Содержание
«Военная Литература»
Первоисточники

Допрос Йоахима фон Риббентропа обвинением

(Из стенограммы заседаний Международного Военного Трибунала от 28 марта - 2 апреля 1946)

Председательствующий: У остальных защитников подсудимых, больше нет вопросов?

Сэр Дэвид Максвелл-Файф: Свидетель, когда вы в 1933 стали советником Гитлера по внешнеполитическим вопросам, вы были знакомы с декларацией Лиги Наций 1927?

Риббентроп: Я не знаю, о какой декларации вы говорите.

Максвелл-Файф: Вы не помните декларацию Лиги Наций 1927?

Риббентроп: Лига Наций делала много деклараций. Скажите мне, какую вы имеете в виду?

Максвелл-Файф: Там было нечто важное об агрессивной войне в 1927, не так ли?

Риббентроп: Я не знаю подробности этой декларации, но ясно, что Лига Наций, как всякий, была против агрессивной войны, и то, что Германия была членом Лиги Наций.

Максвелл-Файф: Германия была членом, и в преамбуле декларации было сказано:

«Будучи убежденными, что агрессивная война никогда не будет служить средством разрешения международных споров, и в результате международным преступлением…»
Вы были знакомы с ней, когда…

Риббентроп: Нет, в подробностях нет.

Максвелл-Файф: Она была довольно важна, чтобы ознакомиться ней, если вы собирались советовать Гитлеру, который был канцлером, во внешней политике, не так ли?

Риббентроп: Эта декларация определенно была важна, и соответствовала моему отношению в то время. Но последующие события подтвердили, что Лига Наций не в состоянии спасти Германию от хаоса.

Максвелл-Файф: Вы продолжаете придерживаться своего взгляда?

Риббентроп: Я не понял вопрос.

Максвелл-Файф: Вы продолжаете придерживаться мнения, выраженного при цитировании мной преамбулы?

Риббентроп: Это было мое фундаментальное отношение, но с другой стороны я разделял мнение, что Германии каким-либо путем должна быть оказана помощь.

Максвелл-Файф: Я сделал вывод. Теперь, помимо этого, если вы не были знакомы с подробностями этой резолюции, были вы знакомы с пактом Бриана — Келлога?

Риббентроп: Да, я его хорошо знаю.

Максвелл-Файф: Были ли вы согласны с мнением, высказанным во вступительной части этого пакта, о том, что нужно отказаться от войны как от орудия национальной политики?

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: Я хочу, чтобы вы рассказали, как вы это осуществляли. Возьмем первый пример. Вы заявляете Трибуналу, что, насколько вам известно, никакого давления, никаких угроз в отношении господина фон Шушнига применено не было?

Риббентроп: Вы говорите о беседе с Гитлером в Оберзальцберге?

Максвелл-Файф: Да, 12 февраля.

Риббентроп: В ходе этой дискуссии…

Максвелл-Файф: Свидетель, сначала ответьте на вопрос, и затем вы можете дать свои пояснения. Вы говорили, что 12 февраля никакого давления или угроз не оказывалось на господина фон Шушнига? Ответьте «да» или «нет», и мы далее продолжим с объяснениями.

Риббентроп: Нет, именно нет. Я уверен, что доминирующая личность Фюрера и представленные им аргументы так повлияли на Шушнига, что он, наконец, согласился с предложениями Гитлера.

Максвелл-Файф: Итак, давайте разберемся.

Риббентроп: Могу я продолжить? У меня лично был разговор в то время с господином Шушнигом после его первого разговора с Адольфом Гитлером, из которого его реакция на первую конференцию стала очень ясной мне. Эта реакция была таковой, что он испытывал глубокое впечатление от личности Гитлера и от аргументов представленных ему Гитлером. Шушниг рассказал мне в этом разговоре, который был чрезвычайно сердечным, что он тоже — и я уверен такими были его слова — осознает его историческую задачу объединить два народа.

Максвелл-Файф: Кто присутствовал в Бергхофе — я не говорю в помещении, но в здании и поблизости? Там присутствовали Гитлер, вы, подсудимый фон Папен, подсудимый Кейтель, генерал Шперле, и генерал фон Рейхенау?

Риббентроп: Думаю это верно, да.

Максвелл-Файф: И утром 12, я думаю, что Гитлер и фон Шушниг были вместе около 2 часов до утреннего ланча, не так ли?

Риббентроп: Я не помню точное время. В любом случае, у них был долгий разговор, это верно.

Максвелл-Файф: И затем, после ланча, фон Шушниг и Гвидо Шмидт были вызваны к вам и подсудимому фон Папену, правильно?

Риббентроп: Я не помню этого. Я так не думаю.

Максвелл-Файф: Вы не помните этого? Подумайте снова.

Риббентроп: Вы имеете в виду — тогда я уверен, что я не понял вопрос.

Максвелл-Файф: Тогда я поставлю его снова. После разговора Шушнига с Гвидо Шмидтом, он и Шмидт пришли к вам и подсудимому фон Папену и у них был разговор с вами, который я вам сейчас представлю. Итак, правильно ли, что вы и фон Папен видели фон Шушнига и Гвидо Шмидта?

Риббентроп: Нет, я не уверен. Я не уверен, что это правда.

Максвелл-Файф: Разве вы не помните, что вы показывали Шушнигу отпечатанный на машинке проект требований, которые предъявлялись Шушнигу?

Риббентроп: Это вполне вероятно. Гитлер сам продиктовал протокол, и возможно, что я передал именно этот протокол Шушнигу. Подробностей этого я сейчас не помню.

Максвелл-Файф: Какова была тема этого меморандума?

Риббентроп: Я не знаю этого, и, для того чтобы подтвердить то, что я действительно был в неведении во время этой первой беседы, я хотел бы еще сказать, что Гитлер сам решал эту австрийскую проблему, а я лишь несколько дней был на посту министра иностранных дел.

Максвелл-Файф: Если вы передаете кому — то меморандум, выработанный, как вы ему говорите, на историческом собрании, вы, повидимому, можете рассказать Трибуналу о содержании этого меморандума, хотя бы в общих чертах. Каковы были пункты этого меморандума?

Риббентроп: Нет, может быть, это странно, но я действительно не знаю подробностей. Встреча эта была встречей фюрера с Шушнигом, и все то, что там было достигнуто и сделано, либо было продиктовано самим фюрером, либо было предложено не нами, а другой стороной. Я не знаю деталей. Я знаю только, что тогда речь шла, прежде всего, о том, чтобы добиться умиротворения в отношениях между Германией и Австрией, так как в то время в Австрии было арестовано много национал-социалистов. Поэтому отношения между этими двумя государствами обострились.

Максвелл-Файф: Если я напомню вам, вы, может быть, восстановите это в памяти. Это были следующие три пункта: 1. Реорганизация австрийского кабинета с назначением подсудимого Зейсс-Инкварта на пост министра безопасности. 2. Общая политическая амнистия осужденных за преступления нацистов и 3. Провозглашение равноправия австрийских национал-социалистов и принятие их в «Отечественный фронт». Это те самые пункты, которые вы представили Шушнигу?

Риббентроп: Точно этого я сейчас не помню, но примерно это было так. Это соответствовало тому, что мне тогда было известно относительно Австрии.

Максвелл-Файф: Говорили ли вы Шушнигу, что Гитлер сообщил вам, что эти требования, которые вы ему предъявили, были окончательными требованиями фюрера, и что Гитлер не собирался обсуждать их?

Риббентроп: Я не помню, как это было, но вполне вероятно, что я что-либо подобное сказал Шушнигу.

Максвелл-Файф: Сказали ли вы ему такую фразу: «Вы должны эти требования в целом принять»?

Риббентроп: Нет, я не думаю, что я так сказал ему, и с моей стороны не было оказано никакого давления на Шушнига, сам я еще помню, что этот разговор, который длился от часа до полутора часов был посвящен общим положениям и личным вопросам и что я получил от этого разговора очень приятное впечатление о личности Шушнига, о котором я уже упоминал ранее. Я не оказывал давления на Шушнига.

Максвелл-Файф: Но я хочу навести вас на следующую мысль: во время того разговора вы пытались заставить Шушнига подписать документ, содержащий эти требования. Помните ли вы, как Шушниг, обращаясь к подсудимому Папену, сказал: «Вы мне говорили, что если я поеду в Берхтесгаден, то мне не будут предъявлены никакие требования»? А Папен начал извиняться и сказал: «Это действительно так, я не знал, что вам предъявят эти требования». Вы этого не помните?

Риббентроп: Этого я не помню. Это не совсем верно.

Максвелл-Файф: Вы помните, что Шушнига снова вызвали к Гитлеру, а Гвидо Шмидт тогда остался с вами, и вы стали вносить некоторые изменения в представленный вами документ?

Риббентроп: Да, возможно, что мы вносили некоторые изменения, но я не помню сейчас подробностей.

Максвелл-Файф: Слышали ли вы о том, что во время этого разговора с Гитлером Гитлер сказал Шушнигу, что он должен дать свое согласие на эти требования в течение трех дней?

Риббентроп: Нет, я слышу об этом впервые. Этого я не знал. Я не присутствовал при втором разговоре.

Максвелл-Файф: Будьте аккуратнее говоря том, что вы слышите об этом впервые, потому что я покажу вам некоторые документы. Вы уверены в том, что не слышали, как Гитлер сказал Шушнигу, что он должен дать свое согласие в течение трех дней, иначе Гитлер даст распоряжение о вступлении войск в Австрию?

Риббентроп: Я считаю, что такая возможность совершенно исключена.

Максвелл-Файф: Если он действительно так сказал, то вы должны согласиться с тем, что это было бы самым сильным военным и политическим нажимом. Более сильного нажима, чем угроза вступить в Австрию, и не могло быть, не правда ли?

Риббентроп: Учитывая то, что отношения между этими двумя странами были крайне напряженными, это, конечно, было давлением. Но следует принять одну вещь; то есть, что ни при каких обстоятельствах не было возможности продолжать поиск решения между двумя странами, и с самого начала — я хочу заявить здесь это — моим взглядом всегда было, чтобы две страны сформировали какого-либо рода союз, и я представлял себе таможенный и валютный союз…

Максвелл-Файф: Вы уже три раза говорили о ваших взглядах. Вернемся к той встрече, о которой я вам снова напоминаю и которая имела место 12 февраля. Разве вы не знаете, что Шушниг сказал: «Я всего только канцлер. Я должен обратиться к президенту Микласу, а я сам могу только подписать протокол в зависимости от решения президента Микласа».

Риббентроп: Нет, этого я сейчас не помню.

Максвелл-Файф: Разве вы не помните, как Гитлер открыл дверь и позвал Кейтеля?

Риббентроп: Нет; я только знал, что предположительно случилось. Ни о чем таком я не знал. Нет, я узнал только здесь об этом.

Максвелл-Файф: Вы знаете, что это правда, не так ли?

Риббентроп: Нет, я узнал только здесь об этом.

Максвелл-Файф: Вы не помните, что Кейтель был вызван к Гитлеру для беседы с ним?

Риббентроп: Я уже сказал, что я ничего не слышал об этом. Я не знаю, не могу сказать.

Максвелл-Файф: Вы знали, что Шушниг подписал этот документ на условии, что эти требования будут выполнены в течение трех дней, иначе германские войска вступят в Австрию?

Риббентроп: Нет, этого я не знал.

Максвелл-Файф: Я думаю будет уместно если у свидетеля перед глазами будет немецкая книга документов. Я попытаюсь согласовать большинство страниц.

Председательствующий: Сэр Дэвид, вероятно, нам следует прерваться.

(Объявлен перерыв)

Максвелл-Файф: Посмотрите, прежде всего, на дневник подсудимого Иодля, запись от 13 февраля. Там сделана следующая запись:

«Вечером генерал К.» — это Кейтель — «попросил адмирала К.» — это адмирал Канарис — «и меня самого прийти на его квартиру. Он сказал нам, что в приказе фюрера говорится, что военный нажим следует продолжать видимостью военных действий до 15 го числа. Предложения об этих маскировочных маневрах намечены и переданы фюреру по телефону для утверждения»;
Вы говорили, что до подсудимого Иодля дошли какие-то слухи, ходившие в Бергхофе, что эти слухи явились результатом определенного приказа Кейтеля, это так?

Риббентроп: Я вообще ничего не знаю ни о каких военных мероприятиях, так что я не могу судить о значении этой записи. Фюрер не информировал меня о каких-либо военных мероприятиях в Австрии.

Максвелл-Файф: Вы хотите сказать Трибуналу, что хотя вы были там, принимали участие в выработке документа, Гитлер ни разу не сказал вам ни слова о том, о чем он договаривался с подсудимым Кейтелем, который также там присутствовал?

Риббентроп: Да, это правильно.

Максвелл-Файф: Тогда посмотрите на следующую запись от 14 февраля:

«В 2 часа 40 минут было получено согласие фюрера... Канарис отправился в Мюнхен, в отдел иностранной контрразведки, и принял необходимые меры. Результат был быстрым и эффективным. В Австрии создается впечатление, что Германия проводит серьезные военные приготовления»;
Вы хотите сказать Трибуналу, что вы ничего не знали ни об этих военных мероприятиях, ни о влиянии их на Австрию?

Риббентроп: Относительно военных мероприятий я ничего не знаю, но я считаю вполне возможным, что фюрер для того, чтобы придать большее значение своим пожеланиям, отдал какие-либо распоряжения в этой сфере…

Максвелл-Файф: Свидетель, подождите!

Риббентроп: … и это могло повлиять на окончательное решение проблемы.

Максвелл-Файф: Именно поэтому я и говорю, что это способствовало решению вопроса, но ведь, несомненно, вы как министр иностранных дел Рейха, располагая всеми доступными вам как министру иностранных дел каналами информации, кое-что знали о результатах этого в Австрии, о которых Иодль говорил, что они были быстрыми и эффективными и что создалось впечатление, будто Германия ведет серьезную подготовку к войне. Вы хотите сказать Трибуналу под присягой, что вы ничего не знали о результатах этого в Австрии?

Риббентроп: Я хочу еще раз подчеркнуть, что я ничего не знал о военных мероприятиях. Перед встречей Гитлера с Шушнигом и после этой встречи я до такой степени был занят тем, что принимал дела в министерстве иностранных дел, что я вообще ознакомился с австрийской проблемой только в общих чертах.

Максвелл-Файф: Мы знаем вы говорили ранее, что вы были заняты в министерстве иностранных дел, и мой вопрос совершенно ясен — мой вопрос: вы говорите Трибуналу, что ничего не знаете об Австрии — вы как министр иностранных дел Рейха? Ответьте на вопрос. Вы знали либо нет о воздействии на Австрию?

Риббентроп: Я не знал ничего об этом воздействии, и не касался его подробностей.

Максвелл-Файф: И вы хотите, чтобы мы приняли вашу версию за истину, а не считали ее ложью, когда вы рассказываете о том, что, будучи министром иностранных дел, ничего, не знали о результатах мероприятий в Австрии, предпринятых Кейтелем по приказу фюрера? Это ваш окончательный ответ?

Риббентроп: Я могу точно ответить на этот вопрос. Я слышал от фюрера, когда я несколько позже поехал в Лондон, что события в Австрии проходят примерно так, как об этом было договорено в Берхтесгадене. И это вообще первое упоминание об австрийском вопросе, которое осталось у меня в памяти. Каких-либо особых наблюдений в эти дни я не сделал. Возможно, что сегодня я не помню некоторых подробностей, так как прошло уже много лет.

Максвелл-Файф: Посмотрите на две следующие записи в дневнике Иодля — «15 февраля. Вечером опубликовано официальное коммюнике о положительных результатах конференции в Оберзальцберге.

16 февраля. Изменения в австрийском правительстве и общая политическая амнистия»;

Вы помните, я говорил вам, что Шушниг подписал документ и что было поставлено условие о том, чтобы разрешить эти вопросы в течение трех дней. В течение трех дней действительно было созвано совещание о результатах мероприятий и было объявлено об изменениях в Австрии в соответствии с вашим письмом Шушнигу. Вы видите, что это ясно, не правда ли?

Риббентроп: Как я вам сказал, о трех днях мне ничего неизвестно, но то, что эта встреча будет иметь умиротворяющие последствия, это было совершенно ясно.

Максвелл-Файф: Вы называете это «умиротворением»? Вы хотите, чтобы Трибунал принял ваше утверждение, предполагая, что подсудимый Иодль говорит правду, или предполагая, что подсудимый Кейтель сказал ему, как утверждает Иодль, что эта подготовка к военным действиям должна быть реализована, что все это не представляет собой наиболее сильного политического и военного нажима, какой мог быть сделан на канцлера иностранного государства?

Риббентроп: Если рассматривать эту проблему с моей точки зрения, то это не так. Здесь речь идет о проблеме, которая при определенных условиях могла бы привести к войне в Европе, и я считал и говорил в Лондоне Галифаксу, что эта проблема должна быть разрешена и это будет лучше, чем если в Европе будет существовать такой назревший нарыв.

Максвелл-Файф: Я не хочу подсказывать вам. Подразумеваете ли вы под вашим последним ответом, что было лучше всего оказывать политическое и военное давление на Шушнига до тех пор, пока эта проблема не будет разрешена? Это ваша точка зрения?

Риббентроп: Я не понял вопрос. Вы можете его повторить?

Максвелл-Файф: Мой вопрос был: на ваш взгляд лучше было бы, чтобы политическое и военное давление оказывалось на господина Шушнига если бы это привело к решению проблемы?

Риббентроп: Если бы таким путем мог быть предотвращен конфликт, то есть война, я считаю, что этот путь был бы наилучшим.

Максвелл-Файф: Скажите мне, почему вы и ваши друзья держали Шушнига в тюрьме в течение семи лет?

Риббентроп: Этого я не знаю. Мне кажется, что тогда Шушниг, очевидно, сделал что-либо такое, что нарушало интересы государства. Подробностей этого дела я не знаю. Но если вы говорите о тюрьме, то я должен сказать, что помню, как фюрер часто говорил и особо подчеркивал, что с Шушнигом следует обращаться особенно хорошо и вежливо и что он находится не в тюрьме, а в обыкновенном доме, что даже его жена находится вместе с ним и т. д. Больше я ничего не могу сказать.

Максвелл-Файф: Вы не хотите сказать «в тюрьме»? Я заменю это слово словами «Бухенвальд» и «Дахау». Он был и в Бухенвальде, и в Дахау. Вы думаете, что он наслаждался пребыванием там?

Риббентроп: О том, что Шушниг находился в одном из концентрационных лагерей, я впервые услышал здесь, — раньше я об этом не знал.

Максвелл-Файф: Давайте внесем ясность, попытайтесь ответить на мой вопрос. Почему вы и ваши друзья держали Шушнига в тюрьме 7 лет?

Риббентроп: Я ничего не могу сказать об этом. Я только могу повторить, что, согласно тому, что я слышал в то время, он был не в тюрьме, но содержался на вилле со всеми удобствами. Вот то, что я слышал в то время, и я был рад этому, как я уже говорил, он мне нравился.

Максвелл-Файф: Есть только одна вещь, свидетель, которой он не имел, у него не было возможности со своей стороны за эти 7 лет рассказать о том, что происходило в Берхтесгадене или об аншлюсе, не так ли? Вполне очевидно, из сказанного вами, что ему было очень комфортно в Бухенвальде и Дахау, где бы он не был, комфортно или нет, у него не было шанса представить свой взгляд на события в мире, не так ли?

Риббентроп: Я не могу об этом судить.

Максвелл-Файф: Не можете судить? Вы прекрасно знаете, что господин фон Шушниг не мог опубликовать своё мнение в течении 7 лет? Вы об этом не знали?

Риббентроп: Можно предположить…

Максвелл-Файф: Итак…

Риббентроп: Однако, это могло быть в интересах государства.

Максвелл-Файф: Что же таков ваш взгляд.

Максвелл-Файф: Сейчас переходим к другой теме. Я намереваюсь задать вам несколько вопросов относительно вашего участия в делах Чехословакии.

Согласитесь ли вы со мной в том, что в марте 1938 года министерство иностранных дел, то есть вы, через вашего посла в Праге взяло под свой контроль деятельность партии судетских немцев, возглавляемой Конрадом Генлейном?

Риббентроп: Прошу прощения, но это не верно. Могу я объяснить…

Максвелл-Файф: Прежде чем объясните, я думаю мы сэкономим время если вы взглянете на книгу документов на странице 20 в вашей книге, на странице 31 в английской книге, и послушаете как я обращусь к письму вашего посла.

Риббентроп: Какая страница, пожалуйста?

Максвелл-Файф: Страница 20. Письмо вашего посла в Праге министерству иностранных дел.

Я могу пояснить Трибуналу, это не книга документов подсудимого, это книга обвинения. Это следует из нижеизложенного.

(Обращаясь к подсудимому) Слушайте, когда я буду зачитывать выдержки из письма к вам от вашего посла.

Риббентроп: Да, я знаю об этом письме. Могу я…

Максвелл-Файф: Посмотрите на первый абзац. Я также обращаюсь к параграфу 3, так что не волнуйтесь, что-либо пропустить.

Абзац 1:

«Линия германской иностранной политики, как она проводится германской миссией, исключительно решительна в отношении политики и тактики Судетской немецкой партии. Мои директивы», то есть вашего посла, «должны неуклонно выполняться».
Абзац 2:

«Публичные выступления и пресса также должны быть согласованы со мной. Состав издательства Zeit должен быть усилен».

Абзац 3:

«Партийное руководство должно проводить свою непримиримую линию, что в конечном итоге может привести к политическим осложнениям и к принятию линии постепенного продвижения интересов судетских немцев. Я должен принимать участие в решении всех поставленных вопросов, и они также не могут разрешаться без дипломатических мероприятий с моей стороны»...

После того как мы прочли это, согласны ли вы с тем, что деятельность партии судетских немцев должна была проводиться в соответствии с вашими директивами?

Риббентроп: Могу я теперь высказать мнение?

Максвелл-Файф: Я хочу, чтобы вы сначала ответили на вопрос, и я уверен Трибунал позволит вам сделать пояснения. Очень просто ответить на этот вопрос «да» или «нет». Верно ли, что письмо показывает, что Судетская немецкая партия действовала согласно вашим директивам; не так ли?

Риббентроп: Нет. Максвелл-Файф: Почему?

Риббентроп: Между Судетской немецкой партией и многими учреждениями Рейха существовала связь. И это вполне естественно, так как среди судетских немцев было сильное движение, направленное к установлению более тесных связей с Рейхом, особенно после того, как Гитлер пришел к власти. Эти устремления начали оказывать отрицательное влияние на отношения между Германией и Чехословакией. И это письмо как раз является доказательством того, что я стремился эти бесконтрольные связи между судетскими немцами и империей постепенно каким — то образом взять в свои руки.

Максвелл-Файф: Это не то, о чем я вас спросил. Я спрашиваю вас, как мне кажется, совершенно ясно, показывает ли это письмо, что партия судетских немцев с того времени действовала согласно вашим директивам? Вы еще отрицаете это?

Риббентроп: Да, я отрицаю это. Дело в обратном. Письмо указывает на попытку направить немецко — чешские отношения, которые были очень сложными в силу естественного желания судетских немцев установить близкие отношения с немецким народом, в правильные и разумные каналы, которые, однако, вскоре после этого письма провалились.

Максвелл-Файф: Если вы отрицаете то, что я вам говорю, то что же значит письмо вашего посла, который пишет министерству иностранных дел, что линия германской политики, как передает германское посольство, имеет решающее значение для политики и тактики партии судетских немцев? Что же это значит, если не то, что вы сказали, — что партия вела свою работу под вашим руководством? Что же это может быть иное, если это не так?

Риббентроп: Это как раз и означает то, что я сейчас сказал. Посольство хотело упорядочить руководство судетскими немцами так, чтобы эта их подпольная работа не вызывала бы затруднений в отношении между Германией и Чехословакией. Вот каков был смысл этих переговоров с посольством в Праге.

Максвелл-Файф: Давайте, посмотрим, в чем заключалась эта «разумная программа», которую вы предлагали.

На следующий день, 17 марта, Конрад Генлейн написал вам и предложил встретиться лично. Если вы посмотрите на страницу 26, вы найдете записи этой беседы, которую вы имели в министерстве иностранных дел 29 марта с Генлейном, Карлом Германом Франком и еще с двумя лицами.

Я хочу, чтобы вы посмотрели на четыре фразы. «Министр начал с того, что подчеркнул необходимость провести намечаемое совещание в полной тайне», а затем вы ссылаетесь на совещание фюрера с Конрадом Генлейном, которое имело место накануне днем. Я хочу, чтобы вы запомнили.

Теперь, если вы посмотрите далее на странице, после «1» и «2», есть абзац, начинающийся со слов «министр иностранных дел», и второе предложение:

«Очень важно предложить максимальную программу, конечной целью которой будет полная свобода для судетских немцев. Но опасно преждевременно удовлетвориться согласием чешского правительства; это, с одной стороны создаст впечатление за границей, что найдено решение этого вопроса, и, с другой стороны, это лишь частично удовлетворит судетских немцев»...
Если вы посмотрите на следующую фразу, то там говорится:

«Целью этих переговоров Судетской немецкой партии с чехословацким правительством, в конце концов, является следующее: избежать вхождения в правительство», — обратите внимание на следующие слова: «расширением и постепенной конкретизацией требований».
А затем вы вносите ясность в позицию имперского кабинета:

«Правительство Рейха само должно воздерживаться от выступлений перед правительством Праги или перед Лондоном и Парижем в качестве защитника», — обратите внимание на следующие слова: «или умиротворителя в отношении требований судетских немцев».
Политика, о которой я вам сейчас говорю, заключалась в руководстве деятельностью судетских немцев. Последние должны были избежать согласия с чехословацким правительством, избежать участия в чехословацком правительстве, а правительство Рейха, в свою очередь, должно было избегать положения, при котором оно бы действовало как умиротворитель. Другими словами, благодаря вашему влиянию на судетских немцев вы предпринимали всяческие меры и делали все, что было в ваших силах, для того, чтобы никакое соглашение не было достигнуто ни в отношении этих трудностей, ни в отношении проблемы меньшинства. Разве это не так? Разве это не то, о чем вы говорили во время той беседы?

Риббентроп: Нет, это не соответствует действительности.

Максвелл-Файф: Дайте свое объяснение. Что же, по вашему, значили эти слова?

Риббентроп: Я пригласил Конрада Генлейна для того, чтобы сказать, что проблема судетских немцев должна назревать постепенно и без эксцессов. Требования судетских немцев уже тогда были большими. Они хотели присоединиться к империи. Это оставалось невысказанным или, в некоторых случаях, открыто высказывалось. Такое разрешение вопроса казалось мне опасным, и мне казалось, что надо это как-то взять в свои руки, ибо иначе это могло привести к войне. Генлейн наконец — то прибыл ко мне, но я желаю отметить заранее, я уверен, что это был единственный раз, чтобы я обсуждал этот вопрос с Генлейном, и вскоре после того я утратил контроль над вопросом. Вся проблема судетских немцев, то есть, та о которой было письмо и о котором можно несомненно сказать что:

Во-первых, что я хотел предпринять усилия для мирного развития судетских немцев, чему мы могли помочь дипломатически, что выглядит для меня оправданием.

И Во-вторых, что таким путем мы избегали внезапного развития ситуации, которая из-за актов террора или других инцидентов, могла привести к немецко — чешскому и европейскому кризису.

По этой причине я тогда вызвал Генлейна.

Итак, из различных предложений зачитанных обвинителем, ясно, что Судетская немецкая партия в то время имела далеко идущие требования. Естественно, они хотели, чтобы Адольф Гитлер послал в Прагу ультиматум говорящий «Вы так сделаете, и это окончательно», вот чего они хотели.

Конечно, мы этого не хотели. Мы хотели спокойного, мирного развития и разрешения таких вещей. Следовательно, в то время я обсуждал с Генлейном путь, по которому будет постепенно следовать Судетская немецкая партия, предлагая свои требования. Требования, о которых я сейчас помню, были требованиями далеко идущей культурной автономии, и возможно автономии в других сферах.

Максвелл-Файф: Если вы думали о культурной и социальной автономии, почему вы говорили этим господам не соглашаться с пражским правительством?

Риббентроп: Я не могу сейчас это уточнить. Это могли быть тактические соображения. Я заверяю, что Конрад Генлейн сделал такое предложение и, что я согласился с этим. Естественно я не очень хорошо знал проблему в подробностях и это следует заметить — и предполагаю, случилось просто то, что Генлейн сам объяснил его программу — детали там не содержались — и что я более или менее с ней согласился. Следовательно, я уверяю, что в то время вероятно выглядело мудрее для Генлейна по тактическим причинам не входить в правительство и брать в тот момент ответственность, но скорее сначала попытаться подойти к вопросу с другой стороны.

Максвелл-Файф: Это было 29 марта, и вы говорили Трибуналу несколько минут назад о своем стремлении к миру. Вы узнали через очень короткое время о том, что нечего было рассчитывать на мероприятия мирного порядка, не правда ли? Вы помните об этом? Вы помните, когда Гитлер раскрыл вам, что он ведет военную подготовку к захвату Чехословакии той осенью?

Риббентроп: Гитлер очень мало говорил со мной о военных делах. Такого сообщения я не помню, но мне, конечно, было известно о том, что фюрер принял решение в определенные сроки решить эту проблему, и по опыту, полученному Германией в прошлом, ему было ясно, что, может быть, придется прибегнуть к каким-либо военным мероприятиям для того, чтобы подкрепить свои требования.

Максвелл-Файф: Я помогу вам с этим. Переверните страницу 31 вашей книги документов. Это страница 37 английской книги документов. (Документ номер 23600-ПС, экземпляр Великобритания — 134)

Риббентроп: Страница, 31?

Максвелл-Файф: Обратитесь к странице 31 вашей документальной книги. Это цитата из речи Гитлера в январе 1939 года. Свидетель, вы нашли?

Риббентроп: Да, нашел.

Максвелл-Файф:

«В связи с этой нетерпимой провокацией, которая приняла еще более определенные формы в поистине позорных преследованиях и терроре в отношении наших немцев, проживающих там, я пришел к решению окончательно и радикально разрешить судетскую проблему. 28 мая я дал приказ, это был первый приказ о подготовке военных мероприятий против этого государства — то есть Чехословакии, которые должны были быть закончены ко 2 октября. Я приказал решительно и быстро завершить подготовку нашего фронта обороны на Западе».
Я хочу вам напомнить об этом, так как 28 мая состоялось совещание, и об этом есть собственное замечание Гитлера. Он сказал: «Моим непреклонным желанием является стереть Чехословакию с карты мира». И затем он сказал об оборонительном фронте на Западе. Вы теперь, быть может, вспомнили об этом совещании 28 мая?

Риббентроп: Мне кажется, что здесь я видел документ, относящийся к этому совещанию, но я не припоминаю этой встречи.

Максвелл-Файф: Кажется, капитан Фриц Видеманн был еще адъютантом фюрера в то время; это было до его отъезда за границу. Он говорил, что вы были там. Вы отрицаете это?

Риббентроп: Я видел это, но считаю, что это ошибка Видеманна. Максвелл-Файф: Итак, вы думаете, что вы там не были?

Риббентроп: Я предполагаю, что это ошибка. Я не помню этой встречи. Точно я не могу сейчас сказать. Вообще меня Гитлер не привлекал к решению военных вопросов. Но я знал, что поговаривали о том, будто фюрер в течение 1938 года принял решение, как он сам говорил, о том, чтобы отстоять права судетских немцев, и о том, что он именно с этой целью проводил военную подготовку. Это мне было известно, но в какой форме и в каком объеме это проводилось, — этого я не знаю. Максвелл-Файф: Другими словами, ваша точка зрения такова: вы знали, что военные приготовления производились, но вы не знали деталей того, что нам сейчас известно под названием «Зеленого плана».

Риббентроп: Нет, подробности мне были неизвестны. Я никогда о нем не слышал, но я знал, что в последние недели и месяцы кризиса…

Хорн: Господин Председательствующий, я возражаю этому вопросу. Я уверен я могу сэкономить время, указав, что в целом политика судетских немцев была одобрена четырьмя великими державами, Англией, Францией, Италией и Германией, и Мюнхенским соглашением определившим такую политику. Следовательно, я не понимаю какое отношение это имеет к нарушению международного права.

Председательствующий: Трибунал считает вопрос допустимым.

Максвелл-Файф: Во всяком случае, вы знали достаточно для того, чтобы обсуждать с представителями иностранных держав возможный ход развития возможной войны. Посмотрите на страницу 34 — это заметка о беседе с итальянским послом. Я не знаю, кто из ваших официальных лиц принимал участие в этой беседе, но я хочу, чтобы вы взглянули на этот документ. Это запись от руки с грифом: «Для рейхсминистра, лично»

«Аттолико затем заметил, что мы действительно безошибочно показали итальянцам наши намерения в отношении чехов». Кроме того на сегодняшний день у него была информация, что он пойдет в отпуск через 2 месяца или позднее…» (Документ номер 2800-ПС)
Если вы взглянете на дату, то увидите, что это было 18 июля. Затем вы увидите, месяцем позднее, заметку, подписанную, кажется, лично вами 27 августа

«Аттолико нанес мне визит. Он получил новые письменные директивы от Муссолини с просьбой, чтобы Германия своевременно сообщила возможную дату нападения на Чехословакию. Муссолини просил о таком уведомлении, как Аттолико уверил меня, для того, чтобы иметь возможность своевременно принять необходимые меры на французской границе. Я ответил послу Аттолико, так же как это было однажды в прошлом, что я не могу назвать ему какую-либо дату, но что, во всяком случае, Муссолини будет первым, кого информируют о любом решении».
Так что вполне ясно — не правда ли? — что вам было известно о том, что общая подготовка Германии к нападению на Чехословакию началась, но дата конкретно еще не была указана, имелось лишь общее указание Гитлера о завершении подготовки к началу октября. Таково было положение в июле и августе, не правда ли?

Риббентроп: В августе в отношениях между Германией и Чехословакией в связи с этой проблемой уже возник кризис, и было ясно, что в это время уже задумывались над тем, чем окончится этот кризис, и этот документ свидетельствует о том, что я говорил с итальянским послом, что в случае, если этот кризис перерастет в военную операцию, безусловно, об этом заранее будет сообщено Муссолини.

Максвелл-Файф: И Муссолини должен был быть готов продемонстрировать на французской границе свою готовность помочь в осуществлении ваших военных планов. Это так?

Риббентроп: Это написано в документе. Об этом я ничего не знаю. Может быть, это сказал Аттолико. Если здесь это записано, — значит, он это сказал.

Максвелл-Файф: Теперь обратитесь примерно к тому же самому времени (страницы 36–38). Это отчет о вашем совещании с венгерскими министрами Имреди и Каниа, и мне хотелось бы в интересах времени, чтобы вы попытались ответить на этот общий вопрос. Пытались ли вы во время этой беседы с Имреди и Каниа обеспечить готовность венгров к нападению на Чехословакию в случае, если война разразится?

Риббентроп: Я не помню точного содержания документа. Разрешите мне еще раз прочитать его.

Максвелл-Файф: Я вам прочитаю.

Риббентроп: Может быть, я смогу ответить по памяти. Я не знаю точно, что написано в документе, но я помню, что тогда кризис уже начался и, вполне естественно, что ввиду возможности военного конфликта, в связи с судетской проблемой, Германия и устанавливала бы в какой-либо форме связь с пограничными государствами. Это само собой разумеется. Максвелл-Файф: Но вы зашли несколько дальше установления связи с ними, не правда ли? Документ гласит в конце шестого абзаца: «Фон Риббентроп повторил, что все, стремящиеся к пересмотру данного вопроса, должны использовать удобный случай и принять в нем участие».

Это немного больше чем контакты с людьми. Вы сказали венграм: «Если вы хотите пересмотра ваших границ, вам придется воевать с нами». Это вполне ясно, не так ли, свидетель, то что вы сказали, это то что вы пытались сделать?

Риббентроп: Да, это как раз совпадает с тем, что сказал я. Я не знаю только, был ли таков ответ. Но совершенно очевидно, что в тот момент, когда я беседовал с этими господами, такая возможность конфликта была налицо. Это я помню. Совершенно очевидно также и то, что в таком случае было необходимо согласовать наши интересы. Я хотел бы упомянуть еще один момент, а именно, что Венгрия всегда самым тягостным для себя пунктом из условий мирного договора считала отторжение территорий на севере и была в них, конечно, очень заинтересована.

Максвелл-Файф: Вы были чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы предложить пересмотр вопроса? Взгляните на два последних абзаца. Они озаглавлены: «29-го числа». В вашем документе — это страница 38. Они начинаются так:

«В отношении военной готовности Венгрии в случае германско — чешского столкновения Каниа упомянул несколько дней назад, что его стране потребуется один — два года для того, чтобы развить соответствующим образом военную мощь Венгрии. Во время сегодняшнего разговора Каниа внес поправку в это замечание и сказал, что военное положение Венгрии значительно улучшилось и что в отношении вооружения его страна будет готова принять участие в столкновении к 1 октября текущего года».
Понятно? Я хочу сказать вам, что ваша позиция была совершенно ясна. Прежде всего, вы подчинили судетских немцев своему контролю. Затем вы узнали от Гитлера, что велись военные приготовления, затем вы привлекли к этому итальянцев, затем венгров. Вы привлекли всех, кто был готов к наступлению на Чехословакию. Вот о чем я сейчас вам говорю. Я хочу, чтоб вам это было совершенно ясно. Теперь посмотрите на…

Риббентроп: Разрешите мне ответить на этот вопрос?

Максвелл-Файф: Конечно.

Риббентроп: Разрешите мне ответить на этот вопрос. Я уже говорил, что партия судетских немцев не находилась под моим контролем. А в общем я стоял и стою на той точке зрения, что судетские немцы на основании провозглашенного в 1919 году права народов на самоопределение пользовались основным правом решить, к кому они хотят при- соединиться. Когда Гитлер пришел к власти, это стремление присоединиться к империи стало очень сильным, и Гитлер решил разрешить эту проблему либо дипломатическим, либо иным путем. Это было совершенно ясно. Я лично принял все меры к тому, чтобы эта проблема была разрешена дипломатическим путем, но, с другой стороны, я делал все для того, чтобы создать такую ситуацию, которая позднее и привела к Мюнхену, я естественно делал все возможное, чтобы окружить Германию друзьями с целью усилить наши позиции перед лицом такой проблемы.

Максвелл-Файф: Вы прекрасно знали о «Зеленом плане», не правда ли? О том, что военные планы Гитлера охватывали покорение всей Чехословакии, не правда ли?

Риббентроп: Нет, этого я не знал, и что касается германо — судетской проблемы, то нужно сказать, что королевское британское правительство само заключило в Мюнхене это соглашение, и эта проблема была разрешена так, как я этого хотел с точки зрения немецкой дипломатии.

Максвелл-Файф: Свидетель я не собираюсь спорить с вами на политические темы. Я напоминаю вам о том, что «Зеленый план» и гитлеровские планы в этом вопросе стали известны правительству Его Величества лишь только по окончании войны, после того, как этот документ был захвачен нами в качестве трофейного материала. Но я вас спрашиваю о следующем: вы говорите, что, будучи министром иностранных дел империи, вы не знали об этих военных планах, о том, что предполагался захват всей Чехословакии? Вы это утверждаете? И вы хотите, чтобы Трибунал вам поверил?

Риббентроп: Я еще раз повторяю, что само название «План грюн (зеленый)» я прочел впервые здесь, в документах, и этого термина до сих пор я не знал. Конечно, позднее мне стало ясно, что в ходе событий после создания протектората Богемии и Моравии фюрер хотел решить эту проблему на более широкой основе.

Максвелл-Файф: Я хочу, чтобы вы посмотрели на последний акт подготовки, которую вы проводили, и я предлагаю назвать это явной агрессией; если вы посмотрите на страницу 45 книги, лежащей перед вами, то увидите следующее письмо министерства иностранных дел посольству в Праге:

«Пожалуйста, уведомите заместителя Кундта о требовании Конрада Генлейна немедленно связаться со словаками побудить их начать завтра выступление за свои требования автономии».
Такова была дальнейшая деятельность вашего министерства? Не правда ли? Затруднить положение правительства в Праге? Вы старались, чтобы ваши друзья побудили — употребляю ваши собственные слова — словаков начать выступление за автономию, это так? Этим занималось ваше министерство?

Риббентроп: Безусловно, эта телеграмма была послана министерством иностранных дел. Я уже не помню подробностей, но согласно содержанию, Генлейн собирался направить нам телеграмму, потому что Генлейн предъявил требования автономии пражскому правительству. Как это произошло, я подробно не скажу. Я снова утверждаю, что деятельность Конрада Генлейна — я скажу, к сожалению, и я говорил ранее — была вне моего контроля. Я видел Генлейна только раз или два за все время.

Максвелл-Файф: Я не хочу, чтобы вы вдавались в детали. Вы понимаете, что я говорю о том, что ваше министерство сделало тогда один из своих последних шагов, так как это было в середине кризиса, 19 сентября, пытаясь ослабить чехословацкое правительство подстрекательством словаков к требованию автономии. Вы сказали, что вы лишь передавали желания Генлейна. Если вы настаиваете на такой формулировке, я не стану вас больше утруждать.

Я перехожу сейчас к тому, что произошло весной. Я задам вам один или два вопроса по этому поводу. Весной, следуя желаниям Гитлера, вы должны были добиться присоединения Богемии и Моравии к империи и заставить Словакию отделиться от Богемии и Моравии; Теперь взгляните на страницу 65 книги документов, лежащую перед вами. Это секретная зашифрованная телеграмма от министерства иностранных дел, то есть от вас, посольству в Праге.

«В отношении инструкций, переданных сегодня кодом по телефону: в случае, если вы получите какие-либо письменные сообщения от президента Гаха, пожалуйста, не предпринимайте никаких шагов и не делайте никаких, ни письменных, ни устных замечаний, а передавайте их сюда шифрованной телеграммой. Более того, я должен просить вас и других членов посольства, чтобы правительство Гаха, если оно захочет связаться с вами, не смогло вас застать в течение нескольких ближайших дней».
Почему вы были так заинтересованы в том, чтобы ваш посол не выполнял своих обычных функций и не устанавливал связи с чешским правительством?

Риббентроп: Это произошло следующим образом. Я это хорошо помню. Чехословацкий министр иностранных дел Хвалковский в один из этих дней — это, очевидно, было в тот же день — пришел к послу в Праге и заявил, что чехословацкий президент Гаха хочет иметь аудиенцию у фюрера. Я об этом сообщил фюреру, и фюрер заявил, что он согласен дать аудиенцию чехословацкому премьер-министру или президенту. Фюрер вместе с тем заявил, что он сам хочет вести эти переговоры и не хочет, чтобы кто-либо из посольства в этом принял участие. Это было основанием для указанной телеграммы, и послана она была для того, чтобы в Праге ничего не предпринимали, так как принять решение должен был фюрер. Предварительно я должен заметить, что в отношениях между нами и Прагой уже появились признаки кризиса.

Этим и следует объяснить посещение президента Гаха или, вернее, желание президента Гаха посетить фюрера.

Максвелл-Файф: Хорошо, теперь я хотел бы вам напомнить, что вы и фюрер делали в течение того дня. Вы это увидите, если посмотрите на страницу 66. У вас было совещание, у вас и фюрера с Мейснером и подсудимым Кейтелем, а также с Дитрихом и Кеплером, и у вас было совещание со словаками, с Тиссо. Вы помните об этом совещании?

Риббентроп: Да, я хорошо помню это совещание.

Максвелл-Файф: Хорошо, тогда я задам вам общий вопрос и, пожалуй, без деталей. На этом совещании Гитлер и вы говорили Словакам следующее: «Если вы не объявите свою независимость от Праги, мы оставим вас на милость Венгрии». В одной этой фразе содержится неплохое резюме того, что говорили Гитлер и вы на этом совещании. Не правда ли?

Риббентроп: Это правильно только в некоторой степени. Но я хочу добавить следующее заявление к этому. Ситуация в то время была следующей, и любому с политической точки зрения было видно: венгры были сильно недовольны и они хотели вернуть территории, которые они потеряли по мирному договору и уже была создана часть Чехословакии, то есть словацкая часть Чехословакии. Следовательно, были постоянные разногласия между Прессбургом (Братислава) и Будапештом и, в основном, также между Прагой и Будапештом. Начало вооруженного конфликта можно было ожидать в любое время; по крайней мере более дюжины раз мы давали понять венгерскому правительству, что так вечно продолжаться не будет; они должны так или иначе пересмотреть своё отношение. Ситуация была такой, что через некоторое время у словаков существовало очень сильное движение за независимость. Мы часто обращались к этому вопросу, сначала к Туке, потом к Тисо. На конференции описанной здесь, ситуация была такой, что Фюрер, который за несколько недель ранее знал о стремлениях словаков к независимости, наконец принял Тисо, позднее президента государства, и сказал ему, конечно — я уверен он сказал ему в ходе разговора — что он не заинтересован пускать вопрос на самотек. Но если, что либо должно произойти, тогда словаки могут объявить о своей независимости настолько быстро насколько возможно. Не было сомнений, что в то время мы ожидали действий от Венгрии. Однако, верно…

Максвелл-Файф: Вы можете увидеть, как словаки стремились к независимости и что предпринимали Гитлер и вы сами, чтобы добиться ее, если вы попытаетесь найти на странице 67 следующее: «Теперь он разрешил министру Тиссо приехать сюда...» И несколько ниже, в середине абзаца, говорится о том, что Гитлер сказал, что он не потерпит этого неустойчивого положения внутри страны и поэтому разрешил Тиссо приехать и выслушать его решение. Это был вопрос не дней, а часов. И он тогда констатировал следующее: если Словакия хочет стать независимой, он будет поддерживать эту попытку и даже гарантировать ее осуществление; он будет держать свое слово до тех пор, пока Словакия будет явно стоять за независимость. Если же она начнет колебаться или выражать нежелание порвать связь с Прагой, он оставит Словакию на волю судеб и снимет с себя ответственность за нее. Затем он спрашивает вас, не хотели ли вы что-нибудь сказать, и вы, как указывается там, ответили;

«Министр иностранных дел Рейха также подчеркнул, со своей стороны, точку зрения о том, что в данном случае решение было вопросом часов, а не дней. Он показал Гитлеру донесение, которое он получил о том, что венгерские войска двигались к словацкой границе. Фюрер прочел этот доклад и упомянул о нем Тиссо».
Отрицаете ли вы, что Гитлер и вы сами оказывали сильнейшее давление, какое вы только могли, на словаков с тем, чтобы они порвали отношения с Прагой и таким образом оставили чехов одних встретить тот нажим, который должен был быть осуществлен через пару дней?

Риббентроп: Нет, это неправильно. Никакого сильного давления не было оказано. Не было сомнений, что со стороны Венгрии — и мое замечание относится к возможности военных приготовлений венгров — но о желании независимости словаки снова и снова сообщали нам. В то время это было возможно, и документы это показывают, Тисо был нерешителен, прежде всего, это был важный шаг для него. Но в свете желания Фюрера, которое было очевидно тогда, так или иначе решить вопрос Богемии и Моравии, в интересах Фюрера было со своей стороны дать независимость Словакии.

Максвелл-Файф: Еще вопрос, затем я перейду к беседе с Гаха. Помните ли вы, что за два дня до того Варкель и другой австрийский национал - социалист, подсудимый Зейсс-Инкварт, и несколько немецких офицеров около 10 часов вечера в субботу 11 марта отправились на заседание кабинета в Братиславе и заявили так называемому словацкому правительству, что оно должно объявить независимость Словакии. Вы этого разве не знаете?

Риббентроп: Я не помню подробностей, однако мне кажется, что что — то в этом духе произошло, но подробностей я не помню.

Максвелл-Файф: Я очень кратко…

Председательствующий: Сэр Дэвид, уже четверть 1. Мы прервемся до 2.

(Объявлен перерыв)

Вечернее заседание

Максвелл-Файф: Вы присутствовали во время беседы президента Гаха и Гитлера 15 марта 1939 г.?

Риббентроп: Да, я присутствовал.

Максвелл-Файф: Помните ли вы, что во время этой беседы Гитлер сказал, что он издал приказ германским войскам вступить в Чехословакию и что в 6 часов утра германская армия вторгнется в Чехословакию вдоль всей границы?

Риббентроп: Я уже не помню точно текста этого приказа, но я знаю, что Гитлер сказал Гаха, что он займет Богемию и Моравию.

Максвелл-Файф: Помните ли вы, что он сказал то, о чем я вас спрашивал, что он издал приказ германским войскам вступить в Чехословакию?

Риббентроп: Да, это как раз то, что я сейчас сказал.

Максвелл-Файф: Помните ли вы, что подсудимый Геринг, как он сам сказал Трибуналу, сообщил президенту Гаха, что он отдаст германским военно- воздушным силам приказ бомбить Прагу?

Риббентроп: Нет, этого я не знаю, при этом я не присутствовал.

Максвелл-Файф: Я не прошу вас делать подробное заявление; я прошу вас вспомнить, то что я предполагаю, скорее заметным заявлением, о том что подсудимый Геринг сказал президенту Гахе, что он отдаст приказ немецким воздушным силам бомбить Прагу, если будет оказано чешское сопротивление. Вы помните это?

Риббентроп: Нет: я этого не знал, я не присутствовал.

Максвелл-Файф: Вы присутствовали все время при этой беседе, не правда ли?

Риббентроп: Нет, я не присутствовал, и если представитель британского обвинения даст мне возможность, то я расскажу, как обстояло дело.

Максвелл-Файф: Я хочу, чтобы вы сейчас ответили на вопрос. Вы говорите, что вы не помните об этом. Во всяком случае, если подсудимый Геринг сам заявил, что он это сказал, согласитесь ли вы с тем, что это произошло?

Риббентроп: Если Геринг это сказал, то это действительно было так. Я только заявил, что я не присутствовал на этом совещании между президентом Гаха и рейхсмаршалом Герингом.

Максвелл-Файф: Помните ли вы, как Гитлер заявил, что в течение двух дней чешская армия прекратит свое существование?

Риббентроп: В деталях я не помню этого; это была очень длинная беседа.

Максвелл-Файф: Помните ли вы, что Гитлер заявил, что в 6 часов войска вступят в пределы страны? Ему даже было почти стыдно говорить, что на каждый чешский батальон приходится германская дивизия.

Риббентроп: Очень возможно, что нечто подобное было сказано, но деталей я не помню.

Максвелл-Файф: Если это действительно было сказано, тогда согласитесь ли вы со мной, что на президента Гаха оказывалось самое недопустимое давление?

Риббентроп: Несомненно, Гитлер говорил очень ясно. Но я должен сказать, что президент Гаха со своей стороны прибыл в Берлин для того, чтобы найти решение вместе с Гитлером. Он был ошеломлен тем, что должно начаться вступление войск. Я точно это помню. Но затем он заявил о своем согласии и связался со своим правительством и начальником генерального штаба для того, чтобы германским войскам не оказывалось сопротивления, а затем подписал с Гитлером и министром иностранных дел Чехословакии составленное мной соглашение.

Максвелл-Файф: Согласитесь ли вы со мной, что этого соглашения вы добились с помощью угрозы агрессивными действиями германской армии и военно-воздушных сил?

Риббентроп: Верно то, что фюрер сказал президенту Гаха, — что германская армия вступит в Чехословакию, и что этот документ был подписан под впечатлением этого заявления.

Максвелл-Файф: Не думаете ли вы, что вы можете ответить прямо хотя бы на один из моих вопросов. Я вас снова спрашиваю, согласны ли вы со мной, что этого документа добились при помощи самого недопустимого давления и под угрозой агрессии? Это простой вопрос. Согласны ли вы?

Риббентроп: В такой формулировке — нет.

Максвелл-Файф: Какой же еще больший нажим можно было оказать на руководителя страны, если не тот, что ваша армия должна была вступить в его страну, имея большое превосходство сил, и что ваши военно-воздушные силы должны были бомбить его столицу?

Риббентроп: Например, война.

Максвелл-Файф: А что же это, если это не война? Вы не считаете войной такое положение, при котором армия вступает в пределы другого государства с соотношением сил: дивизия против батальона — и при котором военно-воздушные силы должны бомбить Прагу?

Риббентроп: Президент Гаха заявил фюреру, что он вручает судьбу своей страны в руки фюрера.

Максвелл-Файф: Я хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос. Мой вопрос совершенно простой, и я хочу, чтобы вы на него ответили. Вы заявили нам, что этого соглашения добились после того, как были высказаны эти угрозы?

Риббентроп: Нет, этого я не сказал.

Максвелл-Файф: Вы это сказали несколько минут назад.

Риббентроп: Нет.

Максвелл-Файф: Я говорю вам, что этого соглашения добились при помощи угрозы войны. Разве это не так?

Риббентроп: Я думаю, что эта угроза была несравненно меньшей, чем те угрозы, под влиянием которых Германия в течение десятка лет находилась из-за Версальского договора и его санкций.

Максвелл-Файф: Оставьте сравнения в стороне и ответьте теперь на мой вопрос. Вы согласны с тем, что это соглашение было достигнуто под угрозой войны?

Риббентроп: Оно было заключено под давлением, то есть под угрозой вступления войск в Прагу. Это не подлежит сомнению. Но решающим во всем этом деле было то, что фюрер объяснил президенту Гаха причины того, почему он должен это сделать и Гаха, в конце концов, заявил о своем согласии, после того как он связался со своим правительством и со своим генеральным штабом и узнал их точку зрения. Правда, совершенно верным является то, что фюрер решил при всех условиях разрешить этот вопрос. Причиной было то, что фюрер считал, что здесь, в оставшейся части Чехии, составляется заговор против германской империи. Рейхсмаршал Геринг уже говорил о русских комиссиях на чешских аэродромах. Итак, фюрер это сделал потому, что он думал, что он должен сделать это ради высших интересов и ради защиты Германии. Разрешите привести здесь сравнение: президент Рузвельт, например, заявил о своей сфере интересов в западном полушарии, — Англия распространила свои интересы на весь земной шар. Я думаю, что эта заинтересованность в пространстве, сама по себе проявленная фюрером в отношении Чехословакии, не является чем-то порочащим великую державу, — о методах можно говорить что угодно. Во всяком случае, верно одно, а именно то, что эти страны были заняты без пролития хотя бы одной капли крови.

Максвелл-Файф: Их заняли абсолютно без кровопролития, потому что вы угрожали ввести большое количество войск, бомбить Прагу, если они не согласятся. Так это или нет?

Риббентроп: Нет, не потому, что мы угрожали силой, а потому, что ранее было заключено соглашение о том, что германские войска беспрепятственно вступят в страну.

Максвелл-Файф: Я снова спрашиваю вас, что соглашение было достигнуто, однако, вашими угрозами выступить и угрозами бомбить Прагу, не так ли?

Риббентроп: Я уже раз сказал, что это не так, но что Фюрер разговаривал с президентом Гахой и сказал ему, что он выступит. Разговор между президентом Гахой и Герингом мне неизвестен. Президент Гаха подписал соглашение после консультации по телефону со своим правительством и генеральным штабом. Не было сомнений, что личность Фюрера, его убеждение, и наконец, объявление о вводе немецких войск заставили президента Гаху подписать соглашение.

Максвелл-Файф: Вы не помните — может это поможет, генерал, на секунду? (Чехословацкий генерал появляется) Вы не помните, что генерал Эчер задавал вам некоторые вопросы, это генерал из Чехословакии?

Риббентроп: Именно так.

Максвелл-Файф: Вы сказали ему, что думаете, что действия 15-го марта противоречат декларации Гитлера данной Чемберлену но, фактически Гитлер видел оккупацию жизненной необходимостью для Германии?

Риббентроп: Да, это верно. Я ошибся в одном положении; я признаю это открыто; я помню последующее. В Мюнхенском соглашении между Гитлером и Чемберленом ничего подобного не содержалось. Это не рассматривалось как нарушение соглашения. Во вторую очередь, я думаю, заявлял, что Гитлер верил, что он действует в интересах своей страны.

Максвелл-Файф: Я хотел бы, чтобы вы сейчас сообщили нам ваши взгляды на один-два общих вопроса в отношении Великобритании. Верно ли то, что, когда вы направились в Лондон в качестве германского посла, вы считали, что возможности достигнуть соглашения — минимальны, что фактически в пользу взаимного понимания с Англией существует один шанс против ста.

Риббентроп: Когда я лично попросил Фюрера направить меня в Лондон…

Максвелл-Файф: У меня простой вопрос: правильно ли, что когда вы отправились в качестве посла вы думали, что есть маленький шанс на взаимопонимание с Англией, что шанс фактически сто к одному?

Риббентроп: Да, шансов было мало.

Максвелл-Файф: Это были ваши собственные слова, не правда ли? Что шансы выражались пропорцией один на сто? Вы помните, что вы это сказали?

Риббентроп: Я хочу кое-что добавить.

Максвелл-Файф: Сначала ответьте на мой вопрос. Это ваши слова, не так ли, что шанс равен ста к одному? Вы помните, как это говорили?

Риббентроп: Сто к одному? Я не помню, чтобы я так сказал, но я хотел бы кое-что добавить к этому. Я сказал Гитлеру, что шансы невелики, и я также сказал Гитлеру, что я сделаю все, чтобы добиться, несмотря ни на что, взаимопонимания между Англией и Германией.

Максвелл-Файф: Итак, когда вы покидали Англию, считали ли вы, что война неизбежна? Когда вы выехали из Англии, когда вы перестали быть послом, вы считали, что война неизбежна?

Риббентроп: Нет, я не думал, что война неизбежна, но я был убежден в том, что существовала возможность возникновения войны при том положении, которое имело место в Англии.

Максвелл-Файф: Я бы хотел, чтобы вы были аккуратны с этим. Когда вы выехали из Англии, сказали ли вы, что вы не считаете, что война неизбежна?

Риббентроп: Я не могу сказать, была ли война неизбежна или ее можно было избежать; во всяком случае, мне было ясно, что при таком развитии политики Англии по отношению к Германии могли иметь место военные эксцессы.

Максвелл-Файф: Теперь взгляните на страницу 170, второй абзац. В нем сказано следующее:

Он, германский министр иностранных дел, был больше чем скептически настроен при приезде в Лондон и считал, что шансы против соглашения были сто против одного. В Англии преобладает мнение подстрекателей войны, — сказал он, когда он, имперский министр иностранных дел, покидал Англию, — и война неизбежна».
Вы сказали это послу Осима?

Риббентроп: Я не помню, сказал ли я действительно так. Но это дипломатический язык, и очень возможно, что мы тогда, исходя из общего положения, считали целесообразным говорить так с послом Японии. То, что я, может быть, сказал, с течением лет не имеет значения для того, что я сказал, когда уезжал из Лондона. Я не думаю, что это является каким-либо доказательством. Может быть, я хотел втянуть его в войну с Англией и поэтому так резко говорил.

Максвелл-Файф: Раз вы сказали «нет», взгляните на документ ТС — 75, Великобритания — 28, а также на ваши выводы. Это внизу, параграф 5, конец страницы 3.

«Поэтому следует сделать такой вывод: внешне изображать дружбу и взаимопонимание с Англией, защищая интересы наших друзей, а более тайно, но неуклонно создавать коалицию против Англии, то есть на практике укреплять нашу дружбу с Италией и Японией, а также перетянуть на свою сторону страны, чьи интересы или косвенно совпадают с нашими — по дипломатической линии осуществлять сотрудничество трех великих держав для достижения этой цели».
И последняя фраза:

«Независимо от того, какие политические шаги будут предприняты для сближения с нами, — каждый день, когда наши политические решения не основываются главным образом на мысли о том, что Англия является нашим самым опасным противником, пойдет на пользу нашим врагам».
Почему же вы минуту назад сказали Трибуналу, что вы не советовали фюреру поддерживать видимые дружеские отношения с Англией, а на самом деле создавать коалицию против нее?

Риббентроп: Я вообще не знаю, что это за документ. Можно мне взглянуть на него?

Максвелл-Файф: Этот документ подписан вами 2 января 1938 г. Это ваш собственный отчет фюреру.

Риббентроп: Да. Это верно само по себе. Это действительно является решающим. Только таким путем мы в один прекрасный день могли прийти к соглашению с Англией или к конфликту. Ситуация в то время была совершенно ясна: Англия выступала против желания Германии произвести ревизию. Это пожелание фюрер называл мирным, и казалось возможным мне лишь с помощью сильного дипломатического давления побудить Англию к тому, чтобы дипломатическим, а не военным путем она в конце концов дала на это свое согласие. Таково было, без сомнения, положение в то время.

Максвелл-Файф: Вы, вероятно, сказали ему неправду?

Риббентроп: Я не знаю. Я также не знаю, было ли это точно записано.

Максвелл-Файф: Это ваш собственный протокол совещания, имеющийся в захваченном немецком документе.

Риббентроп: Вполне возможно. Но многие вещи говорятся по дипломатическим причинам, и не каждое слово взвешивается. Во всяком случае, справедливо то, что, когда я покидал Лондон, война не казалась неизбежной, но, несомненно, я, покидая Лондон, был настроен скептически, я не знал, куда все это приведет в будущем, и это прежде всего потому, что английская военная партия была очень сильной.

Председательствующий: Подсудимый можно говорить помедленнее?

Риббентроп: Да, сэр.

Максвелл-Файф: Когда вы покинули Англию, не считали ли вы, что германская политика должна внешне выражаться в дружбе с Англией, а на самом деле — проводиться по линии создания коалиции, направленной против нее?

Риббентроп: Это неверно. Мне было ясно, когда я стал министром иностранных дел, что осуществление германских устремлений в Европе было очень трудным делом и что, прежде всего Англия мешала осуществлению этих желаний. В течение многих лет я, по поручению фюрера, пытался путем дружественного взаимоотношения с Англией осуществить эти планы.

Максвелл-Файф: Теперь я хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос: говорили ли вы фюреру, что правильной политикой было внешне поддерживать дружеские отношения с Англией, а в действительности создавать коалицию против нее? Говорили вы это или нет?

Риббентроп: Нет, в такой формулировке это неверно.

Максвелл-Файф: Я хочу знать, почему пять минут назад вы сказали Трибуналу, будто не давали Гитлеру советов, содержащихся в выдержке, которую я зачитал вам?

Риббентроп: Какой совет, простите, я не понял?

Максвелл-Файф: Внешне изображать взаимопонимание с Англией, а втайне создавать коалицию против нее. Я два раза задавал вам этот вопрос? А вы отрицали. Я хочу знать: почему вы отрицали?

Риббентроп: Я совершенно ясно оказал, что Англия выступала против германских стремлений и что поэтому Германии, если она хотела отстоять свои требования, ничего не оставалось, как только искать себе друзей и с помощью этих друзей побудить Англию начать дипломатические переговоры, в результате которых Англия согласилась бы на выполнение пожеланий Германии, причем все это нужно было достичь дипломатическим путем. Вот в чем заключалась моя задача.

Максвелл-Файф: Теперь я хочу, чтобы вы коснулись вопроса об отношениях с Польшей. Согласны ли вы с тем, что до момента заключения Мюнхенского соглашения в речах всех германских государственных деятелей очень много говорилось о любви и уважении к Польше? Вы согласны с этим?

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: И какова была цель того, что отражено в меморандуме министерства иностранных дел от 26 августа 1938 г.? Я вам назову номер страницы. Страница 107 вашей книги документов. Я хотел бы, чтобы вы взглянули на четвертый абзац, начинающийся со слов: «Метод примененный в отношении Чехословакии…»; и я предполагаю, что обращения был выдвинут Гитлером и вами хотевшими вернуть всех немцев в Рейх. Я предлагаю это вполне честно и объективно. Вот, что я хотел предвосхитить. Я хочу, чтобы вы посмотрели на абзац.

Риббентроп: Какой абзац вы имеете в виду? Я не расслышал.

Максвелл-Файф: Четвертый, «метод применный в отношении Чехословакии…» там начало. Четвертый в моей копии.

Риббентроп: Я пока не нашел. Пятый абзац, да, нашел.

Максвелл-Файф:

«Этот метод подхода к вопросу о Чехословакии рекомендуется ввиду наших отношений с Польшей. Тот факт, что Германия переместила свои интересы с юго -восточной границы на восточную и северо — восточную границы, неизбежно заставит поляков серьезно призадуматься. После ликвидации чешского вопроса общее мнение будет таково, что наступила очередь Польши, но чем позднее мировая общественность это поймет — тем лучше».
Это правильно отражает намерения германской внешней политики в то время?

Риббентроп: Без сомнения, нет, ибо, во-первых, я даже не знаю, о каком документе идет речь. Как кажется, этот документ был составлен каким-нибудь референтом министерства иностранных дел, где иногда писались такие теоретические работы. Поэтому я не помню, чтобы я его читал. Попал ли он ко мне, я также сейчас не помню, но возможно, что такие идеи обуревали некоторых из наших сотрудников. Это возможно.

Максвелл-Файф: Понятно. Итак, если вы не согласны, то взгляните на страницу 110, где вы найдете выдержку из речи Гитлера в Рейхстаге 26 сентября 1938. Простите. Я сказал Рейхстаг; я имел виду Sportpalast.

Риббентроп: Да Sportpalast.

Максвелл-Файф: В конце этой выдержки говорится, что фюрер высказался в отношении Польши после того, как воздал должное Пилсудскому.

«Мы все уверены в том, что это соглашение приведет к длительному умиротворению. Мы понимаем, что здесь речь идет о двух народах, которые должны существовать вместе, и ни один из них не должен покидать другого. Народ из 33 миллионов всегда будет стремиться найти выход к морю. Поэтому необходимо было найти путь к взаимопониманию. Этот путь найден, и он все время будет расширяться. Конечно, в этом отношении были трудности. Национальные меньшинства и национальные группы часто ссорились между собой. Но основное — это то, что оба правительства и все благоразумные и дальновидные люди этих двух стран обладают крепкой волей и решимостью улучшить свои взаимные отношения. Это действительно является более ценными усилиями для достижения мира, чем вся болтовня во дворце Лиги наций в Женеве».
Как вы думаете, это было честное высказывание?

Риббентроп: Да, думаю, что таково было личное мнение фюрера в то время.

Максвелл-Файф: Таким образом, в то время все вопросы об обращении с меньшинствами в Польше считались несущественными вопросами. Не так ли?

Риббентроп: Нет, они не были несущественными. Это был очень трудный пункт отношений между нами и Польшей, который постоянно существовал, и фюрер такими высказываниями пытался преодолеть это противоречие. Я настолько знаком с проблемами меньшинств в Польше, потому что я наблюдал за ними много лет по личным причинам. С того времени, когда я стал министром иностранных дел, снов и снова возникали большие сложности, которые, однако, урегулировались всегда с нашей стороны наиболее уважительным путем.

Максвелл-Файф: Во всяком случае, вы согласитесь со мной, что речи того времени были полны похвал и дружеских высказываний по отношению к Польше?

Риббентроп: Да, мы надеялись на то, что мы сумеем удовлетворительно и разумно решить, таким образом, вопрос о немецком национальном меньшинстве в Польше. Это было нашей политикой, начиная с 1934 года.

Максвелл-Файф: И немедленно после Мюнхена вы впервые поставили вопрос о Данциге в беседе с Липским в октябре?

Риббентроп: Да, правильно, 28 октября.

Максвелл-Файф: А поляки дали ответ 31-го числа через Липского. Вы, вероятно, получили этот ответ днем позже. В нем содержалось предложение о двустороннем соглашении между Германией и Польшей, но указывалось, что возвращение Данцига Германии приведет к конфликту.

Я изложил вам этот вопрос в общих чертах. Я только хотел напомнить вам об общем содержании ответа. Вы помните?

Риббентроп: Насколько я помню, это было не совсем так. Фюрер поручил мне — это было как раз 28 октября — вызвать посла Липского в Берхтесгаден. Это поручение было дано, так как фюрер, повидимому, продолжая придерживаться, может быть, этой своей речи во дворце спорта, — сейчас я уже не помню точно, желал теперь выяснить отношения со всеми своими соседями. И именно как раз с Польшей. Поэтому он поручил мне, чтобы я переговорил с Липским по вопросу о Данциге и по вопросу о воссоединении с Восточной Пруссией. Я пригласил к себе посла Липокого и в очень дружественной атмосфере представил ему эти положения. Посол Липский отнесся к ним очень сдержанно, сказав, что Данциг, во всяком случае, не является простой проблемой, но что он запросит об этом свое правительство. Я просил его это сделать в ближайшее время и сообщить мне об этом. Это было началом переговоров с Польшей.

Максвелл-Файф: Итак, если вы перейдете — я не хочу вас останавливать, но я хочу быстро разобраться с этим вопросом — если вы найдете страницу 114, вы найдете протокол разговора господина Бека с Гитлером 5 января. Я просто хочу обратить ваше внимание на последний абзац, где господин Бек сказал, что вопрос Данцига очень сложная проблема:

«В ответ на это канцлер заявил, что необходимо попытаться найти для решения этой проблемы что-либо новое, какую-либо новую формулу, для которой он использовал термин «Korperschaft», который бы с одной стороны обеспечил сохранность интересов немецкого населения и с другой стороны польский интерес. В дополнение канцлер объявил, что министр может быть спокоен; не будет fait accompli в Данциге и ничего не будет предприниматься что осложнит ситуацию с польским правительством»
(Документ ТС-73, номер 48)

Вы видели его, прежде чем я задам вопрос?

Риббентроп: Да я читал его.

Максвелл-Файф: Теперь взгляните на краткое изложение вашей беседы с Беком на следующий день. Это страница 115, в начале второго абзаца вы прочтете, что после того, как господин Век упомянул о Данциге, вы сказали: «В ответ Риббентроп вновь подчеркнул, что Германия не ищет никакого решения путем применения силы». Вот почти дословно то, что сказал Гитлер за день до этого. Вы видите это?

Риббентроп: Да

Максвелл-Файф: Теперь возвратимся к странице 113. Это — распоряжения подсудимого Кейтеля, точнее, передача Кейтелем приказа фюрера о Данциге, датированного 24 ноября, изданного за шесть недель до этого. Он является дополнением к приказу от 21 октября. Там сказано:

«Помимо трех вариантов, упомянутых в инструкции от 21 октября, следует также проводить подготовку, которая дала бы возможность врасплох оккупировать немецкими войсками свободный город Данциг. Оккупирование Данцига. Подготовка будет проведена на следующей основе. Условия оккупации следующие: революционный порядок оккупации Данцига, использование политически благоприятной обстановки, но не война против Польши».
Вам было известно об этих инструкциях?

Риббентроп: Нет, мне это было неизвестно. Этот приказ или что-то подобное я вижу в первый раз.

Максвелл-Файф: Гитлер должен был знать об этом приказе, не правда ли? Ведь это приказ фюрера?

Риббентроп: Безусловно, и я поэтому полагаю, и как раз хотел это добавить для того, чтобы представителям британского обвинения было ясно, что политика и военные дела — здесь две совершенно разные вещи. Нет сомнения в том, что фюрер, учитывая трудности, которые постоянно возникали в связи с Данцигом и коридором, отдавал какие-то военные приказы на всякий случай, и я полагаю, что здесь речь идет об одном из таких приказов. Я вижу его сегодня впервые.

Максвелл-Файф: Допустим, что вам было известно об этих приказах, и вы тем не менее утверждали бы 5 января, что Германия не стремится поставить поляков перед свершившимся фактом или перед решением, навязанным силой. Если бы вы знали об этом приказе, вы тем не менее, оказали бы это?

Риббентроп: Если бы я знал об этом приказе и рассматривал бы его так как я и должен был его рассматривать, а именно как приказ генерального штаба, рассчитанный на возможные осложнения, то я бы все равно остался при своем мнении, так как я считаю, что задачей генеральных штабов является принципиальная подготовка к решению всех проблем, которые могут возникнуть. К политике это, в конце концов, не имеет никакого отношения.

Максвелл-Файф: К политике не имеет отношения тот факт, что имеется совершенно определенный план, предусматривающий, каким образом свободный город Данциг должен быть занят германскими войсками врасплох? Никакого отношения к политике не имеет то, что вы говорите полякам, что они не будут поставлены перед свершившимся фактом? Повидимому, так вы представляете себе, как надо вести дела? В таком случае, я оставлю этот вопрос.

Риббентроп: Нет, я должен добавить то, что я знаю, а именно то, что фюрер долгое время был озабочен, особенно в 1939 году, тем, что Польша может внезапно напасть на Данциг, так что хотя я человек и не военный, однако мне кажется естественным то, что решение таких проблем как-то подготавливается. О деталях этого приказа я, конечно, не могу судить.

Максвелл-Файф: Итак, когда вы узнали о том, что Гитлер решил напасть на Польшу?

Риббентроп: То, что Гитлер рассчитывал и на военные действия в Польше, я услышал в первый раз, насколько я помню, в августе 1939 года. То, что он уже до этого, безусловно, принял некоторые подготовительные меры какого-либо рода на всякий случай, — явствует из самого этого приказа в отношении Данцига. Но об этом приказе я, собственно, не узнал ничего, и я не помню, чтобы я в то время получал какие-либо сведения военного порядка. Я помню, что я ничего не знал об этом.

Максвелл-Файф: Утверждаете ли вы перед Трибуналом, что вам не было известно в мае, что истинные взгляды Гитлера заключались в том, что Данциг не является основным спорным вопросом, а основной целью являлся захват жизненного пространства на Востоке?

Риббентроп: Нет, в этом смысле я не знал об этом. Фюрер, правда, говорил иногда о жизненном пространстве, это верно, но я не знал, что он намеревается напасть на Польшу.

Максвелл-Файф: Хорошо, тогда взгляните на страницу 117 вашей папки. Там имеется запись совещания от 23 мая 1939 г. в новой имперской канцелярии.

Риббентроп: Вы говорите 117?

Максвелл-Файф: 117. Она начинается:

«Данциг вовсе не является предметом опора. Вопрос заключается в том, чтобы расширить наше жизненное пространство на Востоке, обеспечить наши продовольственные ресурсы и решить проблему Балтики. Продовольственные ресурсы можно получить только в таких редко населенных районах, которые настолько плодородны, что после того, как Германия использует их, их плодородие все же сильно увеличится. Другой возможности в Европе нет».
Вы хотите сказать Трибуналу, что Гитлер никогда не высказывал вам подобной точки зрения?

Риббентроп: Может быть, это покажется странным, но я хотел бы прежде всего сказать, что я, очевидно, не был на этом совещании. Это военное совещание, а фюрер всегда проводил совещания по военным вопросам отдельно от политических совещаний. Правда, иногда фюрер , в общих чертах говорил о том, что мы должны иметь жизненное пространство, но о намерении напасть на Польшу в то время, то есть в мае 1939 года, я ничего не знал, и об этом он мне ничего не говорил. Я думаю это намерено скрывалось от нас, как и в других случаях, потому что он хотел, чтобы его дипломаты старались от всей души разрешить вопрос дипломатическим путем.

Максвелл-Файф: Вы хотите сказать, что Гитлер намеренно держал вас в неведении о своих истинных намерениях, о том, что Данциг не являлся предметом спора, и о том, что он в действительности желал добиться жизненного пространства. Это вы хотите сказать?

Риббентроп: Да, я полагаю, что он делал это сознательно...

Максвелл-Файф: Тогда взгляните еще на один, очень краткий абзац, немного дальше. Гитлер говорит:

«О том, чтобы пощадить Польшу, не может быть и речи, и перед нами нет другого выбора чем при первой возможности напасть на нее. Мы не можем ожидать повторения чешских событий. Война будет. Наша задача заключается в том, чтобы изолировать Польшу».
Вы хотите сказать Трибуналу, что он вам как министру иностранных дел никогда не говорил об этом?

Риббентроп: Я не вполне понял вопрос.

Максвелл-Файф: Вопрос совершенно прост. Вы говорите Трибуналу, что Гитлер никогда не упоминал, то что я только зачитал из его речи, что не стоял вопрос не щадить Польшу, что вы нападете на Польшу при первой возможности, и ваша задача изолировать Польшу? Вы говорите Трибуналу, что Гитлер никогда не упоминал, что вы его министр иностранных дел, который практически осуществляет внешнюю политику?

Риббентроп: Нет, в то время он этого не говорил. Насколько я помню, лишь значительно позже, летом 1939 года, он говорил о том, что решил разрешить эту проблему — как он сам выразился — тем или иным путем.

Максвелл-Файф: И вы утверждаете, что вам не было известно в мае о том, что Гитлер хотел войны?

Риббентроп: Нет, в этом я вовсе не был уверен.

Максвелл-Файф: Из этого документа явствует, что он хотел войны, не так ли?

Риббентроп: Этот документ, без сомнения, говорит о том, что существовало намерение напасть на Польшу, но я знаю, что Гитлер часто сильные выражения со своими военными, то есть, он говорил так, что у него есть твердое намерение напасть на определенную страну каким-либо способом, но разрешал ли он в действительности в дальнейшем политическим путем, это совершенно другой вопрос. Я знаю, что он часто говорил мне, что любому сейчас следует общаться с военными поскольку война может разразиться здесь или там в любой момент.

Максвелл-Файф: Хорошо, теперь я хочу спросить вас о другом положении. В пятницу вы сказали, что никогда не выражали мнения, что Великобритания, воздержится от войны и нарушит свою гарантию Польше. Вы помните это?

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: Это правда?

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: Хорошо, я хочу чтобы вы взглянули на пару документов. Вы помните, что 29 апреля 1939 в 15:30 принимали венгерского премьер — министра и министра иностранных дел?

Риббентроп: Нет этого я не помню.

Максвелл-Файф: Что же, у нас есть протокол вашей встречи, подписанный я думаю, фон Эрмансдорфом,. Вы сказали венгерскому премьер — министру и министру иностранных дел:

«Министр иностранных дел Рейха добавил, что его твердое убеждение, таково, что ни при каких обстоятельствах в Европе, ни французский или английский солдат не нападут на Германию. Наши отношения с Польшей в данный момент мрачные»
Вы говорили это?

Риббентроп: Я не думаю, что так говорил. Я рассматриваю это невозможным.

Максвелл-Файф: Что же, если у вас есть копия…

Рибеннотроп: Могу я посмотреть на документ?

Максвелл-Файф: Да, конечно, с удовольствием. Это будет экземпляр Великобритания — 289, документ Д-737.

Риббентроп: Я конечно не могу вам сказать, в подробностях, что я тогда говорил, но возможно это было попыткой успокоить венгров, которые вероятно были обеспокоены польской проблемой; такое абсолютно возможно. Но я с трудом верю, что я говорил нечто похожее. Однако, Фюрер определенно знал, и я говорил Фюреру, что Англия придет на помощь Польше.

Максвелл-Файф: Если у вас есть сомнения посмотрите на документ номер Д-738, экземпляр Великобритания — 290. По всей видимости, вы увидели этих господ снова 2 дня спустя. Посмотрите на последнее предложение:

«Он (министр иностранных дел Рейха) снова указал, что Польша не представляет для нас военной проблемы. В случае военного столкновения британцы равнодушно бросят поляков в беде»
Вполне ясно сказано, не так ли «В случае военного столкновения британцы равнодушно бросят поляков в беде»

Риббентроп: Я не знаю на какой это странице.

Максвелл-Файф: В шестом абзаце, это доклад от 1 мая, последнее предложение в цитате. Подписано господином фон Эрдмандорфом; это указано над его подписью. Слова о которых я спрашиваю ««В случае военного столкновения британцы равнодушно бросят поляков в беде»

Риббентроп: Это на странице 8 или где? Могу я спросить на какой странице?

Максвелл-Файф: Выше следует абзац 7. Он начинается:

«Министр иностранных дел Рейха вернулся к своему отношению к польскому вопросу и указал на то, что польское отношение ужесточилось»
Риббентроп: Вполне возможно, что я говорил нечто подобное, и что это было сказано не с целью предупредить венгров и сохранить их на нашей стороне. Это вполне ясно, что это не более чем дипломатический разговор.

Максвелл-Файф: Вы не думаете, что требуется говорить правду в политическом разговоре?

Риббентроп: Речь не об этом; речь о том, чтобы возможно было разрешить этот и польский вопрос дипломатическим путем. Если бы я тогда сказал венграм, и это относилось также и к итальянцам, что Англия поможет Польше и что в результате возникнет великая война, тогда бы возникла дипломатическая ситуация в которой было бы невозможно как-либо решить проблему. Без сомнений, я все время использовал сильные выражения, как всегда приказывал Фюрер, если бы его собственный министр иностранных дел намекал на иные возможности, это естественно было сложно, и я намерен сказать, я подразумеваю, что это, в любом случае привело бы к войне. Но мы хотели усилить немецкие позиции так, чтобы можно было решить проблему мирно. Я могу добавить, что венгры были обеспокоены немецкой политикой, и Фюрер говорил мне с самого начала использовать четкий и сильный язык в таких предметах. Я использовал такой тип языка вполне часто с моими дипломатами по таким же причинам.

Максвелл-Файф: Вы хотите убедить нас, что вы говорили ложь венграм, но говорите правду Трибуналу. Вкратце это так? То есть вы хотите, чтобы мы поняли — что вы говорили ложь венграм, но говорите правду Трибуналу? Так нам следует это понимать?

Риббентроп: Я не знаю можно ли говорить о лжи в данном случае господин обвинитель. Это дипломатический вопрос; и если мы хотели усилить свою позицию, тогда конечно мы не могли вешать лапшу на уши. Представьте, какое впечатление может произвести немецкий министр иностранных дел говоря что даже при самом маленьком немецком шаге весь мир нападет на Германию! Фюрер часто использовал такие сильные выражения и ожидал того же от меня. Я утверждаю снова, что я часто использовал такой язык, даже в своем министерстве иностранных дел, так что недопонимания не было. Если Фюрер определился с решением проблемы, не важно как, даже с риском войны, нашим единственным шансом оставалось занять твердую позицию, так как если бы мы провалились, война была бы неминуема.

Максвелл-Файф: Теперь я хочу, чтобы вы имели в виду то, что, по словам Чиано, вы сказали ему, кажется, 11 или 12 августа, я полагаю, в Зальцбурге: там были вы и Гитлер. Помните, что согласно дневнику Чиано он спросил вас: «Что вы хотите — Польский коридор или Данциг»? А вы взглянули на него и сказали: «Нет, мы этого больше не хотим. Мы хотим войны». Вы помните это?

Риббентроп: Это совершенная неправда. Я тогда сказал Чиано: «Фюрер решил, так или иначе, разрешить польскую проблему». Вот установка, которую я получил от фюрера. То, что предполагается, чтобы я сказал «мы хотим войны» это абсурд по той причине, что это ясно для каждого дипломата, что о таких вещах не говорят, даже лучшему и преданному союзнику, но определенно не графу Чиано.

Максвелл-Файф: Я хотел бы, чтобы вы взглянули на запись более поздней беседы, которую вы имели с Муссолини и Чиано немного спустя, 10 марта 1940 г., то есть примерно через девять месяцев. Взгляните на документ 2835-ПС-беседа между вами, Муссолини и Чиано 10 марта 1940 г. Она начинается следующими словами:

«Германский министр иностранных дел напомнил, что в Зальцбурге он действительно сказал графу Чиано о том, что он не думает, что Англия и Франция помогут Польше, но что, тем не менее, надо всегда иметь в виду возможность вмешательства западных держав. Теперь он доволен ходом событий, так как, во-первых, всегда было ясно, что рано или поздно должны были возникнуть разногласия, так как они неизбежны».
Далее вы говорите, что хорошо было бы поскорее закончить с конфликтом, пока жив фюрер.

Риббентроп: Да, это было после того, как началась война, не правда ли?

Максвелл-Файф: Да. Я обращаю ваше внимание на следующие слова:

«Он теперь доволен ходом событий, так как ему всегда было ясно, что рано или поздно должны были возникнуть разногласия, так как они неизбежны»
а если вы посмотрите, где он говорит «во-вторых»...

Риббентроп: Разрешите мне ответить на это?

Максвелл-Файф: Да, но я заявляю вам, что это совершенно очевидно показывает, что Чиано прав и что вы были очень довольны, что дело дошло до войны, так как вы считали, что это своевременно.

Риббентроп: Напротив, здесь также сказано, что мы всегда считались с возможностью вмешательства западных держав. Это же здесь ясно сказано.

Максвелл-Файф: Но я обращаю ваше внимание на вторую часть. Я не говорю о вмешательстве англичан. Я говорю: «Он был теперь доволен ходом событий», и если вы посмотрите далее, во втором абзаце говорится:

«Во-вторых, тогда, когда Англия ввела всеобщую воинскую повинность, стало ясно, что отношения между державами, в конце концов, не могли разрешиться благоприятно для Германии и Италии».
Риббентроп: Могу я спросить, где об этом сказано?

Максвелл-Файф: Несколько строчек ниже. Слово «Во-вторых» подчеркнуто, не так ли?

Риббентроп: Нет, не здесь. Да, я нашел.

Максвелл-Файф: «Во-вторых, тогда, когда Англия ввела всеобщую воинскую повинность…», на десять строчек дальше.

Риббентроп: Я не совсем понимаю, что бритнаский обвинитель хочет подтвердить этим; я не совсем понимаю?

Максвелл-Файф: Перед тем как вы ответите на мой вопрос, взгляните на следующую фразу:

«Это, так же как и другое, имело решающее влияние на решение фюрера разрешить польский вопрос, даже несмотря на угрозу вмешательства западных держав. Однако решающим фактором является то, что великая держава не могла примириться с некоторыми существовавшими положениями».
Риббентроп: Это кажется мне правильным.

Максвелл-Файф: И такова была тогда ваша точка зрения и точка зрения, которую вы позже признали вашей, — Что вы были полны решимости разрешить польский вопрос, даже если это бы означало войну? Чиано был прав, когда сказал, что вы хотели войны. Вот что я утверждаю по поводу вас.

Риббентроп: Нет, это неверно. Я тогда сказал Чиано в Берхтесгадене, что фюрер решил разрешить эту проблему тем или иным путем. Это высказывание было нужно уже и потому, что фюрер был убежден, что, как и всегда, то, что становится известно в Риме, немедленно передается в Париж, Лондон и другие города. Поэтому он хотел, чтобы мы говорили ясно, чтобы Италия в дипломатическом отношении оставалась на нашей стороне. Если Фюрер или лично я говорил, что Фюрер не определился с проблемой, без сомнения это было бы немедленно передано. Но если Фюрер определился с решением проблемы, если необходимо войной, если нельзя было её решить иным способом, что значило войну, это четко и твердо объясняет дипломатическое отношение, которое я занимал в Зальцбурге. Но я не знаю как это противоречит сказанному мной ранее.

Максвелл-Файф: Я хочу перейти к последней неделе августа и кратко осветить её, потому что есть неохваченные моменты.

Вы согласны с вашими показаниями, что 25 августа Фюрер отменил нападение, которое было намечено на утро 26. Вы помните это? Я хочу чтобы вы запомнили даты.

Риббентроп: Я хорошо помню дату.

Максвелл-Файф: Вы были в суде, когда Далерус давал свои показания, не так ли?

Риббентроп: Да я был здесь.

Максвелл-Файф: Позвольте мне напомнить дату, что вечером 24-го подсудимый Геринг попросил господина Далеруса на следующее утро обеспечить доставку предварительных наметок того, что Фюрер собирался сказать сэру Невилу Гендерсону 25-го. Таким было его свидетельство? И 25-го, в 13:30…

Риббентроп: Я не помню точных дат, но я предполагаю это верно.

Максвелл-Файф: Я хорошо знаю эти даты, и Трибунал поправит меня если я ошибусь, но я называю их как помню. Ночью 24-го; Далерус покинул утром 25-го, и затем в 13:30 25-го, вы сказали в полдень, я не спорю с вами в вопросе минут — в середине дня 25-го Фюрер видел сэра Невила Гендерсона...

Риббентроп: Да, правильно.

Максвелл-Файф: И дали ему то, что называется вербальной нотой, то есть, вопрос в общих чертах.

Риббентроп: Нет, она была дана ему вечером. В полдень он только разговаривал с ним и вечером я поручил посланника Шмидта передать ему вербальную ноту, я думаю так это было, со специальным посланием в котором я снова просил его довести до своего правительства насколько был серьезен Фюрер, выдвигая это предложение. Я думаю, она содержится в британской Синей Книге.

Максвелл-Файф: Так или иначе вы дали ему настоящую записку, в которой господин Гитлер говорил ему об общем взгляде и устном разговоре, который был у него с сэром Невилом, в середине дня?

Риббентроп: Верно.

Максвелл-Файф: И действительная отмена атаки утром 26-го, как вы сказали, не произошла до тех пор пока вы не получили сообщение от господина Муссолини около 3 часов, и не пришли новости о подписании англо — польского формального соглашения подписанного в тот вечер около 4 часов. Вот, что вы хотите сказать.

Теперь, первое положение, которое я хочу довести до вас: в то время был отправлен господин Далерус, и время этой ноты, слов сказанных Фюрером сэру Невилу Гендерсону, о немецком намерении напасть утром 26-го; и я предполагаю, что оба сообщения и господина Далеруса и сказанное сэру Невилу Гендерсону просто предназначались с целью создать проблемы для британского правительства; в надежде, что это позволит отказаться от помощи Польше; не так ли?

Риббентроп: Вы хотите, чтобы я ответил?

Максвелл-Файф: Определенно; я спрашиваю вас.

Риббентроп: Ситуация была такой, я не знал о сообщении Далеруса, я не могу сказать что-либо о нем. Относительно встречи между Гитлером м сэром Невилом Гендерсоном, я могу сказать, что я читал о переписке между господином Чемберленом и Гитлером утром, я думаю датированной 22-го, и какого-либо рода тупике. После этого я разговаривал с Фюрером о том следовало ли нам продолжать попытки с целью достичь какого-либо решения с Англией. Впоследствии, ближе к полудню, я думаю было 1 или 2, Фюрер встретил сэра Невила Гендерсона в моем присутствии и говорил ему, что он должен взять самолет с целью поговорить с британским правительством как можно скорее. После решения польской проблемы он намеревался сблизиться с Англией на основании полномасштабного предложения. Он дал, я уверен, общие начертания предложения в вербальной ноте; но я не помню точно. Затем сэр Невил Гендерсон вылетел в Лондон. Пока Фюрер разговаривал, проводились военные мероприятия. Я узнал об этом на следующий день, потому что поступил отказ Муссолини, я уверен, не в 3 часа, а раньше, но ранее утром или в полдень. Затем в 4 или 5 после полудня я услышал о ратификации польско — британского соглашения. Я немедленно отправился к Фюреру и предложил ему прекратить военные меры; и он после короткого спора сделал это. Без сомнений, что в тоже время определенные военные меры предпринимались. Насколько далеко они зашли я к сожалению не скажу. Но когда Фюрер послал это предложение, вербальную ноту Англии, я был убежден и был под впечатлением, что если Англия как-либо ответит на неё, вооруженного конфликта не произойдет, и что в таком случае военные меры, которые я уверен, автоматически будут приняты, могут быть остановлены. Но я не могу сказать, о чем либо таком в подробностях. Я вспоминаю одну вешь, что когда я получил вербальную ноту от Фюрера, которая была после полудня или вечером, эти меры уже были остановлены, в любом случае, процесс был остановлен. Я не могу представить хронологический порядок событий. Для этого мне нужны соответствующие документы, которых к сожалению у меня нет в распоряжении. Но одна вешь определенна, предложение Фюрера Англии было сделано с целью попытаться снова придти к решению польской проблемы. Когда я увидел вербальную ноту я даже спросил его, «Что насчет польского решения?» и помню как он сказал мне «Мы пошлем эту ноту британцам, и если они ответят мы посмотрим, что еще можно сделать, еще есть время»

В любом случае я уверен, что военные меры были остановлены, когда нота была вручена, или вскоре после этого.

Максвелл-Файф: Вы не присутствовали на совещании фюрера со своими генералами 22 августа, но вы, наверное, неоднократно на этом процессе слышали оглашение протокола этого совещания. Вы помните, что, согласно протоколу, фюрер заявил:

«Для того чтобы объяснить начало войны, я дам причину пропагандистского характера; неважно, — правдоподобна ли эта причина; победителя потом не будут спрашивать, сказал ли он правду. При развязывании войны имеет значение не право, а победа».
Вот что было оказано в Оберзальцбурге. Говорил ли вам Гитлер когда-нибудь что-либо подобное?

Риббентроп: Вы сказали 27 -го?

Максвелл-Файф: 22-го. Я спрашиваю о том, говорил ли Гитлер вам, что либо похожее?

Риббентроп: На совещании 22 августа я не присутствовал. Думаю я был на пути в Москву.

Максвелл-Файф: Я сказал, что вы не присутствовали. Вот почему я так поставил вопрос. Говорил ли он нечто подобное вам? Вы сказали «нет». Что же я хочу, чтобы вы перешли к 29 — му.

Риббентроп: Могу я сказать об этом?

Максвелл-Файф: Нет; если вы сказали, что он вам этого не говорил, я не буду развивать эту тему, потому что нам не нужно тратить время на все такие детали. Я подхожу к 29 августа, когда вы увидели сэра Невила Гендерсона, и в ходе приема, с препирательствами, идея прямых переговоров с Польшей, была высказана вами, как условие переговоров с поляками, чтобы они послали уполномоченного на следующий день 30-го. Вы помните это?

Риббентроп: Да, так это было…

Максвелл-Файф: Я не хочу вас прерывать, но пройдем кратко по этому положению.

Риббентроп: В таком случае я скажу «нет». Могу я сделать заявление?

Максвелл-Файф: Простите, это было введение. Я думаю, что общеизвестно, что вы видели сэра Невила 29-го, перечисляя условия. Одно из условий было о польском уполномоченном обязанном присутствовать 30 -го. Если вы не согласны, скажите мне в чем я ошибаюсь, потому что так я помню документы.

Риббентроп: Да, это верно.

Максвелл-Файф: Итак, 30-го, вы сказали, что называли свои причины не давать копию условий сэру Невилу, Во-первых потому что Гитлер приказал вам не давать копии. И я думаю, ваша причина в то время заключалась в том, чтобы польский уполномоченный еще не прибыл, и следовательно было хорошо не давать копию условий. Правильно?

Риббентроп: Верно.

Максвелл-Файф: Итак, эти условия были переданы, чтобы вы их зачитали, вы были не готовы 29-го, потому что в вашем сообщении об уполномоченном вы сказали, что если бы он прибыл 30-го у вас были бы готовы условия. Я могу предположить, что эти условия были написаны Гитлером для министерства иностранных дел между 29 — м и 30 -м?

Риббентроп: Он лично их продиктовал. Я думаю было 16 пунктов, если я правильно помню.

Максвелл-Файф: Итак, вы действительно ожидали после обращения с Шушнигом, Тисо, Гахой, что поляки попадаться в паутину?

Риббентроп: Мы рассчитывали и надеялись на это. Я думаю, чтобы был намек от британского правительства о желании назначить нового посла в Берлин.

Максвелл-Файф: И вы надеялись поставить поляков перед диллемой, либо эти условия становиться пропагандисткой причиной войны, используя фразу Гитлера-либо вы можете, оказав давление на польского уполномоченного, сделаете то же самое, что вы ранее сделали с Шушнигом и Тисо и с Гахой и добиться от поляков капитуляции. Об этом вы думали?

Риббентроп: Нет, ситуация была иной. Я могу сказать, что 29-го Фюрер сказал британскому послу, что он набросал эти условия или это соглашение и ко времени прибытия польского уполномоченного, мы сделали бы их доступными для британского правительства — или он надеялся, что это не будет возможно, я думаю вот, что он сказал. Сэр Невилл Гендерсон принял ноту, и я могу повторить, что Фюрер, после ответа британцев полученного 28-го, еще раз, в свете чрезвычайно напряженной ситуации между Польшей и Германией, согласился на такого рода переговоры. Решающим в этих печальных днях было то, что 30-го и 31-го, последовало следующее: Фюрер набросал условия, Англия знала о возможности достижения решения. Все 30 августа мы не услышали ничего от Англии, по крайней мере, ничего определенного. Только в полночь, я думаю, британский посол доложил о дискуссии. В то же время, я отмечаю, что в 7 часов вечера из Польши пришли новости о всеобщей мобилизации, которые возмутили Фюрера. Ситуация чрезвычайно обострилась. Я еще помню ситуацию в канцелярии где каждый час приходили доклады об инцидентах, потоках беженцев, и так далее. Атмосфера была наэлектризована. Фюрер ждал все 30 — е; определенного ответа не последовало. Затем в полночь 30-го, проходил разговор. Ход разговора уже был описан мной и свидетелем, переводчиком Шмидтом. Я сделал больше чем мне было позволено, я целиком зачитал содержание требований сэру Невилу Гендерсону. Я надеялся, что Англия вероятно еще что-нибудь предпримет. Фюрер сказал сэру Невилу Гендерсону, что польскому уполномоченному будут представлены такие же условия. Следовательно, была возможность встречи где нибудь в определенном месте, или чтобы кто-нибудь прибыл в Берлин, или чтобы польскому послу Липскому были даны необходимые полномочия. Такими были возможности. Я продолжу. Это было просто необходимо, в течение 30-го и 31-го до поздней ночи, или следующего утра, когда началось выступление, чтобы польский посол Липский имел хотя бы полномочия получить немецкие предложения. Если бы это было сделано, дипломатические переговоры в любом случае продолжились бы и война была бы предотвращена, по крайней мере, пока.

Я также уверен, и я говорил ранее, что не было возражений. Я уверен Фюрер приветствовал бы если бы вмешался британский посол. Основа переговоров, я уже упоминал об этом, была лично названа сэром Невилом Гендерсоном разумной. Один намек от британского правительства в ходе 30-го и 31-го, и переговоры продолжались бы на основании разумных предложений Фюрера, названных разумными самими британцами. Это вызвало бы раздражение поляков, и я уверен, что на этой основе разумных предложений, которые были абсолютно в соответствии с конвенцией Лиги наций, которая предусматривала плебисцит для коридора, решение, совершенно приемлемое для Польши, было бы возможно.

Председательствующий: Трибунал прервется на 10 минут.

(Объявлен перерыв)

Председательствующий: Подсудимый, Трибунал желает, чтобы я сказал вам, что он думает о том, что ваши ответы и объяснения слишком длинные, слишком подробные, и слишком повторяющиеся, и они касаются вопросов, которые ранее рассматривались Трибуналом, следовательно, Трибунал просит, вас сокращать ваши ответы насколько это возможно.

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: Правильно ли я вас понял, что вам не было известно о контакте между Квислингом и подсудимым Розенбергом весной и летом 1939 года? Это было задолго до войны.

Риббентроп: Да. Это верно, я знал, что Розенберг имел друзей в Норвегии, и, конечно, при этом упоминался и Квислинг, но для меня эта фамилия в то время ничего не означала. По желанию фюрера я предоставил Розенбергу определенные суммы денег для его друзей в Норвегии, для газет, пропаганды и тому подобных вещей.

Максвелл-Файф: Насколько я понял ваши показания, вам не было известно о том, что некоторые люди Квислинга обучались в тренировочной школе в Германии в августе 1939 года, до войны?

Риббентроп: Я не помню этого. Я узнал об этом здесь, из одного документа. Но, насколько я помню, в то время я ничего не знал об этом, а если бы и знал, то не в подробностях.

Максвелл-Файф: Было ли вам известно, что немцы, проживающие в Норвегии, были использованы для того, чтобы расширить штат различных германских официальных органов, посольств и консульств вскоре после начала войны?

Риббентроп: Нет, сейчас я этого вообще не помню. Я в то время ничего конкретного не знал об этом, если это и было так.

Максвелл-Файф: Это цитата из Ежегодника НСДАП. Все, что я сейчас хочу знать знали вы либо нет об этом. Если вы говорите, что нет…

Риббентроп: Нет, я ничего не могу сказать об этом. Боюсь…

Максвелл-Файф: В то время, в декабре 1939 года, было ли вам известно, что Квислинг два раз беседовал с Гитлером — 16 и 18 декабря?

Риббентроп: Нет, этого я тоже не знал. Могу я спросить какого числа?

Максвелл-Файф: 16 и 18 декабря 1939, с помощью подсудимого Рёдера.

Риббентроп: Нет, я ничего не знал об этих беседах, по моим воспоминаниям.

Максвелл-Файф: То есть вы впервые практически коснулись Норвегии, когда получили письмо от Рёдера, датированное 3 апреля?

Риббентроп: Нет, я уверен, что это было письмо от Кейтеля. Я уверен, что это ошибка.

Максвелл-Файф: Прошу прощения. Моя ошибка. Извиняюсь. Вспоминаете ли вы об одном письме от Кейтеля, в котором он писал:

«Военная оккупация Дании и Норвегии в течение долгого времени подготовлялась по приказу фюрера верховным командованием вооруженных сил. Поэтому у верховного командования вооруженных сил было много времени для того, чтобы заниматься всеми вопросами, связанными с осуществлением этой операции».
Так что свидетель — я вероятно могу сократить этот вопрос — вы действительно не подходящее лицо спрашивать вас о ранних приготовлениях в отношении Норвегии, потому что вы не участвовали в ранних дискуссиях с Квислингом и с Рёдером и Гитлером. Правильно? Если так я оставлю вопрос.

Риббентроп: Я хочу лишь коротко пояснить следующее. Я не знаю почему, но я получил это письмо также несколькими днями позднее. Первое сообщение о намерении занять Норвегию ввиду предстоявшей там высадки англичан я получил от фюрера за тридцать шесть часов до выполнения этого плана. Следовательно, это письмо где-то задержалось. Я его увидел позднее.

Максвелл-Файф: Тогда перейдем к вопросу о Голландии. Вы слышали, как я и, видимо, другие, неоднократно оглашали заявление Гитлера от 22 августа 1939 г., а именно:

«Другая возможность — это нарушение голландского, бельгийского и швейцарского нейтралитета. У меня нет сомнения в том, что все эти государства, а также Скандинавия, будут защищать свой нейтралитет всеми средствами. Англия и Франция не нарушат нейтралитета этих стран».
Это сказал Гитлер 22 августа. Вас там не было, и я вновь вас спрашиваю: высказал ли он вам такое же мнение?

Риббентроп: Нет, он этого не сделал.

Максвелл-Файф: Но было ли вам известно, что 7 октября 1939 г. был издан приказ по армейской группе о том, что армейская группа «В» должна провести полную подготовку для немедленного вторжения на голландскую и бельгийскую территории, если политическое положение этого потребует. Вам было известно об этом приказе от 7 октября?

Риббентроп: Нет, я думаю, что я только здесь его увидел. Я ранее не знал о существовании такого приказа.

Максвелл-Файф: А было ли вам известно о том, что 9 октября Гитлер издал следующую директиву:

«Продолжительный период ожидания может быть не только благоприятен для западных держав, Бельгии и, может быть, также для нейтралитета Голландии, но также укрепит в большой степени военную мощь наших врагов, уменьшит веру нейтральных стран в окончательную победу Германии. Следует проводить подготовку к нападению на северный фланг Западного фронта через территорию Люксембурга, Бельгию и Голландию. Это нападение должно быть совершено как можно скорее и с применением большой силы».
Вам было известно, что Гитлер издал эту директиву 9 октября?

Риббентроп: Нет, я ничего не знал об этом.

Максвелл-Файф: Таким образом, что касается вас, то как вы утверждаете здесь, на суде, Гитлер делал многочисленные заверения в августе и октябре, не сообщив своему министру иностранных дел о том, что 7 и 9 октября он отдал директиву о нападении на Голландию и Бельгию? Вы говорите, что он не сказал вам об этом приказе или директиве о нападении на Голландию? Вы уверены в этом?

Риббентроп: Да, я почти, что уверен в этом, так как я бы помнил это. Я знаю одно, а именно то, что после окончания войны с Польшей поговаривали о наступлении на Запад. Но я ничего не слышал о каких-либо приказах.

Максвелл-Файф: Понятно. Если вы так говорите, тогда перейдем к вопросам, в отношении которых вы были немного лучше осведомлены. Помните ли вы встречу, которую Гитлер и вы имели с Чиано в Оберзальцбурге 12 августа 1939 г.?

Риббентроп: Да, я видел здесь этот документ.

Максвелл-Файф: Я хотел бы, чтобы вы взглянули на этот документ. Это на странице 181. Я хочу, чтобы вы следили в то время, как я оглашу выдержку, которая ближе к 182: У меня он на второй странице и абзац начинается «Польша в целом показала свое отношение на случай конфликта…»

Риббентроп: Я пока не нашел.

Максвелл-Файф: Что же, если вы посмотрите «Польша в целом показала свое отношение на случай конфликта…»

Риббентроп: На странице 2?

Максвелл-Файф: На странице 2, у меня страница 2. У вам может быть следующей.

Риббентроп: В начале абзаца?

Максвелл-Файф: Да. «Польша ясно показала…» Там два абзаца где говорится «Граф Чиано продемонстрировал…»

Риббентроп: Да, нашел.

Максвелл-Файф:

«В общем и целом лучше будет ликвидировать псевдонейтралов одного за другим. Это можно довольно легко сделать, если один партнер оси будет прикрывать тыл другого, в то время как этот приканчивает одного из таких ненадежных нейтралов. Во время посещения принца — регента Павла он, Гитлер, высказал пожелание, особенно имея в виду Италию, чтобы принц Павел каким-нибудь действием сделал ясной свою позицию в отношении оси. Он имел в виду более тесную связь с осью и то, чтобы Югославия вышла из Лиги наций. Принц Павел согласился на последнее. И недавно принц — регент посетил Лондон и стремился получить поддержку у западных держав... Произошло то же самое, что и в отношении Гафенку, который также вел себя очень понимающе, когда находился в Германии, и отрицал всякую заинтересованность в целях, преследуемых западными демократами».
Такова была гитлеровская формулировка его политики, и, как я понимаю, вы содействовали этой политике — ликвидировать псевдонейгралов одного за другим и включить Югославию в число этих нейтралов?

Риббентроп: Нет, это нельзя так понимать. Я должен по этому поводу сказать следующее: ситуация в то время была такова, что Гитлер хотел во что бы то ни стало держать Италию в повиновении. Италия всегда была неустойчивым партнером. Поэтому фюрер в то время и говорил в такой форме для того, чтобы сказать Италии, что в случае, если с Югославией возникнут трудности, он окажет Италии помощь. Это можно понять, только учитывая создавшееся положение, а положение было таково. Германия с помощью Италии уже добилась некоторых изменений в Европе мирным путем. Это касается Данцига и Коридора, причем Муссолини помогал Гитлеру. Я помню, какова была ситуация.

Максвелл-Файф: Вы отрицаете, что такова была ваша политика — ликвидировать неустойчивых нейтралов?

Риббентроп: Нет, дело обстояло иначе, это нельзя понимать дословно. В дипломатических разговорах часто называют вещи не своими именами.

Максвелл-Файф: Я хочу…

Риббентроп: Это был вопрос Югославии.

Максвелл-Файф: Такова была постоянная точка зрения Муссолини, что на Балканы надо напасть при первой возможности?

Риббентроп: Этого я не знаю.

Максвелл-Файф: Взгляните на документ ПС-2818 — это дополнительный секретный протокол к союзному договору о дружбе между Германией и Италией, заключенному 22 мая 1939 г. Здесь имеются некоторые комментарии Муссолини от 30 мая 1939 г. Вы видите?

Риббентроп: Какая страница?

Максвелл-Файф: Что же, я хочу показать вам два отрывка. Вы видите комментарии Муссолини в начале? Ниже пакт, вы видите комментарии Муссолини?

Риббентроп: Да, я нашел их.

Максвелл-Файф: В параграфе 1 говорится:

«Война между плутократическими и поэтому консервативными и эгоистичными нациями и густонаселенными и бедными нациями неминуема. Нужно быть готовым к такому положению
В седьмом абзаце: «Муссолини надеется, что войну можно отложить, но он говорит о том, что должно произойти, если наступит, война и он говорит:

«война, которую подготавливают великие демократические державы — это война на истощение. Поэтому нужно строить план, исходя из наихудших возможностей. Страны оси ничего не получат от остальной части мира. В этом предположении речь идет о трудной ситуации, но стратегическая позиция, достигнутая державами оси, в значительной мере уменьшает трудности и угрозу войны на истощение. С этой целью в первые часы войны надо захватить весь район Дуная и Балкан. Нельзя удовлетворяться декларациями о нейтралитете, но необходимо захватить территории и использовать их для обеспечения необходимого продовольствия и военных поставок промышленности».
Вы видите это?

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: Не согласны ли вы с тем, что Муссолини считал, что на Балканы надо напасть при первой возможности?

Риббентроп: Эти высказывания Муссолини я слышу здесь впервые. До сих пор они мне были неизвестны.

Максвелл-Файф: Теперь перейдем к замечаниям Гитлера, которые вы видели неоднократно. Вспоминаете ли вы, что после переворота Симовича, 26 марта, состоялось совещание у Гитлера, где он объявил о своей политике.

«Фюрер полон решимости, не ожидая возможной декларации о лояльности нового правительства, подготовить все для того, чтобы уничтожить Югославию в военном отношении, а также уничтожить ее как национальную единицу. Никакие дипломатические запросы не будут сделаны, ультиматумы не будут представлены. Заверения югославского правительства, которым никак нельзя верить, в будущем будут игнорироваться. Нападение начнется, как только будут готовы необходимые средства и войска».
Вы помните, что Гитлер сказал это 27 марта?

Риббентроп: Я этого не помню. Могу я посмотреть документ?

Максвелл-Файф: Вы не помните его? Это заявление Гитлера уже много раз зачитывалось в суде.

Риббентроп: Да, я помню, но только в целом, а не конкретные слова.

Максвелл-Файф: Вы помните, что смысл был таков. Я прочел его слова. Такова была политика?

Риббентроп: Нет, дело обстояло совершенно иначе. Могу я пояснить?

Максвелл-Файф: Я хочу услышать ваши пояснения относительно особых положений, которые я зачитал и отметил. Никакие дипломатические запросы не будут сделаны. «Почему вы решили или почему Гитлер с вашей помощью решил напасть на Югославию без каких-либо дипломатических запросов и не дал возможности новому правительству дать заверения. Почему вы это сделали?
Риббентроп: Потому что новое правительство было образовано в первую очередь Англией, как это признал один из британских офицеров при проведении допросов, в ходе предварительных слушаний. Поэтому, когда был проведен путч Симовича, фюреру было совершенно ясно, что за правительством Симовича стоят враги Германии и что они мобилизовали армию для того, чтобы напасть с тыла на итальянские войска. Это была не моя политика; напротив, я даже думаю, что на это совещание, о котором вы только что говорили, я был вызван позднее. Гитлер тогда совершенно ясно заявил о том, какова его позиция, и никто не возражал ему. Я прошу вас спросить военных об этом. Я присутствовал и сильно возражал с Фюреру.

Максвелл-Файф: Вы считали правильным напасть на страну без принятия каких-либо дипломатических мер-говоря словами Гитлера, «с беспощадной жестокостью» — и уничтожить столицу налетами бомбардировочных самолетов? Вы считаете, что это правильный порядок действий? Я задаю вам простой вопрос: вы считали правильным так поступать?

Риббентроп: Я не могу ответить на этот вопрос так, как вы этого хотите, я не могу сказать ни «да», ни «нет», не дав необходимого разъяснения.

Максвелл-Файф: Тогда не стоит отвечать. Если вы не можете ответить «да» или «нет», тогда лучше совсем не отвечайте. Теперь перейдем к следующему пункту — к вопросу о России. Насколько я понял из вашего заявления, вы сказали, что Гитлер решил напасть на Советский Союз после визита господина Молотова в Берлин, я думаю, 12 ноября 1940.

Риббентроп: Я так не говорил, потому что я не знаю.

Максвелл-Файф: Что же, как я это понял, одной из причин, которой вы оправдывали нападение на Советский Союз было сказанное господином Молотовым в ходе его визита в ноябре 1940. Вы так сказали?

Риббентроп: Это была одна из причин заставившая Фюрера насторожиться. Я не знал ничего о нападении в то время.

Максвелл-Файф: Вам известно, что подсудимый Иодль говорил, что даже во время кампаний на Западе, то есть в мае — июне 1940 года, Гитлер сказал ему, что он принял основное решение принять меры против Советского Союза, «как только наше военное положение сделает это возможным». Вам это было известно?

Риббентроп: Я об этом только сейчас, в Нюрнберге, услышал.

Максвелл-Файф: Это документ под номером Л — 172, США — 34, лекция Иодля. Известно ли вам, что 14 августа 1940 г. генерал Томас был уведомлен во время беседы с Герингом о том, что фюрер желает, чтобы поставки в срок русским проводились только до весны 1941 года, что после этого «нас больше не будет интересовать полное удовлетворение требований русских». Вы знали об этом?

Риббентроп: Нет, я не знал.

Максвелл-Файф: А было ли вам известно, что в октябре 1940 года генерал Томас и статс — секретари Кернер, Нейман, Беккер и генерал фон Ханнекен были уведомлены Герингом о действиях, намечавшихся на Востоке? Вы знали об этом?

Риббентроп: Нет, я и об этом ничего не знал.

Максвелл-Файф: Вы знали, не так ли, что задолго до любых вопросов поднятых в ходе визита Молотова, что Гитлер определился с нападением на Советский Союз?

Риббентроп: Нет, я ничего такого не знал. Я знал, что у Гитлера есть озабоченности, но я ничего не знал о нападении. Меня не информировали о военных приготовлениях, потому что эти вопросы всегда решались раздельно.

Максвелл-Файф: Даже 18 декабря, когда Гитлер издал директиву № 21 о плане «Барбаросса», он вам тоже ничего не сказал?

Риббентроп: Да, именно в декабре, как я случайно сейчас припомнил, я еще раз долго беседовал с фюрером, для того чтобы убедить его в том, что следует включить в пакт трех держав Советский Союз как союзника и сделать из пакта трех держав пакт четырех держав. Гитлер не совсем был согласен с этим, и я это заметил, но он сказал мне: «Мы вместе создали пакт, может быть, мы сделаем и это». Это были его слова. Это было в декабре. Об этом также сказано в письменных показаниях свидетеля, который представить защита.

Максвелл-Файф: Вы понимаете, что вы говорите? Вы говорите, что после того, как подсудимый Геринг сообщил об этом генералу Томасу и статс — секретарям, после того, как была издана директива «Барбаросса», Гитлер позволил вам попробовать втянуть Советский Союз в пакт трех держав, даже не сказав вам, что у него уже были приказы о нападении на Советский Союз? Неужели вы думаете, что кто-нибудь вам поверит?

Риббентроп: Да, это было именно так. Я еще раз сделал ему это предложение в декабре и получил разрешение вести дальнейшие переговоры. Я ничего не знал в декабре об агрессивной войне против России.

Максвелл-Файф: Что касается вашего министерства, то было совершенно очевидно, что вы получали самые благожелательные отчеты о Советском Союзе и о том — что было маловероятно, — что Советский Союз предпринимал какие-то действия политического характера, направленные против Германии. Правильно ли это, если судить по сообщениям от вашего собственного посла и от ваших людей из России?

Риббентроп: Сообщения такого рода поступали из посольства из Москвы; я их неоднократно, вернее говоря, всегда представлял фюреру, но фюрер считал, что дипломаты и военные атташе в Москве — вообще хуже всех информированные люди. Таков был его ответ.

Максвелл-Файф: Это был ваш честный взгляд основанный на собственной информации, о том, что от России не исходит опасности, Россия честно выполняет свои обязательства по соглашению. Это был ваш честный взгляд?

Риббентроп: Нет, я так не говорил. Я сказал, что были доклады от дипломатов из Москвы.

Максвелл-Файф: Вы не верили им? Вы не верили своим сотрудникам?

Риббентроп: Я был очень скептически настроен относительно достоверности этих докладов, потому что Фюрер, который получал доклады, имел доклады совершенно противоположного характера о политическом отношении в другого направления.

Максвелл-Файф: Во всяком случае, весной 1941 года ваше министерство присоединилось к подготовке к нападению на Советский Союз, не так ли?

Риббентроп: Я не знаю точно, когда это было, но весной положение очень обострилось и, очевидно, имели место совещания, на которых обсуждался вопрос о возможности конфликта с Советским Союзом, но подробно я этого сейчас не помню.

Максвелл-Файф: Но ведь правильно то, что в апреле 1941 года вы сотрудничали с ведомством Розенберга в подготовке к захвату восточных территорий и что 18 мая вы издали меморандум относительно подготовки к морской кампании?

Риббентроп: Что касается подготовки с Розенбергом, то это ошибка. Насколько я помню, я не говорил в то время с Розенбергом на эту тему, я говорил с ним об этом уже после того, как началась война. Что же касается этого меморандума ВМФ, то я могу сказать, что увидел этот документ только здесь, — до сего времени я не знал о существовании этого документа. Мне кажется, что это экспертное заключение по вопросам, связанным с международным правом, то есть по вопросам, которые могли бы возникнуть в связи с военными действиями в Балтийском море. Такое экспертное заключение, несомненно, было представлено.

Максвелл-Файф: Здесь сказано: «Министерство иностранных дел подготовило к использованию при проведении плана «Барбаросса» прилагаемый проект относительно зоны операций». Об этом вы что-нибудь помните?

Риббентроп: Нет, я думаю, что я и тогда не получил этого проекта. Решение принималось другой инстанцией. Конечно, я ответственен за все то, что происходило в моем министерстве.

Максвелл-Файф: А посол Риттер не осуществлял ли связь между вашим ведомством и германскими вооруженными силами?

Риббентроп: Да, это правильно.

Максвелл-Файф: Я хотел бы, чтобы вы также помогли мне разобраться в некоторых других вопросах. Вы сказали нам, что вели переговоры относительно антикоминтерновского пакта в 1936 году. И, конечно, в то время — кажется вы сами это сказали — антикоминтерновский пакт был направлен против Советского Союза. Так это?

Риббентроп: Да. Это был, конечно, пакт, построенный на противоположном мировоззрении и содержавший в себе некоторые политические моменты. Это правильно.

Масвелл — Файф: Он был расширен трехсторонним пактом 27 сентября 1940 г.Этот второй пакт был продолжением первого?

Риббентроп: Этот второй пакт сам по себе не имел никакого отношения к первому пакту. Этот второй пакт был чисто политическим и военно — экономическим союзом.

Максвелл-Файф: Это факт, что вы настаивали на том, чтобы Япония вступила в войну через довольно короткий срок, еще в марте 1941 года, не правда ли?

Риббентроп: Да. Это, очевидно, правильно, в то время чтобы напасть на Англию.

Максвелл-Файф: Я остановлюсь на этом вопросе очень коротко, так как вы сказали, что воевали с Англией и поэтому имели право считать Японию союзником. Вы так считали, не правда ли?

Риббентроп: Я думаю, что я сделал то же самое, что пытались сделать, и другие дипломаты, как это делали дипломаты Великобритании в Америке, а позже в России.

Максвелл-Файф: Но вы довольно скоро поняли, что если Япония вступит в войну, то будет возможно, что вскоре после этого Соединенные Штаты также можно будет включить в войну? И в апреле 1941 года вы договорились о том, что, если вступление Японии в войну приведет к конфликту между Японией и Соединенными Штатами, — вы готовы воевать также и с Соединенными Штатами. Не так ли?

Риббентроп: Нет, это неверно. Напротив, я думаю, что я делал все до самого последнего дня, до Перл — Харбора, для того, чтобы Америка не вступала в войну.

Максвелл-Файф: Раз вы это сказали, я хотел бы, чтобы вы взглянули на документ 352 вашей книги.

Риббентроп: Да. Мне знаком этот документ. Я уже читал его здесь.

Максвелл-Файф: Так. Это было за неделю до событий в Перл — Харборе, 29 ноября, и, по словам японского посла, вы сказали ему следующее:

«Важно, чтобы Япония установила новый порядок в Восточной Азии, не пропустив этой возможности. Не было и, вероятно, никогда не будет такого момента, когда так важно более тесное сотрудничество держав при тройственном пакте. Если Япония будет колебаться в настоящий момент, а Германия будет продвигаться и устанавливать новый порядок в Европе, тогда вся мощь Британии и Соединенных Штатов будет направлена против Японии. Как оказал фюрер сегодня: «Между самим правом на существование Японии и Германии и Соединенных Штатов имеется существенная разница».

«Мы получили сведения о том, что фактически нет надежды на то, что переговоры между Японией и Соединенными Штатами могут закончиться успешно, так как Соединенные Штаты заняли твердую позицию. Если действительно так, и если Япония примет решение воевать с Великобританией и Соединенными Штатами, то я уверен, что это не только будет в обоюдных интересах Японии и Германии, но также приведет к благоприятным результатам для самой Японии».

Принимая во внимание этот документ и это заявление, которое вы сделали японскому послу, вы еще утверждаете, что пытались предотвратить войну с Соединенными Штатами? Я считаю, что вы делали все, чтобы подстрекать Японию к войне против Соединенных Штатов.

Риббентроп: Это неверно, и я должен возразить вам. Я не знаю этого документа и не знаю также, откуда он. Во всяком случае, я никогда не говорил так, и я сожалею о том, что все документы, которые доказывают, что я все время стремился к тому, чтобы США не вступили в войну, не были здесь еще оглашены. Я все время думал, каким образом попал сюда именно этот документ. Все остальные документы, имеющиеся здесь, а их, я думаю, дюжина или полторы, доказывают, что я все время старался добиться того, чтобы Америка не вступала в войну. И я могу доказать, что я в течение многих лет старался во всех областях ничего не предпринимать против США, несмотря, на то, что они занимали непримиримую позицию. Я могу себе объяснить это только следующим образом. Очевидно, японский посол хотел, чтобы его страна что-нибудь сделала, и я знаю, что он от своего имени посылал бесчисленное множество телеграмм в Токио, для того чтобы склонить Японию к войне, в первую очередь за Сингапур, и т. д. Я могу лишь предположить, что это, может быть, является неверной интерпретацией этого разговора. Я прошу возможности для моей защиты предоставить все иные документы до этой даты, которые подтверждают совершенно другой подход чем изложено в этом отрывке.

Максвелл-Файф: Это официальный доклад японского посла своему правительству. Вы говорите, что он ошибается, когда передает ваши точные слова о том, что вы. уверены, что это не только в интересах Японии и Германии, но приведет к благоприятным результатам и для самой Японии. Если вы отрицаете этот документ, то взгляните на следующий документ, на странице 356. Это еще один доклад японского посла. В нем говорится:

«в час дня, я посетил министра иностранных дел Риббентропа и сказал ему, что мы желаем, чтобы Германия и Италия официально и немедленно объявили войну Соединенным Штатам. Риббентроп ответил, что Гитлер в данное время проводит совещание в главной ставке о том, как официально осуществить объявление войны, для того чтобы создать благоприятное впечатление у германского народа, что он передаст ваше пожелание тотчас же и что он сделает все возможное для оформления всего должным образом
Теперь посмотрите на три последние строчки:

«В то время Риббентроп сообщил мне, что утром 8-го числа Гитлер издал приказы по всему германскому флоту нападать на американские суда, где и когда бы они их ни встретили».
Это было за три дня до объявления войны. Вы говорите, что этот доклад японского посла тоже неправилен?

Риббентроп: Я думаю, что это ошибка.

Максвелл-Файф: Что здесь неправильно?

Риббентроп: Я думаю, что это ошибка. Это было после нападения на Перл-Харбор?

Максвелл-Файф: Правильно. Это было после нападения на Перл-Харбор.

Риббентроп: Это был приказ Гитлера начать наступление на Америку, которая, как известно, уже в течение нескольких месяцев атаковала наши корабли.

Максвелл-Файф: Когда вы говорите о нападении на германские суда, вы имеете в виду защиту от германских подводных лодок?

Риббентроп: Нет, насколько мне известно, за несколько месяцев до Перл — Харбора, точную дату я сейчас не помню, мы подали официальный протест США и указывали в этом протесте на то, что два судна — «Крир» и «Керне» — преследовали немецкие подводные лодки и сбрасывали на них глубинные бомбы. Мне кажется, что министр военно — морского флота Нокс на пресс — конференции открыто признал это. Я здесь вчера упомянул о том, что Гитлер в своей речи в Мюнхене сказал, что он не давал распоряжения стрелять по американским судам и нападать на них, но отдал приказ отвечать на залпы американских судов.

Максвелл-Файф: Я хочу у вас узнать следующее: вы одобряли политику, которая заключалась в том, чтобы за три дня до начала войны приказать всему германскому военно-морскому флоту нападать на американские суда, когда бы и где бы их ни встретили? Вы одобряли это?

Риббентроп: Я не могу сейчас высказать свою точку зрения по этому вопросу, так как я не помню этого сейчас.

Максвелл-Файф: Теперь, я спрошу вас об ином. Вы помните что…

Риббентроп: Будет понятно, если я добавлю.

Максвелл-Файф: Вы ответили.

Максвелл-Файф: Помните ли вы, что в июне 1944 года состоялось совещание,показания о котором мы слышали, — совещание по вопросу о расстреле так называемых «летчиков-террористов».

Послушайте мой вопрос и постарайтесь на него прямо ответить. Верно ли то, как это указано в докладе, что в категорию летчиков-тёррористов вы хотели включить летчиков, которые участвовали во всяких устрашающих налетах на германское гражданское население, то есть летчиков, которые бомбили города? Правильно ли, что вы хотели включить летчиков, которые бомбили германские города, в категорию летчиков-террористов?

Риббентроп: Нет, это не соответствует действительности.

Максвелл-Файф: Тогда взгляните на страницу 391. Это доклад, подписанный генералом Варлимонтом, о совещании, состоявшемся 6 июня. Я его зачитаю.

«Обергруппенфюрер Кальтенбруннер сообщил заместителю начальника штаба в Клоссхельме днем 6-го числа о том, что незадолго до этого состоялось совещание по этому вопросу, на котором присутствовали Геринг, Риббентроп и Гиммлер. Вопреки первоначальному предложению Риббентропа, который хотел включить в эту категорию любое нападение на германское гражданское население, то есть также бомбардировку городов, — на этом совещании было решено, что лишь нападение с применением пушечно-пулеметного вооружения должно быть включено в эту категорию».
Вы говорите, что Кальтенбруннер был неправ, когда говорил, что вы хотели включить в эту категорию все виды нападения?

Риббентроп: Вчера я долго отвечал на этот вопрос. Я не знаю могу ли я обратиться к этому положению снова. Я касался вопроса, я думаю, очень исчерпывающе. Если желаете, могу повторить.

Максвелл-Файф: Я хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос. Вы говорите, что Кальтенбруннер был неправ, когда он сказал на этом совещании, что вы хотели включить в эту категорию тех летчиков, которые бомбили города?

Риббентроп: Это не соответствует действительности. Прежде всего, насколько я помню, такого совещания не проводилось; и Во-вторых, я совершенно четко заявил о своем отношении вчера, как я желал обращаться с летчиками — террористами.

Максвелл-Файф: Что же ответьте на мой вопрос.

Риббентроп: Нет, как вы это заявляете это неправда.

Максвелл-Файф: Теперь ответьте на следующий вопрос. Были ли вы согласны с тем, что тех, кого вы называли «летчиками-террористами», следовало оставить населению для линчевания или передавать в СС?

Риббентроп: Нет, такого мнения я не придерживался.

Максвелл-Файф: Теперь взгляните на страницу 393. Это, как вам известно, меморандум министерства иностранных дел. На странице 396 говорится: «Генерал Варлимонт сообщил, что посол Риттер передал нам по телефону о том, что министр иностранных дел одобрил этот проект». Проект касается двух мероприятий. В первом параграфе о линчевании говорится следующее: «Германские власти не несут прямой ответственности, гак как смерть происходит до вмешательства германских чиновников».

Вы согласны с этой точкой зрения? Такова ваша точка зрения на линчевание летчиков?

Риббентроп: Нет, это не моя точка зрения. Это экспертное заключение министерства иностранных дел. Я не помню сейчас, почему был составлен этот документ, по моему ли приказу или по ходатайству военных лиц. Я никогда не утверждал этого экспертного заключения, как это сказано здесь, но я послал его Фюреру и попросил его решения. Фюрер назвал документ «бессмыслицей», я уверен и соответственно это экспертное мнение министерства иностранных дел было отвергнуто и не было использовано.

Максвелл-Файф: Таким образом, принимая во внимание тот факт, что Варлимонт говорит, что посол Риттер 29 июня сообщил германским вооруженным силам о том, что вы одобрили этот проект, значит, или Варлимонт, или Риттер говорит неправду?

Риббентроп: Во всяком случае, это не соответствует действительности, потому что из другого документа, который я также видел здесь видно, что я посылал этот документ Фюреру, и что я просил одобрения Фюрера. Я также видел другой документ касательно этого. Так я вспоминаю вопрос.

Максвелл-Файф: Раз вы ссылаетесь на точку зрения фюрера, тогда посмотрим, в чем она заключалась, взгляните на документ 3780-ПС. Это запись беседы, на которой присутствовали вы, Гитлер и Осима 27 мая 1944 г.

Это страница 11. Вы помните, что в вашем присутствии Гитлер советовал Осиме, чтобы японцы вешали, а не расстреливали каждого американского летчика — террориста, и тогда американцы призадумаются прежде, чем совершать такие нападения. С этой точки зрения вы были согласны?

Риббентроп: Нет, я не был согласен с этим, и если это здесь написано, то это не моя точка зрения, не моя установка.

Максвелл-Файф: Я понял. Что же теперь…

Риббентроп: Я даже не знаю где об этом сказано в документе.

Максвелл-Файф: Вы найдете это на странице 11, строки с 9 по 12.

Риббентроп: Нет, я не помню этого, но я могу только сказать, что такое отношение Гитлера, как показано в документе было вызвано ужасными результатами воздушных атак в то время.

Максвелл-Файф: Я уже слышал об этом. Я спросил вас согласны вы или нет; вы сказали «нет». Теперь мы перейдем к другому вопросу.

Риббентроп: Я однако хочу кое-что добавить, касательно этого положения имеющего решающий характер.

Максвелл-Файф: Вы можете поручить это своему защитнику после того, как ответите на мой вопрос. Я обращаю ваше внимание на Stalag Luft III. Определенно вы слышали, как я спрашивал многих свидетелей об определенных вопросах по этому поводу. Были 50 британских летчиков, которых убило СС после побега. Вы знали об этом? Вы знаете, о чем я говорю?

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: Вы помните, что мой коллега, господин Иден, сделал решительное заявление в Палате Общин, сказав, что эти люди были убиты и Великобритания будет требовать суда над убийцами? Вы помните это, в июне 1944?

Риббентроп: Я слышал об этом из речи господина Идена в Палате Общин, да.

Максвелл-Файф: И вы помните, что правительство Рейха выпустило заявление, переданное Британии через Швейцарию, в котором недвусмысленное обвинение британского министра иностранных дел яростно опровергалось, оно было выпущено в июне 1944? Вы помните, что оно было выпущено?

Риббентроп: Нет, я не помню этого. Я только помню следующее: что в то время мы получили свидетельства того, что случилось и сообщили об этом в ноте заинтересованным державам. Вот все, что мне известно.

Максвелл-Файф: Я хочу спросить вас о следующем: вы знали тогда, когда принималось заявление — вы знали, что эти офицеры были хладнокровно убиты?

Риббентроп: Нет. Я слышал о том, что эти люди застрелены при попытке к побегу. Уверен в то время, было впечатление, что здесь, что — то не так. Я знаю это. Я помню.

Максвелл-Файф: Позвольте выделить две стадии. Кто солгал вам, что эти люди были убиты при попытке к побегу? Кто проинформировал вас об этой лжи?

Риббентроп: Я не помню подробностей. В то время мы получили документацию от соответствующих властей и меморандум был передан швейцарскому правительству.

Максвелл-Файф: От кого вы получили документацию содержащую ложь? Вы получили её от Гиммлера или Геринга?

Риббентроп: Я не знаю.

Максвелл-Файф: Тогда скажите нам, я думаю, что у вас была правильная мысль, что здесь, что — то не так?

Риббентроп: Да.

Максвелл-Файф: Теперь я хочу, чтобы вы сказали нам о своем отношении к СС. Вы на данной стадии процесса не хотите утверждать, что были лишь почетным членом СС. Ваш защитник утверждает на основании какого-то, видимо, недоразумения, что вы были лишь почетным членом СС. Это не соответствует действительности?

Риббентроп: Это не недоразумение, это действительно так и было. Я получил от Гитлера форму СС; я никогда никаких функций в организации СС не выполнял, но как посол и затем министр иностранных дел я, как это было принято, должен был получить определенный чин СС, я и получил чин фюрера СС.

Максвелл-Файф: Я утверждаю, что это совершенно неверно. Вы просили, чтобы вас приняли в СС еще до того, как вы стали чрезвычайным послом в мае 1933 года. Это правильно?

Риббентроп: Да, это мне известно, я всегда принадлежал к организации СС.

Максвелл-Файф: Вы только что сказали, что принадлежность к СС имела почетный характер, потому что Гитлер хотел, чтобы вы имели форму? Я вас спрашиваю: в мае 1933 года вы подали заявление о том, чтобы вас включили в ряды СС обычным путем? Не правда ли?

Риббентроп: Конечно, надо было подать заявление. Но дело обстояло так. Я несколько раз появлялся в своем огромном сером пальто, и после этого Гитлер оказал, что мне следует иметь форму. Когда это было, я сейчас не помню. Я думаю, что это было в 1933 году. Я и получил как посол, соответствующий чин, а затем — как министр иностранных дел — я получил еще более высокий чин.

Максвелл-Файф: И в мае 1933 года, подав ходатайство, вы вступили в СС и получили не очень высокий ранг. Штандартенфюрера. Не так ли?

Риббентроп: Да, это правильно.

Максвелл-Файф: А оберфюрером вы стали лишь 20 апреля 1935 г., бригаденфюрером вы стали 14 июня 1935 г.; группенфюрером — 13 сентября 1936 г., обергруппенфюрером — 20 апреля 1940 г. До того как вы стали послом, вы состояли в СС в течение трех лет и получали повышение обычным путем, не правда ли?

Риббентроп: Да, но я никогда ничего не делал в СС и не выполнял никаких работ.

Максвелл-Файф: Просто взгляните. Это документ Д-744(а), экземпляр Великобритания — 294. Ему соотвествует 744 (б). Вы можете взять его; вам можно не вдаваться в подробности. Это ваше заявление, с приложением. Я просто хочу задать вам пару вопросов об этом. Вы просили, чтобы вас приняли в дивизию »Тотенкопф» — «Мертвая голова» СС?

Риббентроп: Нет, это неправильно.

Максвелл-Файф: Разве вы не помните, что получили от Гиммлера особое кольцо и кинжал дивизии «Мертвая голова»? Разве вы не помните этого?

Риббентроп: Нет, я не помню. Я никогда не принадлежал к дивизии «Мертвая голова». Вы же говорите о дивизии «Мертвая голова»?

Максвелл-Файф: «Мертвая голова»

Риббентроп: Нет, это не так. То что здесь сказано неправда. Но я думаю, что я однажды получал так называемый кинжал, как все фюреры СС. Верно.

Максвелл-Файф: И кольцо. Здесь письмо датированное 5 ноября 1935, личная канцелярия рейхсфюрера СС: «В ответ на ваш запрос сообщаю вам, что размер кольца бригадефюрера фон Рибентропа 17. Хайль Гитлер», (подпись) (адъютант) «Торнер». Вы помните, что получали его?

Риббентроп: Я уверен, что каждый получил такое кольцо, но я точно не помню. Несомненно, это правда.

Максвелл-Файф: Вы постоянно интересовались СС, начиная с 1933 года и во время войны, не правда ли? Кажется, ваша переписка с Гиммлером продолжалась, по крайней мере, до 1941 или до 1942 года.

Риббентроп: Да, это вполне возможно. Конечно, мы часто сталкивались с СС в самых различных областях. Это совершенно ясно.

Максвелл-Файф: И в особенности в области концентрационных лагерей, не правда ли? Вы хотите сказать, что вы не знали о том, что концентрационные лагери использовались в огромных масштабах?

Риббентроп: Я ничего об этом не знал.

Максвелл-Файф: Обернитесь. (Сзади свидетельского пульта — карта.) Это увеличение той карты, которая была представлена французским обвинением. Красные пятна — это концентрационные лагери. Я бы хотел, чтобы вы взглянули на нее. Теперь посмотрим, какое имеет значение различное местонахождение ваших резиденций. Одна резиденция, к северу от Берлина, — Зонненбург. Вы видите, где это приблизительно находится на карте?

Риббентроп: Да, из Берлина в Зонненбург на машине надо ехать примерно час.

Максвелл-Файф: К северу от Берлина?

Риббентроп: Нет, к востоку от Берлина.

Максвелл-Файф: Возьмем другую резиденцию. Вы сами недалеко от нее находитесь. Это ваш замок в Фушле. Это недалеко от границы и очень близко от группы лагерей, которые находились вокруг Маутхаузена. Смотрите вправо, вы видите группу лагерей Маутхаузена?

Риббентроп: Я под присягой утверждаю, что я впервые услышал о лагере Маутхаузен здесь, в Нюрнберге.

Максвелл-Файф: Теперь возьмем еще одно поместье. Вы говорите, что не часто там бывали, но обычно...

Риббентроп: Я могу ускорить дело, заявив вам, что я вообще слышал лишь о двух, нет, о трех концентрационных лагерях до того, как попал сюда. Это — Дахау, Ораниенбург и Терезиенштадт. Все другие названия я услышал здесь впервые. Терезиенштадт был лагерем, мне кажется, приютом для престарелых евреев, и представители Красного Креста несколько раз посещали этот лагерь. Другие названия лагерей я услышал здесь впервые, и это я хочу здесь совершенно точно установить.

Максвелл-Файф: Знаете ли вы, что вблизи Маутхаузена было тридцать три лагеря в различных местах, в сравнительно небольшом радиусе, и приблизительно сорок пять других лагерей, названий которых сам комендант не мог привести, потому что их было слишком много? И в этих тридцати трех лагерях было более чем 100 тысяч заключенных? И вы хотите оказать Трибуналу, что в течение всех ваших поездок в Фушле вы никогда не слышали об этих лагерях в Маутхаузене, где было заключено 100 тысяч человек?

Риббентроп: Это мне совершенно неизвестно. И я могу представить дюжину свидетелей, которые подтвердят это. Дюжину.

Максвелл-Файф: Меня не заботит, как много свидетелей вы представите. Вы вновь посмотрите на эту карту. Вы были ответственным министром правительства этой страны с 4 февраля 1938 г. до поражения Германии в мае 1945 года — в течение семи с четвертью лет. И вы утверждаете перед этим Трибуналом, что министр этой страны, где существовали сотни концентрационных лагерей, мог знать только о двух лагерях?

Риббентроп: Это, может быть, удивительно, но это правда.

Максвелл-Файф: Я говорю, что это не только удивительно, но что это столь невероятно, что это должно быть неверно. Как могли вы не знать об этих лагерях? Вы с Гиммлером никогда не встречались?

Риббентроп: Нет, я никогда не разговаривал с ним о таких вещах. Все это держалось в строгом секрете, и мы только здесь услышали, что происходило там. Ни один человек не знал ничего об этом. Это звучит необычно, но я убежден, что господа на скамье подсудимых также ничего об этом не знали.

Максвелл-Файф: В своем письменном показании под присягой один германский чиновник из лагеря Освенцим — показал, что в этом лагере было убито 4 миллиона человек. Вы хотите сказать Трибуналу, что вы об этом - ничего не знали?

Риббентроп: Мне об этом ничего не было известно.

Максвелл-Файф: Что же, есть один вопрос, с которым я хочу разобраться; и здесь, к счастью, я могу помочь вам с документами. Это вопрос о партизанах. Я хочу, чтобы вы посмотрели на несколько документов, три документа, относительно этого.

Председательствующий: Вы завершите до ночи?

Максвелл-Файф: Да, если Ваша Честь даст мне 5 минут. Я попытаюсь уложиться.

(Обращаясь к подсудимому) Вы согласны с тем, что вы выступали за самое жестокое обращение с населением оккупированных стран?

Риббентроп: Я неправильно понял этот вопрос. Пожалуйста, повторите его.

Максвелл-Файф: Тогда взгляните на документ Д-735. Это беседа между вами и Чиано в присутствии фельдмаршала Кейтеля и маршала Кавальеро в ставке фюрера после завтрака 19 декабря 1942 г. Если вы посмотрите на вторую страницу, то увидите место, где фельдмаршал Кейтель говорит итальянцу, что

«район Хорватии должен быть очищен совместно действующими германскими и итальянскими войсками еще зимой, ввиду сильного английского влияния в этом районе. Фюрер заявил, что сербские заговорщики должны быть выжжены и что при совершении этого будут приняты жестокие меры. Фельдмаршал Кейтель после этого добавил, что все деревни, в которых будут обнаружены партизаны, должны быть сожжены. После этого министр иностранных дел заявил, что Роатта не должен покидать третьей зоны, но, наоборот, должен продвигаться, действуя в самом тесном сотрудничестве с германскими войсками. В этой связи фельдмаршал Кейтель попросил итальянца не считать использование хорватских войск в этой операции благоприятным для хорватов. Рейхсминистр иностранных дел заявил в связи с этим, что хорватский фюрер, с которым он побеседовал очень недвусмысленно, на 100 процентов готов договориться с Италией».
Такова была ваша точка зрения на то, что сербских повстанцев следовало выжечь?

Риббентроп: Пожалуйста?

Максвелл-Файф: Вы выразили точку зрения, что «сербских повстанцев следовало выжечь»?

Риббентроп: Я не понимаю вашего выражения «выжечь». Во всяком случае, их следовало держать под замком.

Максвелл-Файф: Это значит, что дотла надо сжечь их деревни.

Риббентроп: Где я это говорил? Я думаю, что я этого не говорил.

Максвелл-Файф: Это было точкой зрения фюрера. А было это также и вашей точкой зрения?

Риббентроп: Фюрер был очень строг в подобных делах, и я знаю, что время от времени соответствующие инстанции, также и военные инстанции, должны были издавать относительно этого строгие военные приказы. Борьба велась не на жизнь, а на смерть. Этого не следует забывать. Это ведь была война.

Максвелл-Файф: Вы отрицаете…?

Риббентроп: В любом случае я не вижу здесь, что бы я, что-либо говорил о партизанах.

Максвелл-Файф: Вы говорите, что это не было вашей точкой зрения? Вашей точкой зрения не было, что так следовало обращаться с партизанами? Можете пока не смотреть на следующий документ. Такова ваша точка зрения?

Риббентроп: Пожалуйста повторите вопрос на который я должен ответить.

Максвелл-Файф: Вы говорите, что не одобряли жестокое обращение с партизанами?

Риббентроп: Я был мнения, что с тем кто нападает со спины следует обращаться жестко. Да, у меня такое мнение, я уверен у каждого в армии такое мнение, и даже у политиков.

Максвелл-Файф: Включая женщин и детей?

Риббентроп: Нет, никаким образом.

Максвелл-Файф: Посмотрите на это, если вы отрицаете отношение к женщинам и детям. Это беседа с итальянским послом Альфиери 21 февраля 1943 г. В последнем абзаце говорится:

«Продолжая, министр иностранных дел Германии подчеркнул, что то, к чему привела политика Роатта в Хорватии, очень волнует фюрера. Со стороны Германии оценен тот факт, что Роатта хотел сберечь итальянскую кровь, но полагает, что он этой политикой как бы старался изгнать темные силы сатаны. Следовало уничтожить банды, включая мужчин, женщин, детей, чье существование угрожает жизням немцев и итальянцев — мужчинам, женщинам и детям».
И вы все еще утверждаете, что не хотели, чтобы с женщинами и детьми жестоко обращались?

Риббентроп: Какая это страница?

Максвелл-Файф: Это страницы с 10 по 13. Последний абзац моего перевода.

Следовало уничтожить банды, включая мужчин, женщин, детей, чье существование угрожает жизням немцев и итальянцев — мужчинам, женщинам и детям».
Риббентроп: Если я это и сказал, то я сказал это, будучи, может быть, крайне взволнован. В любом случае это не соответствует моему мнению, которое я подтверждал многими действиями во время войны. Мне больше нечего добавить.

Максвелл-Файф: Я покажу вам еще один документ. Это запись беседы германского министра иностранных дел со статс — секретарем Бастианини в присутствии послов фон Макензена и Альфиери 8 апреля 1943 г. в замке Клейсхейм. Взгляните на начало этого документа. Вы сказали:

«Предположения германского министра иностранных дел о том, что эта забастовка была организована британскими агентами, были энергично опровергнуты Бастианини. Это были итальянские коммунисты все еще получающие приказы из Москвы. Имперский министр иностранных дел ответил, что в этом случае только самые безжалостные методы принесут хороший результат».
Далее говорится:

«Он не хотел говорить об Италии, а предпочтительно об оккупированных территориях, где, как было доказано, мягкими методами ничего нельзя было добиться при попытке достичь соглашения. Тогда германский министр иностранных дел развил свою мысль, сравнив события в Дании и Норвегии. В Норвегии были приняты жестокие меры, которые вызвали, в особенности в Швеции, энергичные протесты.
И затем после определенной критики доктора Беста…

Риббентроп: Я не могу найти это. Пожалуйста, какая страница?

Максвелл-Файф: Абзац начинается: «Министр иностранных дел Рейха предположил, что забастовка инспирирована британскими агентами…»
Риббентроп: Да здесь.

Максвелл-Файф: Что же, вы видите, что я представляю вам. Вы сказали:

«Только безжалостные меры будут хороши. В Норвегии предпринимаются жесткие меры»
И в начале следующего абзаца:

В Греции также нужно будет принять жестокие меры, если греки будут сопротивляться. Он придерживается такого мнения, что демобилизованные греческие войска должны быть немедленно вывезены из Греции и что грекам нужно показать с железной энергией, кто хозяин в стране. Жестокие меры такого рода необходимы, если ведешь войну против Сталина. Это не война джентльменов, а жестокая война на уничтожение».
Далее о Франции. После небольшого высказывания о французах вы говорите:

«Возвратившись снова к вопросу о Греции, министр иностранных дел еще раз подчеркнул необходимость жестоких мер».
На третьей строчке следующего абзаца говорится:

«Фюрер должен будет принять радикальные меры на оккупированных территориях, чтобы мобилизовать местные ресурсы рабочей силы для того, чтобы противодействовать потенциальной мощи американского вооружения равными силами».
Вы согласны? Это правильно отражает вашу точку зрения, что вы требовали самых строгих мер на оккупированных территориях для того, чтобы мобилизовать рабочую силу и увеличить военный потенциал Германии?

Риббентроп: Я могу сказать по поводу этого документа только следующее...

Максвелл-Файф: Хорошо, вы можете это сказать, но сначала ответьте на мой вопрос. Отражают ли эти взгляды вашу точку зрения?

Риббентроп: Нет

Максвелл-Файф: … жесткие меры следует принимать с иностранными рабочими и населением оккупированных территорий. Так в документе выражен ваш взгляд?

Риббентроп: Нет, не отражают.

Максвелл-Файф: Почему же вы тогда это сказали?

Риббентроп: Потому, что я в то время по поручению фюрера должен был держать итальянцев в повиновении, так как во многих областях был полнейший хаос и итальянцы все время пытались изменить положение дел и, таким образом, создавали неразбериху в немецкой армии. Поэтому я должен был говорить с итальянцами очень строго. Я очень хорошо помню это. Итальянцы объединились с четниками и частично вели борьбу против германских войск. Там царил полнейший хаос. Поэтому я должен был часто несколько строже говорить с дипломатами и, может быть, все преувеличивал.

Максвелл-Файф: Но ведь это не было преувеличением ни в Норвегии, ни в Греции? Вы принимали самые жестокие меры на оккупированных территориях?

Риббентроп: Это неверно. Мы в Норвегии вообще не имели права голоса, мы только пытались изменить положение дел. А в Дании мы также делали все для того, чтобы предотвратить и смягчить эти жестокие мероприятия, хотя отчасти они были и необходимыми, потому что было очень много парашютистов, и т. д. Думаю, что на основании многих документов можно доказать, что я и министерство иностранных дел делали все возможное в различных оккупированных областях, чтобы урегулировать отношения. Я не уверен, что это достаточно честно и верно брать пару таких заявлений из множества документов, в которых случайно использовались грубые слова. Очевидно, что в ходе 6 лет войны грубый язык время от времени применялся. Я могу напомнить вам, что иностранные деятели также использовали грубый язык относительно Германии. Но я уверен что они не имели подобного в виду.

Максвелл-Файф: Скажите мне: каждый раз, когда вы опровергали документы содержащие ваши грубые высказывания или противоречили тому, что вы здесь говорили, вы говорили дипломатическую ложь. Так это понимать? Большое вам спасибо.

Председательствующий: Сэр Дэвид, все эти документы приобщены в качестве доказательств?

Максвелл-Файф: Да, Ваша Честь.

(Трибунал отложен до 10 часов 2 апреля 1946)

Девяносто седьмой день
Вторник, 2 апреля 1946
Утреннее заседание

(Подсудимый Риббентроп возвращается на место свидетеля)

Максвелл-Файф: Ваша Честь, вы заметили, что я не касался вопроса евреев. Этот вопрос будет исследован моим другом господином Фором, от французской делегации.

Доктор Кауфманн: Господин Председательствующий, могу я сказать несколько слов о важном вопросе? Вчера здесь обсуждалась карта, карта, которую мы сейчас видим в суде. Из этой карты обвинение сделало вывод о большом количестве концентрационных лагерей имевшихся в Германии. Подсудимые категорически отрицают это. В моем случае, деле подсудимого Кальтенбруннера, я надеюсь представить доказательства о том, что только несколько красных точек верны. Я хочу сделать заявление сейчас, с целью того, чтобы в последующих делах не возникало подобного впечатления, о том, что карта верна.

Председательствующий: Доктор Кауфманн, это всего лишь репродукция того, что приобщено к доказательствам.

Кауфманн: Да, но я вправе представлять доказательства обратного.

Председательствующий: Конечно, но это не нужно сейчас. Доказательства приобщены обвинением ранее, и вы вправе ответить на них, но не сейчас.

Фор: Подсудимый, в качестве министра иностранных дел вы руководили всеми дипломатическими работниками?

Риббентроп: Да.

Фор: И они руководствовались вашими инструкциями?

Риббентроп: Да.

Фор: Вчера вы заявили, что вы ответственны за действия, совершенные вашими подчиненными?

Риббентроп: Да, это так.

Фор: Можете ли вы мне сказать, Бест, полномочный представитель в Дании, также находился в вашем подчинении?

Риббентроп: Да.

Фор: Бест сообщил вам, что Гитлер отдал приказ убивать датчан в тех случаях, когда имели место акты саботажа?

Риббентроп: Могли бы вы повторить вопрос?

Фор: Согласно документам, которые были предъявлены Трибуналу, Бест виделся с вами 30 декабря 1943 г. и сообщил вам, что Гитлер отдал приказ убивать датчан в случае, если в Дании будут производиться акты саботажа. Так ли это?

Риббентроп: Да. Против тех, кто участвовал в саботаже, нужно было принимать такие меры. Гитлер действительно издал такой приказ.

Фор: Разве «казнить без суда лиц, являющихся террористами или не являющихся таковыми», — это слова Беста в документе — не должно рассматриваться как призыв к убийству?

Риббентроп: С самого начала я категорически возражал против таких мер, и также доктор Бест. Мы дошли до того…

Фор: Подсудимый я не хочу сказать, что вас устраивало положение вещей. Я просто спрашиваю вас, знали ли вы об этом. Верно?

Риббентроп: Да, это так. Гитлер хотел этого. Отдельных деталей я не знаю.

Фор: Я вас не спрашиваю о деталях.

Риббентроп: Какие распоряжения последовали за этим, я не знаю. Насколько мне известно, они проходили через другие инстанции.

Фор: Я отмечаю, что вы были полностью в курсе этого приказа Гитлера, который был отдан в тот день относительно совершения этих убийств. Таким образом, вы считали нормальным входить в правительство, главой которого был убийца?

Риббентроп: Нет, правда, в совершенно другом, в совершенно другом…

Фор: Хорошо, хорошо, ответьте, пожалуйста.

Риббентроп: Нет, здесь имели место обстоятельства совершенно противоположного характера. Фюрер был сам очень недоволен Бестом и приказал другой инстанции заниматься рассмотрением этого вопроса, так как Бест, так же как и я, были против.

Фор: Я прошу ответить на мой вопрос очень кратко. Вы можете пояснить подробности через вашего защитника.

Теперь о Дании. Здесь были осуществлены мероприятия в отношении депортации евреев из страны. Вы занимались этим?

Риббентроп: О том, что было с евреями в Дании, я ничего не знаю.

Фор: Вы об этом никогда не слышали?

Риббентроп: Я помню, что я как-то говорил с Бестом об этом. Бест сказал мне, что еврейский вопрос не имеет никакого значения в Дании. Поэтому он не хотел предпринимать ничего особенного в отношении евреев в Дании. Я согласился с ним в этом.

Фор: Я попрошу, чтобы вам дали документ 2375-ПС. Я хотел бы огласить второй абзац этого документа. Документ является письменным показанием под присягой Мильднера, который был полковником полиции в Дании.

«В качестве командующего я являлся подчиненным Беста. Будучи против преследования евреев из-за соображений практического и морального порядка, я запросил у Беста объяснения причины проведения этих мероприятий. Бест заявил мне, что министру иностранных дел империи, безусловно, было известно о намерении Гитлера уничтожить евреев в Европе. Он представил Гитлеру доклад по еврейскому вопросу в Дании и ходатайствовал перед Гитлером о высылке евреев из Дании. Бест также заявил мне, что Риббентроп выразил опасение, что он не сможет нести ответственность в том случае, если евреи останутся в Дании. Таким образом, Бест сам будет вынужден проводить в жизнь меры, предложенные Риббентропом Гитлеру. О своей беседе с Бестом я могу в заключение сказать, что он поддерживал с Риббентропом непосредственный контакт лично или по телефону».
Вы прочли это, не так ли?

Риббентроп: Все, что здесь написано, — неправильно.

Фор: Хорошо. Тогда я попрошу, чтобы вам передали документ 3688-ПС. Это — нота от 24 сентября 1942 г., подписанная Люттером, который был вашим сотрудником. Я хотел бы зачитать вам два первых абзаца этого документа:

«Господин министр иностранных дел отдал мне сегодня по телефону приказ по мере возможности ускорить эвакуацию евреев из различных стран Европы в связи с тем, что повсюду евреи настроены против нас, и должны рассматриваться как ответственные за акты саботажа и за покушения»

«После общего доклада по вопросу об эвакуации евреев, которое производится в настоящее время в Словакии, Хорватии, Румынии и на оккупированных территориях, министр иностранных дел отдал приказ провести теперь эвакуацию евреев из Болгарии, Венгрии и Дании и в связи с этим вступить в переговоры с датским, болгарским и венгерским правительствами».

Я считаю, что этот второй документ подтверждает указания первого о вашем участии в угоне евреев из Дании. Согласны ли вы с этим?

Риббентроп: Это правильно, фюрер тогда намеревался эвакуировать евреев из Европы в Северную Африку и на Мадагаскар. Он дал мне приказ обратиться к некоторым правительствам Европы и обсудить с ними вопрос об эвакуации евреев из Европы. Он также поручил мне вести с ними переговоры об удалении евреев с военных и правительственных должностей. Такие указания действительно были даны мною министерству иностранных дел. О них было также сообщено некоторым правительствам. И если я правильно помню, определенные правительства несколько раз приближались к такому решению. Речь, как известно, шла об эвакуации евреев в одну из частей Северной Африки. Это правильно. Могу я вернуться к письменным показаниям? Эти письменные показания чистая фантазия полковника Мильднера и совершенная неправда.

Фор: В любом случае, вы признаете…

Риббентроп: Доктор Бест обсуждал со мной еврейский вопрос, и он сказал, что касается Дании, вопрос не имеет существенного значения, поскольку там не было много евреев. Я объяснял ему, что ему придется дать событиям развиваться собственным ходом. Это правда.

Фор: Таким образом, вы признаете, что документ, подписанный Люттером, полностью соответствует действительности и что вы отдали приказ начать эвакуацию евреев из Дании? Ведь в письме говорится именно об этом.

Риббентроп: Нет, это неправильно. Я не знаю этого документа Люттера.

Фор: Отвечайте прямо на мои вопросы, чтобы не тратить много времени. Вы придерживаетесь мнения, что оба эти документа не соответствуют действительности? Перейдем к другому вопросу.

Немецкое посольство в Париже…

Риббентроп: Нет, этого я не сказал. Это не так. Я сказал, что я не знаю этого документа. Правильно то, что Гитлер дал мне указание сообщить министерству иностранных дел, чтобы оно обратилось к отдельным правительствам с предложением разрешить еврейский вопрос следующим образом: удалить евреев из важных правительственных учреждений и получить согласие на эвакуацию евреев из Европы.

Фор: Германское, посольство в Париже находилось в вашем подчинении, не так ли?

Риббентроп: Германское посольство в Париже — вы говорите о германском посольстве при правительстве Виши — получало, конечно, указания от меня

Фор: Перед Трибуналом уже был оглашен документ французского обвинения 1061, в котором вы определили задачи, возлагаемые на посла Абеца. Я напомню вам, что вы поручили Абецу взять под охрану все произведения искусства-государственные или частные, как, например, те, которые принадлежали евреям, в соответствии с особыми инструкциями, которые излагаются в этом документе. Абец выполнил эту миссию, разграбив произведения искусства во Франции.

Риббентроп: Нет, это неправильно

Фор: Тогда я попрошу, чтобы вам передали документ 3766-ПС. Я хотел бы вместе с вами ознакомиться с несколькими строками из этого документа. Это — доклад военной администрации, который был распространен в семистах экземплярах. Он озаглавлен: «Доклад по вопросу об изъятии французских произведений искусства германским посольством и штабом Розенберга во Франции». Если вы обратитесь к странице 3, то увидите, что пометка на полях представляется весьма показательной «Германское посольство — попытка изъять картины из Лувра»

Страница 4, я читаю первое предложение сверху страницы…

Риббентроп: Когда я могу обратиться к отдельным положениям? Не ко всем, или здесь и как?

Фор: Когда я задам вам вопрос. Я зачитаю отрывок:

«Посол Абец, нарушая, таким образом, запрещение военного руководства, предпринял меры для того, чтобы вывезти произведения искусства из Лувра, которые были взяты на сохранение».
Вы были в курсе этого?

Риббентроп: Нет, я утверждаю, что это не так и что посол Абец не изъял ни одного предмета искусства из Лувра. Я хотел бы здесь упомянуть, что однажды французское правительство хотело подарить мне одну картину Буше, которая находилась в Лувре. Эта картина была послана ко мне в Берлин, но я отослал эту картину.

Вот все то, что мне известно о тех картинах и других предметах искусства, которые находились в Лувре. Я никогда не изымал ни одной картины из Лувра, так же как и министерство иностранных дел.

Фор: Вы утверждаете, что этот доклад не соответствует действительности?

Председательствующий: Что за доклад вы представили ему?

Фор: Документ 3766-ПС.

Председательствующий: Я знаю, но, что это за документ?

Фор: Это доклад немецкой военной администрации, из серии американских документов ПС. Трибунал получил общее удостоверение относительно настоящего.

Председательствующий: Захваченные документы?

Фор: Да, захваченные документы. Я поясню Трибуналу, что этот захваченный доклад содержит множество других отрывков относительно действий Абеца, но подсудимый заявил, что доклад неточен относительно одного из отрывков, я не буду продолжать зачитывать документ в целях экономии времени.

Кроме того…

Риббентроп: Но это не захваченный документ и не доклад.

Фор: Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы. Мы сейчас не разбираемся с вашими возражениями. Ваш защитник сможет допросить вас позднее.

Хорн: Я прошу вашего разрешения установить происхождение документа представленного подсудимому. Если заявляется, что это захваченный документ и затем, что это не захваченный документ, следует разрешить вопрос здесь и сейчас.

Фор: Я уже указал, что этот документ относится к серии ПС захваченных документов. Трибунал имеет много таких документов и я не думаю, что их подлинность оспаривается.

(Обращаясь к подсудимому) Теперь я задам вам следующий вопрос…

Председательствующий: Вы будете задавать дальнейшие вопросы относительно документа?

Фор: Нет, господин Председательствующий.

(Обращаясь к подсудимому) Относительно вопроса культурных ценностей, Абец также касался вопроса общего обращения с евреями, не так, ли?

Риббентроп: У Абеца не было никаких поручений на это. Насколько я знаю он не имел ничего общего с еврейским вопросом. Этот вопрос был поручен иным ведомствам.

Фор: Не правильно ли то, что в октябре 1940 года Абец связался с вами, чтобы решить вопрос о положении евреев германского и австрийского происхождения, которые находились во Франции?

Риббентроп: Этого я не знаю.

Фор: Я хочу показать вам документ ЕС-265. Это — телеграмма Абеца, датированная 1 октября 1940 г. Я хочу огласить для вас только первую и последнюю фразы:

«Решение еврейского вопроса на оккупированных территориях Франции требует, помимо прочих различных мер, как можно более скорого вынесения решения в отношении евреев германского происхождения, которые жили в империи перед началом войны».
Последняя фраза:

«Предложенные меры должны рассматриваться лишь как первый шаг к решению всего этого вопроса. Я оставляю за собой право делать дальнейшие предложения. Прошу сообщить ваше согласие по телефону».
Риббентроп: Могу я сначала прочитать телеграмму?

Председательствующий: Это не очень быстро.

Фор: Да.

Риббентроп: Если я не ошибаюсь, в этой телеграмме речь идет о том, чтобы австрийские и немецкие евреи были бы отправлены из Франции в Германию и Австрию. Я с этой телеграммой не был знаком. Я вижу ее здесь впервые и поэтому не могу дать никаких разъяснений. Вероятно, она представляет собой одну из рутинных мер касающихся министерства иностранных дел в ходе рабочего дня; помимо этого, такие вопросы решались иными ведомствами, но не нашим.

Фор: Если вы посмотрите на левую часть телеграммы, то увидите список лиц, кому она предназначалась. Всего там указано девятнадцать адресатов, среди которых есть и вы сами. Не так ли? Ваша фамилия — на втором месте.

Риббентроп: Я позволю себе заметить, что каждый день около четырехсот, пятисот, шестисот, восьмисот таких телеграмм и писем прибывало в мое бюро, но лишь два процента из этого числа представлялись мне.

Фор: Помимо вопроса о евреях германского и австрийского происхождения ваши сотрудники и подчиненные в посольстве занимались также и французскими евреями. До того как я вам задам вопрос, я хотел бы огласить вам две фразы из документа, который был предъявлен Трибуналу как французский документ № 1207. Это — отчет Даннекера, который был уполномоченным по еврейскому вопросу во Франции. Вот что сообщает Даннекер в заключительной части отчета:

«В этом смысле я не могу говорить по этому вопросу, не упомянув о той, действительно дружественной поддержке, которая была нам оказана в нашей работе со стороны посла Абеца и его заместителя атташе Шлейера, а также со стороны штурмбаннфюрера советника посольства Цейтшеля. Я хочу уточнить, что германское посольство в Париже охотно пошло навстречу и предоставило значительную денежную сумму для финансирования антиеврейского института и будет продолжать направлять сюда свои вклады».
Из этого документа явствует достаточно четко, что Абец, Шлейер и Цейтшель оказывали достаточную помощь.

Председательствующий: Господин Фор, мы не видим где вы читаете.

Фор: Господин Председательствующий, этот документ не был передан вам в этой папке, потому что уже представлялся Трибуналу. Я просто хочу зачитать два предложения из него.

Председательствующий: Хорошо.

Фор: Следовательно этим документом доказывается, что трое чиновников немецкого посольства, Абец, Шлейер и Цетцелль сотрудничали с Даннекером в урегулировании еврейских дел. Так следует из документа?

Риббентроп: На этот вопрос я должен ответить: «Само собой разумеется». Они, конечно, занимались во Франции еврейским вопросом, это совершенно ясно. Но я могу здесь также сказать, что французское обвинение, конечно, осведомлено о том, что посол Абец получал указания от меня, но что он также действовал и по собственной инициативе. Само собой разумеется, что посольство также участвовало во всем этом в какой-то степени, за что я и беру на себя ответственность. Но я хотел бы еще раз повторить, что деятельность посла Абеца протекала вразрез с моими указаниями. Если учесть антисемитскую позицию и политику германского правительства, то станет совершенно ясно, что это отражалось на деятельности всех германских учреждений и что каждое из них в какой-то степени занималось этим вопросом. Задачей министерства иностранных дел было — действовать в духе регулирования всех возникающих трудностей, после того как в министерство поступали соответствующие документы. Мы часто должны были проводить мероприятия в духе антисемитской политики, но мы также часто пытались решать эти вопросы в компромиссном духе. Таким образом, за проведенные во Франции мероприятия против евреев германское, посольство фактически не ответственно.

Фор: Я хотел бы обратиться к другому документу № 1210, который является вторым докладом Даннекера от 22 февраля 1942 г.

Риббентроп: Я хотел бы сказать, что я не знаю, кто такой Даннекер.

Фор: Я вам оказал, что Даннекер был уполномоченным по еврейскому вопросу во Франции. Итак, на странице 3 этого документа имеется выдержка под заголовком: «Мероприятия», — из которой я оглашаю лишь одну фразу: «До настоящего времени были проведены три крупных мероприятия, направленных против парижских евреев».

Если вы обратитесь к последней странице документа, предпоследний абзац, там найдете следующее:

«Начиная с половины 1941 года, каждую неделю по вторникам собирались совещания, в которых принимали участие следующие отделы: 1, 2 и 3 — это военное командование, 4 — германское посольство в Париже, 5 — специальный штаб рейхслейтера Розенберга»

«В результате этих совещаний, учитывая, разумеется, некоторые, очень редкие исключения в отдельных случаях, была получена возможность осуществления единой политики в отношении евреев на оккупированных территориях».

Из этого документа со всей очевидностью явствует, что ваши сотрудники были согласны с политикой по еврейскому вопросу, проводимой на оккупированной территории, а эта политика заключалась в аресте евреев. Не так ли?

Риббентроп: Насколько мне известно, они выполняли те задания, которые получало германское посольство. И вполне понятно, что они включались в общую политику.

Фор: Я хочу далее представить французский документ № 1220 — это письмо из германского посольства от 27 мая 1942 г., адресованное начальнику полиции безопасности и СД во Франции. Прежде чем задать вам вопрос, я оглашаю два первых абзаца из этого письма:

«Как следствие моей беседы с гауптштурмфюрером Даннекером от 27 июня, в ходе которой последний указал, что ему необходимо в возможно более короткий срок изолировать 50 тысяч евреев из неоккупированной зоны для отправки на восток и что, с другой стороны, нужно было поддержать мероприятие Даркье де Пельпуа, генерального уполномоченного по еврейскому вопросу, я тут же об этом деле сообщил послу Абецу и советнику Рану Советник Ран должен после полудня встретиться с президентом Лавалем. Он (Ран) обещал мне, что тут же переговорит с ним об отправке 50 тысяч евреев, а также о предоставлении специальных полномочий Даркье де Пельпуа, в соответствии с уже изданными законами о немедленном предоставлении ему обещанного доверия».
Был ли вам известен этот демарш относительно 50 тысяч евреев?

Риббентроп: Нет, я об этом ничего не знал.

Фор: Если ваши сотрудники Абец, Ран и Шлейер предпринимали подобные шаги, не информируя вас о них, то не объясняется ли это тем, что они считали, что действуют в духе ваших общих инструкций?

Риббентроп: Они в Париже действовали весьма самостоятельно. Но я еще раз заявляю: за все то, что они сделали, я беру на себя полную ответственность. Однако, я не знал о каких-либо предложениях предусматривающих меры против 50 000 евреев. И я даже не знаю, были ли приняты меры по этому поводу, и каким образом эти господа участвовали в вопросе. Из письма это непонятно. Я знаю, только одну вещь, что моей общей инструкцией предусматривалось осторожное обращение с такими вопросами, чтобы преодолевать трудности согласно моим общим воззрениям и не делать того, чтобы усложнило вопрос, а напротив сглаживало его. Больше мне нечего добавить.

Фор: Во время допроса вашего свидетеля Штейнграхта представитель английского обвинения предъявил документ № 3319-ПС. Я обращаюсь к этому документу в связи с таким вопросом.

В этом документе имеется протокол заседания или совещания, на котором присутствовали все лица, связанные с решением еврейского вопроса, находившиеся в различных дипломатических миссиях в Европе. Это совещание состоялось 3–4 апреля 1944 г. в Крумухюбеле. Это совещание было созвано Шлейером. Об этом уже говорилось здесь. Я полагаю, вы знали об этом совещании?

Риббентроп: Я об этом слышу в первый раз.

Фор: Документ уже приобщен; конгресс проводился…

Риббентроп: Я знаю только об одном конгрессе, о котором я просил Фюрера не проводить его. Об этом мне известно. Но я ничего не знаю о конгрессе, который проводился. Расскажите мне о подробностях.

Фор: Документ был вручен Трибуналу, и я хочу задать вам один вопрос. Вы показали, что вам не было известно об этом совещании, на котором присутствовал тридцать один человек, причем почти все они принадлежали к дипломатическому корпусу. Я вам указываю, что в ходе этого совещания советник посольства фон Тадден сделал заявление, которое было записано в следующей форме:

«Оратор изложил, почему нужно отказаться от сионистского решения еврейского вопроса в связи с Палестиной и от других подобных решений и почему следует осуществить депортацию евреев на восточные территории».
Я утверждаю, что это заявление, которое было сделано советником посольства перед тридцатью одним человеком, которые находились в вашем министерстве, полностью освещает ваше отношение к этому вопросу.

Риббентроп: Я еще раз указываю на то, что я ничего не знаю о совещании, которое якобы состоялось по этому вопросу. Могу я, начать с того, чтобы вы конкретизировали вопрос? Я ничего не понимаю. Я уже сказал вам, что я ничего не знал о каком-либо конгрессе, за исключением, того который я просил не проводить. Должен был проводиться международный конгресс. Я ничего не знаю о конгрессе дипломатов. Вы могли бы дать мне документ, чтобы я мог ответить?

Фор: Я не собираюсь показывать вам документ. Я прочитал одно предложение из документа, и я просто спрашиваю вас, согласуется ли это мнение с данной фразой. Ответьте мне «да» или «нет»

Риббентроп: Тогда я прошу вас повторить предложение. Я хочу снова убедиться, что такой конгресс не проводился; это не правда.

Хорн: Господин Председательствующий, я возражаю данному вопросу, если подсудимому не предоставляется шанс на правдивый ответ.

Председательствующий: Трибунал думает, что вопрос допустим.

Фор: Я спрашиваю вас соответствовало ли предложение вашему мнению.

Риббентроп: Повторите пожалуйста предложение. Я не очень его понял.

Фор:

«Оратор изложил, почему нужно отказаться от сионистского решения еврейского вопроса в связи с Палестиной и от других подобных решений и почему следует осуществить депортацию евреев на восточные территории».
Это было вашим тезисом?

Риббентроп: Нет.

Фор: Было ли доведено до вашего сведения то, что итальянские власти во Франции оказывали поддержку евреям в связи с преследованиями их немцами?

Риббентроп: Да, я помню, что там действительно что-то такое было, но точно сейчас я сказать не могу.

Фор: Предприняли ли вы какие-либо шаги, обратившись к итальянскому правительству в связи с этим?

Риббентроп: Я помню, что я как-то раз говорил или с Муссолини, или с Чиано о том, что во Франции в последнее время имели место акты саботажа. Тогда же мы затронули еврейский вопрос.

Фор: Я прошу, чтобы вам показали документ Д-734. Эта нота озаглавлена: «Отчет о беседе между имперским министром иностранных дел и дуче в присутствии фон Макензена, Альфиери и Бастианини 25 февраля 1943 г». Я хочу огласить второй абзац этого документа:

«Кроме того, министр иностранных дел высказался по еврейскому вопросу следующим образом: «Дуче знает, что в отношении обращения с евреями Германия заняла радикальную позицию. Это стало еще более наглядно вследствие размаха, который приняла война с Россией. Германия вывезла с немецких территорий и с территорий, оккупированных немцами, всех евреев в резервации на Восток. Он, министр иностранных дел, знает, что эти меры рассматриваются как жестокие, а именно так они рассматриваются противником. Тем не менее их необходимо предпринимать для того, чтобы успешно вести войну».

Я оглашу теперь следующий, четвертый абзац:

«Франция также предприняла в отношении евреев исключительно полезные меры. Они носят временный характер. Окончательное решение вопроса будет заключаться в депортации евреев на Восток. Он, министр иностранных дел, знает, что в рядах итальянской армии, так же как иногда и среди немецких военных, еврейский вопрос не всегда бывает понят во всей его значимости. Только таким образом следует объяснить приказ высшего командования, в соответствии с которым меры, принятые французскими властями, побуждаемыми к этому немцами, в отношении евреев и направленные против них, не должны были проводиться в жизнь в итальянской зоне Франции. Дуче возразил, что эти сведения не являются достоверными, и заявил, что это лишь особая тактика французов, которые стремятся вызвать разногласия между Германией и Италией».

Теперь я хочу вас спросить о следующем. Только что вы нам сказали, что вы хотели вывезти всех евреев на Мадагаскар. Что, разве Мадагаскар является резервацией на Востоке, о которой говорится в этом документе?

Риббентроп: Это был план фюрера. Документ касается факта крупно масштабной системы шпионажа раскрытой я уверен во Франции. Фюрер послал меня, пока я был на отпуске в Италии и попросил меня поговорить с Муссолини и посмотреть на эти дела так, что евреи вовлечены в акты саботажа и шпионажа, итальянское правительство или итальянская армия не вмешиваются в предотвращение таких действий. Также я хочу определенно заявить, что я знал, и это было планом Фюрера, чтобы европейские евреи были переселены в большом количестве на Мадагаскар, Северную Африку, или в резервации на Востоке. Это было общеизвестно в Германии. Вот чего мы здесь касались, и я также знал, что в то время происходили некоторые печальные вещи, и я уверен, что Фюрер был убежден, что все это связано с еврейскими организациями юга Франции. Я теперь вспоминаю очень хорошо, что в то время я обсуждал вопрос с Муссолини и убеждал его одобрить подходящие меры, поскольку эти евреи готовили информацию для британской и американской разведки. По крайней мере, и я, и Фюрер постоянно получали такую информацию.

Фор: Вы сказали, не так ли, что все евреи были депортированы в восточные резервации? Верно? Ответьте «да» или «нет».

Риббентроп: Одобрял ли я это?

Фор: Германия депортировала всех евреев с немецкой территории и территорий оккупированных ею в восточные резервации. Это правда или нет?

Риббентроп: Я не знаю подробностей документа. Я не знаю, что именно я говорил. Но в любом случае я знал, что Фюрер приказал, чтобы евреи из оккупированных территорий Европы были перемещены в резервации на Востоке и расселены там. Это я знаю. Проведение таких мер, однако, не являлось моей задачей как министра иностранных дел, но я знаю, что это была воля Фюрера. В связи с этим, я помню, что я получил приказ от него обсудить вопрос с итальянским правительством, чтобы они также применяли соответствующие меры относительно еврейской проблемы. Это относилось и к другим странам, мы часто посылали такие телеграммы, чтобы эти страны решали еврейский вопрос.

Председательствующий: Господин Фор вы читали свидетелю, второй абзац начинающийся: «Далее министр иностранных дел Рейха затронул еврейский вопрос…?

Фор: Да, господин Председательствующий, второй абзац. Это абзац я зачитал.

Председательствующий: Документ является новым, не так ли?

Фор: Да, господин Председательствующий, этот документ я хочу приобщить под номером экземпляр РФ-1501. Он относится к серии «Д»; он Д-734 в британской книге документов.

Председательствующий: Признает ли подсудимый соответствие документа разговору?

Риббентроп: Не могу сказать определенно, что я говорил в то время господин Председательствующий; я только помню, и почерпнул это из этого документа, из этих слов, что евреи распространяли новости из британских и американских источников. Я помню, что в то время крупная шпионская и саботажная организация существовала тогда, и эта приводило к большим проблемам во Франции, и что Фюрер приказал мне обсудить вопрос с Муссолини, поскольку итальянцы противостояли мерам, введенным нами во Франции. Я говорил Муссолини и рассказывал ему, что Фюрер был того мнения, что, относительно этого вопроса, нам следует прийти к определенному пониманию.

Председательствующий: Я думаю, подсудимый, вы уже говорили нам об этом. Я спросил вас, согласны ли вы с тем, что документ соответствует разговору.

Риббентроп: Я считаю определённые положения этого доклада неверными, но в основном положение было таким как я его объяснил.

Фор: Вы сказали также, что вы и с Хорти беседовали по еврейскому вопросу

Риббентроп: Да, я должен был несколько раз говорить с венгерским правительством по этому вопросу, чтобы оно предприняло какие-либо меры против евреев. Фюрер настаивал на этом. Я часто говорил по этому вопросу с венгерским посланником. В этих беседах мы обсуждали следующее. Я предлагал ему сконцентрировать все еврейское население в одной части Будапешта, мне кажется, даже за Будапештом. Второй вопрос, который мы обсуждали, был следующий. Я просил его освободить с видных правительственных должностей евреев, поскольку последние использовали свое влияние для заключения сепаратного мира.

Фор: Здесь уже был предъявлен документ, касающийся этих переговоров, которые вы вели с Хорти. Это было 17 апреля 1943 г. Это документ Д-736.

Во время допроса вашего свидетеля Шмидта представитель английского обвинения спросил его, признает ли он, что он сам составлял этот протокол. Это было подтверждено Шмидтом. Здесь имеется следующее указание в конце первого абзаца. «Министр иностранных дел заявил, что евреи должны быть либо уничтожены, либо направлены в концентрационный лагерь. Другого решения быть не может».

Вы действительно это сказали?

Риббентроп: Нет, в такой форме я этого не сказал. Эти записи были сделаны посланником Шмидтом несколько дней спустя после беседы Гитлера с Хорти. У меня действительно тогда было поручение поговорить с венгерским правительством относительно разрешения еврейского вопроса. Во время посещения Хорти фюрера Гитлер начал беседу на эту тему, причем в очень откровенных тонах. После этой беседы я разговаривал с посланником Шмидтом и сказал ему, что я не совсем понял фюрера. Таким образом, я не делал тогда высказываний в такой форме. Очевидно, Хорти сказал, что не может же он убить всех евреев. Возможно, что после этого я попытался воздействовать на Хорти в том направлении, чтобы он что-нибудь сделал с будапештскими евреями, чтобы он сконцентрировал, наконец, евреев в одной части Будапешта, о чем фюрер так давно мечтал. Может быть, в этот момент и я высказал свои возражения, сделал какое-нибудь замечание.

Я могу также добавить, что ситуация в то время была следующей: мы получали периодические указания от Гиммлера, что он хочет разобраться с венгерскими евреями лично. Я этого не хотел, поскольку, тем или иным путем могли возникнуть политические сложности за границей.

Впоследствии, действуя согласно воле Фюрера, которого чрезвычайно раздражал этот вопрос, я, как известно, периодически пытался сгладить проблему, и в то же время, заставить венгров предпринять что-либо в этом направлении. Следовательно, из длинного разговора, было выделено и обобщено краткое замечание, содержащие такое заявление, и это совсем не значит, что я желал смерти евреям. Это на 100 процентов противоречило моему личному убеждению.

Фор: Я не понимаю, ответили ли вы на мой вопрос или нет. Я спрошу вас снова. Доклад верен, или нет?

Риббентроп: Нет, в такой форме не верен. Эти записи, я лично никогда не видел этих записей; также я хочу сказать, что это бессмыслица и неправильно истолковано. Я не видел этих записей ранее; я увидел их впервые в Нюрнберге.

Я только могу сказать, что возможно случилось следующее. Я могу сказать…да «евреев нельзя истреблять или мучить, так, что пожалуйста сделайте, что-нибудь согласно приказу Фюрера, чтобы он наконец был удовлетворен, для централизации евреев»

Такой была наша цель, в любом случае. Мы не хотели обострять ситуацию еще сильнее, но мы пытались сделать, что-нибудь в Венгрии, чтобы другое ведомство не забрало вопрос себе, соответственно создавая политические трудности заграницей для министерства иностранных дел.

Фор: Вы знали в то время, что многих евреев депортировали. Это следует из ваших объяснений.

Председательствующий: Подождите, пожалуйста. Вы закончили с этим документом?

Фор: Я продолжу говорить об общих вопросах.

Председательствующий: Вы с ним закончили не так ли?

Фор: Да.

Председательствующий: Что же подсудимый, Трибунал хочет знать, вы говорили регенту Хорти, чтобы евреев отправляли в концентрационные лагери.

Риббентроп: Я считаю это возможным в этом случае, в то время, мы получили приказ, чтобы был создан концентрационный лагерь рядом с Будапештом или где — то еще, чтобы евреи были централизованы там, и Фюрер проинструктировал меня задолго до обсуждения с венграми возможного решения венгерского вопроса. Это решение состояло из двух пунктов. Первый удаление евреев с важных государственных позиций и второе, поскольку в Будапеште было много евреев, централизовать евреев в определенных кварталах Будапешта.

Председательствующий: Как я понял из вашего суждения, документ неточен.

Риббентроп: Да, не точен. Я так это представляю господин Председательствующий, что, когда документ зачитывался, можно представить, что я допускал возможность мучений евреев. Это совершенно неправильно, но я хочу сказать, что я позднее утверждал, что понятно, я желал, как-либо разрешить в Венгрии еврейский вопрос. Я часто говорил об этом с Фюрером, говоря, что еврейская проблема в Венгрии должна быть решена.

Председательствующий: Вы нам уже это говорили. Я хочу спросить вас о следующем: вы предлагали Шмидту, который составлял меморандум, придумать последние несколько предложений, начинающиеся со слов:

«Евреи не представляют организованной ценности. Несмотря на страхи, о которых он, Фюрер, периодически слышит в Германии, без евреев все проходит нормально. Там где евреи предоставлены сами себе, например, в Польше, доминирует ужасная нищета и упадок. Они просто паразиты. В Польше, этом государстве вопрос ясен. Если евреи не хотят работать, их расстреливают. Если они не работают они исчезают. С ними нужно обращаться как с туберкулезной бациллой, которая есть в здоровом теле. Это не жестокость — если любой вспомнит, что даже невинные существа, такие как зайцы и олени, убиваются, не причиняя вреда. Почему звери, которые хотят принести нам большевизм должны сохраняться? Нации, которые не сбросили с себя евреев растворились. Один из самых показательных примеров падения, то что люди, которые раньше гордились, персы, теперь влачат, жалкое существование как и армяне».
Вы предполагаете, что Шмидт придумал эти предложения или вообразил их?

Риббентроп: Господин Председательствующий, я хочу добавить, что я лично был опечален такими словами Фюрера, и я не совсем понимал их. Но вероятно, такое отношение можно понять, если мы вспомним о том, что Фюрер верил, что война началась из-за евреев, и что затем привело его к фанатичной ненависти к евреям.

Я помню, что позднее, после этого совещания, я обсуждал с переводчиком Шмидтом и двумя господами, тот факт, что Фюрер впервые использовал такие выражения в связи с еврейской проблемой. Эти слова определенно не придумывались Шмидтом. Фюрер сам так выражался в то время. Это правда.

Председательствующий: Да, господин Фор.

Фор: Из документа следует, что вы думали о концентрационных лагерях в Венгрии и еще вчера вы сказали, что не знали о таких лагерях в Германии. Это так?

Риббентроп: Я не знаю, о том, что в Венгрии были концентрационные лагери, но я сказал, что Фюрер проинструктировал меня попросить Хорти попросить венгерское правительство сконцентрировать евреев Будапешта, в определенных частях города Будапешта. Что касается концентрационных лагерей в Германии, я уже говорил, вчера о моих знаниях по этому поводу.

Фор: Вы признали, что знали о гитлеровской политике депортации всех евреев и вы признали, что поскольку вы были компетентны как министр иностранных дел, вы проводили такую политику, не так ли?

Риббентроп: Как верный сторонник я подчинялся приказам Фюрера даже в этой сфере но я всегда делал все возможное, чтобы облегчить ситуацию, насколько возможно. Это могут заявить и подтвердить многие свидетели. Даже в 1943 я предлагал обширный меморандум Фюреру в котором я призывал его полностью изменить еврейскую политику. Я также могу привести другие примеры.

Фор: Если я правильно понял ваши показания вы морально противостояли преследованию евреев, но помогали от них избавиться, не так ли?

Риббентроп: С самого начала моего допроса я периодически говорю, что в этом смысле я никогда не был антисемитом. Но я был преданным сторонником Адольфа Гитлера.

Фор: Помимо еврейского вопроса, вы также занимались арестами французов, не так ли?

Риббентроп: Аресты французов…

Фор: Да. Отдавали ли вы или нет приказы арестовывать французов?

Риббентроп: Очень возможно, что это было именно так.

Фор: Можете ли вы дать дополнительные объяснения?

Риббентроп: Нет. Я сейчас не могу припомнить никаких деталей, но я помню, что производились аресты французов. В какой степени это исходило от нас, я не знаю. В 1944 году, незадолго до вторжения, фюрер издал приказ арестовать большое число авторитетных лиц, участников движения сопротивления. Он знал, что мы также приняли участие в этих арестах. Но сейчас я не помню более подробных деталей этих событий.

Это был вопрос ареста тех элементов, которые раздували огонь движения сопротивления на случай вторжения, и атаковали бы немецкие армии с тыла. Но я не могу сказать ничего конкретного.

Фор: Я хочу, чтобы вам показали сейчас документ под номером 1506. Это письменные показания доктора Кнохена. Я оглашу вам несколько выдержек из этого документа.

«В конце 1943 года — должно быть, в декабре — в министерстве иностранных дел состоялось совещание по вопросу о том, какие мероприятия должны быть проведены во Франции. Так как я находился в Берлине, мне предложили участвовать в этом совещании. На совещании присутствовали: министр иностранных дел фон Риббентроп, государственный секретарь Штейнграхт, посол Абец, другой сотрудник министерства иностранных дел, фамилию которого я забыл, начальник Зипо и СД, повидимому, Кальтенбруннер, представитель, военного командования полковник Коссман, если я правильно помню.

«Министр сообщил следующее: Фюрер указывает, что отныне Франции следует уделять более внимания: надо, чтобы силы противника не увеличивались, поэтому все германские службы должны выполнять свои задачи более эффективно»

Я пропущу абзац и далее…

«Он видит, что в случае вторжения возрастает угроза со стороны французских кругов, которые не хотят сотрудничать с немцами и ведут нелегальную борьбу с Германией. Эти круги могут представлять серьезную опасность для войск — такие опасные элементы должны быть обнаружены в сфере экономики, в научной сфере, в политической и в военной сферах, а также во всех общественных кругах, с которыми они могут поддерживать связь. Если надо приводить цифры, то можно было бы арестовать 2 тысячи человек или более. В момент, когда речь идет о защите Европы от врага, нет оснований пугаться проведения таких превентивных мер даже во Франции. На вопрос о том, как надо действовать на практике, министр заявил, что посол Абец возьмет на себя лично эту задачу немедленно и соответственно со всеми требованиями, которые встают в связи с обстановкой»
На этом я прекращаю оглашение документа. Признаете ли вы, что он соответствует действительности?

Риббентроп: Да, я совершенно точно помню об этом документе. Это был приказ фюрера, в котором говорилось о том, что необходимо принять меры для устранения всех опасных элементов, которые могли бы оказывать сопротивление в тылу германской армии. Я считал её совершенно уместной мерой, которую любое правительство, заботящееся о войсках сделало бы.

После получения данного приказа было созвано это совещание. Фюрер хотел, чтобы были произведены аресты большого числа лиц, но только относительно небольшое количество было арестовано тогда.

Впоследствии мы имели сравнительно мало общего с арестами; они в дальнейшем проводились полицией.

Но совершенно ясно, что это совещание прошло в то время, и касалось сделанного тогда, как и предполагалось, арестов тех элементов, которые могли быть опасными в случае вторжения. Это правда.

Фор: У меня больше нет вопросов.

Председательствующий: Трибунал прервется.

(Объявлен перерыв)

Председательствующий: Есть две вещи, которые я хочу сказать. Одна из них относится к обвинению и другая к защите. Желательно, чтобы обвинение оформляло документы для переводчиков, когда они используют документы в ходе перекрестного допроса. Документы не обязательно должны быть на языке, которым пользуется переводчик, но могут быть на каком-нибудь языке, любом языке, размещенном перед переводчиками с целью содействия.

Другое положение относится к тому, что защитники подсудимых не получают свои документы в отделе переводов за хотя бы 2 недели до представления Трибуналу. Трибунал, это правда, сказал, что документы могут подготавливаться Трибуналом или отделом переводов за 2 недели, если возможно. Слова это «если возможно» были восприняты слишком легкомысленно и документы, я говорю, поступают за 48 часов до рассмотрения конкретного дела. Этого времени мало и это приводит к задержкам. Это все.

Додд: Если Трибунал позволит, в ходе перекрестного допроса подсудимого французским обвинением, упоминался документ 3766-ПС и я понял доктора Хорна, сказавшего, что документ не является захваченным. Я так понял это заявление. Я не совсем уверен, что он сказал это, когда подходил к микрофону. Это прекрасно видно из протокола, я хочу сообщить Трибуналу, что это захваченный документ и не знаю в связи, с чем доктор Хорн сделал такое утверждение.

Председательствующий: Доктор Хорн.

Хорн: Господин Председательствующий, у меня не было возможности, — заявлялось о том, что мы не разбирались с захваченным документом, и у меня не было возможности проверить вопрос заранее. Так написано вверху документа 3766-ПС, и у меня не было возможности проверить его поступление. Следовательно, я запрашивал, чтобы этот факт был установлен французским обвинением. Это было мое единственное возражение. Я не отрицаю, что это захваченный документ. Просто я не мог этого подтвердить.

Председательствующий: Остальные обвинители желают задать вопросы подсудимому? Полковник Амен, Трибунал надеется, что вы не будете затрагивать вопросы, которое уже освещались.

Амен: Определенно нет, сэр.

(Обращаясь к подсудимому) Риббентроп, вы говорите на английском достаточно хорошо?

Риббентроп: Раньше я говорил хорошо и думаю я говорю, вполне сносно.

Амен: Почти также как по — немецки?

Риббентроп: Нет, я такого не скажу, но в прошлом я говорил на нем почти как на немецком, хотя я естественно многое забыл за годы и теперь он стал сложнее для меня.

Амен: Вы знаете, что значит «человек — да» на английском?

Риббентроп: «Человек — да» — почти. Человек, который говорит «да» даже, когда он лично — отчасти трудно точно сказать. В любом случае, я не знаю, что вы подразумеваете на английском. В немецком я могу определить его как человека выполняющего приказы, верного и лояльного.

Амен: И, факт в том, что вы были «человеком — да» для Гитлера, верно?

Риббентроп: Я всегда был верен Гитлеру, следуя его приказам, часто расходясь с ним в мнении, имея серьезные споры с ним, периодически угрожавшие мне отставкой, но когда Гитлер давал приказ, я всегда выполнял его инструкции согласно принципам нашего авторитарного государства.

Амен: Итак, вы часто допрашивались мною, до суда, не так ли?

Риббентроп: Да, раз или два, я уверен.

Амен: Итак, я прочту вам определенные вопросы и ответы, которые вы давали в ходе этих допросов, и просто попрошу сказать Трибуналу, давали ли вы мне такие ответы. На эти вопросы можно отвечать «да» или «нет»; вы понимаете?

Риббентроп: Да.

Амен: «Я был верным человеком Фюрера до его последних дней. Я никогда не оставлял его. Я был верным ему до последних дней, последних часов, и я не всегда во всем с ним соглашался. Напротив, я иногда имел очень отличные взгляды, но я пообещал ему в 1941, что я буду хранить ему верность. Я дал ему слово чести, что я не оставлю его в трудностях»

Верно?

Риббентроп: Да, согласно моим воспоминаниям верно. Я не вижу документа и я ничего не подписывал, но насколько я помню, это верно.

Амен: Что же, что вы имели в виду говоря о том, что не приносили ему затруднений?

Риббентроп: Я видел Адольфа Гитлера символом Германии и единственным человеком, который может победить в войне, и следовательно я не хотел создавать, каких-либо сложностей, оставаясь верным ему до самого конца.

Амен: Что же, вы имеете в виду, то, что вы никогда не перечили ему, и вы обещали ему это в 1941, правда?

Риббентроп: Я никогда не причинял ему сложностей, да, я так скажу. Он часто считал меня скорее сложным подчиненным, и что, когда я говорил ему это я не хотел создавать для него проблем.

Амен: В 1941 вы сказали ему, что не стоит вопрос, что если вы в будущем будете не согласны с его мнением, вы никогда не будете отстаивать свою позицию.

(Ответа не последовало) «Да» или «нет»?

Риббентроп: Нет, не совсем так, но…

Амен: Что же, приблизительно так, верно?

Риббентроп: Нет, не таким образом. Я только подразумевал, если я могу пояснить, что я никогда не причинял ему трудностей; если у меня было серьезное расхождение, я просто отказывался от своего взгляда. Вот, что я имел в виду.

Амен: Что же, вы дали ему слово чести в связи с этим, правда?

Риббентроп: Да, это верно, да.

Амен: И в то время вы говорили об отставке, верно?

Риббентроп: Да, это тоже верно.

Амен: И это вызывало его сожаление и болезнь, верно?

Риббентроп: Да.»Болезнь» не верное выражение, но он становился раздражительным. Я не хочу вдаваться в детали.

Амен: Что же, он говорил, что это вредит его здоровью, не так ли, и просил вас прекратить спорить с ним о каких-либо вопросах и делать то, что он говорит? Правильно?

Риббентроп: Я больше не хочу говорить о личных причинах, как и не представляю, чтобы такие вопросы представляли здесь интерес. Это останется личными вопросами между мной и Фюрером.

Амен: Что же, меня это не интересует. Меня интересует только констатация факта, и если вы не клянетесь под присягой, то в таком случае вы клялись Гитлеру, что вы никогда не будете выражать взгляды или поддерживать противоречащие взгляды тому, что желает он. Верно?

Риббентроп: Нет, нет! Это совершенно неправильно, интерпретация ложна. Я сказал Фюреру, что я никогда не буду создавать ему трудностей. После 1941 у меня было много расхождений с ним и даже в то время я всегда озвучивал своё мнение.

Амен: Что же, Риббентроп, независимо от расхождения во взглядах вы никогда не были способны представить их после 1941, не так ли? «Да» или «нет».

Риббентроп: Я не понял вопрос. Пожалуйста, повторите.

Амен: Я сказал, не важно насколько расходились ваши взгляды, или взгляды выражаемые вами Фюреру по любым вопросам после 1941, ваши предложения никогда не противоречили Фюреру. Верно? Вы всегда постоянно делали то, что Фюрер говорил вам делать, независимо от ваших взглядов.

Риббентроп: Вы поставили мне два вопроса. На первый я могу ответить, что это не верно, что Гитлер никогда не принимал моих предложений. Вопрос номер 2, однако, верен. Я могу ответить, на него сказав, что если Фюрер в любое время высказывал мне мнение и приказывал, я осуществлял приказ, что было естественно для нашей страны.

Амен: Другими словами, вы всегда говорили «да», правильно?

Риббентроп: Я выполнял его приказ, да.

Амен: Итак, я собираюсь зачитать вам кое-что еще из ваших показаний:

«Он — упоминается Гитлер — «рассматривал меня ближайшим соратником. У нас были очень серьезные разговоры, и когда я хотел уйти, я обещал ему и откладывал это до последнего момента. Иногда это было сложно, я уверяю вас, держать обещание, и сегодня я сожалею, что давал его. Вероятно, было бы лучше, если бы я не давал его. Это ставило меня в такое положение, что я не мог говорить с Гитлером, в очень серьезные и важные моменты войны, таким образом какой нравился мне, и в которой, вероятно, я мог бы общаться с ним после разговора 1941.

«Я могу объяснить вам это. Если вы не знаете подоплеку событий вы можете вероятно подумать, что как министр иностранных дел в ходе последних лет я могу много рассказать об этом, но я хочу быть и оставаться верным этому человеку, даже после его смерти, насколько возможно. Но я заслужил право подтвердить потомкам, что я сдержу свое обещание и также право показать какую роль я сыграл в этой драме»

Вы делали или нет такие заявления мне под присягой?

Риббентроп: Они..

Амен: «Да» или «нет»?

Риббентроп: Снова здесь два вопроса. По вопросу номер 1, я скажу, что я ничего не знал. По второму вопросу, я ответил «нет». Я определенно никогда не свидетельствовал об этом под присягой. Я давал клятву только дважды, но это не относится к происходящему здесь. Заявление не дословное и может быть не верно переведено. Верно то, что я сказал, что я был верен Фюреру и, что далее у меня было множество споров с ним, что мы не всегда были одного мнения, и что в этом суть моего заявления. Это верно.

Амен: Я задал вам один вопрос, и снова прошу ответить вас «да» или «нет». Вы делали или нет такое заявление такими словами, как я зачитал вам?

Председательствующий: Полковник Амен, он сказал, что это не дословно.

Амен: Но это дословно.

Председательствующий: Это вопрос мнения. Он сказал, что не дословно.

Амен: Что же, хорошо, Ваша Честь.

(Обращаясь к подсудимому) В любом случае, вы видете, что сущность зачитанного вам верна?

Риббентроп: Как я уже сказал, да.

Амен: Риббентроп, вопрос факта, вы свидетельствовали об этом давая показания на английском, не так ли?

Риббентроп: Я часто говорил по английски на допросах, это вполне верно, но было ли точно таким это заявление на английском я не знаю. В любом случае, я повторяю, эти заявления следует так понимать.

Амен: И когда вы давали показания на английском, это была ваша просьба, не так ли?

Риббентроп: Нет, не верно.

Амен: По чьей просьбе?

Риббентроп: Я не знаю. Я уверен просто так было; я не помню. Я уверен я в основном говорил на английском, и немного по немецки. Большую часть времени, однако я говорил по английски.

Амен: Итак, я собираюсь прочитать вам кое-что еще из ваших показаний и прошу вас ответить на тот же вопрос, на который надеюсь вы ответите «да» или «нет»: Вы давали такие показания в ходе допроса:

«Вопрос: Вы чувствуете обязательства перед немецким народом для истории изложить не только хорошие вещи, но и плохие вещи, для их образования в будущем?»

«Ответ: На этот вопрос чрезвычайно тяжело ответить.

«Вопрос: Вы чувствуете противоречие верности Фюреру?

«Ответ: Я не хочу предстать перед немецким народом как неверный Фюреру»

Вы делали такие заявления?

Риббентроп: Да, это вполне возможно, хотя я уже точно не помню. Но это вполне возможно. Так много было сказано за последние месяцы, и затем также, с физической точки зрения, я, как вы знаете, не совсем здоров, так что я не помню каждое слово.

Амен: Хорошо. Теперь посмотрим сможете ли вы вспомнить такие заявления:

«Я всегда открыто говорил Фюреру о своих взглядах, если он хотел услышать их, но я сам держался подальше от всех решений, но если Фюрер уже решил, я согласно моему отношению к Фюреру, слепо исполнял его приказы и действовал в духе его решения. В нескольких решающих событиях внешней политики, я усиленно продвигал свое мнение. Это было в ходе польского кризиса и также в русском вопросе, потому что я считал это совершенно важным и необходимым, но с 1941 у меня был очень малый вес и мне сложно было донести мнение до Фюрера»
Вы помните, что делали такие заявления? «Да» или «нет», пожалуйста.

Риббентроп: Это более или менее правда. Да, я практически помню это.

Председательствующий: Полковник Амен, Трибунал уже слышал долгий перекрестный вопрос подсудимого, и он думает, что это не добавляет много к уже сказанному. Подсудимый уже давал похожие показания.

Амен: Хорошо сэр. Я перейду к другому предмету.

(Обращаясь к подсудимому) Вы свидетельствовали, что существовала строгая черта между политическими и военными вопросами. Верно?

Риббентроп: Между — я не понял.

Амен: Вы свидетельствовали, что было четкое разделение между политическими и военными вопросами.

Риббентроп: Да. Фюрер всегда скорее сильно различал эти два элемента; верно.

Амен: И информация принадлежащая военным была исключительно военной и не была доступна вашему ведомству? Верно?

Риббентроп: Я немного слышал о военных планах; да это так.

Амен: И напротив это правда, что информация, которой владели вы не была доступна военным; верно?

Риббентроп: Я не могу об этом судить, но я уверен, поскольку я не знаю, какую информацию военные получали от Фюрера.

Амен: Что же, вы сказали нам, что в целом план Фюрера заключался в том, чтобы политические и военные каналы были отделены друг от друга. Верно?

Риббентроп: Да, в целом он строго разделял их. Я уже несколько раз говорил об этом. Вот почему я только сейчас ознакомился с многими военными документами. Это совершенно соответствовало указам Фюрера о секретности, чтобы ни один департамент не знал более чем было ему необходимо.

Амен: Итак, этот факт был правдой или нет, Риббентроп?

Риббентроп: Я уже дал свой ответ.

Амен: Фактом является то, что вы имели секретных агентов, которые работали в разных странах на ваше ведомство, для армии, и для флота; не так ли?

Риббентроп: Нет, не верно.

Амен: Вы вполне уверены?

Риббентроп: Да, я убежден.

Амен: Вы клянетесь?

Риббентроп: Вы имеете в виду агентов, которые делали кое-что, которые…

Амен: Которые добывали информация для вашего ведомства, для армии, флота, в то же время?

Риббентроп: Я считал это в высшей степени маловероятным. Конечно, возможно, что Кто-либо или иной, некоторые люди работали в различных департаментах, но это определенно не делалось в организованном масштабе. Организация — мы поддерживали небольшую зарубежную разведывательную службу — и разведывательные службы других ведомств Рейха в основном работавшие, насколько я был информирован, совершенно помимо нас. Возможно, что здесь и там некоторые лица работали на другие, иные ведомства. Это допустимо. Например, некое лицо или Кто-либо из нашей легации, обычно в английской, американской, русской, и других легациях, которые числились помощниками советников или помощниками иного рода, и проводили разведывательную работу для каких-либо организаций.

Амен: Так вы хотите изменить ответ, данный минуту назад; правда?

Риббентроп: Нет, я не хочу ничего изменять. Фундаментально, как организованный процесс, я никогда не вводил каких-либо секретных агентов которые бы работали в различных учреждениях за рубежом. Однако, возможно, что департамент министерства иностранных дел занимающийся такими вопросами мог назначать кого-либо. Однако, это было довольно незначительным делом. Сегодня я скажу «к сожалению». Вполне вероятно, что остальные агенты этого департамента, работали на другие ведомства, на контрразведку или СД, и т.д. Позже мы даже — я хочу добавить следующее: я имел известные разногласия с Гиммлером, о разведывательных службах за рубежом, и только благодаря учреждениям подсудимого Кальтенбруннера я мог получить в свое распоряжение определенную информацию. Но позднее такое соглашение не соблюдалось. Я думаю это не произвело большого эффекта, потому что было уже поздно. Я уверен, это было в 1944.

Амен: Посмотрите на документ номер 3817-ПС, пожалуйста? Вы можете сначала сказать Трибуналу кто такой Альберт Хаусхофер?

Риббентроп: Альберт Хаусхофер был моим бывшим сотрудником и человеком, который, занимался вопросами немецких меньшинств. Вероятно я сначала могу прочитать письмо? Это письмо от Хаусхофера? Оно не подписано.

Амен: Да. Вы прочли?

Риббентроп: Нет, не совсем, еще нет. Могу я прочитать и другие, или только первое письмо?

Амен: Мы перейдем к другим письмам позднее. Я пытаюсь сократить дело насколько возможно. Это письмо освежает вашу память, что Хаусхофер был на востоке изучая различные вопросы и докладывая вам начиная с 1937?

Риббентроп: Я не помню, чтобы тогда он был в Токио, но это возможно.

Амен: Что же письмо адресовано вам и завершается докладом, не так ли?

Риббентроп: Это не письмо от графа Дюркгейма? Чтобы не было путаницы? Но если вы говорите, что это написано Хаусхофером, тогда вероятно он был в Токио; возможно. Я не знакомился с подробностями. Я послал графа Дюркгейма в Токио в то время, но возможно, что Хаусхофер тоже был там. Сейчас я уже все позабыл.

Хорн: Господин Председательствующий, я увидел это письмо только сейчас, оно не полностью датировано и не подписано, но я услышал от полковника Амена, что предположительно оно написано в 1937. В 1937 Риббентроп еще не был министром иностранных дел. Он был назначен министром иностранных дел только 4 февраля 1938.

Амен: Дата есть — 3 октября — письмо среди захваченных документов Хаусхофера.

Риббентроп: Но я считаю, вполне вероятным что это письмо от Хаусхофера, хотя, я точно не помню, чтобы он был в Токио в 1937.

Амен: Что же…

Риббентроп: Он был сотрудником, который работал у нас с ранних лет, но позднее больше занимался вопросами немецких меньшинств, так что я потерял его след в последние годы.

Амен: Я перехожу к другому документу, вы нашли письмо заместителя Фюрера Гесса, где говорится:

«С помощью курьера я лично посылаю вам короткий доклад, который также направлен Риббентропу. В нем кратко изложены мои наблюдения за 4 недели»
Вы видите?

Риббентроп: Да, я вижу письмо. Да, да!

Амен: Перейдем к другому письму, датированному 1 сентября 1937, адресованному вам.

Риббентроп: Да.

Амен: Заканчивается докладом за 4 недели.

Риббентроп: Да, я нашел.

Амен: Теперь мы перейдем к письму датированному 17 декабря 1937.

Председательствующий: Полковник Амен, Трибунал думает, что это очень далеко от вопросов, которые мы рассматриваем.

Амен: Хорошо, сэр. Для меня они показывают, что копии докладов представленных здесь, одновременно направлялись армии, флоту — Рёдеру — и один армии и Риббентропу.

Председательствующий: Да, правда в том, что свидетель сначала ответил, что у него не было агентов, но впоследствии он квалифицировал это так, что у него были агенты.

Амен: Верно, сэр. Если вы думаете, что он с этим согласился…

Я приобщу его как экземпляр США — 790.

Риббентроп: Да, но могу я сказать, что в этом случае мы не разбирались с агентом. Господин Хаусхофер был добровольным сотрудником, в целом интересовавшимся политикой и в особенности вопросом немецких меньшинств. Если он был в Токио тогда, и он несомненно там был, хотя я смутно это помню, тогда я просил поговорить его с несколькими лицами и доложить мне. Он видимо, как я понял из письма, либо потому что был занят или по другой причине, или потому что он знал другого человека, поместил эти доклады в распоряжение иных господ, по своей инициативе. Но он определенно не был агентом отправленным от какого-либо ведомства. Я думаю единственным кто его хорошо знал был Рудольф Гесс; также, я уверен, он никого больше не знал. Я боюсь, что мои идеи неверны; он был частным туристом, который предоставил свои впечатления.

Амен: Итак, я уверен вы говорили Трибуналу, что вы не были близки к Гиммлеру; верно?

Риббентроп: Я всегда говорил, что мои отношения с Гиммлером были хорошими в первые годы, но я с сожалением говорю, что в поздние годы у меня были плохие отношения с ним. Я естественно — это было не очень заметно для окружающих — но я не хочу обсуждать подробности. Многие вещи уже сказаны об этом, и существовали серьезные разногласия между нами в силу причин…

Амен: Меня не интересуют разногласия. В какие годы вы были близки с ним?

Риббентроп: Первые разногласия с Гиммлером появились, я уверен, в 1941, из-за Румынии и сложностей в Румынии. Эти разногласия сглаживались, и естественно для остальных выглядело, что мы работаем сообща, и мы часто обменивались письмами по соответствующим дням рождения и по другим случаям. Но позднее отношения не были очень хорошими. Окончательный разрыв случился в 1941. Ранее я был в хороших отношениях с ним и также разделял его мнение о создании руководящего класса, что было его целью.

Амен: И вы получили по крайней мере 50 приглашений от Гимллера с 1940 по 1941?

Риббентроп: Сколько?

Амен: Пятьдесят?

Риббентроп: Пятьдесят? Нет, это определенно не тот случай. Вероятно пять или около того, я точно не скажу. Но после 1941 отношения между нами были более натянутыми, и позднее они не были хорошими. Остальные, я уверен, уже свидетельствовали об этом.

Амен: Что же, я не хочу тратить на это время…

Председательствующий: Вы касались приглашений Риббентропу?

Амен: Да.

Председательствующий: Трибуналу следует вникать в этот вопрос?

Амен: Что же, сэр, я предполагаю, что множественные приглашения в этих книгах указывают на то, что с Гиммлером обсуждались вопросы концентрационных лагерей и остальные вопросы, которыми лично занимался Гиммлер. Он рассказал Трибуналу, что никогда ничего не слышал о концентрационных лагерях от Гиммлера.

Риббентроп: Я хочу повторить свое заявление, что в то время Гиммлер не обсуждал со мной этот вопрос. Было ли 50 встреч, я не знаю, мы могли часто встречаться несмотря ни на что, но я не помню 50 встреч. Возможно пять или десять, не знаю. Я не уверен, что это имеет значение Конечно мы работали вместе в различных сферах и это сотрудничество было сложным.

Амен: Что же, было много деловых приглашений, которые передавались им, не так ли? Посмотрите на пригласительную книгу Гиммлера и скажите мне подтверждает ли она…

Председательствующий: Полковник Амен, Трибунал не желает продолжать обсуждение данного вопроса…

Амен: Да сэр, но эти деловые приглашения, также отличаются от общественных. У меня больше нет вопросов.

Руденко: Подсудимый Риббентроп, в течение последних заседаний Трибунала вы в пространной форме изложили основы внешней политики Германии. Я задам вам несколько итоговых вопросов и попрошу вас отвечать «да» или «нет». Вы считаете аншлюс актом немецкой агрессии? Ответьте пожалуйста на вопрос.

Риббентроп: Австрия?

Руденко: Да.

Риббентроп: Нет, он не был агрессией. Это было завершение задачи.

Руденко: Я прошу вас…

Риббентроп: Но я понимаю, что могу сказать, по крайней мере, несколько предложений, после ответа «да» или не могу говорить ничего кроме «да» или «нет»?

Руденко: Я прошу отвечать вас на мои вопросы. Вы отвечаете слишком развернуто. Я хочу подытожить ваши ответы, ответами «да» или «нет».

Риббентроп: Это зависит от моего состояния здоровья. Я прошу меня простить.

Руденко: Я понимаю.

Риббентроп: Я не считаю аншлюс актом агрессии, то есть «нет». Я считаю его реализацией взаимных действий обеих наций. Они всегда желали быть вместе и правительство до Адольфа Гитлера уже боролось за него.

Руденко: Я еще раз спрашиваю вас: пожалуйста ответьте «да» или «нет». Вы считате, что аншлюс не был актом немецкой агрессии? Вы считаете…

Председательствующий: Генерал Руденко, он дал вам категорический ответ; что это не было агрессией.

Руденко: Да, я понял господин Председательствующий.

Председательствующий: Мы уже установили, что свидетели не обязаны отвечать «да» или «нет». Они могут сначала ответить «да» или «нет», а затем сделать короткое пояснение, если хотят. Но, в любом случае, на этот вопрос был дан категорический ответ.

Руденко: Второй вопрос: считаете ли вы захват Чехословакии германской агрессией?

Риббентроп: В этом смысле это не было агрессией, но соответствовало праву на самоопределение народов, как было предложено в 1919 президентом Соединенных Штатов Вильсоном. Аннексия Судетов была санкционирована соглашением четырех великих держав в Мюнхене.

Руденко: Вы совершенно не поняли моего вопроса. Я спросил вас, считаете ли вы захват Чехословакии, всей Чехословакии, актом немецкой агрессии?

Риббентроп: Нет. Я рассматриваю это, как мне об этом говорил фюрер, и я считаю, что это правильно, что это необходимость, которая проистекала из географического положения Германии. Это означает, что остававшаяся часть Чехословакии, еще существующая, могла быть использована как авианосец против Германии. Фюрер, следовательно, считал себя обязанным оккупировать территорию Богемии и Моравии, с целью защитить немецкий Рейх от воздушных атак — полет из Праги до Берлина занимает полчаса. Фюрер рассказывал мне в то время, что Соединенные Штаты фактически объявили все западное полушарие сферой интересов, Россия была мощнейшей страной с огромными территориями, и что Англия охватывала весь земной шар. Германия совершенно оправданно могла иметь небольшое пространство своей сферы интересов.

Руденко: Считаете ли вы нападение на Польшу германской агрессией?

Риббентроп: Нет. Я считаю, что нападение на Польшу было вызвано позицией других держав. Могло быть мирное разрешение немецких требований, и я думаю Фюрер истоптал мирный путь, в надежде, что остальные державы пойдут по его пути. Как следует из фактов, ситуация стала такой напряженной, что Германия больше не могла принимать её, и такая великая держава как Германия не могла больше терпеть польские провокации. Так она возникла. Я убежден, что Фюрер не был заинтересован в завоевании Польши.

Руденко: Считаете ли вы нападение на Данию германской агрессией?

Риббентроп: Нет. Нападение на Данию, как это здесь определяется, означает всего лишь вмешательство в дела Дании, и это, после того, что говорил фюрер в отношении этой меры, означает всего лишь превентивную меру по отношению к той высадке английских войск, которая готовилась в то время. Насколько достоверной была наша информация подтвердилось тем, что спустя несколько дней английские и британские войска столкнулись в Норвегии. Это значило, что подтверждались сведения о том, что английские войска долгое время готовились к битве в Норвегии, и это вытекало из документов обнаруженных позднее и опубликованных, и из приказов отданных, что английская высадка в Скандинавии готовилась в малейших деталях. Следовательно, Фюрер думал, что захват Скандинавии, предотвратит появление нового театра военных действий. Следовательно, вторжение в Данию нельзя считать актом агрессии.

Руденко: А захват Норвегии вы также не считаете агрессией?

Риббентроп: Сейчас мы говорили о Норвегии и Дании. Это было совместное мероприятие, которое касалось и Дании, и Норвегии.

Руденко: Совместно с Данией. Хорошо, это была одновременная акция. Считаете ли вы нападение на Бельгию, Голландию и Люксембург германской агрессией?

Риббентроп: Это тот же вопрос: Я должен опять ответить: «нет», но я хочу сделать пояснение.

Руденко: Подождите. Я хочу, чтобы вы давали короткие ответы, потому что вы уже объясняли общие вопросы очень подробно. Вы отрицаете, что это было актом агрессии со стороны Германии?

Риббентроп: Русский обвинитель понимает, что мы разбираемся с очень важными вопросами, которые не просто объяснить предложением, особенно, поскольку у нас нет возможности разъяснить вопрос в деталях. Я буду краток.

Руденко: Я вполне понимаю, что вы уже отвечали на вопросы такого характера в течение 3 дней.

Риббентроп: Я буду краток. После польской кампании военные соображения подтверждались решающими факторами. Фюрер не желал разрастания войны. По Голландии, Бельгии, Франции, Франция объявила войну Германии, и мы не объявляли войну Франции. Следовательно, мы готовились к атаке с той стороны. Фюрер рассказывал мне в то время, что такая атака на Рур ожидается, и документы, обнаруженные позднее это подтвердили, что без тени сомнения эти документы было совершенно подлинными. Следовательно, Фюрер решил предпринять превентивные меры на этот случай и не ждать атаки в сердце Германии, но атаковать первым. И поэтому начал действовать немецкий генеральный штаб.

Руденко: Считаете ли вы нападение на Грецию германской агрессией?

Риббентроп: Нападение на Грецию и Югославию Германией уже обсуждалось. Я не думаю, что нужны дополнительные пояснения. Здесь…

Руденко: Я не думаю, что нам нужны повторные ответы. Считали ли вы нападение на Грецию актом немецкой агрессии? Ответьте «да» или «нет».

Риббентроп: Я считаю, что нет, меры принятые Югославией и меры принятые Грецией, разрешение баз, и т.д. для врагов Германии оправдывало интервенцию Адольфа Гитлера, так что нельзя говорить об агрессивных действиях в этом смысле. Вполне ясно, что британские войска были готовы к высадке в Греции, поскольку они уже высадились на Крите и Пелопонессе, и мятеж врагов в Югославии, соглашение с врагами Германии, как я отмечал вчера, было причиной начала атаки Германии на эту страну. Документы французского генерального штаба, обнаруженные позднее во Франции ясно показывали, что планировалась высадка в Салониках…

Руденко: Свидетель Риббентроп, вы уже подробно говорили об этом. Вы вчера это долго объясняли. Теперь, пожалуйста, ответьте «да» или «нет» на мой последний вопрос: считаете ли вы нападение на Советский Союз германской агрессией?

Риббентроп: Нет. В буквальном смысле этого слова это не была агрессия.

Руденко: Вы говорите, что в буквальном смысле слова это не была агрессия, а в каком смысле слова это была агрессия?

Председательствующий: Позвольте ему ответить на вопрос.

Риббентроп: Разрешите мне сделать пояснение по этому вопросу.

Руденко: Вы…

Риббентроп: Агрессия — это очень сложное понятие. Речь идет о превентивной войне, ибо то, что мы напали, — действительно нельзя оспаривать. Я надеялся, что можно по иному урегулировать вопросы с Советским Союзом, дипломатически, и я делал все в этом направлении. Но информация получаемая о политических действиях Советского Союза в 1940 и в 1941 до начала войны, убеждала Фюрера, как он часто мне говорил, что рано или поздно так называемые восточно — западные клещи применят к Германии, то есть с Востока, Россия с её огромным военным потенциалом, и на Западе, Англия и Соединенные Штаты, будут оказывать давление на Европу с целью подготовить крупномасштабную высадку. Фюрер очень волновался по этому поводу. Более того, Фюрер сообщил мне о тесном сотрудничестве между генеральными штабами Лондона и Москвы. Я этого не знаю; я лично не получал таких новостей. Но доклады с информацией, которую я получал от Фюрера имели твердую основу. В любом случае, он боялся этого, что однажды, Германия столкнется с политической ситуацией, угрожающей катастрофой и пожелал предотвратить крах Германии и нарушения баланса сил в Европе.

Руденко: В своих показаниях вы неоднократно делали заявление о том, что, преследуя мирные цели, вы считали необходимым ряд спорных вопросов решить дипломатическим путем. Повидимому, эти показания являются лицемерием, поскольку вы сейчас признали, что акты агрессии со стороны Германии были оправданы.

Риббентроп: Нет. Я никогда не говорил, что вообще речь не идет ни о какой агрессии, господин обвинитель, я объяснял, как развивалась война. Я также объяснял как я всегда делал все возможное в моей власти для предотвращения войны в ходе польского кризиса. За стенами этого Трибунала, история подтвердит мои слова и покажет, что я стремился локализовать войну и предотвратить её распространение. Я надеюсь, это установлено. Следовательно, в качестве вывода, я хочу сказать еще раз, что начало войны было вызвано обстоятельствами, которые уже не зависели от воли Гитлера. Он мог действовать только таким путем, и когда война распространялась даже последующие решения были принципиально основаны на соображениях военного характера, и он действовал исключительно в интересах собственного народа.

Руденко: Теперь я вас попрошу ответить вот на какой вопрос. Вы представили Трибуналу документ под номером 311. Это характеристика Гитлера, озаглавленная: «Личность фюрера». Вы написали этот документ недавно. Я не буду его цитировать, поскольку вы, несомненно, помните, как вы его недавно описывали.

Риббентроп: Нет, я не совсем уверен, что это за документ. Могу я посмотреть на него?

Руденко: Документ представлен вашему защитнику, как экземпляр номер 311, и вручен Трибуналу вашим представителем. На странице 5...

Риббентроп: Вы могли бы дать мне копию документа?

Руденко: Это документ номер 311

Председательствующий: Он не мог быть представлен Трибуналу как 111, без чего-либо еще. Что это 111-ПС или 111?

Руденко: Господин Председательствующий, это документ защиты представленный как Риббентроп — 311. У нас есть только русский перевод, который поступил вместе с немецкой книгой документов. Я предполагал, что этот документ был представлен Трибуналу.

Председательствующий: Это Р-111 — Риббентроп — 111, вы подразумеваете. Это не 111; это Риббентроп — 111.

Руденко: Господин Председательствующий, это документ 311.

Председательствующий: Да я понял. В книге документов номер 9.

Руденко: Господин Председательствующий, я могу продолжить?

Председательствующий: Да.

Руденко: На странице 5 этого документа вы, характеризуя Гитлера, сообщаете о следующем: »После победы над Польшей, вследствие влияния, которое, по моему мнению, следует приписать Гиммлеру, пошли дальше, то есть в направлении установления гегемонии Германии в Европе». Вы помните такое место из этого документа, подсудимый Риббентроп? Этот документ написан вами?

Риббентроп: Могу я увидеть документ? Я не знаю.

Руденко: Господин Председательствующий, я хочу попросить защитника подсудимого Риббентропа предоставить документ своему клиенту.

Хорн: Господин Председательствующий, мы разбираемся с…

Председательствующий: Подождите.

Доктор Хорн Трибунал склонен думать, что документ совсем не допустим. Это повидимому документ подготовленный подсудимым Риббентропом, о личности Фюрера. Я не знаю, когда он был подготовлен, но он выглядит недопустимым.

Хорн: Да, господин Председательствующий, я того же мнения, что документ не допустимый. Я включил этот документ на случай того если у подсудимого не будет возможности рассказать в подробностях о его отношениях с Гитлером. Поскольку у него была такая возможность, я хочу отозвать документ.

Председательствующий: Генерал Руденко, Трибунал считает документ недопустимым.

Руденко: Господин Председательствующий, документ был представлен защитником в документальной книге. Он был написан подсудимым Риббентропом в ходе суда. Все обвинители считали его допустимым, поскольку документ, это признание, представленное подсудимым Риббентропом, оправдывало бы многие наши вопросы. Но если Трибунал считает, что он не совсем допустим, я конечно воздержусь от его цитирования.

Председательствующий: У нас не было возможности проверить допустимость этих документов. Мы впервые увидели их сегодня утром. Все мы считаем, что документ не допустим.

Руденко: Я понимаю, господин Председательствующий.

(Обращаясь к подсудимому) Я хочу задать несколько вопросов о немецкой агрессии против Югославии. Я хочу представить вам документ 1195-ПС. Этот документ озаглавлен «Предварительные директивы по разделу Югославии». Я обращаю ваше внимание на абзац 4 первой части документа. Там сказано: «Фюрер в связи с разделением Югославии…» Вы нашли это место?

Риббентроп: Скажите, пожалуйста, какая страница?

Руденко: Страница 1, абзац 4: В связи с разделением Югославии, Фюрер принял следующие инструкции…»

Риббентроп: У меня не тот документ.

Руденко: Документ ПС-1195.

Риббентроп: О, да.

Руденко: Я снова начну:

«В связи с разделением Югославии, Фюрер принял следующие инструкции:

«Передача территорий оккупированных итальянцами, как было запланировано в письме Фюрера к Дуче будет проводиться согласно директиве министерства иностранных дел»

Вы нашли место?

Риббентроп: Нет, не нашел.

Руденко: Страница 1, абзац 4, начинается со слов «Фюрер…» У вас есть это?

Риббентроп: Да.

Руденко: Я уже зачитал этот абзац под протокол.

Риббентроп: Он начинается: «Он начинается: «В связи с разделением Югославии, Фюрер издал следующие инструкции». Так начинается документ. Могу я попросить — какой отрывок вы цитировали?

Руденко: Он заканчивается словами: «…будет проводиться согласно директиве министерства иностранных дел». И затем упоминается телетайп от генерал — квартирмейстера ОКХ.

Риббентроп: Здесь какая — то ошибка. Здесь такого нет.

Руденко: Вероятно, вы не нашли в документе.

Председательствующий: Генерал Руденко, сейчас 12:45. Вероятно, нам следует прерваться.

(Объявлен перерыв до 14 часов)

Вечернее заседание

- Подсудимый Риббентроп, вы ознакомились с содержанием документа?

Риббентроп: Да.

Руденко: Вы ознакомились со всем документом или только с абзацем 4?

Риббентроп: Я прочитал абзац 1, о котором вы ранее говорили.

Руденко: Вы нашли отрывок, касающийся полномочий министра иностранных дел относительно разделения Югославии?

Риббентроп: Да, в моем документе сказано, что захваченные территории оккупированные итальянцами подготовлены по письму Фюрера к Дуче и подлежат дальнейшим инструкциям министерства иностранных дел.

Руденко: Правильно. Этот отрывок я имел в виду, то есть часть 2 этого документа, который озаглавлен «Делимитация границ». Здесь говорится — часть 2, страница 2 документа-говорится:

«Поскольку делимитация границ не входила в часть 1, это было согласовано министром иностранных дел…»

Риббентроп: Я вижу.

Руденко: У меня есть только один вопрос в связи с этим. Могу я заверить, что этот документ определял участие министра иностранных дел в разделе Югославии? Верно?

Риббентроп: Это следовало из факта, что министерство иностранных дел принимало участие в фиксации границ, в дополнение к определенным здесь, основные линии которых были совершенно ясны. Верно.

Руденко: Это совершенно ясно. Я хочу задать еще два вопроса об Югославии.

4 июня 1941 — это уже не относится к предыдущему документу — немецкая легация проводила совещание, по председательством немецкого посланника в Загребе, Зигфрида Каше, на котором было решено ускорить эвакуацию словенцев их Хорватии и Сербии и сербов из Хорватии в Сербию. Это решение было результатом телеграммы министра иностранных дел, номер 389, датированной 31 мая 1941. Вы знали об этих мерах?

Риббентроп: Нет, я могу сказать, что я не знаю её, но вероятно я могу прочитать её.

Руденко: Пожалуйста.

Риббентроп: Я вспоминаю, что расселение было предпринято, но я не знаю подробностей.

Руденко: Безусловно, очень трудно сегодня вспомнить подробности. Но вы помните, что такие депортации имели место и особенно согласно вашим директивам министра иностранных дел?

Риббентроп: Да. Там сказано, что Фюрер одобрил программу расселения, но я не помню подробностей. В любом случае, мы несомненно касались этого, и встреча определенно проходила в министерстве иностранных дел; определенно. К сожалению, я не могу добавить подробностей, поскольку меня не информировали.

Руденко: Я вас понял. Есть еще один вопрос в связи с этим. Это было принудительным расселением населения?

Риббентроп: Я не знаю; не могу сказать. Нет.

Руденко: Вы не знаете? Хорошо. А теперь последний вопрос в связи с Югославией: после немецкого нападения на Югославию около 200 сотрудников югославского министерства иностранных дел попытались отправиться в Швейцарию. Они были арестованы; и затем в свете протестов направленных вашему министерству, их принудительно доставили в Белград, где многих из них отправили в концентрационные лагери и там они умерли. Почему вы не предприняли мер, которые вытекали из вашей обязанности соблюдать дипломатический иммунитет?

Риббентроп: Я могу сказать, что я этого не помню; но насколько я знаю, основной принцип инструкций в том, чтобы с дипломатами обращались как с дипломатами и они отправлялись в свои страны. Если этого не произошло в данном случае, я не знаю, почему этого не было сделано. Однако вы сказали, что они были отправлены в Белград. В любом случае, это соответствовало моим инструкциям. Почему они были интернированы в Белграде, я могу сказать, что не знаю. Я не думаю, что мы этого касались.

Руденко: Вы не знаете, что они были интернированы в концентрационные лагери?

Риббентроп: Нет, не знаю.

Руденко: Кем, кроме Гитлера, был подписан указ о Судетской области от 21 ноября 1938 г.? Вы можете припомнить?

Риббентроп: Я не знаю, какой приказ вы имеете в виду. Разрешите мне прочесть его. Я один из подписавших его. Это закон о присоединении Судетов к Рейху.

Руденко: Вы припоминаете, что вы действительно подписывали этот закон?

Риббентроп: Да, безусловно. Если здесь есть моя подписи, то, очевидно, это было так. Однако в деталях я не помню об этом.

Руденко: Кем, кроме Гитлера, был подписан указ о протекторате Богемии и Моравии от 16 марта 1939 г., которым, по существу, был ликвидирован всякий намек на государственный суверенитет Чехословацкой республики?

Риббентроп: Мне кажется, что я также подписал этот указ.

Председательствующий: Генерал Руденко, эти документы говорят сами за себя. Подсудимый не оспаривает, что подписывал эти документы.

Руденко: Я понимаю господин Председательствующий. Я только хочу напомнить подсудимому. Поскольку он может забыть я просто представляю ему документы.

(Обращаясь к подсудимому) Вы также подписали указ от 12 октября 1939 г. об управлении оккупированными польскими областями. Вы помните это?

Риббентроп: 12 октября 1939 г.? Нет, не помню. Я подписал очень много документов в эти годы. Подробностей я уже не помню.

Риббентроп: Дата указа 12 октября.

Председательствующий: Генерал Руденко, если он не оспаривает свою подпись, зачем вы тратите время представляя ему документы? Его подпись на документе. Он не оспаривает её. Это просто трата времени.

Руденко: Да, господин Председательствующий. Тогда у меня остался последний вопрос.

(Обращаясь к подсудимому) Также значится ваша подпись под указом от 18 мая 1940 г. о присоединении к Германии бельгийских областей Эльжен и Мальмеди.

Я поставил эти вопросы для того, чтобы заключить следующим вопросом. Правильно ли будет констатировать, что всякий раз, когда гитлеровское правительство пыталось указом создать видимость обоснованиясвоих территориальных захватов, под таким указом появлялась подпись рейхсминистра Риббентропа?

Риббентроп: Мне кажется, что это не так. Если предпринимались какие-либо территориальные изменения, то в этом отношении приказы издавал фюрер, и, как видно из этих документов, министры, которых в какой-либо степени касались эти вопросы, подписывали также эти документы — само собой разумеется, что я тоже подписывал большинство этих документов.

Руденко: Это ясно. Я вас просил бы ознакомиться с документом, который уже представлен Трибуналу в качестве доказательства под номером СССР — 120. Это — ваше соглашение с Гиммлером об организации разведывательной работы. Это — пространный документ, и я просил бы вас ознакомиться с пунктом 6 этого документа.

Риббентроп: Прошу прощения. Документ отличается. Он касается разведывательной службы. Вы говорите о рабском труде, но этот касается разведывательной службы.

Руденко: Вам неправильно перевели. Я не говорил о рабском труде; я говорил о разведывательной работе. Обратитесь к подпараграфу 6 документа. Это обширный документ и нам не нужно тратить время Трибунала. Я цитирую:

«Министерство иностранных дел оказывает секретной разведывательной службе всякую возможную помощь. Имперский министр иностранных дел будет, поскольку это будет терпимо во внешнеполитическом отношении, включать определенных сотрудников разведывательной службы в состав заграничных представительств»
Я опускаю еще один длинный абзац и читаю заключительный:

«Ответственный сотрудник разведывательной службы регулярно информирует главу миссии обо всех существенных вопросах деятельности секретной разведывательной службы в данной стране».
Вы подписали такое соглашение, не правда ли?

Риббентроп: Да.

Руденко: Таким образом, следует констатировать, что заграничный аппарат министерства иностранных дел Германии занимался шпионажем.

Риббентроп: Нет, в этом отношении этого нельзя утверждать и, собственно, по следующим причинам. Между Гиммлером и мной имелись противоречия в отношении разведывательной службы за границей. Затам благодаря усилиям Кальтенбруннера удалось подписать это соглашение. При этом предусматривалось сотрудничество, и я ни в коем случае не отрицаю, что при этом имелось намерение также использовать людей, которые относились к разведывательной службе, в нашем аппарате. Однако, это не было осуществлено на практике. Соглашение не могло стать эффективным, потому что это вытекало из того, что уже было поздно. Я думаю дата заключения соглашения, которая отсутствует в копии, может быть 1944 или даже 1945. Таким образом, дейсвительного взаимодействия не было. Однако такое взаимодействие планировалось; и я естественно был в нем заинтересован. Существовало множество разногласий, и я хотел прекратить их и решать вопросы в более унифицированной манере. Такой была моя причина. В любом случае, я думаю такие процедуры проводиться во всех странах. Я не думаю, что в этом есть нечто необычное.

Руденко: Я не спрашиваю о вашем мнении. Я только интересовался в этом документе; правда, в том, что вы подписывали такое соглашение. Вы ответили утвердительно. Я не буду задавать больше вопросы об этом документе.

Риббентроп: Да. Я ответил утвердительно — да.

Руденко: Вспоминаете ли вы письмо подсудимого Кальтенбруннера, в котором он просит у вас миллион туманов для подкупов в Иране?

Риббентроп: Один миллион…? Что это? Я не расслышал; пожалуйста повторите. Я не очень хорошо расслышал…

Руденко: Один миллион туманов. Туманы иранская валюта. Я хочу ознакомить вас с этим документом; он короткий.

Риббентроп: Могу я его увидеть?

Руденко: Конечно.

Риббентроп: Да, так точно, я вспоминаю об этом. Мне кажется, что тогда для этого, была выделена известная сумма.

Руденко: Деньги были предоставлены в распоряжение Кальтен- бруннера?

Риббентроп: Я не помню точно. Но мне кажется, что я дал распоряжение министерству иностранных дел, чтобы была оказана финансовая помощь. Это верно.

Руденко: Это именно то, что я хотел услышать. Документ говорит сам за себя.

Теперь я перехожу к следующей серии вопросов.

Вы показали, что уже в августе — сентябре 1940 года в замке Фушле вы встретились с подсудимым Кейтелем для обсуждения меморандума о возможном выступлении Германии против Советского Союза. Следовательно, почти за год до нападения на Советский Союз вы были осведомлены об этом нападении?

Риббентроп: Нет, это неправильно. Подсудимый Кейтель тогда действительно был у меня в Фушле, говорил со мной о том, что фюрер имеет некоторые сомнения в отношении России, что имеется возможность военного конфликта, что это нельзя оставить без внимания. Он, со своей стороны, написал меморандум и хотел переговорить об этом с фюрером. У него были опасения в отношении возможности конфликта на Востоке, и он просил меня подействовать в этом отношении на фюрера. Я обещал ему это. Однако о каком-либо нападении или о планах нападения речи не было. Это было скорее, я бы сказал, совещание, носившее характер совещания в генеральном штабе о конкретных вещах он ничего не говорил.

Руденко: Я не хочу вдаваться в подробности этого вопроса, потому что он уже был существенно исследован. Вы ответили Кейтелю во время этой беседы, что вы выскажете свои сомнения по поводу войны с СССР Гитлеру. Вы об этом сейчас тоже заявили. Вы имели на эту тему беседу с Гитлером?

Риббентроп: Я несколько раз говорил с Гитлером на эту тему, и в этом случае я ему говорил об опасности превентивной войны. Гитлер высказал мне свои сомнения, о которых я уже говорил.

Руденко: Вам было известно, что так называемая «Зеленая папка» подсудимого Геринга, содержавшая указания об ограблении и эксплуатации временно оккупированных областей Советского Союза, была подготовлена задолго до нападения на Советский Союз?

Риббентроп: Нет, я этого не знал. Название «Зеленая папка» я услышал в первый раз только здесь.

Руденко: Хорошо — вы не знали название. А когда вы узнали о её содержании? Содержании дела?

Риббентроп: Ни дела не имени.

Руденко: Вы не знаете. Хорошо. Вам известно, что до войны были разработаны директивы об истреблении мирного советского населения?

Риббентроп: Нет. Об этом я также не знал.

Руденко: А когда вы узнали об этом?

Риббентроп: О таких планах я вообще ничего не знал.

Руденко: И о директивах?

Риббентроп: Относительно подготовки таких планов…

Руденко: А о директивах о подсудности в районе «Барбаросса» вы, очевидно, знали?

Риббентроп: В отношении чего? Я не понял последнего вопроса.

Руденко: О подсудности в районе «Барбаросса». Это — приложение к плану «Барбаросса».

Риббентроп: Я должен сказать, что этой темой я лично никогда не занимался. Возможно, что какой-либо орган моего министерства и занимался этим, но я, насколько помню, не занимался вопросами подсудности, так как с момента начала военных действий с Советским Союзом министерство иностранных дел не занималось вопросами, связанными с этой областью.

Руденко: Я просил бы вас ознакомиться с телеграммой от 10 июля

1941 г., в 14 часов 51 минуту, германскому послу в Токио. Мы предъявляем этот документ под номером СССР — 446. Вы должны помнить эту телеграмму.

Риббентроп: Кому она адресована? Здесь не сказано.

Руденко: Немецкому послу в Токио. Вы помните?

Руденко: О, Токио, да.

Руденко: Вы повидимому помните её. Я прошу обратить внимание на слова на странице 4 в конце документа. Они подчеркнуты карандашом для удобства. Вы нашли отрывок? Я прочту только часть под протокол.

Риббентроп: Какую часть вы имеете в виду? Последняя страница?

Руденко: На странице 4. Подчеркнуто.

Риббентроп: Да я нашел её.

Руденко: Я оглашаю ее:

«Я прошу вас всеми находящимися в вашем распоряжении средствами повлиять на Мацуока, чтобы как можно быстрее Япония вступила в войну с Россией. Чем быстрее произойдет это, тем лучше. Конечной целью должно оставаться и в дальнейшем то, что Япония и мы перед наступлением зимы протянем друг другу руки на Сибирской железной дороге. С крахом России позиции держав оси во всем мире будут настолько гигантскими, что вопрос краха Англии или полного уничтожения английских островов будет являться только вопросом времени».
Риббентроп: Да, я нашел это место.

Руденко: Это что, одно из ваших усилий по локализации войны?

Риббентроп: Война с Россией уже началась, и я тогда пытался —

фюрер был того же мнения — втянуть Японию в войну против России, для того чтобы по возможности быстрее закончить войну с Россией. Таково было содержание телеграммы.

Руденко: Это не только позиция фюрера, но и ваша позиция, как министра иностранных дел в то время?

Риббентроп: Да.

Руденко: Вы подтверждаете, что никогда ничего не слышали о жестокостях, творившихся в концентрационных лагерях?

Риббентроп: Да, это правильно.

Руденко: Во время войны вы как министр иностранных дел знакомились с иностранной печатью, с иностранными газетами. Известно ли было вам, что сообщалось в заграничной прессе?

Риббентроп: Нет, это только в некоторой степени правильно. Я каждый день много читал и много работал, в принципе, я получал только иностранные политические новости отобранные для меня из иностранной прессы. Таким образом, в ходе всей войны я никогда не имел новостей из заграницы о концентрационных лагерях, до того дня пока ваши армии, то есть советско — русские армии, не захватили Майданек в Польше.

По этому случаю поступили новости из наших посольств и я попросил предоставить прессу, и т.д. Как я преподнес эти новости Фюреру и какой результат получил уже обсуждалось здесь. Ранее я ничего не знал о жестокостях или мерах предпринимаемых в концентрационных лагерях.

Руденко: Известны ли вам были ноты министра иностранных дел Советского Союза Молотова о злодеяниях немецких фашистов на временно оккупированных территориях Советского Союза, об угоне в рабство советских людей, об ограблении?

Риббентроп: Эта нота, мне кажется, дошла до меня по дипломатическим каналам. Я уже не помню точно, но возможно, что это было мне передано через телеграфные агентства. Во всяком случае, я вспоминаю, что тогда (мне кажется, речь шла даже о нескольких нотах, а одну из них я очень хорошо помню) я показал ее фюреру. Но поскольку с начала русско — немецкой войны мы никак не взаимодействовали с этими территориями, у меня не было на это влияния. Следовательно, я не знал о подробностях.

Руденко: Меня прежде всего интересовал один основной факт — установить, что вы были осведомлены о нотах министерства иностранных дел Советского Союза. Скажите, вам известно, что миллионы граждан угонялись в рабство в Германию?

Риббентроп: Нет. Согласно тому, что я слышал, со всеми этими иностранными рабочими хорошо обращались в Германии. Я думаю, возможно, что другие вещи могли случаться; но в целом, я уверен, что во многих случаях с этими рабочими обращались хорошо. Я знаю, что по случаям департаменты министерства иностранных дел взаимодействовали в таких вопросах с целью предотвратить подобные вещи. В целом, однако, у нас не было влияния в этой сфере, мы были исключены из восточных вопросов.

Руденко: А что в Германии эти граждане находились и использовались как рабы — это вам было известно?

Риббентроп: Нет, я не думаю что это верно. Мы в министерстве иностранных дел — в случае с французами, и большим количеством других иностранных рабочих — взаимодействовали в получении музыкантов, и т.д., из Франции для них. Мы советовали по вопросам их обеспечения. И я знаю, что Немецкий трудовой фронт делал все возможное, по крайней мере в том секторе в котором мы принимали участие, чтобы обращаться с рабочими хорошо, предотвращая их нежелание работать, и создавать им удобства. Я знаю, по крайне мере, что мы взаимодействовали в таких направлениях.

Руденко: Я вас прошу ознакомиться с показаниями Нормана Пауля Ферстера. Этот документ представляется под номером СССР-445. Обратите внимание на страницу 3 показаний Ферстера. Там говорится:

«В августе 1941 года я прибыл по указанному адресу в город Берлин и узнал, что я назначен в зондеркоманду СС министерства иностранных дел. Прежде в команде было 80–100 человек, а потом 300–400 человек личного состава. Позднее зондеркоманда была переименована в батальон особого назначения министерства иностранных дел»

Бароном фон Кюнстбергом я был принят в помещении, принадлежавшем министерству иностранных дел, где была размещена зондеркоманда. Он мне разяснил, что зондеркоманда создана по указанию министра иностранных дел Германии фон Риббентропа. По указанию фон Риббентропа,-говорил Кюнстберг, — наша зондеркоманда должна следовать на оккупированные территории с передовыми частями, с таким расчетом, чтобы сохранить культурные ценности (музеи, библиотеки, научно-исследовательские институты, картинные галереи и т. д.) от разгрома и уничтожения немецких солдат, с тем, чтобы затем все эти ценности реквизировать и вывезти в Германию...

Я пропущу несколько строк и далее:

...5 августа 1941 г. вечером в присутствии Ыицше, Паульзена, Либера, Кралена, Роша... и других фон Кюнстберг показал личный приказ фон Риббентропа основательно прочесывать в России все научные учреждения, институты, библиотеки, дворцы, перетрясти архивы, забирать все, что имеет определенную ценность»...
Вы нашли это место в показаниях?

Риббентроп: Да.

Руденко: Вы знаете, что существовал такой батальон министерства иностранных дел и что по вашему указанию он занимался, как говорилось здесь, в документе, «сохранением культурных ценностей»?

Риббентроп: Так, как написано в этом документе, — это неправильно. Правильным является следующее:

Фон Кюнстберг является человеком, который вместе с некоторыми сотрудниками уже задолго до русской кампании получил поручение (речь шла тогда о Франции) — собирать важные документы, которые могут иметь значение для нас, реквизировать их. Я одновременно хотел бы сказать, что у него было поручение заботиться о том, чтобы здесь не проводилось ненужных разрушений памятников искусства и т. д. Но от меня он не получал задания направлять эти вещи в Германию или грабить их. Я не знаю, каким образом были даны эти показания, во всяком случае, они не соответствуют действительности.

Руденко: Вы снова возражаете против множества документов. Это не значит, что они не верные. Я обращусь к документу — это письмо подсудимого Геринга на имя подсудимого Розенберга, — представленному уже Трибуналу под номером ПС-1985. Я оглашу это письмо подсудимого Геринга, адресованное подсудимому Розенбергу. Он пишет:

«После долгих поисков я особенно приветствовал, когда, наконец, было избрано место для коллекций, хотя я должен указать, что также и другие инстанции ссылаются на полномочия фюрера. Так, в первую очередь это относится к имперскому министру иностранных дел, направившему уже несколько месяцев назад циркуляр во все инстанции, которым он, между прочим, говорит, что ему переданы полномочия на сохранение культурных ценностей в оккупированных областях».
Вы не помните этого письма?

Риббентроп: Я не знаю, при каких обстоятельствах Герингом было написано это письмо. Этого я не знаю. Во всяком случае, если там говорилось о каких-либо полномочиях или о чем-либо другом, то речь могла идти только о том, чтобы эти произведения искусства сохранялись. Я уже заявлял, что в ходе войны ни я лично ни министерство иностранных дел не конфисковывали или требовали культурные ценности, либо для моего личного пользования либо для нашего пользования. Возможно, что эти культурные ценности были временно переданы на хранение. Ни одна из них не попала в мое владение. Следовательно в письме могло быть недопонимание, потому что я четко помню, что в то время мы занимались вопросом сохранения культурных ценностей во Франции, например от ограблений в частных домах или галереях искусств, и т.д.; я помню как просил Вермахт предоставить охрану этим культурным ценностям, и т.д. В любом случае, мы в министерстве иностранных дел никогда не видели таких предметов искусства.

Руденко: Я думаю нам не нужно глубоко посвящаться в детали. Я хочу задать другой вопрос в этой связи. Вы не думаете, что термин «сохранение культурных ценностей на оккупированных территориях» в действительности означает разграбление культурных ценностей?

Риббентроп: Мы определенно никогда не имели такого намерения; и я никогда не отдавал приказов с такой целью. Я хочу категорически заявить. Вероятно, я могу добавить, что когда я услышал, что Кюнсберг внезапно собрал такой крупный штаб, я немедленно приказал распустить целый батальон — в любом случае, он был немедленно распущен; и я думаю я даже помню его увольнение из министерства иностранных дел, потому что он не хотел выполнять мой приказ. Я думаю, он был уволен из моего ведомства.

Руденко: Вы были министром иностранных дел фашистской Германии с 4 февраля 1938 г. Ваш приход на этот пост совпал с началом периода, когда Гитлер предпринял ряд внешнеполитических акций, приведших, в конечном счете, к мировой войне. Возникает вопрос, почему Гитлер назначил вас министром иностранных дел как раз перед началом осуществления широкой программы агрессии? Не находите ли вы, что он считал вас самым подходящим человеком для этого, с которым у него не может возникнуть разногласий?

Риббентроп: О мыслях Гитлера я ничего не могу сказать. Он ничего мне не рассказывал об этом. Он знал, что я был его верным сотрудником, и он знал, что я придерживался того же мнения, как и он, что необходимо создать сильную Германию. Больше я ничего не могу сказать.

Руденко: Мой последний вопрос. Как вы можете объяснить тот факт, что даже сейчас, когда вся панорама кровавых преступлений гитлеровского режима открылась вашим глазам, когда вы полностью осознали полное крушение гитлеровской политики, которая привела вас на скамью подсудимых — как вы можете объяснить, что вы все еще защищаете этот режим; и более того, все еще восхваляете Гитлера и вы все еще называете руководящую преступную клику — группой идеалистов? Как вы это объясните?

Председательствующий: Похоже, что здесь множество вопросов в одном, и я не думаю, что вопрос правильно поставлен свидетелю.

Руденко: Я думаю, что этот вопрос обобщает остальные.

(Обращаясь к подсудимому) Ответьте, пожалуйста, подсудимый Риббентроп?

Председательствующий: Я говорю вам, генерал Руденко, что Трибунал не думает, что вопрос правильно поставлен.

Руденко: У меня больше нет вопросов.

Председательствующий: Доктор Хорн, вы хотите провести повторный допрос?

Хорн: У меня больше нет вопросов к подсудимому.

Председательствующий: Тогда подсудимый может вернуться на свое место

Титул