребуете от меня пророчества, я могу продвигаться быстрее и завтра я закончу в течение дня, но это может даже занять весь день — я не скажу точно. Если у Трибунала должно быть мнение, что нечто не допустимо, я прошу, чтобы после я объяснял свою позицию.

Председательствующий: Я думаю вам лучше сразу разобраться с ними тогда, доктор Дикс, и мы скажем вам когда, мы подумаем, что ваши вопросы слишком длинные или также недопустимые.

Дикс: Итак, доктор Шахт, мы рассматриваем векселя МЕФО, вы считали их подходящей мерой для сохранения в тайне перевооружения? Вам есть, что еще сказать на этот вопрос?

Шахт: Векселя МЕФО как таковые, что касалось перевооружения, конечно, не имели связи с вопросом секретности, так как векселя МЕФО использовались для оплаты каждому поставщику. И здесь были, конечно, сотни и тысячи маленьких и крупных поставщиков по всей стране.

Помимо этого, до того как они могли быть приняты Рейхсбанком, векселя МЕФО вращались публично по крайней мере 3 месяца и поставщики, которым требовались наличные использовали векселя МЕФО для расчетов со своими банками или получения преимуществ от них самих, так, что все банки участвовали в этой системе.

Но я хочу добавить, что все векселя МЕФО, которые принимались Рехсбанком, размещались на вексельном счете Рейхсбанка. Далее, я хочу сказать, что сохранение расходов государства в тайне — было не вопросом для президента Рейхсбанка, а делом министра финансов Рейха. Если министр финансов Рейха не публиковал гарантии, которые он принимал по векселям МЕФО, тогда это не было моим делом. Я не ответственен за это. Ответственность за это лежит на министре финансов Рейха.

Дикс: Следующий вопрос, Ваша Светлость, может породить сомнения о его допустимости. Я лично, считаю его недопустимым для вердикта этого суда. Однако, он упоминался обвинением, и лишь по этой причине я думаю мой долг в том, чтобы доктору Шахту была дана возможность ответить и оправдать себя.

Обвинение представило взгляд, что финансирование средствами векселей МЕФО, с точки зрения солидной финансовой процедуры, был также очень опасным. Можно принять взгляд, что это могло, быть причиной дела или, не вынося вердикт…

Председательствующий: Задавайте вопрос, доктор Дикс, задавайте вопрос.

Дикс: Вы слышали о чем я думал.

Шахт: Само собой разумеется, что в обычные времена и в нормальных экономических условиях к таким средствам как векселя МЕФО не прибегли бы. Но если есть чрезвычайность, тогда это всегда на усмотрение, и она всегда была политикой рекомендованной для всех экспертов, что некий банк должен оформлять дешевые деньги и кредиты, так чтобы экономическая система могла, наоборот, продолжать функционировать.

Векселя МЕФО конечно, были рискованной операцией, но они абсолютно были не рискованными если они связывались с разумной финансовой процедурой и в подтверждение этого я скажу, что если бы господин Гитлер, после 1937, использовал начисленные средства для оплаты выкупа векселей МЕФО, как намечалось — деньги были доступны — тогда эта система закончилась бы также гладко как я представлял её функционирование. Но господин Гитлер предпочёл просто отказаться платить за выкуп векселей, и вместо этого инвестировать деньги в дальнейшее вооружение. Я не мог предвидеть, что кто-то нарушит своё слово таким способом, в чисто деловом вопросе.

Дикс: Но, если Рейх принимал векселя и оплачивал, тогда средств, несомненно отчасти не хватало для дальнейшего перевооружения и принятие векселей следовательно свертывало вооружение. Это правильный вывод?

Шахт: Это, конечно, была самоцель моего желания устранить эту процедуру. Я говорил, что если векселя МЕФО не принимать, очевидно это покажет слабоволие; тогда было бы дальнейшее перевооружение, и этого бы не было.

Дикс: Ранее вы кратко коснулись вопроса сохранения вооружения в тайне в иной связи. Вам есть, что добавить к этому?

Шахт: Я думаю в целом должно осознаваться, что государственные расходы не подпадали под юрисдикцию президента Рейхсбанка, и что расходы и поступления государства контролировались министром финансов Рейха, и впоследствии ответственность находилась в его руках и его обязанностью было публиковать данные. О каждом векселе находящимся в его владении становилось известно каждую неделю.

Дикс: Это, то, что вы добавили к вашему ответу по основному вопросу предполагаемого секретного перевооружения?

Шахт: Да.

Дикс: Вы также уже объясняли со своей стороны почему вы фундаментально были в пользу перевооружения. У вас есть, что добавить в к этому?

Шахт: Да. Есть еще несколько замечаний, конечно сделанных об этом и поскольку эти вопросы касаются главного обвинения против меня, я могу вероятно разобраться с ними в больших подробностях.

Я считал невооруженную Германию в центре Европы, окруженную вооруженными нациями, угрозой миру. Я хочу сказать, что эти государства были не только вооружены, в очень большой части, продолжая вооружаться и перевооружаться заново. В особенности два государства, которых не существовало раньше, Чехословакия и Польша, начинали вооружаться, и Англия например, продолжала перевооружаться, особенно в отношении своего морского перевооружения в 1935, и т. д.

Я хочу сказать достаточно кратко, что у меня самого мнение, что невооруженная страна не могла защитить сама себя, и соответственно у неё нет голоса в концерте наций. Британский премьер-министр Болдуин однажды в 1935 сказал: «Страна которая не предпринимает необходимые меры предосторожности для своей обороны никогда не получить власти в мире, ни моральной власти ни материальной».

Я рассматривал неравный статус между странами окружающими Германию и Германию как постоянную моральную и материальную опасность для Германии.

Далее я хочу отметить — и это не означает критики, но просто констатацию факта — что Германия, после Версальского договора, была в состоянии чрезвычайной дезорганизации и смешения. Условия в Европе были такими, что к примеру, длящийся конфликт и противоречия существовавшие между Россией и Финляндией и между Россией и Польшей, которая имела существенные части русской территории. Был длящийся конфликт России с Румынией, которая имела Бессарабию, и тогда Румыния имела конфликт с Болгарией из-за Добруджи и один с Венгрией из-за Трансильвании. Были конфликты между Сербией и Венгрией, и между Венгрией и почт всеми её соседями и между Болгарией и Грецией. Короче вся Восточная Европа была в продолжающемся состоянии взаимных подозрений и конфликта интересов.

В дополнение, был факт того, что в ряде стран были серьезнейшие внутренние конфликты. Я напомню вам конфликт между чехами и словаками. Я напомню вам условия гражданской войны в Испании. Все это приводило меня к пониманию, того, что я считал абсолютно необходимым, чтобы в случае начала войны при любой конфигурации в этой дьявольской впадины, существовала абсолютная необходимость для Германии защитить по крайней мере нейтральное отношение. Этого не возможно было сделать с небольшой армией в 100 000 человек. Для этого должна была быть создана адекватная армия.

Здесь в тюрьме, я случайно столкнулся с изданием «Daily Mail», датированном апрелем 1937, в которой описывались условия в Европе, и я прошу позволить мне процитировать одно единственное предложение. Я процитирую по-английски. Оно не представляет взгляды «Daily Mail»

Я цитирую:

«Все наблюдатели согласны с тем, что существует постоянная опасность взрыва и что безумные границы мирных договоров не могут определенно поддерживаться. Здесь, также, строгое невмешательство возчего британской колесницы. Какие жизненно важные интересы мы имеем в Австрии или Чехословакии, или в Румынии, или в Литве или Польше?»

Это просто описание наблюдаемого состояния в Европе того времени, и в этом перегретом котле, который был всегда в точке кипения, находилась невооруженная Германия.

Итак, меня вероятно спросят считал ли я, что Германии как-либо угрожали. Нет, господа Трибунала, я не считал, что Германии угрожают прямым нападением, и у меня не было мнения о России желавшей напасть на Германию. Однако, например, мы знали о вторжении в Рур в 1923 и эти давние события и действительная ситуация создавала для меня императив требовать равенства для Германии и поддерживать политику, которая достигала бы этого.

Я полагаю, что мы должны разобраться с причинами осуществления этого перевооружения и с реакцией зарубежных государств, и т. д.

Дикс: Что вы знали тогда об усилиях Германии заставить остальные страны разоружаться? Это как — то влияло на ваши решения?

Шахт: Позвольте сказать вам следующее:

Фундаментально, я не был в пользу перевооружения. Я лишь хотел равенства для Германии. Я предпочитал, фактически я желал разоружения со стороны остальных, которое по-любому обещалось нам. Впоследствии я наиболее рьяно пытался все годы предотвращать перевооружение, если бы общее перевооружение было достигнуто.

Разоружение со стороны остальных не имело места, хотя комитет по разоружению Лиги Наций непрерывно объявлял, что Германия выполняет свои обязательства по разоружению.

Для всех нас, кто был членом так называемого национального правительства тогда, и всех немцев, кто участвовал в политической жизни, было существенным облегчением, что в течение первых лет Гитлера, снова и снова, стремилось и предлагало общее разоружение. После, конечно, было просто говорить, что это был мошеннический обман и ложь со стороны Гитлера, но что мошеннический обман и эта ложь были бы быстро вскрыты если бы зарубежные государства показали малейшее намерение в принятии этих предложений.

Я хорошо помню, что говорил министр иностранных дел Иден от Великобритании, когда он посетил Германию в начале 1934, потому что я присутствовал на общественных мероприятиях. Совершенно конкретные предложения касающиеся обязательств Германии по всем вопросам разоружения, в случае разоружения со стороны остальных начались и осуществлись, были сделаны ему. Идену было обещано, что так называемые полувоенные подразделения, как СС или СА и Гитлеровская молодежь, утратят их военный характер только если общее разоружение могло быть ускорено этими средствами.

Я могу представить ряд цитат относительно этих предложений по разоружению, но поскольку желание Председательствующего не затягивать слушания, я опущу это. Они все хорошо известные заявления сделанные государственными деятелями и министрами, послами, и такое, все которые имели одинаковый тон, а именно, что было абсолютно необходимо, чтобы обещание данной союзниками держалось; другими словами, чтобы проводилось перевооружение.

Дикс: Простите меня если я вас прервал, но мы можем сделать быстрее и проще попросив Трибунал принять уведомление об экземпляре Шахт-12, который удовлетворен, не зачитывая его, страница 31 английского перевода в моей документальной книге. Эти заметные замечания и речи сделанные лордом Сесилом и остальными, бельгийским министром иностранных дел, и т. д. Нет необходимости зачитывать их; они могут быть представлены. Я лишь услышу, что они представлены, и могу сослаться на них.

Извините меня, пожалуйста, продолжайте.

Шахт: Что же, в таком случае я закончил своё заявление. Гитлер всё еще продолжал делать дальнейшие предложения, но остальные страны не приняли ни единого из этих предложений, и таким образом, к сожалению, оставалась единственная альтернатива, и это было перевооружение. Это перевооружение проводимое Гитлером финансировалось при моём содействии, и я признаю ответственность за всё сделанное мной в этой связи.

Дикс: Я вас правильно понимаю? Можно сделать из вашего заявления вывод, что были иные причины для вашего содействия в программе перевооружения, что вы имели тактические соображения так, поднимая дискуссию о немецком перевооружении, дебаты о перевооружении среди остальных правительств могли начаться снова? Эти дебаты, так сказать, погибли?

Шахт: Если я могу, я кратко проиллюстрирую посредством примера:

Две стороны имеют контракт друг с другом. Одна сторона не выполнила договор, и другая сторона не делала выполнения своих обязательств. Таким образом, другая сторона ничего не может делать, наоборот, не следуя договору. Вот что делала Германия. Это я поддерживал. Итак, конечно, я должен сказать, что я ожидал типа реакции, который в таком случае должен всегда ожидаться от партнера по договору, а именно, что он скажет, «Что же, если вы также не следуете договору, тогда мы снова обсудим договор».

Я должен сказать — и я могу совершенно безопасно использовать слово — было разочарование для меня, что перевооружение Германии не получило ответа каким-либо путём какими-либо действиями союзников. Это так называемое нарушение Германией договора со стороны Версальского договора было принято достаточно спокойно. Были только ноты протеста; по крайней мере ничего не делалось, помимо этого, для постановки вопроса о разоружении в котором я был заинетерсован.

Не только Германии позволяли продолжать перевооружаться, но Морской договор с Великобританией фактически, дал Германии юридическое право на перевооружение, и немецкие военные показы посещались и но ничего не делалось для остановки немецкого перевооружения.

Джексон: С позволения Трибунала, я могу увидеть назначение всех этих подробностей. Мы согласовали здесь, что перевооружение, за исключением того как оно вовлекалось для агрессивных целей, нематериально. Как я сказал на открытии, Соединенные Штаты здесь не исследуют вопросы европейской политики, ни они представлены этому Трибуналу для решения.

Единственный вопрос здесь в обвинительном заключении, обвинения в вооружении для цели агрессии.

Я не хочу мешать подсудимому приводя какие-либо факты содержащие его агрессивные намерения, но подробности переговоров, европейской политике, обвинения и контробвинения между правительствами, кажутся мне, лежат вне вопроса о котором мы принимаем решение, и подробности этого вопроса кажутся мне не помогающими решению вопросов здесь, и я думаю это было установлено Трибуналом в деле Гёринга, если я не ошибаюсь.

Председательствующий: Что же, доктор Дикс, всё это кажется вопросом спора, и спор в действительности не предмет доказывания.

Дикс: Я так не думаю, Ваша Светлость. То, что сказал господин Джексон совершенно правильно. Шахт обвинен в содействии агрессивной войне, но это содействие его предполагает, что он участвовал в финансировании, которое он проводил.

Председательствующий: Продолжайте доктор Дикс, и попытайтесь делать это как можно быстрее.

Дикс: Я думаю вы по-любому дошли до конца вопроса.

Могу я сослаться в этой связи на один из мотивов для содействия доктора Шахта в перевооружении. Его надеждой было возобновить дебаты по перевооружению. Могу я обратить внимание на экземпляр номер Шахт-36, страница 141 немецкого текста, и страница 149 английского текста? Это письменные показания приёмного сына доктора Шахта, доктора фон Шерпенберга. На странице 2 этих письменных показаний вы найдете следующий краткий параграф, который я предлагаю зачитать; фактически, я могу ограничить себя один предложением:

«Он» — то есть, Шахт-«считал перевооружение в определенных границах только средством воссоздания нарушенного равновесия и единственным средством направить иные европейские державы на участие в ограничении вооружений, которое, в противоположность Версальскому договору, они сами избегали».

Это заявление Шерпенберга относительно разговоров, который Шахт имел тогда. Следовательно, оно, не мнение постфактум; это доклад о разговоре, который он Шерпенберг, имел со своим отчимом тогда Шахтом. Это просто дополнительное замечание, которое я хотел сделать.

(Обращаясь к подсудимому) Вы говорили о перевооружении со стороны других государств, в особенности Чехословакии и Польши, но вы можете сказать нам знали или слышали вы о каких-либо подробностях состояния вооружений этих двух государств?

Шахт: Я знал только, что было известно о России, что в 1935 она объявила, что её армия мирного времени должна вырасти до 960 000 человек.

Тогда я знал, что в Чехословакии, например, создание аэродромов было одной из ведущих задач перевооружения. Мы знали, что флот Великобритании был активизирован.

Дикс: Вы позднее полностью отвергли вашу идею общего разоружения?

Шахт: Напротив, я использовал каждую возможность, в особенности в ходе разговоров с людьми из-за рубежа, чтобы сказать, что целью всегда должно быть разоружение, что, конечно, перевооружение, всегда означало экономическую ношу для нас, которую мы считали наиболее неподходящим состоянием дел.

Я помню разговор с американским послом Дэвисом. Его доклад об этом разговоре включен в приобщенный Трибуналу экземпляр. Эта запись дневника, которая повторяется в его книге «Миссия в Москву», и она датирована ранее 20 июня 1937, Берлин. Он написал о факте, что среди прочих вещей он и я разговаривали о проблемах разоружения, и мне лишь нужно процитировать одно предложение. У меня нет номера документа Ваша Светлость, но он представлен Трибуналу.

Дикс: Это экземпляр Шахт-18, немецкая страница 43, английская страница 49.

Шахт: Поскольку у меня есть только английский текст, я зачитаю из него.

Дэвис пишет:

«Когда я обозначил предложение президента (Рузвельта) об ограничении вооружений только оборонительными вооружениями, такими, что человек может нести на своём плече, он (подразумевается Шахт) почти подпрыгнул на своём месте от энтузиазма».

Следовательно, становится ясно, из замечания посла Дэвиса, что я был наиболее оптимистичен об этой обновленной попытке и возможности неминуемого шага к разоружению как предлагалось президентом Рузвельтом.

В той же книге, Дэвис докладывал о разговоре после 26 июня 1937 о разговоре со мной, в письме адресованному президенту Соединенных Штатов. Я процитирую лишь очень кратко — снова на английском:

«Затем я заявил ему (то есть Шахту), что президент в разговоре со мной проанализировал европейскую ситуацию и рассматривал, что решение можно найти в соглашении между европейскими нациями о сокращении вооружений до чисто оборонительного уровня путём ликвидации танков и тяжелого снаряжения, и ограничения вооружений таким оружием, которое человек может унести на своей спине, с согласия между нациями для адекватного управления планом о нейтральном государстве. Шахт буквально подпрыгнул от этой идеи. Он сказал: «Это абсолютное решение». Он сказал, что в её простате слышится великий гений. Его энтузиазм был необычным».

Дикс: В какой степени вы хотели перевооружения?

Шахт: Не за рамками равенства с каждым из наших соседних государств.

Дикс: И Гитлер говорил с вами о далекоидущих намерениях, или вы слышали о каких-нибудь?

Шахт: Никогда он не говорил мне, ни я слышал от кого-либо еще, чтобы он делал замечания о дальнейших намерениях.

Дикс: Вы были информированы о степени, типе и скорости перевооружения?

Шахт: Нет, мне никогда об этом не говорилось.

Дикс: Вы сами установили лимит относительно финансирования или вы готовились продвигать любые суммы денег?

Шахт: Я был точно, без средств, готовый предоставить любое неограниченное количество денег, в особенности если бы не было контрибуций; они были кредитами, которые оплачивались. Лимиты для этих кредитов были двоякими. Одним было, то что Рейхсбанк был независимой государственной финансовой администрацией, и верховной властью в государстве, что касалось удовлетворения кредитов. Совет директоров Рейхсбанка мог принять резолюцию о предоставлении кредитов, или непредоставлении, или чтобы кредитование было остановлено, если они читали это правильным, и так как я был совершенно уверен в политике совета директоров Рейхсбанка — все эти господа полностью со мной соглашались в финансовой и банковской политике — то была первая возможность применять тормоза, если я считал это необходимым.

Второе сохранность — лимит содержался в соглашении с министром финансов, правительством, и конечно Гитлером сделавшим — векселя МЕФО, из которых эти кредиты состояли, выкупались обратно, когда они иссякали. Они были платежеспособны после 5 лет, и я уже сказал, что если бы выкупы делались, фонды для перевооружения естественно снизились. Настояющим была вторая возможность ограничить первооружение.

Дикс: Будьте любезны привести Трибуналу данные с которыми вы тогда работали?

Шахт: Мы исходили…

Джексон: У нас нет желания вступать в спор о данных по финансированию перевооружения. Кажется, что подробности о долларах и центах или рейхсмарках неважны для этого, и страшно затягивают. Мы не выясняем о том была ли его стоимость слишкой малой или слишком большой; цель этого перевооружения это единственный вопрос о котором мы думаем. Я не вижу, что статистика цены имела, что-нибудь с этим.

Председательствующий: Доктор Дикс, мы хотим знать, о каких данных вы и обвиняемый говорите.

Дикс: Суммы, которые Шахт в качестве президента Рейхсбанка был готов одобрять для программы перевооружения; что, несомненно, допустимо, потому что если эти суммы оставались в рамках таких лимитов таких которые предусматривали адекватное оборонительное перевооружение на чрезвычайный случай, тогда, конечно, степень этого финансового содействия очень важная часть доказательств относительно намерений Шахта преследовавшихся тогда. Это та самая вещь, в деле Шахта, рассматриваемая господином Джексоном допустимой, а именно, помогал ли он готовить агрессивную войну. Если он рассматривал только возможность оборонительной войны в своём финансировании и предоставлении только сумм в распоряжении программы перевооружения, которые никогда бы не допустили агрессивной войны, тогда этим опровергается обвинение выдвинутое против подсудимого обвинением, и я думаю, что допустимость этого вопроса несомненна.

Председательствующий: Вы говорите, что если бы подсудимый Шахт передал в распоряжение Рейха, скажем, 100 миллионов, или о чем эти данные, они были бы оборонительными, и если бы он предоставил 150 миллионов, это не было бы оборонительным, или как? Это просто сумма?

Дикс: Нет, я хочу сказать, что если, как будет подтверждено, он лишь хотел дать 9 и позже он дал нерешительно и нехотя 12 миллионов для цели, тогда этим вкладом никогда не была бы достигнута цель агрессивной войны.

Председательствующий: Это просто сумма?

Дикс: Да, только размер суммы.

Председательствующий: Что же, о этом можно заявить очень кратко, но как о подробностях финансов…

Дикс: У меня такое же мнение, что мы говорим об этом слишком долго. Я лишь собираюсь спросить, «Какую сумму вы давали?» и затем было заявлено возражение, и таким образом обсуждение затянулось. Могу я поставить вопрос?

Председательствующий: Да.

Дикс: (Обращаясь к подсудимому): Что же, тогда, какую сумму вы намеревались одобрить?

Шахт: Естественно как можно меньшую; однако, то, что я внёс было рещающим. Я предоставил в распоряжение — приведу одну цифру и буду очень краток — до марта 1938, кредиты насчитывали всего 12 000 000 000 миллиардов рейхсмарок. Я обсуждал это с одним из дознавателей от британского обвинения, который спрашивал меня о предмете, и я отвечал, что это была одна треть от сумм потраченных на перевооружение. Помимо этого, без рейхсбанка, начиная с 1 апреля 1938, заявлялась цифра о том, что годовой бюджет перевооружения был 11 000 000 000 и последующий год, 20 500 000 000, что ни пфеннига на поступило от Рейхсбанка.

Дикс: Это было после вашей отставки, не так ли?

Шахт: Это было после прекращения мной кредитования.

Для протокола я хочу сказать, что я думаю, что я совершил ошибку ранее. Я сказал миллионы вместо миллиардов, но я думаю, что это очевидно, то что подразумевал. Я лишь хотел поправить это.

Дикс: Итак, тогда, доктор Шахт, обвинение заявляет, что 19 февраля 1935 министерство финансов получило полномочия занимать неограниченные средства денег, если бы Гитлер приказывал так делать.

Шахт: Здесь, снова, обвинитель не видет вещей в надлежащем свете. Президент Рейхсбанка не ответственен за действия министра финансов. Я думаю президент Федерального резервного банка в Нью — Йорке вряд ли нёс ответственность за вещи сделанные секретарём Казначейства в Вашингтоне.

Дикс: Вы также обвиняетесь в том, что долг Рейхсбанка возрос в три раза за время пока вы были президентом Рейхсбанка.

Шахт: Я могу с тем же успехом обвиняться в ответственности за факт, что уровень рождаемости резко вырос за время, что я был президентом Рейхсбанка. Я хочу подчеркнуть факт, что с этим также ничего не имел.

Дикс: Вы не были ответственны по той же причине.

Шахт: Нет, конечно я не был ответственен за это.

Дикс: И предположительно это же относится к положению представленному обвинением, что вы предположительно подготовили новую финансовую программу в 1938?

Шахт: Напротив, я отказался делать, что — еще, для финансирования перевооружения; финансовая программа была подготовлена государственным секретарем министерства финансов Рейха, и так это выглядело.

Дикс: Одной из ваших экономических политик, за время, что вы были министром экономики, и в чём вы обвиняетесь будто в подготовке к войне, был так называемый «Новый план» (Neue Plan). Чем он был?

Шахт: Могу я прежде всего сказать, что «Новый план» ничего ни имел с перевооружением. Германия, после Версальского договора впала в состояние экономического бедствия, экономически говоря и в особенности в экспорте…

Дикс: Ваша Светлость, если у Трибунала мнение, что «Новый план» ничего не имеет с перевооружением и подготовкой войны — я думаю у обвинения противоположное мнение — тогда, конечно, вопрос недопустим, и я опущу его. Я лишь поставил его, потому что «Новый план» использовался в аргументации обвинения.

Председательствующий: Если вы говорите, и подсудимый только, что сказал, что «Новый план» ничего не имел с перевооружением, я думаю вы можете оставить это для перекрестного допроса и вы можете поднять его снова в повторном допросе, если он будет в перекрестном допросе.

Дикс: (Обращаясь к подсудимому) В таком случае я не спрашиваю вас о бартерных соглашениях, также. Я оставляю его обвинению в перекрестном допросе. Я не вижу, как они касались подготовке к войне.

Итак, вы уже заявили, что вы стремились устранить Версальский договор, посредством мирных переговоров, или по крайней мере, улучшить его. Во мнении, котором вы придерживались тогда, какие-либо мирные средства для улучшения Версальского договора еше существовали?

Шахт: По моему мнению, не было иных мер кроме мирных. Желание улучшить Версальский договор посредством новой войны это преступление.

Дикс: Что же. Но теперь вы обвиняетесь в предполагаемых приготовлениях к войне, которые в действительности были контрмерой к общему перевооружению хотя не подготовкой агрессивной войны, были вместе с тем перевооружением, и как таковое, было нарушением Версальского договора. Я полагаю, что вы, тогда, решили финансово помогать перевооружению только после приданию проблеме правовых и моральных соображений. Какими, именно, были эти соображения?

Шахт: Я думаю, я уже отвечал на этот вопрос в подробностях. Мне нечего добавить.

Дикс: Очень хорошо. Поскольку как вам известно, это было вашим отношением о пацифиста и кого-либо, кто был точно противостоял расширению жизненного пространства в Европе, известно зарубежом?

Шахт: До тех пор пока я был президентом Рейхсбанка то есть с марта 1933-я, конечно, разговаривал о режиме Гитлера — мои друзья и знакомые за рубежом были полностью информированы о моих отношении и взглядах. У меня имелось много друзей и знакомых за рубежом, не только из-за моей профессии, но также помимо этого и в особенности в Базеле, Швейцарии, где проходили ежемесячные встречи Международного банка, со всеми президентами соответствующих банков всех великих и некоторых нейтральных стран, и я всегда пользовался возможностью на всех таких встречах описывать совершенно ясно ситуацию в Германии этим господам.

Вероятно я могу в этом пункте сослаться на так называемые проведения зарубежных конференций или разговоров. Если кому-то больше не позволялось разговаривать с иностранцами, тогда тот не мог, конечно, достичь с ними взаимопонимания. Эти глупые предупреждения, что кто-то должен избегать контактов с иностранцами, казались совершенно неуместными мне, и если свидетель Гизевиус считал необходимым иной раз защищать своих умерших товарищей, которые были также и моими товарищами, от обвинений в совершении тяжкого преступления, тогда я хочу сказать, что я считаю совершенно необходимым. Никогда какой-либо из членов нашей группы не предавал интересов Германии, и подтверждая это, я хочу привести вас хороший пример:

После оккупации нами Парижа, дела Quai d'Orsay были конфискованы и внимательно обследовались чиновниками немецкого министерства иностранных дел. Мне не нужно заверять вас, что они в основном искали подтверждения о том были или нет какие-либо пораженческие круги в Германии, которые немаскировали себя где-то за рубежом. Все дела Quai d'Orsay ссылавшиеся на мою личность и, конечно, там были записи многих дискуссий, которые я имел с французами, проверялись чиновниками министерства иностранных дел тогда, без моего уведомления.

Однажды — я думаю это вероятно случилось в течение 1941 — я получил письмо от немецкого профессора, который участвовал в этих поисках осуществляемых министерством иностранных дел. Я должен упомянуть его имя, если необходимо, он может свидетельствовать. Он профессор финансов и национальной экономики, профессор Штюкенбек в Эрлангене, и он написал мне, что при этом расследовании…

Председательствующий: Трибунал не видит какого-либо положения в этом, что касается Трибунала. В любом случае, если подсудимый говорит, что он не делал, любым способом, предавая интересы Германии, точно не существенно. Нам не нужны все подробности этого. Как это касается этого суда, я не знаю.

Дикс: Ваша Светлость, я думаю, что это было не положение о заявлении. То, что он хочет сказать, это то, что доступный человек за рубежом знал его и был знаком с фактом, что он был точно человеком мира, а не человеком готовившем агрессивные войны, и это относилось даже периоду перевооружения.

Председательствующий: Но он говорил об этом 5 минут назад.

Дикс: Я не думаю, что вопрос профессора Штюкенбека настолько важен, но он точно, кажется уместным для меня в том, что говорил посол Дэвис о его разговоре с тогдашним комиссаром по иностранным делам советской республики Литвиновым. Это содержится в экземпляре Шахт-18 моей документальной книги. Он на странице 43 немецкого текста, и странице 49 английского текста. Могу я зачитать один параграф, и затем попросить кратко доктора Шахта о том соответствует ли заявление посла Дэвиса его воспоминаниям? Это доклад Дэвиса, выдержка из его книги «Миссия в Москву». Доклад государственному секретарю Соединенных Штатов. Отрывок на страницах 108 и 109.

«Следуя сделанному назначению, я вызвался к комиссару по иностранным делам Литвинову для выражения своего уважения перед отбытием в Соединенные Штаты.

«Затем я заявил, что европейская ситуация в своих частях выглядела простой и что сложно было понять, почему руководство Европы не могло предусмотреть, что Англия, Франция, Германия, Италия и Россия должны согласовать сохранение территориальной неприкосновенности Европы и путём торговых соглашений предоставить Германии сырье, соответственно давая заверения, что она сможет жить, что освободит народы Европы и мира от этих ужасных тягот вооружения и страха перед катастрофической войной. Быстрой репликой была: «Вы думаете Гитлер когда-либо согласиться на что-нибудь такое?». Я сказал, что я не знаю, но моим мнением было, что было очень существенное орган влияния и ответственных людей в Германии, чтобы такая идея появилась. Литвинов ответил, что он думал, что так могло быть; что Шахт был такого типа; он не думал, что они смогут одолеть Гитлера и политические и военные силы доминировали в Германии».

И теперь я спрашиваю вас, вы помните, тот разговор с Дэвисом?

Шахт: Я думаю должно быть здесь ошибка. Я не говорил с Дэвисом об этом, я говорил с Литвиновым. Это доклад Дэвиса государственному секретарю, о котором я не знаю.

Дикс: Да, вы совершенно правы.

Периодически обвинением подчеркивается, что ваши сведения о намерениях Гитлера к войне также от вашей должности уполномоченного по военной экономики и членом совета обороны Рейха. Гёринг делал подробное заявление об этом. У вас есть добавить что-нибудь новое к заявлению Гёринга?

Шахт: Я думаю свидетель Ламмерс также говорил об этом. Я хочу просто подтвердить, что первый совет обороны Рейха 1935 не был ни чем иным чем легализацией комитета существовавшего до 1933, делавшего министерских чиновников, которые предположительно занимались экономическими мерами как управленческими мерами, которые могли предприниматься на случай угрозы войны против Германии.

Дикс: Как часто вы в особенности встречались с военным министром м уполномоченным по управлению?

Шахт: Этот знаменитый триумвират, эта коллегия трёх человек описывалась одним из обвинителей как краеугольный камень военной политики, никогда не встречался, не удивительно, что мы проиграли войну, если таким был краеугольный камень.

Дикс: Обвинение также сослалось на доклад военного министра относительно задач совета обороны Рейха в 1934. Это документ номер ЕС-128, экземпляр номер США-623. У вас есть, что-нибудь добавить к этому?

Шахт: Да, я хочу получить разрешение процитировать короткий параграф. Я вижу здесь только два предложения. Этот доклад содержит следующее заявление:

Ссылаясь на опыт первой мировой войны, то есть 1914 по 1918, и я процитирую — я сделаю это на английском поскольку у меня есть только на английском, я цитирую:

«Тогда мы были способны расширить наши сырьевые базы и производство на Запад: Лонгви, Брие, Туркуэн, Рубе, Антверпен (текстиль), и на Востоке, Лодзь, и Юго — Востоке (рудные шахты в Сербии и Турции, минеральная нефть в Румынии). Сегодня мы столкнулись с возоможностью быть отброшенными к своей стране и даже лишится соответствующих наиболее ценных промышленных и сырьевых материалов на Западе и Востоке».

Я думаю, если любой хотел готовиться к агрессивной войне вычислял в сентябре 1934, что можно было защитить себя против возможности возникновения такой ситуации, что это лучшее подтверждение, что вовсе не стоял вопрос агрессивной войны.

Дикс: В этой связи, под заголовком «мирные усилия» вы можете также вероятно рассказать Трибуналу, о ваших мирных усилиях, по репарационным жалобам в Версальском договоре улучшенных или даже отмененных?

Шахт: С самого первого момента, после определения с репарациями в 1921 или так, я боролся против этой бессмыслицы с аргументом, что осуществление таких репараций ввергнет весь мир в экономический хаос. Нельзя было за одно поколение, выплатить 120 000 000 000 рейхсмарок или около 2 000 000 000 рейхсмарок ежегодно, так как тогда…

Дикс: Мы хотим быть краткими. Будьте любезны рассказать только о ваших мирных усилиях, а не о национальной экономике.

Шахт: Хорошо, я не говорю о национальной экономике.

Я боролся против этого, так как время шло, я добился в убеждении народов почти всех стран, что это было сущей ерундой. Поэтому в июле 1932, если я не ошибаюсь, тогда рейхсканцлер Папен был в состоянии поставить свою подпись на соглашении в Лозанне, которое требовало репараций, де юре, ожидая сумму в 3 000 000 000, и которое, де факто, совсем отменяло репарации.

Дикс: Вы тогда продолжали ваши определенно мирные усилия в остальных сферах? Вы уже говорили о переговорах в Париже относительно колониального вопроса. Я рассчитываю, что у вас есть добавить, что-нибудь к этому?

Шахт: Я не помню сейчас насколько я продолжал это по времени, но я думаю я докладывал о переговорах в подробностях, так что нет необходимости повторяться.

Дикс: Джордж Мессершмит, частно упоминаемый бывшей генеральный консул Соединенных Штатов в Берлине в своих письменных показаниях документе номер ЕС-451, экземпляр номер США-626, на который ссылалось обвинение, что у него мнение, что национал-социалистический режим не мог быть в состоянии оставаться у власти и выстраивать свою военную машину если бы не ваша деятельность. В конце дела обвинения, обвинение представило, этот тезис Мессершмита. Следоваельно я хочу, чтобы вы сделали заявление по этому предмету.

Шахт: Я не знаю имеет ли, это совершенно необоснованное мнение господина Мессершмита какую-либо ценность в качестве доказательства. Вместе с тем, я хочу возразить ему посредством нескольких цифр. Я заявлял ранее, что до 31 марта 1938, Рейхсбанк дал 12 000 000 000; то есть, в течение первого налогового года, около 2 250 000 000, и в течение последующих 3 лет, 3 250 000 000 ежегодно. В течение этих лет — со — подсудимого Кейтеля спрашивали об этом, когда его допрашивали здесь — военные расходы, как сказал Кейтель, насчитывали следующее:

В налоговом году 1935–1936 — 5000 000 000.

В налоговом году 1936 -1937 — 7 000 000 000.

В следующий налоговый год — 9 000 000 000.

И на этой стадии содействие от Рейхсбанка снижалось. Несмотря на это, в течение следующего года и без какого-либо содействия от Рейхсбанка, расходы на вооружение возросли до 11 000 000 000, и в последующий год подскочили до 20 500 000 000.

Следовательно, это показывает, что даже без финансового гения господина Шахта, они управляли ростом фондов. Как они это делали было другим вопросом.

Дикс: Я соответственно представил эти цифры подсудимому Кейтелю. Я не думаю, что Трибунал имеет документ сейчас. Он сейчас доступен и имеет номер экземпляра Шахт-7. Он на странице 15 немецкого текста и страницы 21 английского текста. Господин Кейтель мог, конечно, лишь сослаться на первую колонку, то есть, общие расходы; но есть вторая и третья колонки, в этом счете, и эти две рассчитаны Шахтом, вычисления относительно того, что получалось с помощью и без помощи Рейхсбанка.

Я не намерен вдаваться сейчас в подробности. Я просто хочу получить ваше разрешение спросить доктора Шахта были ли цифры вычислимые им, в столбцах 2 и 3 документа, вычислены правильно.

Шахт: У меня есть цифры в документе передо мной. Цифры абсолютно верны и снова я хочу объявить, что они показывают, что в течение первого года после прекращения Рейхсбанком его содействия, не менее чем на 5 125 000 000 больше были выделены без содействия Рейхсбанка, то есть, всего 11 000 000 000.

Дикс: До сих пор вы заявляете Трибуналу, что вы были активным противником опасного и обширного перевооружения и вы показывали это затягивая кошелек. Вы противостояли чрезмерному перевооружению каким-либо иным способом, например, выступая с лекциями и подобным?

Шахт: Много раз я выступал не только перед экономистами и профессорами, которые были моими основными слушателями, но я часто выступал по приглашению военного министра и главы военной академии перед высокопоставленными офицерами. Во всех этих лекциях я постоянно ссылался на финансовые и экономические ограничения предметом которых было немецкое перевооружение и я предупреждал от чрезмерного перевооружения.

Дикс: Когда вы впервые составили впечатление о том, что степень немецкого перевооружения была чрезмерной и преувеличенной?

Шахт: Сложно привести вам дату. Начиная с 1935, я делал постоянные попытки замедлить скорость перевооружения. По одному поводу Гитлер сказал — секунду, у меня здесь есть — что до весны 1936 ту же скорость будем поддерживать. Я следовал этому насколько возможно, хотя начиная со второй половины 1935, я продолжительно применял тормоза. Но после 1935 я сказал себе, что, поскольку сам фюрер так сказал, с весны 1936 та же скорость больше не нужна. Это видно из документа 1301-ПС в котором эти мои заявления цитируются, заявления, которые я сообщил так называемому «малому министерскому совету» (kleiner Ministerrat). Гёринг возражал мне в ходе той встречи, но я конечно поддерживаю вещи сказанные тогда.

После этого я постоянно пытался заставить военного министра сделать что-нибудь для замедления скорости перевооружения, хотя бы только в интересах общей экономики, поскольку я хотел увидеть экономическую систему работающую на экспортную торговлю. Подтверждением факта того насколько я предупреждал военного министра содержались в моём письме датированным 24 декабря 1935, которое я написал ему, когда увидел приближение периода желаемого Гитлером к концу, и когда я уже применял тормоза. Он также представлен обвинением как документ номер ЕС-293. В английской версии документ на странице 25.

Я прошу позволения процитировать очень коротко — все мои цитаты очень коротки — из этого документа. Я написал письмо военному министру Рейха, и я цитирую:

«Я понял из вашего письма от 29 ноября» — и затем следует ссылка на номер — «что рост запросов вооруженных сил по меди и свинцу ожидались, которые насчитывают практически вдвое от текущего потребления. Это лишь текущие запросы, в то время как одинаково срочные предоставления для будущего не содержатся в цифрах. Вы ожидаете от меня получения необходимой иностранной валюты для этих запросов, и на это я уважительно отвечу, что в существующих обстоятельствах я не вижу возможности подобного».

Другими словами, Бломберг просил, что я должен закупать сырье за иностранную валюту, и я заявил очень четко, что я не вижу какой-либо возможности так делать.

Документ продолжает говорить — и это предложение относительно лимита к 1 апреля. Я цитирую:

«На всех совещаниях проводимых фюрером и рейхсканцлером до сих пор, также как и с ведущими военными департаментами, я выражал своё убеждение, что будет возможным обеспечить необходимую иностранную валюту и сырье при существующей степени перевооружения до 1 апреля 1936. Несмотря на факт, что из-за нашей культурной и аграрной политики, которые в настоящее время отвергнуты всем миром, это будет сделать чрезвычайно трудно для меня и продолжение будет сложным, я всё еще надеюсь, на осуществление моего первоначального плана».

То есть, что я думал эта предлагаемая программа могла осушествляться до 1 апреля, но не после этого.

Дикс: Это факт, что министр транспорта Дорпмюллер, пытался получить кредиты для железнодорожных целей. Каким было ваше отношение в качестве президента Рейхсбанка к этому?

Шахт: В ходе совещания между фюрером, Дорпмюллером и мной, на котором фюрер сильно поддерживал запросы Дорпмюллера, я тотчас отказал в кредите, и он его не получил.

Дикс: Встреча от 27 мая 1936 так называемого «малого министерского совета» под председательством Гёринга обсуждалась здесь. Обвинение утверждает, что намерения по агрессивной войне стали видимы из этой встречи. У вас есть какие-либо сведения об этой встрече?

Шахт: Пожалуйста, какая дата?

Дикс: 27 мая 1936.

Шахт: Нет. Я присутствовал в течение этого совещания и я не увидел ничего во всем документе указывающее на агрессивную войну. Я очень внимательно изучил документ.

Дикс: Он в дальнейшем заявлен против вас в том, что содержиться в докладе посла Буллита, документ номер Л-151, экземпляр США-70, датированный от 23 ноября 1937. Вы слышали, конечно, что обвинение также сделало вывод из этого доклада, что были агрессивные намерения со стороны Гитлера. Будьте любезны сделать заявление об этом?

Шахт: Во всём докладе я не увидел ничего в отношении того, что Гитлер собирался начать агрессивную войну. Я просто говорил о намерениях Гитлера добиться аншлюса Австрии, если возможно, и дать судетским немцам автономию если возможно. Ни одно из этих двух действий не было агрессивной войной, и помимо этого, господин Буллит сказал следующее со ссылкой на меня в докладе об этом разговоре. Я цитирую: «Шахт тогда начал говорить об абсолютной необходимости сделать что-нибудь для создания мира в Европе…».

Дикс: Меморандум об этом разговоре также содержится в моей документальной книге как экземпляр номер Шахт-22. Он на странице 64 английского текста и страницы 57 немецкого текста.

Мы сейчас займемся в больших подробностях с вашей предполагаемой осведомленностью о намерениях Гитлера начать войну. Прежде всего, в общем говоря, Гитлер когда-нибудь, насколько вам известно…

Максвелл-Файф: ваша честь, я просил доктора Дикса, если он будет возражать, чтобы Трибунал позволил мне, поскольку он перешел к новому положению, упомянуть вопрос документов Рёдера. Я обсуждал его с доктором Зимерсом. Ещё есть некоторые важные пункты, и мы будем благодарны Трибуналу если он заслушает нас этим вечером. Если возможно, потому что отдел переводов ожидает документов Рёдера получения для перевода.

Председательствующий: Как долго вы думаете это займет, сэр Дэвид?

Максвелл-Файф: Не более чем полчаса, ваша честь.

Председательствующий: Если департамент переводов ожидает, вероятно нам лучше сделать это в 2 часа.

Максвелл-Файф: Если Ваша Светлость позволит.

Председательствующий: Если только продолжится полчаса. Не так ли, я полагаю, не более?

Максвелл-Файф: Я не думаю, что это займет больше.

Председательствующий: Мы сделаем это в 2 часа, а сейчас мы прервемся.

(Объявлен перерыв до 14 часов)

Вечернее заседание

Председательствующий: Итак, доктор Дикс.

Дикс: (Обращаясь к подсудимому) : Итак, мы подошли к широкому вопросу о вашем предположительном знании о прямых военных целях Гитлера. Вы уже упоминали общим путём, что Гитлер никогда не говорил с вами о войне. У вас есть, что добавить к этому?

Шахт: Нет.

Дикс: Вы также затронули вопрос искренности его мирных заверений и его предложений по разоружению. У вас есть, что добавить к этому?

Шахт: Нет, поначалу я верил в это.

Дикс: И различные члены кабинета, когда-либо говорили с вами о военных намерениях?

Шахт: Я никогда не слышал чего-либо от кого-либо из моих коллег в кабинете Рейха, что могло привести меня к мысли, о том, что кто-либо имеет намерение начнет войну или приветствует если Германия начнёт войну.

Дикс: Итак, мы переходим к вашему собственному отношению к войне. Вы уже указали на ваше общее отношение, когда вы говорили о вашей пацифистской философии. Поэтому я думаю, наиболее подходяще если я зачитаю из моей документальной книги мнение третьего лица, того кто очень хорошо ваш знает, бывшего члена дирекции Рейхсбанка, Хельсе. Это Шахт документ 37 — С, страница 160 немецкого текста, и 168 английского текста. Он в письменных показаниях. И там, начиная с параграфа 2, Хельсе говорит:

«Я вспоминаю несколько поводов говорить с доктором Шахтом в ходе 1935 по 1939 годов о войне и перевооружении. В этих разговоров он всегда выражал своё отвращение любой войне и любому военному поведению. Он придерживался твердого мнения, что даже завоевательная война принесет лишь недостатки и что новая европейская война, в целом, будет преступлением против культуры и гуманизма. Он надеялся на долгий период мира для Германии, так как она нуждалась в этом более чем другие страны с целью улучшить и стабилизировать её нестабильную экономическую ситуацию.

«По моим сведениям, до начала 1938, доктор Шахт на встречах с советом директоров Рейхсбанка и в личных разговорах по предмету вооружения всегда говорил только об оборонительных мерах. Я думаю, что я могу вспомнить, что он говорил мне в середине 1938, что провокационные действия Гитлера против Австрии и судетской страны был хуже чем бездумным с военной точки зрения.

«Он сказал, что Германия предпринимала только оборонительное вооружение, которое подтверждалось абсолютно неадекватным так как оборона на случай нападения одной из великих держав, возможность с которой Гитлер столкнулся. Он говорил, что он никогда не слышал, чтобы Вермахт был каким-либо путём создан или вооружен для агрессивной войны.

«Когда война разразиться и расшириться больше и больше, он непрерывно говорил, что он величайшее ошибся в его суждении о личности Гитлера; он надеялся долгое время, что Гитлер разовьется в настоящего государственного деятеля, который после опыта первой мировой войны, избежит любой войны».

Вы уже затрагивали вопрос об аннексии Австрии и привели своё общее мнение. Теперь я вас попрошу сделать конкретное заявление об аншлюсе имевшем место и особенно о манере в которой проходил аншлюс.

Шахт: То, что этот аншлюс придет в какое-либо время мы немцы все знали. Так как о различных политических переговорах, которые проходили между Гитлером, Шушнигом и остальными, я естественно был немного информирован как были и остальными министры кабинета и вероятно одним или двумя. Настоящий аншлюс в Австрии был совершенным сюрпризом для нас, не факт, а дата. Величайшим удивлением и мы, в любом случае мои знакомые и я сам, были совершенно удивлены.

Дикс: Как вы судили о манере, характере и развитии аншлюса?

Шахт: Я думаю, что многое может быть сказано о манере. Что мы впоследствии услышали на этих слушаниях это точно не очень радует, но я думаю, что он имел очень мало практического влияния на сам аншлюс и ход событий. Вся вещь была более демонстрацией для внешнего мира, похожей вероятно на марш в Рейнланд; но он не имел большого эффекта на моё мнение о ходе переговоров. Я сейчас говорю о марше войск. Этот марш был более или менее праздничным приёмом.

Дикс: Обвинение указало на то, что в марте 1938 вы регулировали отношение шиллинга к марке на случай возможного аншлюса, и этим обвинение, вероятно, хочет подтвердить, что вы имели предшествующие сведения об этой акции. Вы расскажете нам о вашей позиции об этом?

Шахт: Факт на который обвинение ссылается это сообщение от подполковника Видемана. 11 марта, около 3 часов вечера — я думаю я помню, что но я не могу сказать было ли оно по телефону или лично — кем — то, могло быть подполковник Видеман, запросил меня как будет регулироваться покупательная способность войск если немецкие войска должны будут вступить в Австрию, чисто как о вопросе валютной политике, и было ли необходимым иметь какие-либо предписанные правила. Я рассказал ему, что конечно всё должно оплачиваться, всё что войска могли купить там, и что обменный курс, если им платили в шиллингах, а не марках, будет 1 марка за 2 шиллинга. Это был курс, который получился тогда, который оставался честно установленным и был признан соотношением шиллинга к марке. Факт, что вечером 11-го ко мне пришли с этим вопросом лучшее подтверждение, того, что я не имел предварительных сведений об этих вопросах.

Дикс: Обвинение далее считает обвинением против вас, что в своей речи в австрийском Национальном банке после вступления войск, вы использовали решительно национал-социалистическую фразеологию и таким образом приветствовали аншлюс.

Вероятно мы воспользуемся возможностью сэкономить время и ответить на обвинение непрерывно делающееся обвинением, что в речах, обращения, и т. д., вы иногда думали подходящим задавать тон, о котором можно вероятно сказать, что он излучал национал-социалистические идеи. Это используется в качестве косвенного доказательства против вас.

Будьте добры определить свою позицию об этих аргументах и привести свои причины такого вашего отношения?

Шахт: Если я делал так в первые годы, я делал так лишь с целью напомнить партийному окружению и народу об изначальной программе Национал-социалистической партии, к которой подлинное отношение членов партии и функционеров находилось в прямом противоречии. Я всегда пытался показать, что принципы, которых я придерживался по многим политическим вопросам полностью согласовывались с принципами национал-социалистической программы как они заявлялись в партийной программе, а именно, равные права для всех, достоинство личности, уважение церкви, и так далее.

В последующие годы, я также непрерывно использовал национал-социалистическую фразеологию, потому что со времени моей речи в Кёнигсберге, контраст между моими взглядами и взглядами Гитлера относительно партии был совершенно ясным. И постепенно внутри партии я получил репутацию врага партии, человека чьи взгляды противоречили партии. С того момента не только возможность моего сотрудничества, но также само моё существование находились под угрозой; и в такие моменты, когда я видел свою деятельность, свою свободу, и свою жизнь по серьезной угрозой от партии, я использовал такие моменты, чтобы показать посредством подчеркивания национал-социалистической фразеологии, что я работал в рамках традиционной политики и что моя деятельность согласовывалась с этой политикой — с целью защитить себя от этих нападок.

Дикс: Другими словами, вспоминая показания свидетеля Гизевиуса о замечании Герделера, вы использовали в таком случае методы Талейрана?

Шахт: Я не совсем знаком с методами Талейрана, но в любом случае я прикрывал себя.

Дикс: В этой связи я хочу зачитать отрывок из письменных показаний Шнивинда, который непрерывно цитируется. У него Шахт номер 34. Я часто указывал на страницу. Это страница 118 немецкого, страница 126 английского текста. Шнивинд говорит:

«Если Шахт с другой стороны случайно делал заявления, устно или письменно, которые могли быть построены как обозначающие, что он прошёл долгий путь в идентификации себя с режимом Гитлера, эти заявления были естественно известны нам; но то, что думал Шахт в действительности было известно почти каждому чиновнику Рейхсбанка, и министерства экономики Рейха, прежде всего, конечно, его ближайшим коллегам.

«По многим поводам мы просили доктора Шахта, чтобы он не отходил далеко от этих заявлений. Он всегда отвечал, что он был под таким плотным огнём от партии и СС, что он мог прикрывать себя только громкими лозунгами и лукавыми заявлениями».

Я могу объяснить, что Шнивинд был высокопоставленным чиновником министерства экономики Рейха, и работал непосредственно в подчинении Шахта и с ним.

Обвинение также ссылается на письменные показания Тилли подтверждая, что вы признавали, что вы думали о способности Гитлера к агрессивным намерениям. Вы сделаете об этом заявление?

Шахт: Эти письменные показания британского майора Тилли совершенно верны. Я говорил майору Тилли в ходе предварительного допроса, что в 1938, в ходе событий дела Фрича и после, я стал убежден в том, что Гитлер в любом случае не избежит войны любой ценой и что возможно он даже стремился получить войну. Оглядываясь назад я задумываюсь о ряде заявлений Гитлера и спрашиваю себя о причине, почему Гитлер, в течение лет, достиг точки в которой он не мог избежать войны. И я рассказал майору Тилли, что единственной причиной о которой я думал, было то, что оглядываясь назад у меня складывается впечатление, что Гитлер впал в роль в которую неизбежно впадает каждый и любой диктатор, который не хочет отказываться от своей власти, а именно, чтобы обеспечить свою поддержку народом какого-либо рода славой победителя — то что было вероятным развитием мысли Гитлера.

Дикс: Такое же объяснение как давалось принцем Меттернихом Наполеону?

Вы уже замечали мимоходом, что вы впервые стали подозревать в течение дела Фрича. Свидетель Гизевиус подробно описал дело Фрича Трибуналу. Мы не желаем повторять что-либо. Поэтому, я прошу вас заявить лишь в отношении дела Фрича что-нибудь, что вы можете сказать как дополнение или поправке к показаниям Гизевиуса. Я могу предположить, что Трибунал сейчас прервется, если Трибунал пожелает.

Шахт: У меня есть лишь краткое замечание.

Дикс: Краткая ремарка. Тогда ответьте на вопрос кратко.

Председательствующий: Да, если он сделает это кратко, нам лучше сделать это сейчас.

Шахт: Это лишь одно замечание, которое я хотел сделать. Отчет приведенный Гизевиусом о развитии дела Фрича, согласно моим сведениям и моему опыту, совершенно верны во всех подробностях. Мне нечего добавить к этому. Я могу лишь подтвердить это. С другой стороны, я хочу сослаться на речь Гитлера от 20 февраля 1938 в Рейхстаге содержащую замечание, которое даже тогда привлекло моё внимание. Он сказал — я цитирую эту речь из «Die Dokumente der Deutschen Politik», все копии которой были доступны здесь:

«Изменения в кабинете Рейха и в военном управлении от 4 февраля» — то есть, изменения, которые были сделаны после дела Фрича и Бломберга — «были с целью достичь за кратчайшее время такой интенсификации наших средств военной силы, которые общие условия настоящего времени указывают как на желательные».

Это замечание также подтверждало моё мнение, что изменение от мирной к военной политике со стороны Гитлера стало очевидным; я не желаю опускать ссылку на это замечание, которое завершает отчет приведенный Гизевиусом.

Дикс: Это экземпляр номер Шахт-28 нашей документальной книги, страница 81 английского текста, страница 74 немецкого текста. Этот отрывок цитировался.

Председательствующий: Очень хорошо, мы прервёмся на 10 минут.

(Объявлен перерыв)

Дикс: (Обращаясь к подсудимому) Несколько встреч обсуждаются здесь в ходе которых Гитлер говорил прямо или косвенно о своих военных намерениях. Вы участвовали в каких-либо таких встречах?

Шахт: Ни в одной.

Дикс: Вы не соглашались, как вы заявляете, с Гитлером м партией по многим вопросам. Вы выражали это несогласие или всегда выполняли инструкции Гитлера? Вы можете в особенности сделать заявления о вашем критическом отношении, например, к еврейскому вопросу, церковному вопросу, вопросу Гестапо, вопросу фримасонства, и т. д.?

Шахт: Я могу сказать наперед, что Гитлер никогда не давал мне какого-либо приказа или каких-либо инструкций, которые были в противоречии с моими внутренними взглядами и что я также никогда не делал чего-либо, что было в противоречии с моими внутренними убеждениями. С самого начала я соглашался с моими убеждениями касающимися всех этих вопросов, которые вы упоминали, не только когда говорил в своём окружении друзей, а не в крупных партийных кругах, но также в обращении публике, и даже, когда говорил лично с Гитлером. Я всегда заявлял здесь, что еще в партийной чистке от 30 июня 1934 я обращал внимание Гитлера на факт, что его действия были незаконными.

Я ссылаюсь далее, на документ который к сожалению только частично представлен обвинением. Это письменный доклад, который я лично представил Гитлеру 3 мая 1935. Я помню очень хорошо дату, потому что это произошло в течение ходовых испытаний «Шарнхорста» пароходства Ллойда, на которых и я и Гитлер присутствовали.

В тот день я вручил ему две взаимосвязанных записки, которые вместе составляли единое целое. В одной половине, я четко объяснял, что я хотел остановить безудержное и постоянное стяжательство различными партийными организациями, потому что мне казалось, что деньги не используются для партийных нужд, в особенности партийных строек, партийных зданий, и подобного, но, что мы чрезвычайно нуждались в этих деньгах для государственных расходов, которые конечно включали сам вопрос перевооружения.

Вторая часть этого доклада касалась культурных вопросов. Защита и я пытаемся месяцы получить эту вторую часть документа от обвинения, поскольку оно приобщает первую часть документа здесь в качестве доказательства. Невозможно получить вторую часть. Следовательно я должен посвятить себя сообщению содержания.

Я хочу заранее сказать, что конечно, я мог лишь вынести такие обвинения в отношении ошибочной культурной и правовой политики партии и Гитлера, когда причины исходили от моего собственного департамента давали мне оправдание представлять такие вещи Гитлеру. Я заявил, что очень серьезный вред наносился моей внешнеторговой политике произвольной и бесчеловечной культурной и правой политикой, которые проводились Гитлером. Я указывал в особенности на враждебное отношение к церквям и незаконного обращения с евреями, и далее, об абсолютной незаконности и деспотизме всего режима Гестапо. Я помню, что этой связи, я ссылался на британский Habeas Corpus Act, который веками защищал права личности; и я заявлял слово за слово, что я считал этот деспотизм Гестапо чем-то, за что нас презирал весь мир.

Гитлер прочёл обе части меморандума пока находился на борту «Шарнхорста». Вскоре прочитав это он вызвал меня и пытался успокоить меня делая заявления похожие на те, которые он делал мне в июле 1934, когда он говорил мне, что эти вещи были переходными симптомами революционного развития и по прошествии времени всё успокоится и развеется.

События июля 1934 преподали мне урок, однако, и впоследствии я не был удовлетворен таким объяснением. Несколькими неделями спустя, 18 августа 1935, я использовал повод моего визита на восточную ярмарку Кёнигсберга, чтобы упомянуть эти самые вещи в речи, которую я произнес там; и здесь я приведу четкое выражение тем же возражениям, которые я делал Гитлеру на борту «Шарнхорста» в начале мая.

Я не говорил лишь о церковном вопросе, еврейском вопросе, и вопросе деспотизма; я говорил также о фримасонах; и я процитирую лишь несколько предложений из речи (экземпляр номер Шахт-25), с разрешения Трибунала. Они очень короткие. Я говорил о народе, и я сейчас процитирую…

Дикс: Секунду. Я хочу рассказать Трибуналу, что в этой кёнигсбергской речи, которую я представил Трибуналу этим утром как документом.

Шахт: Я говорил о народе и теперь я цитирую: «…люди, которые под покровом темноты героически малюют оконные панели, которые отмечают как изменника каждого немца, который покупает в еврейском магазине, которые объявляют каждого бывшего масона подлецом, и которые борются против священников и священнослужителей, которые говорят о политике с амвона, сами не могут различить между религией и злоупотреблением амвоном».

В конце цитаты, и затем другое предложение. Я цитирую:

«Согласно с действующим законодательством и согласно с различными декларациями сделанными заместителем фюрера, министром внутренних дел Рейха, министра общественного просвещения и пропаганды Рейха (не упоминая министра экономики), еврейским предприятиям разрешено осуществлять свою деловую деятельность как и раньше».

Конец цитаты, и затем, в последнем предложении, я цитирую:

«Ни один гражданин в Германии не бесправен. Согласно пункту 4 программы Национал-социалистической партии еврей ни гражданин ни немец. Но пункт 5 партийной программы предусматривает законодательство для него тоже; что значит, он не должен быть предметом произвольных действий, но закона».

Я признавал такое же отношение по всем остальным дальнейшим представившимся поводам.

Дикс: Секунду, доктор Шахт; режим допустил такую речь?

Шахт: Хорошо, что вы напомнили об этом; потому что в ходе показаний Гизевиуса тот же вопрос обсуждался со ссылкой на марбургскую речь господина фон Папена. До тех пор пока мои речи не были объектом цензуры — конечно, мне не позволили бы такого — эту речь передали по ошибке, так сказать, по «Deutschlandsender». Таким путём речь попала на заметку министра пропаганды Гёббельса, и сразу же он отдал приказ о запрете публикации речи в газетах. В результате хотя речь была передана «Deutschlandsender» она не появилась ни в одной газете. Но поскольку, к счастью, Рейхсбанк имел свой печатный станок, который конечно не был предметом цензуры, моя речь была напечатана на печатном станке Рейхсбанка; и 250 000 её копий были распространены в 400 отделениях Рейхсбанка по стране, и таким образом она стала известна всему населению.

Дикс: Вы продолжаете, не так ли?

Шахт: Я хотел продолжить и сказать, что любая будущая возможность, которую я находил я всегда возвращался к этим положениям. Я хочу затронуть только две вещи в этой связи.

Этим утром я ссылался на эти вещи в связи с письмом, написанным мной 24 декабря 1935 военному министру Рейха, который в документе номер ЕС-293. Я просто хочу добавить и указать на слова, которые я процитирую:

«Экономическая и правовая политика обращения с евреями, антицерковные действия отдельных партийных организаций, и правовой деспотизм ассоциируемый с Гестапо вредят нашей программе вооружения…»

Такое же отношение можно увидеть из протокола так называемого «малого министерского совета» от 12 мая 1936, который приобщен в качестве доказательств обвинением. Там в протоколе говорится и я цитирую: «Доктор Шахт снова и снова подчеркивает, что культурную и правовую политику должны преследоваться без вмешательства в экономику.

Я хочу заметить в этой связи, что, конечно, в качестве министра экономики, я всегда связывал свои аргументы с работой департаментов министерства экономики. И, в качестве последнего примера, одного из многих, которые я упоминаю сегодня, здесь речь по поводу празднования для учеников Берлинского ремесленного училища от 11 мая 1937, у которого номер Шахт-30. По этому поводу, я сказал следующее, и я цитирую:

«Ни сообщество и прежде всего, ни одно государство не может процветать не основываясь на законности, порядке и дисциплине».

И во втором предложении, я цитирую:

«По этой причине вы должны не только уважать право и закон, но вы должны также действовать против несправедливости и незаконных действий повсюду, где их обнаруживаем»

И потому что я давал знать о своём отношении не только в близком окружении, но также на широкой публике использую каждую возможность откровенно озвучивать свои взгляды — из-за этого, несколько недель назад в этом суде, начальник департамента III, РСХА, секретной службы, свидетель Олендорф, в ответе на вопрос, описал меня как врага партии, по крайней мере в 1937–1938 годах. Я думаю, что начальник секретной службы, внутреннего департамента, должен знать, поскольку его задача бороться с политическими противниками внутри Германии.

Дикс: Могу я указать на то, что заявления, сделанные на встрече малого министерского совета от 12 мая 1936 содержатся в моей документальной книге, экземпляр Шахт-20, страница 57 на английском, страница 51 немецкого текста и речь Шахта в палате Промышленности и Торговли от 12 мая 1937…

Шахт: (Прерывая). Вы имеете в виду Палату Ремесленников.

Дикс: Я сошлюсь на это позднее, когда у меня будет соответствующий документ; и теперь я продолжаю.

Мы говорим о вашем участии в партийных съездах, и я хочу просто дополнительно спросить вас: вы участвовали в каких-либо иных партийных функциях?

Шахт: Я не помню, чтобы я даже участвовал в каких-либо иных партийных функциях?

Дикс: Обвинительное заключение вменяет вам, по существу, использование вашего личного влияния и ваших близких связей с фюрером для установленных целей. Вы, насколько вас известно и можете судить из вашего опыта, имели какое-либо влияние на фюрера?

Шахт: К сожалению, я никогда не имел никакого влияния на действия фюрера и решения. Я имел влияние лишь настолько, постольку он не вмешивался в мою особую финансовую и экономическую политику. Но эта нехватка влияния всех членов окружения Гитлера уже упоминалась различными свидетелями и так много сказано об этом, что я думаю, мне нет необходимости занимать время Трибунала дальнейшими заявлениями по этому предмету.

Дикс: То что, вы сказали, относилось в основном к вопросу влияния в кабинете Рейха, последним заседаниям кабинета Рейха, и так далее. Различные свидетели делали заявления по этому предмету. У вас есть, что добавить к этому?

Шахт: Я могу просто добавить, что весь кабинет Рейха не имел ни малейшего влияния на Гитлера, и что с ноября 1937 — об этом непрерывно заявляется — больше не было заседаний или консультаций кабинета. Кабинет Рейха был несогласованной группой политически беспомощных министров департаментов без соответствующих профессиональных квалификаций.

Дикс: Я хочу добавить, что номер речи в Палате Ремесленников это экземпляр номер 30, страница 89 английского текста и страница 82 немецкого текста.

(Обращаясь к подсудимому) Какой была ситуация относительно перевооружения? Чья воля была решающей и авторитарной относительно степени перевооружения?

Шахт: У меня нет какого-либо основания для суждения насколько касалось. Но у меня нет сомнения, что воля Гитлера, здесь также, была единственно решающим и авторитарным фактором.

Дикс: То есть, у вас не имелось влияния кроме как заимодавца?

Шахт: Внутри моего министерства, так как я управлял этим министерством, я ничего не делал за чтобы я не признавал ответственности.

Дикс: Вы говорили с видными иностранцами о нехватке влияния на Гитлера?

Шахт: В этой связи я вспоминаю разговор с послом Буллитом в ноябре 1937. Этот разговор с послом Буллитом уже упоминался в иной связи, и меморандум посла Буллита представлялся в качестве доказательств Трибуналу обвинением. Я просто сошлюсь на предложение, которое относится ко мне, и я цитирую:

«Он» — то есть Шахт-«предваряя свои замечания сказал, что он сам сегодня был «совершенно лишен влияния на этого человека» — подразумевается Гитлер. «Он казался относительно себя политическим мертвецом и малоуважаемым этим человеком»

Это было сказано в ноябре 1937. Но если мне позволят добавить это, я хочу указать на то, что мои иностранные друзья постоянно информировались о моей позиции и всей моей деятельности как в отношении направления общественных дел в Германии, как я уже упоминал ранее. Это видно из последующих поводов, когда упоминались различные примеры.

Дикс: Этим утром я представил экземпляр номер Шахт-22, страница 64 английского текста.

(Обращаясь к подсудимому) И теперь несколько особых вопросов относительно вашей должности министра экономики. Вы уже делали заявления относительно приобретения зарубежного сырья, то есть, вы цитировали соотвествующие отрывки. Могли они быть заменены местными продуктами по вашему мнению?

Шахт: Часть такого сырья точно могла быть заменена местными продуктами. Мы впоследствии научились производить большое количество новых материалов, о которых не знали раньше…

Дикс: Пожалуйста, будьте кратки.

Шахт:.. производя их синтетически. Но значительная часть не могла быть заменена таким способом и могла быть получена только путём внешней торговли.

Дикс: И каким было ваше отношение к вопросу самодостаточности?

Шахт: Что касается самодостаточности я думаю, что при разумной цене, без излишних расходов, которые означали растрату немецких общественных фондов и немецкой рабочей силы, некоторые синтетические материалы могли производиться в Германии, тогда так должно было делаться, но помимо этого поддержание внешней торговли было абсолютной необходимостью по экономическим причинам, и что даже было еще более необходимым по причинам международных культурных отношений так, чтобы нации могли жить вместе. Я всегда относился к изоляции наций как большой неудаче, просто как я всегда относился к торговле как лучшему средству достижения международного взаимопонимания.

Дикс: Кто был ответственен в кабинете Рейха за принцип самодостаточности?

Шахт: Насколько мне известно, целиком идея самодостаточности, которая затем была сформулирована в Четырехлетнем плане, исходила только от Гитлера; после поручения Гёрингу направления Четырехлетнего плана, Гёринг также, конечно, представлял такую линию мысли.

Дикс: Вы выражали ваши возражения взглядам Гитлера или Гёринга?

Шахт: Я думаю это ясно из протокола, что я использовал для этого любой повод.

Дикс: Один случайный вопрос: вы помните, что Гёринг воскликнул, «Я хочу знать, где здесь есть «Человек — нет».

Я хочу вас теперь спросить, вы просите для себя это почетное звание «Человека — нет»? Я напоминаю вам в особенности ваше письмо от ноября 1942.

Шахт: По каждому поводу, когда я больше не был в состоянии делать то, чего требовали мои внутренние убеждения, я говорил «Нет». Я не хранил молчание перед лицом многого неправильного совершавшегося партией. В каждом случае, я выражал своё неодобрение такими вещами, лично, официально и публично. Я говорил «Нет» всем таким вещам. Я блокировал кредиты. Я противостоял чрезмерному перевооружению. Я выступал против войны и совершал шаги для предотвращения войны. Я не знаю, к кому еще это почетное звание «Человека — Нет» могло относиться если не ко мне.

Дикс: Вы не присягали на верность Гитлеру?

Шахт: Я не присягал на верность некому господину Гитлеру. Я клялся в верности Адольфу Гитлеру в качестве главы государства немецкого народа, так как я не клялся в верности кайзеру или президенту Эберту или президенту Гинденбургу, за исключением их как глав государства; таким же путем я не клялся Адольфу Гитлеру. Клятва верности, которую я дал главе немецкого государства не относится к личности главы государства; она относится к тому, что она представляла, немецкой нации. Вероятно я могу добвить кое-что в этой связи. Я никогда не хранил присягу верности клятвопреступнику и Гитлер был стократным клятворпреступником.

Дикс: Гёринг давал чрезвычайно подробное объяснение относительно Четырехлетнего плана, его происхождения, его подготовки, технического противостояния вам, и последствиям к вам этой оппозиции. Поэтому мы можем быть краткими и разобраться лишь с новым материалом, если у вас есть сказать нечто новое. Вам есть, что добавить к заявлениям Гёринга или вы не согласны с положениями о которых вы помните или о взглядах?

Шахт: Я понял из заявлений Гёринга, что он описал условия совершенно верно и мне самому нечего добавить если у вы не думаете о чем-то особом.

Дикс: Согласно вашим впечатлениям и опыту, когда Гитлер осознал, что вы были препятствием на пути широкого перевооружения? Он знал о ваших экономических аргументах?

Шахт: Тогда, в 1936, когда Четырехлетний план был введён в сентябре я не могу сказать каким было внутреннее отношение ко мне в отношении этих вопросов экономической политики. Я могу сказать, что было ясно после моей речи в Кёнигсберге в августе 1935 он не доверял мне. Но его отношение к моим действиям в сфере экономической политики было чем-то в чем я не был уверен до 1936. Факт, в том, что я никоим образом не участвовал в разработке Четырехлетнего плана, но услышав о нем, был достаточно удивлен в ходе партийного съезда и что, совершенно неожиданно, Герман Гёринг, а не министр экономики был назначен главой Четырехлетнего плана, как я слышал первое время на партийном съезде в сентябре 1936 — эти факты естественно сделали ясным для меня, что Гитлер, что касалось экономической политики со ссылкой на всю программу перевооружения, не имел того градуса доверия ко мне, который считал необходимым. Впоследствии, здесь в тюрьме, мой коллега господин Шпеер показал мне меморандум, который он получил от Гитлера по поводу принятия им поста министра и который, достаточно любопытно, подробно касался Четырехлетнего плана и моих действий, и датировался августом 1936. В августе 1936 Гитлер сам продиктовал этот меморандум, который показал мне в тюрьме мой коллега подсудимый Шпеер, и я полагаю, что если я прочитаю ряд коротких цитат из него с разрешения…

Дикс: Я просто хочу дать пояснение Трибуналу. Мы получили оригинал этого меморандума около трёх недель назад от командира лагеря лагеря Дустбин при содействии обвинения. Мы затем передали его для перевода так, чтобы мы могли представить его сейчас. Но перевод еще не завершен. Я представлю весь меморандум под новым номером экземпляра, когда получу его.

Председательствующий: В отношении этого было сделано какое-либо ходатайство?

Дикс: Пока ходатайств не заявлялось. Я хотел…

Председательствующий: Какой меморандум? Кто его готовил?

Дикс: Это меморандум 1936 года, у которого есть три копии; и одна из них была в лагере Дустбин. Копия прибыла сюда от двух до трёх недель назад после нашего обсуждения нашей документальной книги с обвинением. Я намеревался представить перевод меморандума Гитлера сегодня и в то же время попрсить, чтобы он признан доказательством, но к сожалению я не в состоянии так сделать, потому что перевод еще не готов. Мой коллега, профессор Краус, фактически рассказал, что он завален.

Председательствующий: Доктор Дикс, позвольте подсудимому продолжать, и вы представите документ в качестве доказательства и перевод потом.

Дикс: Очень хорошо. У подсудимого имеется копия и он процитирует наиболее важный, очень короткий отрывок.

Шахт: Я процитирую очень короткие отрывки. Гитлер говорил в своём меморандуме помимо прочего, и я цитирую:

«Это, прежде всего, не задача государственных экономических учреждений ломать голову над способами производства. Это не вовсе не касается министерства экономики».

Министерство экономики было у меня, и следовательно это упрёк мне

Следующая цитата:

«Наиболее важно, чтобы немецкое производство железа максимально возросло. Возражение, что мы не в состоянии производить дешевое железо из немецкой руды, которая содержит лишь 26 процентов содержания железа, поскольку 45 процентов в шведских рудах, неважны…Возражение, что во всех таких случаях немецкие сталеплавильные производства требуют реконструкции также недопустимы; и, в любом случае не являются делом министерства экономики».

Как видно из заявления, я объяснял, что из 26 процентной руды можно произвести стали лишь по цене в два или три раза от той, что могла производить сталь из 45 процентной руды. И я далее пояснял, что с целью использовать 26 процентную руду, требовались совершенно иные заводы от тех, что использовали 45 процентную руду. Господин Гитлер заявил, что это не дело министерства экономики, и что, конечно, означало господина Шахта.

Есть последняя, очень короткая цитата. Я цитирую:

«Я хочу подчеркнуть в этой связи, что эти задачи я вижу при лишь возможной экономической мобилизации, а не в сдерживании промышленности вооружений…»

Дикс: Мы подошли к стадии разногласий технического характера между вами и Гёрингом, разногласия между вами и Гитлером относительно ваших функций в качестве министра экономики. Какими были ваши мысли тогда об отставке с должности министра экономики? Было возможно подать в отставку? Пожалуйста не повторяйте чего-либо о чём Ламмерс и остальные свидетели рассказывали нам о невозможности отставки. Пожалуйста расскажите о вашем особом деле и о том, что вы делали.

Шахт: Прежде всего, я пытался продолжать свою экономическую политику, несмотря на факт, что Гёринг в качестве главы Четырехлетнего плана, конечно, пытался, по прошествии времени принять настолько много задач касающихся экономической политики насколько возможно. Но того момента Гёринг вмешался в мои права как министра экономики я использовал такую возможность ускорить свою отставку из министерства экономики. Это было начало августа 1937.

Тогда я сказал Гитлеру, очень коротко о причине, а именно, что если я несу ответственность за экономическую политику, тогда я также должен командовать. Но если я не командовал, тогда я не желал нести ответственность. Борьба за мою отставку, моя борьба временами решительными мерами, заняла приблизительно два с половиной месяца до пока в итоге Гитлер не решил разрешить мне желаемую отставку с целью предотвратить кофликт от ставшего известного публике больше чем было уже.

Дикс: Когда вы говорите «решительные меры» вы подразумеваете вашу так называемую сидячую забастовку?

В этой связи я хочу приобщить Трибуналу экземпляр номер Шахт-40 из моей документальной книги, письменные показания другого бывшего коллеги доктора Шахта в министерстве экономики Рейха, каммердиректора доктора Асмуса. На странице 180 английской версии этих длинных письменных показаний есть краткий отрывок. Я цитирую:

«Когда это оказалось безуспешным» — это значит борьбу — «и когда развитие продолжалось в курсе, который он считал ошибочным, он» — Шахт-«осенью 1937, задолго до начала войны, действовал как восставший человек и обратился за освобождением со своей должности министра экономики Рейха и соответственно от его со — ответственности.

«Он был, очевидно, не способен подать в отставку обычным способом, по причинам престижа партии использовавшей его имя. Поэтому осенью 1937, он просто покинул министерство экономики на несколько недель. Он начал эту сидячую забастовку, как её юмористически называли в министерстве, и осуществлял свои полномочия только в Рейхсбанке…»

Председательствующий: Доктор Дикс, необходимо затруднять Трибунал всеми этими подробностями? Здесь не оспаривается, что он подал в отставку, и единственная вещь в том, чтобы он объяснил почему он продолжал оставаться министром. Обвинение привело доказательства о его отставке и о конфликте между ним и подсудимым Гёрингом. Что хорошего в том, чтобы вдаваться во все эти подробности, как сидячую забастовку и такого же рода? Это не интересует Трибунал:

Дикс: Он не остался тогда министром. Он подал в отставку с министра.

Председательствующий: Я думал он оставался министром до 1943.

Дикс: Министром без портфеля, да.

Председательствующий: Я не сказал министром без портфеля, я сказал министром.

Дикс: Да, но есть разница, но я перейду к этому позже. Я понял, что вы подразумеваете действующего министра, но я сейчас не вдаюсь в это. Это было недопонимание. По — любому, я уже закончил с этим. Я просто пытался показать насколько трудно было подать в отставку.

(Обращаясь к подсудимому) Теперь мы переходим к манере в которой вас освобождали. Вам есть, что-нибудь добавить к заявлениям сделанным Ламмерсом в этой связи или нет?

Шахт: Я думаю, мы должны проинформируем Трибунал об одном вопросе, о котором я узнал здесь в тюрьме от моего подсудимого Шпеера. Он подслушал спор между мной и Гитлером и мной по поводу решающего совещания, на котором я давил на свою отставку.

Если Трибунал позволит, я очень кратко её зачитаю. Здесь есть два или три предложения. Господин Шпеер проинформировал меня о следующем: «Я был на террасе Бергхофа в Оберзальцберге, и я ожидал своего представления строительных планов. Летом 1937, когда Шахт прибыл в Бергхоф…»

Джексон: (Вставляя) Шпеер присутствует в зале. Для одного подсудимого свидетельствовать о разговоре с другим подсудимым это очень подходящий способ получить показания без перекрестного допроса, но мне кажется, что это серьезно оспоримый метод. Я возражаю ему с позиции, что у него нет доказательственной ценности свидетельствовать о разговоре этого лица, когда подсудимый Шпеер в этом зале суда и может поклясться и дать показания. Он сидит здесь и доступен.

Председательствующий: Каким был предмет разговора?

Дикс: Предмет разговора это вопрос, который касался подсудимого Шахта. Это заявление Гитлера относительно Шахта; это не вопрос касающийся подсудимого Шпеера. Следовательно я считаю его подходящим для него, поскольку это вопрос который касался Шахта, способного сделать о нём заявление. Он, конечно, считает более подходящим, чтобы его не зачитывал, то что Шпеер написал ему, но, что он должен привести свой отчет о случившемся между Гитлером и Шахтом и просто сказал: «Я слышал это от Шпеера». Это кажется лучшим чем…

Председательствующий: Очень хорошо, доктор Дикс, вы можете его привести.

Дикс: (Обращаясь к подсудимому) Будьте любезны не зачитывать тогда, но рассказать Трибуналу об этом инциденте и сказать, что вы узнали это от Шпеера?

Джексон: Это ещё более оспоримо для меня, чем иметь письменное заявление Шпеера. Если у нас есть показания Шпеера, они по крайней мере должны быть от Шпеера, а не репетицией разговора между двумя подсудимыми. Если Шпеер сделал письменное заявление, оно может быть представлено нам в обычном порядке.

Это второй документ, по которому у нас нет привилегии посмотреть заранее до его использования здесь; мне кажется, что если этот документ подписан Шпеером — чего я не понимаю — если так, это одно дело. Мы можем увидеть его и вероятно сможем использовать. Если это разговор. Я предпочту версию Шпеера.

Дикс: Могу я кое-что добавить? Процедурный вопрос здесь не главный для меня. В этом деле он может быть обсужден, во время допроса Шпеера. Однако, я не знаю вызовут ли Шпеера; вероятно вызовут. Действительно это будет лучшим для нас выслушать их сейчас, но я оставлю это Трибуналу для решения. Для меня это не вопрос большого значения.

Председательствующий: Трибунал допускает доказательство.

Дикс: (Обращаясь к подсудимому) Что же тогда, не зачитывая, пожалуйста опишите инцидент.

Шахт: Господа на террасе, среди них Шпеер, слышали эту дискуссию, которая шла на очень повышенных тонах. В конце дискуссии Гитлер вышел на террасу и…

Председательствующий: Секундочку. (Была короткая пауза в слушаниях) Очень хорошо, доктор Дикс продолжайте.

Шахт: Гитлер вышел на террасу после этого совещания и сказал присутствующим, среди них Шпееру, что у него был очень серьезный спор с Шахтом, что он не сможет работать с Шахтом, и что Шахт срывает его финансовые планы.

Дикс: Что же тогда, после оставления вашей должности министра экономики вы всё еще сохраняли полномочия как президент Рейхсбанка. К вам обращался Гитлер или министр финансов в вашем качестве президента Рейхсбанка и просили кредит?

Шахт: После прекращением Рейхсбанком выдачи кредитов, 31 марта 1938, министр финансов Рейха конечно получал наиболее срочные требования денег и к концу того года он обнаружил себя в неловкой ситуации неспособности платить даже зарплату гражданским служащим из казны. Он пришел ко мне и попросил мне одобрить ему специальный кредит. Согласно его уставу и законам Рейхсбанк был имел право и в определенной степени обязан, но в действительности вправе, ежегодно предоставлять Рейху 400 миллионов рейхсмарок в год. Министр финансово Рейха получил эти 400 миллионов марок и он просил более этого, дальнейших кредитов; Рейхсбанк отказал ему в этих кредитах. Миинстр финансов Рейха пошёл в частные банки и все крупные банки вместе дали ему кредит несколько миллионов марок. Однако, Рейхсбанк не участвовал в этом кредите.

Дикс: Если вы в качестве президента Рейхсбанка отказали в этих кредитах, тогда кажется, что не оставалось ничего кроме печатания еще банкнот. Гитлер или кто-либо ещё предлагал вам, чтобы был запущен печатный станок?

Шахт: После событий ноября 1938 я совершил еще один визит в Лондон, в декабре, для присутствия на конференции относительно финансирования еврейской эмиграции из Германии в упорядоченном виде — вещи, которую я сам предлагал. По этому поводу я также разговаривал с премьер-министром Чемберленом. 2 января 1939 я прибыл в Бергхоф в Берхтесгадене для доклада Гитлеру об этих вопросах. По этому поводу мы, конечно, также говорили о финансовых потребностях Рейха. Я всё еще отказывал давать Рейху кредит, и указывал на то, что очень сложная финансовая ситуация которая вызвала, или должна была вызвать, снижение государственных расходов и таким образом расходов на вооружение.

В особенности, я указывал на то, что в начале декабря первое поступление так называемого еврейского штрафа — который был наложен на евреев после убийства господина фом Рата в Париже и который был собран в степени 250 миллионов марок к началу декабря — что это поступление 250 миллионов марок полностью не получалось в форме наличности, но что министр финансов Рейха согласился принять существенную часть «натурой» как говорят англичане, потому что было невозможно предоставить ликвидную наличность необходимую для такого платежа. Гитлер ответил: «Но мы можем обращать банкноты на основе этих товаров. Я изучил вопрос нашей будущей финансовой политике очень осторожно и когда я вернусь в Берлин через несколько дней я обсужу мои планы с вами и министром финансов».

Я сразу увидел, что у Гитлера было намерение прибегнуть к печтанию банкнот для покрытия этих расходов с или без необходимого обеспечения, но в любом случае вопреки некоторым предосторожностям. Опасность инфляции была теперь точно неминуема. И поскольку я сразу осознал, что это был пункт где я и Рейхсбанк скажем «стоп», я ответил ему, «Очень хорошо, в таком случае я поручу Рейхсбанку представить вам меморандум, выражающий отношение Рейхсбанка к этой проблеме и который может быть использован на совместной встрече с министром финансов».

После этого я вернулся в Берлин и проинформировал моих коллег в дирекции Рейхсбанка. Мы видели, к нашему личному удовлетворению, что тут была возможность для нас отделить себя от такого типа политики.

Меморандум датированный 7 января, который дирекция Рейхсбанка затем представила Гитлеру, я думаю, также приобщён в качестве доказательства обвинением.

С целью объяснить заявления, которые дирекция Рейхсбанка дала Гитлеру в этот решающий момент относительно дальнейших государственных расходов и особо расходов по вооружению, я прошу разрешения зачитать только два очень коротких предложения из этого меморандума. Он гласит, и я цитирую:

«Безудержные общественные расходы создают определенную угрозу нашей валюте. Неограниченный рост правительственных расходов бросает вызов любым попыткам подготовить регулируемый бюджет.

Она привёдет государственные финансы к грани разорения несмотря на огромный рост налогов, и она подорвёт валюту и банк — эмитент».

Затем есть другое предложение, и я цитирую:

«…если в течение двух великих внешнеполитических акций в Австрии и Судетах рост общественных расходов был необходим, факт, что после ликвидации этих двух внешнеполитических акций сокращение расходов незаметно и, что всё выглядит скорее указывающим на дальнейший рост запланированных расходов, сейчас нашим долгом является указать на последствия для нашей валюты.

«Нижеподписавшиеся директора Рейхсбанка достаточно осознают факт, что в своём сотрудничестве они с радостью прилагали все свои силы для поставленных великих целей, но, что сейчас требуется остановка».

Дикс: Этот меморандум уже приобщался обвинением под документальным номером ЕС-369, но он снова приобщается как экземпляр Шахт-24 в нашей документальной книге, страница 70 английского текста, и страница 63 немецкого текста.

Я поставлю различные вопросы доктору Шахту об этом меморандуме, но я думаю, что вероятно здесь не время и я сделаю так завтра.

Председательствующий: Если вы должны, доктор Дикс; но вы думаете, что это очень важно? В любом случае, вы лучше сделать это завтра, если вы собираетесь.

Дикс: Да.

Председательствующий: Доктор Зимерс?

Зимерс: Да, сэр.

Председательствующий: Доктор Зимерс, вы можете проинформировать нас о тех выдержках, которые такие же, что были исключены в деле подсудимого Риббентропа?

Зимерс: Я сделал сравнение, и я могу его вручить Трибуналу в письменном виде. Некоторые документы такие же, некоторые не связаны и некоторые пропали. Я сделал это в письменном виде.

Председательствующий: Спасибо.

Трибунал откладывается.

(Трибунал отложен до 10 часов 2 мая 1946)

Сто девятнадцатый день
Среда, 2 мая 1946
Утреннее заседание

Председательствующий: Итак, доктор Дикс?

Дикс: Доктор Шахт, я думаю у вас всё ещё есть дополнение к вашему ответу на вопрос поставленный мной вчера. Я представил вам положение о том, что разные меморандумы, письма, и т. д. от вас Гитлеру были наполнены национал-социалистической фразеологией. Я попросил вас разобраться с письмами и меморандумами с даты захвата власти до последующего перехода вас в оппозицию. Однако, обвинение, особенно в устном представлении обвинений, как я его помню, сослалось по крайней мере на одно письмо, которое вы адресовали Гитлеру до захвата власти в ноябре 1932, и здесь в материалах другое письмо похожего содержания от августа 1932. Я думаю, вы должны заявить о вашей позиции в отношении этих двух писем, дополнив ваш ответ на вопрос.

Шахт: Я объяснял вам вчера, что до решающего голосования июля 1932, я никоим образом не вмешивался в развитие национал-социалистического движения, но оставался совершенно в стороне от него. После достижения движением подавляющего успеха в июле 1932, о котором я говорил вчера, я предвидел очень четко развитие которое теперь произойдет. Согласно принципам демократической политической концепции была лишь одна возможность, а именно, что лидер этой подавляюще крупной партии теперь сформирует новое правительство. Я сразу отверг иную теоретическую возможность военного правительства и возможную гражданскую войну, так как это было невозможным и несовместимым с моими принципами.

Поэтому, после осознания мной этих фактов я стремился во всем оказать влияние на Гитлера и его движение, и два письма, которые вы сейчас упомянули были написаны в таком духе.

Дикс: Что вы знали о его планах против Австрии?

Шахт: Я никогда ничего не знал о планах против Австрии. Я не знал о подробностях плана Гитлера имевшегося для Австрии. Я только знал — как и большинство всех немцев — что он был в пользу аншлюса Австрии к Германии.

Дикс: Что вы знали о его планах против Чехословакии?

Шахт: Я ничего не знал о его планах против Чехословакии до момента Мюнхенского соглашения.

Дикс: Вы после, Мюнхенского соглашения, то есть, после мирного, такого мирного урегулирования судетского вопроса, слышали замечание Гитлера о Мюнхене, которое было важным в вашем последующем личном отношении к Гитлеру? Вы расскажите Трибуналу о слышанном замечании?

Шахт: Могу я сначала сказать, что согласно моим сведениям тогда, Гитлер рассчитывал на Мюнхенское соглашение больше чем он ожидал. Согласно моей информации — и я выразил это также в разговоре с послом Буллитом тогда — это была цель Гитлера добиться автономии для немцев в Чехословакии. В Мюнхене союзники подарили ему передачу судетско -немецкий территорий на золотой тарелочке. Я полагал, конечно, что теперь амбиции Гитлера будут более чем удовлетворены, и я могу лишь сказать, что я был удивлен и шокирован, когда спустя несколько дней после Мюнхена я увидел Гитлера. У меня не произошло дальнейшего разговора с ним тогда, но я встретил его в окружении, в большинстве эсэсовцев, и из разговора между ним и эсэсовцами я уловил замечание: «Эти люди сорвали моё вступление в Прагу». То есть сделал это невозможным.

Видимо он не был удовлетворен огромным успехом, которого он достиг во внешней политике, но я упоминал, когда я говорил об этом вчера, фактически я предположил из этого замечания, что ему не хватило славы и гламурной постановки.

Дикс: И какими были ваши чувства в отношении вашего общего отношения к Гитлеру после Мюнхена?

Шахт: Несмотря на внешнеполитический успех я сожалел очень глубоко, и так же делали мои близкие друзья, что эта интервенция со стороны союзных держав, наша попытка устранить режим Гитлера была разрушена на долгое время — мы не знали, что случиться в будущем — но, естественно, в тот момент мы смирились с этим.

Дикс: Что вы знали о планах Гитлера против Мемеля?

Шахт: Я ничего не знал и никогда не слышал чего-либо об этом. Насколько я знал, я узнал об аннексии Мемеля Германией во время моего путешествия по Индии, которое я уже тогда начал.

Дикс: И поскольку вы были в Индии тогда, вы, конечно, ничего не слышали о переговорах, и т. д., которые предшествовали нападению на Польшу?

Шахт: У меня не было сведений об этом и поэтому я также ничего не знал о майской встрече 1939, которая обсуждалась несколько раз. В начале марта я покинул Берлин и оставался некоторое время в Швейцарии; и в конце марта я начал визит в Индию через Геную, и так я ничего не знал обо всём деле Гахи, то есть создания протектората в Чехословакии, ни о Мемеле, ни о Польше, поскольку я не возвратился из путешествия по Индии до начала августа.

Дикс: Вторжения в Бельгию, Голландию, Норвегию и Данию были предприняты. Вы одобряли эти меры и акции?

Шахт: Ни при каких обстоятельствах.

Дикс: Вы когда-либо были способны выразить это неодобрение как-нибудь и как?

Шахт: Перед вторжением в Бельгию я посетил по приглашению начальника генерального штаба, Гальдера, генерал — квартирмейстера, тогда полковника, позже генерала Вагнера, который после краха совершил самоубийство. Он проинформировал меня о намечавшемся вторжении в Бельгию. Я был шокирован и ответил тогда, «Если вы хотите тоже совершить это безумство, тогда вам ничем не помочь».

Председательствующий: Какое время?

Шахт: Перед вступлением в Бельгию. Когда именно я не могу сказать. Это могло быть уже в ноябре 1939. Это могло быть в апреле 1940. Я уже не знаю точно, когда это было.

Дикс: Даже если вы не одобрили эту акцию, Германия была в конце концов вовлечена в борьбу не на жизнь, а на смерть. Это не заставило вас предоставить своё активное содействие в её распоряжение, поскольку вы всё еще были министром без портфеля, хотя вы больше и не имели отдельной должности?

Шахт: Я этого не делал.

Дикс: Вас кто-либо просил об этом?

Шахт: Визит, который я только что упомянул, к генерал — квартирмейстеру Вагнеру, по приглашению начальника генерального штаба Гальдера, был с намерением убедить меня действовать в интересах Германии и ожидаемой оккупации Бельгии. Я бы надзирал и управлял валютой, финансами и банковскими вопросами в Бельгии. Я просто отказался. Позже ко мне снова обратился тогда военный губернатор Бельгии, генерал фон Фалькенхаузен, за советом касающимся бельгийской финансовой администрации. Я снова отказался давать совет и не делал каких-либо заявлений или каким-либо образом участвовал.

Дикс: Когда вы впервые…

Шахт: Я могу, вероятно, привести другой пример, когда ко мне обращались. Однажды, незадолго после вступления Америки в войну, я получил просьбу от газеты публиковавшейся Гёббельсом, что, с учетом моих знаний об американских условиях, я должен написать статью в «Das Reich», заверяющую немецкий народ, что военный потенциал Соединенных Штатов не преувеличивался. Я отказался написать такую статью по причине того, что я точно хорошо знал об американских условиях, и моё заявление было бы прямо противоположным. И так я отказался и в этом примере.

Дикс: Когда вы впервые услышали о встрече, которую мы здесь просто называем встречей Хоссбаха, или встречей касающейся протокола Хоссбаха?

Шахт: К своему большому удивлению, я был проинформирован об этой встрече 20 октября 1945, здесь в своей камере, и был чрезвычайно изумлен, что в течение всех предыдущих допросов меня никогда не спрашивали об этом протоколе, потому что из него четко видно, что правительство Рейха не было информировано о намерениях Гитлера к войне и следовательно ничего не знал о нём.

Дикс: Вы принимали участие в похожих совещаниях, которые были приготовлениями к нападениям, к примеру встрече в ноябре 1940 на которой обсуждалось нападение на Россию? Я не желаю недопонимания — документ Шпеера, о котором вы вчера говорили обсуждал нападение, которым согласно Гитлеру угрожала Россия. Я сейчас говорю об обсуждениях на которых предметом было нападение на Россию.

Шахт: Страх нападения от России датировался осенью 1936 и следовательно ничего не имел с войной. Я никогда не принимал участия в каком-либо совещании, которое указывало на намерения к войне, соответственно и на совещании о намерении напасть на Россию, и никогда не слышал чего-либо об этом.

Дикс: То же относится к встрече в мае 1941?

Шахт: Сейчас, я не знаю о чём эта встреча, но я никоим образом не участвовал в какой-либо встрече в мае 1941, так как за весь период, когда я был министром без портфеля, я никогда не принимал участия в какой-либо официальном совещании.

Дикс: Тогда вы также не имели какой-либо информации о конференциях с японским министром иностранных дел Мацуокой в Берлине?

Шахт: Я не имею не малейшего знания о конференции Мацуоки за исключением, того, что вероятно говорилось по радио и в прессе.

Дикс: Было сделано упоминание, что вы один раз предоставили 200 000 марок для нацистской пропаганды в Австрии. В нём есть какая-либо правда?

Шахт: У меня нет ни малейших сведений об этом.

Дикс: Теперь мы подошли к вашей отставке президента Рейхсбанка. Как вы слышали, обвинение утверждает, что вы окончательно привели к своей отставке с целью избежать финансовой ответственности. Я прошу вас ответить на это обвинение и рассказать Трибуналу кратко на исчерпывающе о причинах и тактических обсуждениях приведших к вашей отставке и ваших помощников. Они появились здесь в меморандуме дирекции Рейхсбанка, который рассматривался несколько раз.

Шахт: Я хочу разделить вопрос на две части: Первый вопрос пытался ли я избавить себя от должности президента Рейхсбанка. Мой ответ на этот вопрос наиболее категорическое «да». Поскольку с середины 1938, мы в Рейхсбанке всегда считали, что если не будет изменения политики, мы не хотели продолжать работать, потому что — и это приводит мне ко второй части вопроса — мы не хотели нести ответственность, которую мы предполагаемо несли бы.

Для всего, чего мы делали ранее и для оборонительного перевооружения с целью достичь равных прав для Германии в международной политике, мы с радостью несли ответственность, и мы несём её перед историей и Трибуналом. Но ответственность за продолжающееся вооружение, которое возможно само создавало серьезную потенциальную опасность войны или целью которого когда-либо будет военная направленность — такой ответственности никто из нас не хотел брать. Соответственно, когда стало ясно, что Гитлер работает в направлении дальнейшего роста в перевооружении — и я говорил об этом вчера в связи с разговором от 2 января 1939 — когда мы стали осведомлены о том, что мы написали в меморандуме, который открыто цитировался и находится в руках этого Трибунала в качестве экземпляра. Он четко указывает, что мы противостояли любому дальнейшему росту государственных расходов и несли за это ответственности. Из этого, Гитлер понял, что он ни при каких — обстоятельствах не сможет использовать Рейхсбанк при существовавшей дирекции и президенте для каких-либо дальнейших финансовых целей. Поэтому, оставалась лишь одна альтернатива; заменить дирекцию, потому что без Рейхсбанка он не мог продолжать. И он предпринял второй шаг; он изменил закон о Рейхсбанке. То есть, в конце он поставил независимость Рейхсбанка от правительственных указов. Поначалу он сделал это секретным законом — у нас появились такие вещи — 19 или 20 января 1939. Этот закон был опубликован только 6 месяцами спустя. Этот закон отменял независимость Рейхсбанка и президент Рейхсбанка становился просто кассиром для кредитных нужд Рейха, то есть, Гитлера.

Дирекция Рейхсбанка не хотела продолжать такую линию развития. Поэтому, 20 января президент Рейхсбанка, вице — президент, и главный финансовый эксперт, директор Рейхсбанка Хельсе, были уволены; три остальных члена дирекции Рейхсбанка, гехаймрат Фоке, директор Эрхард и директор Блессинг настойчиво добивались своей отставки из дирекции Рейхсбанка, пока этого не позволили. Два других члена дирекции Рейхсбанка, директор Пуль, чье имя уже упоминалось, и восьмой директор, директор Потсманн, остались в дирекции даже в новых условиях. Они оба были членами партии, единственные в дирекции, и следовательно не могли были просто быть отозваны.

Дикс: Это единственное обвинение, которое выдвинуто обвинением касющееся ваших причин написать меморандум, то есть, избежать финансовой ответственности. Второе обвинение в том, что ни слово в меморандуме не выражало упоминаний ограничения вооружений, но что оно существенно угрожала только валютным вопросам, техническим вопросам финансов, и экономических соображений; и что следовательно доктор Шахт, который в своём качестве директора банка заботился о валюте, скорее чем противником перевооружения, который сам выслушал этот меморандум.

Необходимо, чтобы соавтор меморандума — как его основной автор — вы заявите о своей позиции относительно инкриминирующей интерпретации меморандума.

Шахт: Даже ранее я говорил здесь, что каждое возражение, которое я делал Гитлеру — и это относилось не только ко мне, но и остальным министрам — могло делаться с аргументацией вытекающей из особеннстей управляемого департамента.

Сказав Гитлеру, «Я больше не дам вам денег, потому что вы намерены вести войну», я не имел бы удовольствия принимать участия в нашем разговоре с вами здесь. Я мог тогда проконсультироваться со священником, и это было бы односторонним делом, что я бы тихо лежал в могиле, и священник произносил бы монолог.

Дикс: Этот меморандум точно очень важен, и следовательно мы задержимся здесь сейчас. Подытоживая — и пожалуйста, проверьте меня — я думаю я могу выразить ваши взгляды таким образом: этот меморандум конце содержал требования такие как дальнейшие средства повышения фондов от роста налогообложения или использования биржевого рынка — обоих невозможных. Налогообложение нельзя было больше повышать. Биржевой рынок был безупешным займом.

Если эти действиетлньо невозможные требования были удовлетвореныЮ Рейхсбанк создал гарантии, чтобы дальнейшие фонды будут использованы в той или иной форме перевооружения. Этот успех бы не ожидался; скорее вы могли ожидать вашего увольнения. Вы кратко но полностью подытожите этот вопрос выразив ваши правильные взгляды?

Шахт: Всё письмо было составлено таким образом, что было только два возможных ответа на него; либо изменение финансовой политики — и это означало остановку перевооружения, которое означало полную смену политики Гитлера — или еще увольнение президента Рейхсбанка; и это случилось. Мы ожидали этого тогда, я больше не верил, что Гитлер полностью изменит свою политику.

Дикс: Следовательно, обвинение, право говоря, что ваша миссия закончилась с вашим увольнением.

Шахт: Гитлер точно подтвердил себя и письме об увольнении мне это выражалось. Мы слышали из показаний господина Ламмерса в этом суде, что Гитлер своей рукой написал дополнение к этому письму, чтобы моё имя оставалось связанным с первой стадией перевооружения. Вторую стадию перевооружения я отвергал я Гитлер очень ясно это понимал, потому что, когда он получил это письмо из Рейхсбанка он сказал присутствующим: «Это бунт».

Дикс: Откуда вам это известно?

Шахт: Свидетель Фоке, который надеюсь, появится в этом суде, покажет об этом.

Дикс: Далее, обвинение утверждает, что ваш уход с политической сцены не относится к вашей оппозиции войне, но разногласиям с Германом Гёрингом о власти и звании. Как таковое, это обвинение выглядит уже опровергнутым заявлениями Гёринга и Ламмерса делавшимися до сих пор. Мы не желаем перечислять. Я просто хочу спросить вас есть ли у вас, что добавить к заявлениям сделанным по этому предмету Гёрингом и Ламмерсом, или несогласиться с ними.

Шахт: В своём устном представлении обвинитель сказал, во всём материале, который он изучил он не нашёл ни одной части доказательств моей оппозиционности политики войны. Я могу лишь сказать в этом отношении: если кто-либо в связи с близорукостью не видит дерева на на равнине, это не подтверждение того, что дерева нет.

Дикс: Вы слышали от обвинения, что вы обвиняетесь в нахождении в кабинете в качестве министра Рейха без портфеля. Это вчера также было причиной недопонимания. Я просто хотел выразить вчера, что вы ушли в отставку в качестве действующего министра и главы департамента, что вы ушли в отставку с министр экономики и Его Светлость верно указал, на то, что конечно вы оставались министром без портфеля, то есть без специальной сферы деятельности до января 1943. В этом вы обвиняетесь обвинением. Что заставило вас оставаться министром без портфеля? Почему вы это сделали? У вас имелись какие-нибудь особые финансовые причины? Простите за такое упоминание, но в судебном обзоре, на странице 5, вам вменяется этот мотив.

Шахт: Я уже непрерывно объяснял здесь, что моё освобождение с должности министра экономики сталкивалось со множеством трудностей, и вы также представили несколько письменных показаний подтверждающих этот факт.

Гитлер ни при каких обстоятельствах, не хотел чтобы становилось известным, что разрыв или нечто большее чем разница во мнениях происходила между ним и одним из его помощников. Когда он наконец одобрил моё освобождение, он придумал условие, что номинально я должен оставаться министром без портфеля.

Относительно второго обвинения, оно настолько недостойно насколько ошибочно. В Германии был закон по которому если лицо занимало две общественных должности ему платили только за одну. Поскольку я был дополнительно президентом Рейхсбанка я постоянно получал свой доход в Рейхсбанке, сначала зарплату, а позже пенсию; следовательно, как министр я не имел зарплаты вообще.

Дикс: Тогда вы, в течение периода вашей должности министра без портфеля, имели какие-либо иные функции наполняющие эту должность? Вы принимали какое-либо участие в важных решениях кабинета, вы принимали участие в обсуждениях — короче, были министром без портфеля для маскарада или были им по существу?

Шахт: Я уже снова и снова подчеркивал в этом суде — и я могу лишь повторить это снова — что после оставления Рейхсбанка у меня не было ни единой официальной дискуссии; я не принимал участия ни в едином министерском или официальном совещании и, что к сожалению, мне было невозможно выносить ни один вопрос на обсуждение; я не имел фактической основы или предлога для такой возможности, по той самой причине, что я не имел особой сферы управления. Я думаю, что я был единственным министром без портфеля — были еще несколько других — кто вообще не был каким-либо способом активными. Насколько я знаю, Зейсс-Инкварт был несомненно министром без портфеля; он имел свою администрацию в Голландии. Франк был министром без портфеля и имел администрацию в Польше. Ширах — я не знаю был ли он министром без портфеля; я думаю это упоминалось однажды, но не знаю правильно ли это — у него была австрийская администрация в Вене. Больше я ничего не имел с управлением или каким-либо иным способом в государстве или партии.

Дикс: Что насчет обычного порядка дел? Вероятно были какие-либо циркуляры направленные Ламмерсом по которым вы действовали?

Шахт: В целом — и я думаю это понимаемо после того, что я здесь заявил — я внимательно следил за каждой возможностью вмешаться каким-либо путём, но я помню и заявляю с абсолютной точностью, что в течение всего времени до краха я получил всего три официальных меморандума. Ряд приглашений на государственные похороны и похожие общественно-государственные функции не упоминались здесь как официальные сообщения. По таким поводам я также не участвовал. Однако, эти три примера интересны. Первый раз письмо от Гитлера — извините, от Гиммлера — циркуляр или запрос или законопроект предлагался Гиммлером, который намеревался передать судебную юрисдикцию по так называемым асоциальным элементам населения полиции, или скорее Гестапо, то есть, основной принцип отправления правосудия отделение функций преследования и суда…

Дикс: Что же, это известно, доктор Шахт. Вы можете полагать, что это известно.

Шахт: Относительно этого вопроса, я немедленно согласился в копии письма, который министр Рейха Франк направил мне в котором он занимал позицию против главного нарушения правовых принципов, и законопроект не стал законом. Именно это было чрезвычайно печальным, потому что я твердо убежден, что я сам был в точности антиобщественным элементом в смысле Гиммлера.

Вторым примером было письмо касающееся некоторых обсуждений о государственном имуществе в Югославии, после нашей оккупации Югославии. Я ответил, что поскольку я не принимал участия в предварительных обсуждениях проекта закона, чтобы на меня не рассчитывали в этом вопросе.

Наконец, третий инцидент — это наиболее важно — случился в ноябре 1942. Видимо по ошибке рассылки мне поступил проект закона министра авиации Рейха, который содержал предложение изымать 15 и 16 летних учеников из средней школы для призыва их на военную службу в противовоздушной обороне, так называемом Flakdienst. Я ответил на это письмо их — за представившейся возможности для меня заявить о моём мнении о военной ситуации в длинном подробном ответе, который я отправил Гёрингу.

Дикс: Третьего ноября?

Шахт: Это письмо от 30 ноября, которое второго декабря я думаю было лично вручено моим секретарём адъютанту Гёринга в закрытом конверте, с просьбой, чтобы он открыл его сам.

Дикс: Секунду, доктор Шахт.

(Обращаясь к подсудимому) Это письмо уже приобщено под документальным номером 3700-ПС обвинением, но оно также в нашей документальной книге под экзмплярным номером 23; страница 66 английского текста и страница 59 немецкого текста. Если нас не поджимает время, я буду крайне благодарен если смогу полностью зачитать письмо. Это очень правильное письмо. Однако, я хочу принять во внимание время и просто прошу вас, доктор Шахт, кратко заявить о вашем мнении по его содержанию.

Председательствующий: Трибунал прочитает письмо. Вам нет необходимости зачитывать его, не так ли?

Дикс: Очень хорошо. Что же, тогда, он поговорит совсем коротко о письме до перерыва или вы не желаете говорить чего-либо далее?

Шахт: Да. Я хочу сказать в этой связи, если разрешено, что по моим сведениям это письмо уже зачитывалось здесь американским главным обвинителем, то есть…

Шахт: Прочесть?

Шахт: Или упомянуть, или по крайней мере наиболее важные зачитанные положения. Я думаю этого достаточно если вы приобщите письмо суду в качестве доказательства.

Дикс: Да, это сделано.

Итак, что составляло всю вашу деятельность в качестве министра Рейха без портфеля?

Шахт: Да, это был конец.

Дикс: Следовательно, если кто-то хотел бы определить ваше положение одним словом, он скажет, о своего рода отставном майоре (Charaktermajor).

Шахт: Я не знаю, что такое «Charaktermajor», в любом случае, я никогда не был майором, но у меня всегда был характер.

Дикс: Но, доктор Шахт, это историческое замечание о власти переданной кайзеру Вильгельму Первому как немецкому императору Бисмарком.

Председательствующий: Я думаю сейчас подходящее время прерваться.

(Объявлен перерыв)

Дикс: Доктор Шахт, мы говорили о письме, датированном 30 ноября 1942, Гёринга. Это письмо имело какие-либо последствия?

Шахт: Да, письмо имело очень значительные последствия. Результатом было, что 22 января я наконец получил своё долгожданное освобождение с поста номинального министра без портфеля. Причиной приведенной для неё, была менее радостной. Я думаю письмо уже в материалах Трибунала. Это письмо приложенное к официальному документу об освобождении от Ламмерса.

Дикс: Да, очень хорошо. Мы ставили этот вопрос в ходе заслушивания Ламмерса.

Шахт: Да. Но я лишь хочу сослаться на заявление которое говорило: «… в виду вашего общего поведения в настоящей судьбоносной борьбе немецкой нации…» — таким было моё отношение в целом.

Дикс: Господа Трибунал, это номер 26 документальной книги. Он на странице 76 английского текста и на странице 69 немецкого текста.

(Обращаясь к подсудимому) Пожалуйста продолжайте.

Шахт: Следовательно, всё моё отношение в течение этой войны привело меня к увольнению, и письмо об отставке также содержало заявление, что я буду уволен в течение времени. Согласно заявлению Ламмерса, как мы услышали, это выражение «в течение времени» было включено в письмо, также по инициативе фюрера. Это было очень ясное предупреждение из этой формулировки, когда я получил это письмо.

Двумя днями спустя, я был исключен из прусского государственного совета членом которого являлся — органа, случайно, который не собирался по крайней мере 8 лет. В любом случае, я не бывал не заседаниях. Вероятно так было 6 лет, я не знаю. Текст решения был сообщен мне председателем государственного совета, Германом Гёрингом, и из-за его почти забавного содержания, я всё еще вспоминаю его очень четко. Он заявлял:

«Мой ответ на ваше пораженческое письмо подрывающее силу сопротивления немецкого народа это ваше исключение из прусского государственного совета».

Я скажу, что оно было забавным, потому что моё запечатанное письмо написанное Гёрингу не могло возможно потрясти силу сопротивления немецкого народа. Дальнейшим результатом было, что партийный руководитель Борман потребовал от меня вернуть золотой партийный значок и я сразу же это сделал. После этого за мной в особенности внимательно следило Гестапо. Я освободил свою резиденцию в Берлине немедленно, в 24 часа, и весь день шпионы Гестапо следовали за мной по Берлину пешком и на машине. Затем я тихо вернулся в своё поместье в деревне.

Дикс: Теперь, поскольку судебный обзор упоминал материальные и денежные причины для решений, которые вы принимали, мне кажется оправданным и необходимым спросить вас, каким было состояние вашего имущества и вашем доходе после 1933? В вашем ответе пожалуйста учтите, что утверждается, что в 1942 ваш доход возрос.

Шахт: Несколько месяцев назад, видимо с одобрения военного правительства, здесь в прессе появился список пожертвований, которые партийные руководители и министры в Германии получали, в этой связи, об их доходе и их имуществе. Я также был в списке, не в «пожертвованиях», но было заявлено, что в 1942 я имел необычайно высокий доход. Этот список неверен, поскольку его большая цифра, которая упоминалась и не принимался во внимание факт, что военный налог был позже учитывался для этого. Когда список был составлен с налогом еще не определились, так что 80 процентов должны высчитываться из сумм, которые приведены. Доход тогда не поразителен. В отношении моего имущества, список показывает, что за период в 10 лет оно мало изменилось, и я хочу подчеркнуть здесь в особенности, что в последние 20 лет моё имущество оставалось приблизительно таким же и не возрастал.

Дикс: Если я правильно помню, вы снизили свою зарплату в качестве президента Рейхсбанка на определенное время по своей собственной инициативе?

Шахт: Когда, по предложению Гитлера, президент Гинденбург в марте 1933 снова назначил меня на должность президента Рейхсбанка, Гитлер оставил мне определить свой доход. Тогда, я добровольно уменьшил свой доход на 25 процентов от моего бывшего дохода в Рейхсбанке.

Дикс: Вы когда-либо получали подарки или пожертвования от Гитлера, как деньгами так и ценностями?

Шахт: Как я только что упомянул, я никогда не получал каких-либо пожертвований от Гитлера, и я думаю он вряд ли рискнул бы предлагать мне. Именно, я получил один подарок от Гитлера, по поводу моего 60 — ти летия. Он вручил мне картину, которая точно имела ценность около 20 000 марок. Она была кисти немецкого художника Шпицвега; и оценивалась бы в приблизительно 200 000 марок если бы была подлинной. Как только картину принесли в мою комнату я признал в ней подделку, но с успехом после 3 месяцев поиска я нашел оригинал. Я начал слушания по предмету подлинности картины, и подделка была признана судом.

Председательствующий: Трибуналу неприемлемо это слушать.

Дикс: Когда-либо Гитлер жаловал вам право носить форму или вручал вам какого-либо рода награду или военное звание?

Шахт: Если Трибунал мне разрешит, я хочу сказать, что вернул подделку и никогда её не заменял; так что я не получал подарков от Гитлера.

Гитлер предлагал мне форму. Он сказал, что у меня может быть любая форма, какую я пожелаю, но я развел руками и не принял какой-либо, даже формы чиновника, потому что я не желал иметь форму.

Дикс: Итак, другой предмет: вы знали, что-либо о концентрационных лагерях?

Шахт: Уже в 1933 году, когда Гёринг создал концентрационные лагеря, я слышал несколько раз, что политические противники и остальные негодные или неподходящие лица отправлялись в концентрационные лагеря. То, что эти люди лишались своей свободы сильно меня волновало, конечно, я постоянно требовал, поскольку я был в состоянии в ходе разговоров, что арест и перевод в концентрационные лагеря должен был следовать разъяснению перед законом с защитой и так далее, и подходящими правовыми процедурами. В то начальное время министр внутренних дел Рейха Фрик также протестовал энергично в таких же чертах. Соответственно такой тип заключения, и т.д., стал менее известен публике, и впоследствии я полагал, что эти вещи медленно спадут. Только гораздо позже — скажем во второй половине 1934 и 1935…

Дикс: Когда вы встретили Гизевиуса, вы подразумеваете?

Шахт: Да, когда я встретил Гизевиуса — я слышал по периодическим поводам, что людей ещё не только лишают свободы, но, что иногда с ними плохо обращаются, что избиения, и т. д. имеют место. Я уже сказал перед этим Трибуналом, что как результат, уже в мае 1935, я лично воспользовался возможностью обратить внимание Гитлера на такие условия и что я говорил ему тогда, что такая система заставляет весь мир презирать нас и должна исчезнуть. Я упомяну, что я непрерывно выступал против всех таких вещей публично, при любой возможности так делать.

Но я никогда не слышал чего-либо о серьезном плохом обращении и беззаконии — убийстве и похожем — которые начались позже. Вероятно потому что, Во-первых, эти условия не начинались до войны, после начала войны, и из-за того, что уже с 1939 и далее, я вёл уединенную жизнь. Я слышал о таких вещах и кошмарной форме в которой они происходили только здесь в тюрьме. Однако, я слышал, уже в 1938 и позже, о депортации евреев; но из-за того, что лишь об отдельных случаях мне становилось известно я мог лишь убедиться, что были депортации в Терезиенштадт, где предположительно был сборный лагерь для евреев, где евреев собирали до последующей даты, когда еврейской проблемой снова займутся. Какое-либо физическое насилие, не говоря об убийствах или похожем, никогда не становилось мне известно.

Дикс: Вы когда-либо осматривали концентрационный лагерь?

Шахт: У меня была возможность лично познакомиться с несколькими концентрационными лагерями, когда 23 июля 1944, меня самого бросили в концентрационный лагерь. До той даты, я не посещал ни единого концентрационного лагеря в какое-либо время, но после я узнал не только об обычных концентрационных лагерях, но также и о лагере уничтожения во Флоссенбурге.

Дикс: Вы, будучи во Флоссенбурге, были навещены «товарищем по идее» — если так можно сказать?

Шахт: Я знаю, об этом вопросе только из письма, которое этот господин отправил вам или этому Трибуналу, я думаю, и в котором он описывал факт, того визита. Я могу лишь, по моим наблюдениям…

Джексон: Я думаю неподобающе приводить содержание письма от неизвестного лица. Я говорил в этом Трибуналк ранее, что эти письма, которые поступают от неизвестных лиц — если он известно, не являются доказательствами — приходят всем нам. Я уверен члены Трибунала получают много таких. Если это доказательство, тогда обвинение должно заново открывать дело, потому что у меня таких корзины.

Я думаю, совершенно неподобающе принимать сообщения и представлять их в качестве доказательства прямо и ещё более неподобающе обращаться к ним путем устных показаний, когда документ не готов. Я думаю такого рода доказательства не имеют доказательственной ценности и я возражаю им.

Дикс: Мне позволят сказать, что я никогда не делаю чего-либо неподобающего и не делал. Я не намерен каким-либо способом приобщать это очень безвредное шутливое письмо Трибуналу в качестве доказательства. Но это письмо, которое достигло меня путем обычных каналов, проинформировало доктора Шахта и меня, что существовал план его убийства во Флоссенбурге. Вот почему, я также спрашивал свидетеля Кальтенбруннера об этом вопросе. Единственная причина, почему я спрашиваю доктора Шахта это то, что я ожидаю от него информирования Трибунала, что согласно этой информации был факт тогда о приказе убить его. Это факт, не письмо, не имеющее ни малейшего значения, потому что режим хотел убить человека, тогда, то есть по крайней мере подтверждение факта, что он не был в особенности хорошо расположен к нему. Это единственная причина, почему я попросил представить письмо, и оно, конечно, также в распоряжении господина Джексона. Это действительно достаточно забавное письмо, написанное простым человеком.

Но я никогда не рассматривал приобщение этого письма в качестве доказательства. Если Трибунал имеет возражения о заслушивании вопроса, вопроса который также обсуждался, когда допрашивался Кальтенбруннер, тогда я опущу его. Я очень удивлен, что вопросу придано такое большое значение.

Председательствующий: Доктор Дикс, Трибунал думает, что письмо не представлено в качестве доказательства, и следовательно вы не сошлетесь на него. Что же, тогда не ссылайтесь на него.

Дикс: Хорошо, мы его оставим.

(Обращаясь к подсудимому) А теперь, наконец вы были освобождены. Что вы делали потом?

Шахт: После этого я не делал ничего кроме продолжения своих усилий по устранению Гитлера. Это была моя единственная политическая деятельность. Остаток, я жил в своём поместье.

Дикс: Вы не отправились в путешествие весной 1939?

Шахт: Простите меня, вы говорите о времени после увольнения с должности президента Рейхсбанка, я думал вы подразумевали министра. Я говорю о 1943.

Дикс: Нет. Нет.

Шахт: Вы вернулись в 1939 год. После увольнения в январе 1939 я уже упоминал, что Гитлер предложил мне, чтобы я совершил обширное путешествие за рубеж и тогда я отправился в Индию и по пути в Швейцарию, где я снова увидел своих друзей.

Дикс: Вы были каким-либо способом политически активны в Индии?

Шахт: В Индии я просто путешествовал как турист. Я не был политически активен, но конечно, я посетил нескольких губернаторов и я провёл 3 дня как гость вице-короля в его доме в Шимле.

Дикс: У вас не было политических связей с китайским деятелем в Рангуне?

Шахт: Когда я был в Бирме, после оставления Индии, я совершил визит в Рангун с китайским другом, который посещал меня раньше в Берлине по поводу и который был послан своим правительством поговорить со мной о ситуации в Китае.

Дикс: То есть чанкайшистким Китаем?

Шахт: Чанкайшистким Китаем, который уже воевал с Японией. Другого Китая тогда не было и этот господин попросил меня по просьбе Чан Кайши и китайского кабинета…

Джексон: Я не вижу ни малейшей допустимости в этом. В первую очередь, мы это сразу услышали и во-вторых, после услышанного у него нет допустимости к делу. У нас нет обвинений против него, что он делал, что-либо в Китае и мы предусмотрим, что он был чист как снег всё время, что был в Китае. У нас нет вещей с этим и она занимает здесь время, заводя нас вникуда и уводя нас от реальных обвинений в деле.

Председательствующий: Трибунал совершенно понимает, что вы говорите недопустимое. Почему вы говорите о недопустимом?

Дикс: Я сожалею, что я и господин Джексон мало понимаем друг друга. Вопрос допустим в следующей связи: в этих показаниях также и в письменных показаниях зачитанных…

Председательствующий: Я думаю мы услышали три раза, что подсудимый Шахт отправился в Индию. Три раза в его показаниях он касался факта, что он отправился в Индию и Китай. Как это допустимо?

Дикс: Я не говорю о путешествии в Индию. Оно упоминалось только вкратце для объяснения связи со временем. Я поставил вопрос относительно переговоров Шахта в Рангуне с посланником от Чан Кайши — с китайцем — и на этом положении господин Джексон заявил возражения. Но факт в том, что Шахт поддерживал дружеские связи с правительством Чан Кайши и поддерживал его, этот факт допустим, и по той же причине по какой я придаю важность факту, что становиться ясно, что в отношении Союза Советских Республик также Шахт следовал просоветской линии в его экономической политике в течение лет, когда Гитлер проводил политическую кампанию против России. Здесь у нас второй пример, где он требовал отношений, которые противоречили принципам политики Гитлера; то есть отношения с Чан Кайши, и также против союзника Гитлера, Японии. Эта связь в том, что переговоры с китайцами существенны. Они заняли немного времени. Они просто упоминались мимоходом.

Председательствующий: Трибунал думает, что если вы придаёте его отношениям с Китаем какую-либо важность, о них могло быть заявлено в одном предложении.

Дикс: У меня тоже мнение.

Шахт: Я подытожу одним предложением. В письменном меморандуме я советовал правительству Чан Кайши продолжать держаться против Японии, приводя в качестве причины экономические ресурсы Китая большие чем экономические ресурсы Японии; и я советовал Чан Кайши полагаться в первую очередь на Соединенные Штаты Америки в своей внешней политике.

Дикс: Тогда по вашему возвращению из Индии, в августе 1939, вы обнаружили ситуацию, которая должна показаться достаточно напряженной для кого-либо только, что вернувшегося. Вы тогда не пытались связаться с кабинетом Гитлера с целью обсудить эту ситуацию?

Шахт: Конечно, я обнаружил очень напряженную ситуацию в вопросе Польши и использовал своё возвращение как повод написать письмо Гитлеру, письмо Гёрингу и письмо Риббентропу; то есть трём ведущим людям, с целью проинформировать их о своём возврате из Индии, оставляя на их усмотрение и ожидая, что по крайней мере один из них попросит спросит меня насчет моих впечатлений; и тогда, я должен бы был снова получить возможность поговорить с ведущим человеком еще раз. К своему большому удивлению, я вообще не получил ответа от Гитлера; я не получил ответа от Гёринга; и господин фон Риббентроп ответил мне, что он уведомлен о моём письме. Следовательно не было иного пути для меня, делать своё собственное изучение реального положения дел о Польше, и когда вещи стали критическими я совершил известный шаг, который уже описывался здесь господином Гизевиусом; а именно попытку попасть в штаб — квартиру фюрера.

Дикс: Нам не нужно повторять это. Единственный вопрос, который я всё еще хочу вам задать, это что вы собирались сказать генералам, в особенности генералу фон Браухичу, в тот последний момент?

Шахт: Что у него ещё был шанс предотвратить войну. Я прекрасно знал, что чисто экономические и общеполитические заявления конечно никак бы не повлияли на фон Браухича, потому что он тогда точно сослался на руководство Гитлера. Поэтому я хотел сказать ему нечто совершенно иного характера, и по моему мнению, у этого наиболее решающее значение. Я собирался напомнить ему, что он давал клятву верности Веймарской конституции. Я хотел напомнить ему, что Указ о чрезвычайных мерах не делегировал власть Гитлеру, а кабинету Рейха и я хотел напомнить ему, что в Веймарской конституции было положение, которое никогда не отменялось и согласно которому, война не могла быть объявлена без предшествующего одобрения Рейхстага. Я был убежден, что Браухич сошлется на свою присягу Гитлеру и я сказал бы ему: «Я также присягал. Вы не клялись иначе чем как военный, вероятно, но эта присяга никоим образом не отменяет присяги Веймарской конституции; напротив, присяга Веймарской конституции единственно верна. Ваш долг, следовательно, понять, чтобы весь вопрос войны или не войны был поставлен перед кабинетом и обсужден там, и когда кабинет Рейха примет решение, вопрос передадут в Рейхстаг». Если предпринять эти два шага, тогда я твёрдо убежден, что войны не будет.

Дикс: Вы не добрались до Браухича. Мы не хотим повторять описание вопроса в целом или ваших попыток на Бендлерштрассе и тому подобного. У вас есть, что-нибудь добавить к показаниям Гизевиуса или вы желаете, что-нибудь поправить?

Шахт: Я могу лишь подтвердить, что показания Гизевиуса верны по каждому пункту и я сам просто хочу добавить, что Канарис упоминал среди многих причин, которые удерживали нас от визита, что Браухич вероятно немедленно арестует нас если мы скажем ему что-нибудь против войны или если мы хотели отвратить его от выполнения своей присяги Гитлеру. Но основной причиной почему визит не состоялся совершенно верно заявлен Гизевиусом. Более того он также упоминался генералом Тома в его письменных показаниях, которые мы приобщим позже. Основной причиной была: война была отменена. И так я отправился в Мюнхен по деловому вопросу и к моему удивлению пока я был в Мюнхене, война была объявлена Польше; в страну вторглись.

Дикс: Вы упоминали недавно Рейхстаг. Заседание Рейхстаг имело место, хотя не перед войной или до объявления войны, но непосредственно после. Тогда вы всё еще были министром без портфеля.

Обычно вы должны были сидеть на министерской скамье в ходе того заседания.

Вы принимали участие в том заседании?

Шахт: Я вообще не участвовал в том заседании и я хочу добавить сразу, что за всю войну, я присутствовал только на одном заседании Рейхстага. Я не мог избежать его, учитывая вопросы, которые я уже упоминал вчера. Оно было после возвращения Гитлера из Парижа. Я участвовал в этом заседании Рейхстага, которое последовало за приёмом на станции, потому что, как я сказал, это было бы слишком очевидным оскорблением. Это была встреча в течение которой не касались политических вопросов, но на котором звание фельдмаршалов было присвоено дюжине.

Дикс: Итак, эта последняя попытка, которая только что упоминалась для остановки начала войны через Канариса приводящей нас к особенной главе ваших попыток свергнуть Гитлера и его правительство. Мы хотим взять за правило, если возможно, не повторять того, что уже заявлял свидетель Гизевиус но лишь дополнить или поправить или заявить о том, что вы знает согласно вашей памяти. Прежде чем я затрону эту главу, однако, могу я спросить вас знали ли вы из получаемой информации или других признаков, что ваше оппозиционное отношение и ваши единомышленники друзья, и ваши оппозиционные цели, были известны авторитетным кругам за рубежом?

Шахт: Я не желаю повторять чего-либо; и просто хочу указать на то, что я уже здесь непрерывно заявлял, что я постоянно обсуждал ситуацию в Германии — таким образом и о своей позиции — с моими друзьями за рубежом — не только с американцами и французами, но также с нейтралами — я хочу добавить ещё одну веешь; иностранные вещательные станции не уставали постоянно говорить об оппозиции Шахта Гитлеру. Мои друзья и семья получали шок всякий раз, когда информация об этом предмете просачивалась в Германию.

Дикс: Когда начались ваши попытки по свержению правительства Гитлера?

Шахт: Уже в 1937 я пытался определить на какие группы в Германии можно положиться в попытке устранить режим Гитлера. К сожалению, в 1935, 1936 и 1937 годах, я узнал, что все эти круги на которые я возлагал свою надежду провалились, а именно ученые, образованный средний класс, и руководители экономики.

Мне требуется лишь упомянуть, что ученые позволяли себе слушать наиболее бессмысленные национал-социалистические лекции даже не противостоя им. Я обратил внимание на факт, что, когда экономические руководители увидели, что я больше не фигура в экономике, они исчезли из моей приемной и толпились у Гёринга. Одним словом, нельзя было полагаться на эти круги. Впоследствии, можно было полагаться только на генералов, на военных, потому что согласно моей концепции тогда, можно точно учитывать вооруженное сопротивление даже от охранников СС.

Следовательно, как заявлено здесь — и я не хочу развивать это далее — я пытался контактировать с такими генералами как Клюге, например, были люди с которыми я мог говорить открыто. И этот первый повод привел меня ко многим генералам с которыми я контактировал по ходу времени.

Дикс: Это было в 1937 году; теперь мы подошли к 1938, всё еще ограничивая себя тем, что уже сказал Гизевиус, просто кратко затрагивая их и подтверждая их. Кстати, вы были каким-либо путём прямо или косвенно вовлечены в переговоры в Годесберге или Мюнхене?

Шахт: Никоим образом.

Дикс: Теперь мы продолжим с вашей политической работой, направленной на восстание. Отчет Гизевиуса о 1938 годе верен или есть, что к нему добавить?

Шахт: Заявление Гизевиуса полное и достоверное.

Дикс: Это также относится к попытке переворота летом 1938?

Шахт: Да.

Дикс: Затем пришла война. Вы опустили свои руки после начала войны?

Шахт: Нет; за всю войну я умолял каждого генерала с кем я мог контактировать. Я использовал такие же аргументы, которые я только что упоминал в связи с предполагаемой беседой с Браухичем; следовательно, это была не просто теория, но я действительно говорил со всеми этими генералами.

Дикс: Визит к генералу Гёпнеру не был существенным в этой связи?

Шахт: В 1941 я пытался не только вступить в контакт с генералом Гёпнером, но в целой серии разговоров я пытался заставить его действовать. Гёпнер был готов и подготовлен и позже он, также, к сожалению, лишился жизни как следствие 20 июля 1944.

В 1942 году — и это не упоминалось до сих пор, потому что Гизевиус не участвовал — я снова пытался мобилизовать генерала фон Вицлебена возобновить деятельность. Я отправился в специальное путешествие во Франуфурт — на — Майне, где у него была штаб — квартира, и фон Вицлебен подтвердил как всегда готовым действовать, но он рассказал мне, что, конечно, он мог лишь сделать так, если он снова получит команду с фронта. Тогда я…

Дикс: Тогда фрау Штрунк, которая знала об этих вопросах, была во Франкфурте?

Шахт: Она знала об этих вещах и может подтвердить это.

Дикс: Вероятно я могу рассказать Трибуналу об этом положении, что фрау Штрунк была допущена в качестве моего свидетеля и она была здесь. С целью сэкономить время, однако, я решил отказаться от этого свидетеля, поскольку она могла сделать только кумулятивные заявления о том, что уже сказал Гизевиус и я не думаю, что это необходимо. Шахт сам только что заявил об информации, которую она могла добавить, а именно, этом путешествии, этой особой поездки во Франкфурт к фон Вицлебену. В силу опыта Трибунал сам знает, что в ходе революционного движения, растянувшегося на годы такого как это, многие путешествия делались и в отношении этого особого путешествия не важно представлять особое доказательство. С целью сэкономить время, следовательно, я решил отказаться от показаний фрау Штрунк. Простите меня, я просто хотел сказать это сейчас. Тогда следующий…

Шахт: Могу я вероятно сказать еще одну вещь? Я конечно всегда участвовал в разговорах — упоминавшихся здесь Гизевиусом — с остальными генералами, то есть группой Бека, Фромма, Ольбрихта, и т.д. Эти вещи не проходили некоторое время насчет переговоров за рубежом, которых всегда ждали генералы. Я думаю, что достаточно было сказано здесь об этой теме и мне не нужно делать дальнейший доклад об этом. Я перехожу тогда к одному последнему пункту, который не стал видим из заявления Гизевиуса, но о котором письменные показания полковника Гронау будут здесь представлены. Я могу упомянуть это совершенно кратко с целью сэкономить время. Естественно, Гизевиус и остальные и я были полностью проинформированы, и инициировали дело 20 июля. Однако, и я думаю это было взаимно, мы говорили друг другу везде где возможно только те вещи, которые остальные абсолютно должны были знать, с целью не смущать остальных людей, что они в любое время предстанут перед пытками Гестапо. По этой причине, состоя в контакте с Беком, Герделером, Гизевиусом и Штрунком, и т.д., у меня была другая связь с генералами, которые были головой восстания и это был генерал артиллерии Линдеман, один из главных участников переворота, который к сожалению лишился жизни позже.

Дикс: Вероятно будет удобнее — и также более доходчиво в связи с вашим участием в 20 июля — если я зачитаю краткий отрывок из письменных показаний полковника Гронау, который ссылается на Линдемана.

(Обращаясь к Трибуналу) Это экземпляр номер 39 нашей документальной книги, страница 168 немецкого текста и страница 176 английского текста. Я опущу первую часть письменных показаний, но я прошу Трибунал принять судебное уведомление о нём; по сути он содержит только вопросы по которым уже давались показания. Я зачитаю только часть, что касается 20 июля. Он начинается на странице 178 английского текста и на странице 170 немецкого текста, и я начну с вопроса 5:

«Вопрос 6) Чего ожидал Линдеман от Шахта, и каким было отношение к нему Шахту?

«Ответ 6) Создания политических отношений с зарубежными государствами последующего за успешной попыткой восстания. Он обещал своё будущее содействие. В начале 1944 Линдеман высказывал серьезные упреки, что генералы» — что следует читать «он тяжко упрекал Линдемана»; оно не здесь не верно копировано — «потому что генералы были слишком медлили. Попытка восстания должна произойти до высадки союзников.

«Вопрос 7) Линдеман вовлекался в попытку покушения 20 июля 1944?

«Ответ 7) Да, он был одной из основных фигур.

«Вопрос 8) Он информировал Шахта о деталях своего плана?

«Ответ 9) Ничего о манере в которой осуществлялась попытка; однако, он проинформировал его, о том, что произойдет впоследствии.

«Вопрос 9) Шахт одобрял план?

«Ответ 9) Да.

«Вопрос 10) Шахт предоставил себя в распоряжение военных на случай успеха попытки?

«Ответ 10) Да.

«Вопрос 11) Вы были арестованы после 20 июля 1944?

«Ответ 11) Да.

«Вопрос 12) Как вы смогли пережить заключение?

«Ответ 12) Стоически отрицая соучастие»

Итак, мы оставим 1941 и 1942 годы и объясняя логическую последовательность путча мы дошли до 1944 года, того чего нельзя избежать, но мы должны сейчас снова вернуться в 1941. Вы уже упоминали, мимоходом, усилия делавшиеся зарубежом. Вы 1941 вы были в Швейцарии. Вы предпринимали какие-либо усилия в этом направлении там?

Шахт: Каждый раз отправляясь за рубеж я долго говорил со своими зарубежными друзьями и снова и снова искал некий путь, которым можно было сократить войну и начать переговоры.

Дикс: В этой связи, письмо Фрезера важно. Я думаю письмо Фрезера и способ его контрабанды в Швейцарию достаточно обсуждался свидетелем Гизевиусом. У меня было два повода, кратко заявить о подробностях содержания, однажды, когда обсуждался перевод и снова в ходе обсуждения допустимости письма в качестве доказательства. Я не думаю, что мне нужно заниматься с ним здесь или зачитывать. Я просто хочу приобщить его. Это экземпляр 31, на странице 84 немецкого текста и страница 91 английского текста. И — я скажу теперь, мы обсудим его позже — то же относится к «Basler Nachrichten» который касается разговора недавнего Шахта и американца. Я его также не зачитываю, поскольку я уже заявлял об основных пунктах его содержания. Я приобщаю его в качестве экземплярного номера 32, страница 90 немецкого текста и страница 99 английского текста. Я могу указать на то, что эта статья уже была предметом определенных обвинений в ходе перекрестного допроса Гизевиуса представителем советского обвинения.

Руденко: Я хочу заявить возражение в отношении документа 32; эта статья о докторе Шахте и его идеях неизвестного автора описывающего его разговоры с неизвестным экономистом. Сомнительная статья была опубликована в «Basler Nachrichten» 14 января 1946, то есть, когда суд уже начался, и я не могу считать, что эта статья может быть представлена в качестве доказательства в отношение дела Шахта.

Дикс: Я могу — могу я, до решения Трибунала, сказать кое-что очень кратко?

Председательствующий: Да, определенно.

Дикс: Статья уже признана в качестве доказательства. Мы обсуждали её, и Трибунал одобрил статью в качестве доказательства. Трибунал, конечно может, пересмотреть это решение. Я думаю, для меня…

Председательствующий: Я думаю Трибунал всегда ясно дал понять, что допущение этих документов это предварительное допущение и что, когда документ действительно приобщается в качестве доказательства, он решает об относимости или его допустимости, скорее, и его относимости.

Дикс: В этом нет сомнений. Я просто хотел указать на то, что мы уже обсуждали вопрос ранее. Конечно, Трибунал может сегодня отвергнуть документ. Я…

Председательствующий: Допущение предварительно. Это не вопрос пересмотра Трибуналом предыдущего решения. Предыдущее решение было просто предварительным, и вопрос допустимости снова выносится для решения.

Дикс: Мне это совершенно ясно, Ваша Светлость. Я просто удивлен в возражении заявленном советским обвинением, поскольку так как представитель советской делегации сам сослался на данную статью в своих наблюдениях в ходе перекрестного допроса свидетеля Гизевиуса. Это правда, он не приобщал её Трибуналу, но он ссылался на неё в своих наблюдениях о свидетеле Гизевиусе. Однако, если Трибунал имеет малейшие возражения о разрешении данной статьи в качестве документального доказательства, тогда я прошу разрешения оставить его. Я тогда — и я думаю смогу — спросить свидетеля Шахта о том правда ли, что в 1941 у него был разговор с американцем, который был профессором национальной экономики, разговор, который касался возможности мира. Я оставляю это за Трибуналом. Для меня, если нет — я думал будет проще, если я приобщу статью.

Председательствующий: Генерал Руденко, так как вы заявили возражение об этом документе, что вы скажите о положении доктора Дикса о том, что вы использовали сами документ в перекрестном допросе?

Руденко: Господин Председательствующий, мы не использовали этот документ в перекрестном допросе свидетеля Гизевиуса. Пояснительный вопрос был задан с целью определиться с этим положением и я особо подчеркиваю…

Председательствующий: Вы скажете это снова? Я не понимаю вас.

Руденко: Я сказал, что мы не использовали документ в ходе перекрестного допроса свидетеля Гизевиуса, но мы задали пояснительный вопрос с целью, чтобы когда документ был представлен доктором Диксом, мы могли возразить ему по отсутствию доказательственной ценности. Я особо…

Председательствующий: Но вы не приводили содержание документа Гизевиусу? Я не помню. Я хочу знать вы приводили содержание документа?

Руденко: Нет, нет, мы не представляли содержимое, и мы не обсуждали сущность документа. Мы просто задали вопрос — знает свидетель Гизевиус о статье в «Basler Nachrichten» от 14 января 1946? Это был вопрос, и свидетель ответил, что она ему известна.

Дикс: Могу я сказать ещё одну вещь? Мне кажется, что советская делегация не желает приобщения статьи в качестве доказательства. Следовательно я отзываю его из доказательств. И поскольку у меня нет причин возражать, фактической причины возражать, я могу точно выполнить желание советской делегации. Я хочу, чтобы Трибунал считал вопрос разрешенным.

Могу я теперь поставить свой вопрос?

(Обращаясь к подсудимому) Что же, у вас были разговоры в Швейцарии?

Шахт: Да.

Дикс: Каким был предмет этих разговоров, в общих чертах, и с кем вы их вели?

Шахт: Эта статья, которую только, что обсуждали…

Джексон: Сначала, ваша честь, могу я заявить возражение? Причина почему я не присоединился к советскому возражению об этом документе в том, что я не знаю кто этот экономист. Я хочу это проверить. Это самые особые обстоятельства об этом документе, и я возражаю его пересказу разговора с неизвестным экономистом. Все чего я прошу это идентифицировать время и место и лицо с которым он разговаривал, так, чтобы мы могли сделать небольшое подтверждение этого усилия получив для Трибунала нечто чего не было до 1946.

Дикс: Вопрос сейчас придано значение, которое сравнительно тривиально не заслуживает. Поэтому, я также снимаю этот вопрос. Пожалуйста теперь не ссылаясь на разговор с профессором, и я оставлю это обвинению, для постановки вопроса господином Джексоном для упоминания в его перекрестном допросе.

Что же, ваши разговоры в Швейцарии тогда, за исключением неизвестного профессора.

Шахт: Да, я пытался снова и снова сократить войну и добиться некой формы посредничества, которую я всегда хотел для особенно через добрые услуги американского президента. Это всё, что я могу сказать. Не думаю, что мне требуется вдаваться в подробности.

Дикс: Очень хорошо. Вы в своих письмах Риббентропу и Гёрингу — вы уже упоминали Гитлера — или помимо, вы в течение войны, заявляли о ваших взглядах на политику войны в письменном виде когда-либо? Прежде всего, что касалось Гитлера.

Шахт: Я упоминал свою дискуссию с Гитлером в феврале 1940. Летом 1941 я написал подробное письмо Гитлеру, и свидетель Ламмерс признал его существование. Я не думаю, что его спрашивали ранее о содержании письма, или ему не позволили говорить об этом. Если я могу к нему вернуться; в том письме, я указывал на следующее — я использую прямую речь — «Вы находитесь на вершине успеха» — это было после первых русских побеД-«враг думает, что вы сильнее чем на самом деле. Союз с Италией сомнителен, поскольку Муссолини однажды падет и тогда Италия выпадет. Окажет ли вам помощь Япония вообще сомнительно в виду японской слабости перед лицом Америки. Я полагаю, что японцы не будут такими глупыми, чтобы вести войну против Америки. Производство стали, например, несмотря на приблизительно похожие данные о населении, насчитывает одну десятую от американского производства. Поэтому, я не думаю, что Япония вступить в войну. Сейчас я рекомендую вам в любом случае изменить внешнюю политику полностью и попытаться любыми средствами заключить мир».

Дикс: Вы заявляли о своих взглядах Риббентропу в ходе войны?

Шахт: Я не знаю, когда это было. По одному поводу господин фон Риббентроп послал ко мне своего государственного секретаря господина фон Вайцзеккера, с упрекающим сообщением, что я не должен оправдывать пораженческие замечания. Это могло быть в 1940 или в 1941, в ходе одного из этих 2 лет. Я спросил где я делал пораженческие замечания и оказалось, что я говорил со своим коллегой Функом и приводил ему обширные причины, почему Германия, никогда не победит в войне. Я придерживался этого убеждения непоколебимо всё время до и в течение войны, даже после падения Франции. Я ответил Риббентропу через его государственного секретаря, что я, в качестве министра без портфеля, считал своим долгом заявлять о своём мнении коллеге министру и в правдивой концепции, и в том письменном ответе я поддерживал взгляд, что экономическая мощь Германии не достаточна для войны. Это письмо, то есть, копия этого письма была отправлена как министру Функу так и министру Риббентропу через его государственного секретаря.

Дикс: Я думаю, Ваша Светлость, будет подходящим моментом…

(Объявлен перерыв до 14 часов)

Вечернее заседание

Дикс: Я говорил ранее о 20 июля. Вы вспоминаете заявление сделанное Гитлером о вас в связи с 20 июля?

Шахт: Со — подсудимый министр Шпеер представил и рассказал мне о нём. Это было 22 июля 1944, когда Гитлер отдал приказ своему окружению о моём аресте. Тогда он сделал уничижительные замечания обо мне и заявил, что он ему был значительно затруднена программа перевооружения из-за моих негативных действий, и что было бы лучше если бы он расстрелял меня до войны.

Дикс: Завершая я перехожу к нескольким общим коллективным вопросам. Звучали голоса внутри страны, и также за рубежом — и даже обвинение, хоть и осозновало ваши интеллектуальные качества и услуги, что вы оказывали, кажется учитывало также — что было незатруднительно для такого человека настолько умного как вы не осознавать истинную природу, реальные намерения Гитлера тогда. Я хочу, что вы заявили о вашей позиции в отношении этого обвинения.

Шахт: Я очень сильно хотел бы знать о господ, которые теперь судят меня, во время, когда они могли использоваться. Эти люди, которые всегда задним умом знают, что будет сделано заранее. Я могу лишь заявить прежде всего, с 1920 до захвата власти Гитлером, я пытался влиять на нацию и зарубежные государства таким путём, который бы предотвратил восхождение и захват власти Гитлером. Я предупреждал зарубежные нации о развитии экономической политики, которая позволить Германии жить. Мне не было необходимости, хоть и как это теперь кажется, я рассматривался как умный и дальновидный человек. Гитлер пришел к власти потому, что моим советам не последовали. Немецкий народ был в огромной экономической нужде и никто…

Руденко: Господин Председательствующий. За 2 дня мы наслушались долгих объяснений со стороны подсудимого Шахта, и я скорее думаю, что эти объяснения, которые даются подсудимым Шахтом не точные ответы на вопросы касающиеся обвинительного заключения предъявленного ему, но просто речи. Я считаю, что они только затягивают Трибунал.

Председательствующий: Доктор Дикс, Трибунал, я думаю полностью проинформирован о деле от имени подсудимого Шахта. Он не хочет останавливать полноценное представление его защиты, но он будет рад если вы сократите его насколько возможно и если он может делать это настолько коротко насколько возможно.

Дикс: Ваша честь, я уверен, что я проходил в перерыве, и вероятно даже до перерыва; но я прошу вас вспоминить, что подсудимого обвиняют в содействии захвату власти. Возникают вопросы, как было…

Председательствующий: Я не устанавливал, что это доказательство недопустимо. Я лишь попросил вас разобраться с ним быстрее.

Дикс: Очень хорошо. Доктор Шахт, пожалуйста продолжайте и попытайтесь следовать предложениям представителя советского обвинения насколько возможно.

Шахт: Настолько коротко насколько возможно. Я не вдаюсь в подробности; я просто заявлю, что из-за краха 1918 и неудовлетворительных условий Версальского договора, Германия предстала перед лицом тяжелой депрессии. Демократические партии, которые твёрдо удерживали режим, не были способны улучшить ситуацию; и остальные нации не знали какую политику занять к Германии. Я не упрекаю кого-либо; я просто констатирую факты. Впоследствии, в этом состоянии депрессии, Гитлер получил крупное большинство в Рейхстаге, чего не было с создания Рейха.

Теперь, я спрашиваю людей, которые, хоть и молчали тогда, могут мне сказать сейчас, что я должен был делать; я спрашиваю их, что делали они. Я заявлю, что я был против военного режима, что я хотел избежать гражданской войны, и что, сохраняя демократические принципы я видел единственную возможность: позволить человеку возглавить правительство раз он пришел к власти. Я сказал далее, что с момента, что осознал это, я попытался участвовать в правительстве, не с намерением поддержки этого человека в его экстремистких идеях, но действуя как тормоз, и если возможно, направляя его политику в обычное русло.

Дикс: Затем пришло время позже, когда вы осознали опасности, когда вы сами страдали от невоносимых условий террора и подавления мнения, так что вероятно это вопрос важен и допустим: почему вы не эмигрировали?

Шахт: Был бы это вопрос лишь моей личной жизни, ничего не было бы проще, особенно поскольку, как мы услышали ранее, мне представлялась возможность и сделать так было просто. Это был не просто вопрос моего собственного благополучия; но так как я посвятил себя общественному интересу с 1923, это был вопрос существования моего народа, моей страны. Я не знаю примеров в истории, где эмигранты помогли своей нации. Конечно, я говорю о тех эмигрантах, которые оставили по своей воле, а не были высланы. Этого не было в случае 1792, во время Французской революции; этого не было в случае 1917, в течение Русской революции; и этого не было во время национал-социалистической революции, которой мы стали свидетелями. Сидеть в безопасности за рубежом и писать статьи, которые никто не прочтет в родной стране…

Председательствующий: Доктор Дикс, нам не нужна историческая лекция, не так ли?

Дикс: Я думаю мы может здесь остановиться. Он просто хотел заявить почему он не эмигрировал. (Обращаясь к подсудимому) Вас поняли.

Шахт: Спасибо.

Дикс: В ходе этих слушаний, как в письме или в поэме — я не знаю какой сейчас — было упоминание ваших мыслей о возможности мученической смерти; если бы она послужила поводом мира для немецкой нации, если бы вы сделали больше чем вы сделали; если бы вы пожертвовали жизнью…

Шахт: Я думаю вы ссылаетесь на цитату из одной из моих записей, которую представитель американского обвинения зачитал здесь, в которой я говорил о молчании смерти.

Дикс: Да.

Шахт: Если бы я пожертвовал собой, она не имела ни малейшего применения, из-за обстоятельств моей жертвы не ставшими известными. Либо я исчез в какой-нибудь тюрьме или я умер здесь, и никто не знал жив я или нет; или стал жертвой запланированной аварии, и не было бы возможным стать мучеником. Мученики могут быть эффективны только если их мученичество известно публике.

Дикс: Могу я сейчас попросить внимания Трибунала? Вчера мне было отказано в вопросе касающегося общественного отношения дипломатического корпуса и его влияния на людей как Шахт, например. Вопрос, который я хочу поставить вам сейчас не тот же самый вопрос; иначе я бы не поставил его. Но вместе с тем…

Председательствующий: Возражение, что я сделал было к использованию слова «отношение», потому что я не понимаю как свидетель может дать показания об отношении корпуса. Я сказал, что я думаю особо, что факт, что дипломатический корпус присутствовал на партийном съезде можно привести в качестве доказательства, но я сказал, что слово «отношение» было слишком общим. Что вы сейчас хотите задать?

Дикс: Вчера, вопрос, который я оформил следующим способом был отвергнут: «Как влияло на Шахта коллективное отношение дипломатического корпуса?». Этот вопрос был отклонен, и этим вопрос завершился. Теперь я, хочу сначала разъяснить вопрос, потому что, я не хочу создавать впечатление протаскивания в эти слушания вопроса, который вызовет такие же возражения. С одной стороны, он существенный, для моей линии защиты, показывая, что люди за рубежом с суждением, которые были превыше подозрений от хотении подготовке агрессивной войны, имели такое же отношение к режиму как и Шахт. С другой стороны, это один из сильных пунктов моей защиты показать, что работа этих людей в своей оппозиционности не только не поддерживалась зарубежными странами, но в действительности делали еще сложнее. То есть предоставляет мне тему важную для меня, и по этой теме — но, пожалуйста, господин Шахт, не отвечайте прежде чем я получу разрешение Трибунала — эта тема…

Председательствующий: Заявите точно, о чём ваш вопрос.

Дикс: Да, я сейчас поставлю вопрос. Согласно моим записям я намеревался сослаться на знаки почета, которые нацистский режим получал из-за рубежа, и представители и множество государств совершали визиты почтения режиму, которые уже упоминались здесь. Я хотел спросить подсудимого, какое влияние эти частые знаки почести оказывали на работу и цели группы заговорщиков. Однако, поскольку этот вопрос очень похож на то, что было отклонено — и я предпочту заявить возражения себе, чем их сделают мне — я хотел представить вопрос сначала Трибуналу и убедиться в его допустимости.

Председательствующий: Доктор Дикс, вопрос был: «Какой эффект имело признание нацисткого режима из-за рубежа на группу заговорщиков с которыми подсудимый Шахт был в контакте? Таков вопрос, не так ли? Что же, этот вопрос, как думает Трибунал вы можете поставить.

Дикс: Он допустим если «Anerkennung» переведено верно как «почтение» — почтение, не признание в смысле признания правительством на официальном дипломатическом языке, но почтение, уважение. Это сложно перевести и я не хочу недопонимания — могу я представить ему, сначала, визиты отдельного чиновника, который я отметил, так чтобы он мог ответить на вопрос? Могу?

Председательствующий: Да, вы можете; действительные визиты?

Дикс: Да. Список не полон.

(Обращаясь к подсудимому) Я напомню вам, что в 1935, делегация Лейбористкой партии, Алан Гартвуд…

Председательствующий: Трибунал думает, что вы сами ставите вопрос в общим образом, которым я представил его вам, а не вдавались в подробности каждого визита или подробности всего ряда визитов.

Джексон: С позволения Вашей Чести, я хочу возразить этим обобщениям, потому что уже кажется, что Соединенные Штаты не участвуют в этом и я пытался держаться вне европейской политики в этом деле, и это вбивает клин. Итак, я не хочу вдаваться в такого рода вещи. Я думаю он полностью недопустим, чтобы какой-то иностранец, обманутый окружением, которому подсудимый Шахт содействовал, не начали войну раньше. Такая вещь полностью недопустима. Соединенные Штаты желали не вникать в такого рода вещи в этом деле, потому что они бесконечны, если мы вдаемся в них. Мне кажется, если господин Шахт хочет возложить ответственность за своё поведение на какого-нибудь иностранца, этого иностранца следует назвать. Он уже сказал, что представители Соединенных Штатов господин Мессершмит и господин Додд, не участвовали в этом, потому что они всегда были против их. Итак, это приводить к ситуации, которая кажется мне невозможной для Трибунала, и я не могу понять, как это согласуется с какой-либо защитой для смягчения Шахту показывая, что зарубежные державы поддерживали диалог с Германией даже в период её упадка.

Председательствующий: Трибунал думает, что вопрос допустим, но должен ставиться без подробностей.

Дикс: Я поставлю вопрос без подробностей, и я хочу сказать, что я не могу, конечно, говорить о себе и об Америке на одном дыхании; но я, также, пытаюсь избегать внешней политики. Однако, мой вопрос не касается внешней политики.

(Обращаясь к подсудимому) Вот вопрос: какое влияние почести выражаемые нацисткому режиму зарубежными государствами, в манере известной вам, оказывали на вашу группу заговорщиков?

Шахт: За годы с 1935, до включая 1938 множество деятелей из почти всех стран прибывали в Берлин для визита к Гитлеру, включая коронованных особ. Из Америки например, был заместитель государственного секретаря Филлипс.

Дикс: Не упоминая имен.

Шахт: Я сказал это лишь, потому что имена упоминались здесь. Они не ограничивались Европой. Я не намерен делать каких-либо политических объяснений, я просто скажу, что было так много посетителей, что означало не только признание, но уважение для Гитлера, что этот человек казался очень великим человеком в глазах немецкого народа. Я всё еще вспоминаю в 1925, я думаю короля Афганистана, Амманулу, появившегося в Берлине. Он был первым иностранцем посетившим социал-демократическое правительство, и это был праздник, потому что наконец великий человек из другой страны посетил нас. В случае с Гитлером, начиная с 1935 были один посетитель за другим; и Гитлер шёл от одного внешнеполитического успеха к другому, что делало чрезвычайно сложным просвещение немецкого народа и делало невозможной работу по просвещению внутри немецкой нации.

Дикс: И теперь, два окончательных вопроса.

Вы слышали речь британского генерального прокурора Шоукросса, который сказал, что здесь была точка в которой слуги Гитлера отказывались следовать за ним. Мы хотим принять эту точку зрения, и я спрашиваю вас: вы верили, что вы сами действовали согласно постулату, руководителя британской делегации?

Шахт: Я не только принимаю его, но полность одобряю его. С того самого момента, когда я осознал вредоносность личности Гитлера, угрожавшей миру, я порвал с ним, не только тайно, но публично и лично.

Дикс: Так вы считаете, что когда вы осознали правду вы делали всё по-человечески возможное для попытки и спасения человечества от катастрофы этой войны и делали так до конца, однажды начав.

Шахт: Я не знаю ни одного в Германии, который бы сделал больше в этом отношении чем я. Я предупреждал против чрезмерного вооружения. Я препятствовал и если хотите, саботировал эффективное вооружение своей экономической политикой. Я ушел в отставку с министра экономики вопреки воле Гитлера; я публично протестовал Гитлеру против всех посягательства партии; я постоянно предупреждал народ за рубежом и предоставлял им информацию; я пытался влиять на политику остальных наций в отношении колониального вопроса с целью достичь наиболее мирной атмосферы. Кредиты для продолжения вооружения…

Председательствующий: Я думаю мы слышали об этом не раз, вы знаете.

Дикс: Да.

Шахт: Позвольте одно предложение: я блокировал кредиты для Гитлера и наконец попытался устранить его.

Дикс: Господа, сейчас я завершаю своё представление доказательств по делу Шахта, и у меня есть только одна просьба. В течение последних нескольких дней, я получил большое число писем и также письменных показаний от известных людей знавших Шахта. Я проверю их; и если я решу, что какие-либо из этих письменных показаний допустимы, я свяжусь с обвинением и обсужу с ними будут ли у него какие-либо возражения об их переводе, так чтобы мы могли представить их Трибуналу — не зачитывая их, но просто приобщая их в качестве доказательств. Могу я попросить, чтобы мне дали такое право.

В самом конце своей презентации, я кратко приобщу свои документы; частично это уже сделано.

Председательствующий: Кто либо из защитников остальных подсудимых желает задать какие-либо вопросы?

Людингхаузен: У меня есть лишь несколько вопросов к доктору Шахту.

Как долго вы знаете господина фон Нейрата, доктор Шахт?

Шахт: Я не могу заявить о точной дате, но в любом случае очень долго; много, много лет.

Людингхаузен: Некоторое врем, около 4 лет, вы оба были коллегами в качестве миинстров в правительстве. В течение того времени, вы имели какой-либо контакт с ним кроме чисто официальных занятий?

Шахт: К сожалению не достаточно, но конечно я видел его время от времени. Я хотел бы видеть его чаще.

Людингхаузен: Но из разговоров с ним или из того, что вы слышали о нём, вы сформировали мнение о его политических взглядах.

Шахт: Я был хорошо знаком с его взглядами.

Людингхаузен: И каким было направление его политической мысли?

Шахт: У меня было впечатление, что в основном фон Нейрат верил в консервативную политику, но он был открыт для убеждения касающегося прогрессивных мер. Он был прежде всего в пользу мирного международного сотрудничества.

Людингхаузен: Вы считаете возможным, или у вас была какая-либо причина верить, что при определенных обстоятельствах он также прибегнет к воинственным методам или даже рассматривает их, если мирное взаимопонимание, которого он желал было невозможным?

Шахт: Согласно моему пониманию Нейрата, я думаю, что он бы полностью отвергал какую-либо агрессивную политику.

Людингхаузен: Вы свидетельствовали о различных…

Председательствующий: Доктор Людингхаузен, будьте любезны положить наушники, Трибунал думает, что эти вопросы не вопросы, которые можно правильно поставить, потому что у них общий характер.

Людингхаузен: У вас было какое-либо впечатление, что во всём, чего он достигал в особенности в оккупации Рейнланда, господин фон Нейрат…

Председательствующий: Доктор Людингхаузен, это не подходящий вопрос для постановки свидетелю, «У вас было впечатление о нём?» Вы можете спросить его, о том, что он говорил и что он делал; что делал фон Нейрат и что он говорил?

Людингхаузен: Да; тогда я не ставлю такой вопрос. У меня есть один вопрос.

(Обращаясь к подсудимому) Вы знаете, что 4-го февраля 1938 фон Нейрат ушел в отставку с министра иностранных дел. Что вы делали и ваше ближайшее окружение говорило об отставке фон Нейрата из внешней политики? Какое впечатление у вас сложилось?

Шахт: Я думаю, я уже говорил в ходе допроса, что я считал отставку фон Нейрата очень плохим знаком, означавшим уход от предыдущей политики взаимопонимания во внешней политике.

Людингхаузен: У меня больше нет вопросов.

Титул