Содержание
«Военная Литература»
Первоисточники

Допрос Вильгельма Кейтеля обвинением

(Из стенограммы заседаний Международного Военного Трибунала от 3-8 апреля 1946)

Допрос Вильгельма Кейтеля обвинением (Из стенограммы заседаний Международного Военного Трибунала от 3–8 апреля 1946)

Председательствующий: Трибунал будет заседать завтра с 10 часов утра. В 12:30 будут рассмотрены дополнительные ходатайства о свидетелях и документах, и после этого с четверти до 1 он будет переведен в закрытый режим.

Руденко: Подсудимый Кейтель, уточните, когда вы получили первый офицерский чин?

Кейтель: 18 августа 1902 г.

Руденко: Какое вы получили военное образование?

Кейтель: Я вступил в армию в качестве кандидата в офицеры и служил сначала в качестве простого солдата и, пройдя затем все последующие чины — ефрейтора, унтер-офицера — стал лейтенантом.

Руденко: Я спросил вас о вашем военном образовании.

Кейтель: Я был армейским офицером до 1909 г., затем около шести лет полковым адъютантом, во время первой мировой войны я был командиром батареи, а с весны 1915 г. находился на службе в генеральном штабе.

Руденко: Вы окончили военную или другую академию?

Кейтель: Я никогда не учился в военной академии. Два раза я в качестве полкового адъютанта принимал участие в командировках Большого генерального штаба, летом 1914 г, был откомандирован в Большой генеральный штаб и в начале войны 1914 г. возвратился в свой полк.

Руденко: Какую военную подготовку и военный чин имел Гитлер?

Кейтель: Лишь немного лет назад я узнал от самого Гитлера, что он после окончания первой мировой войны якобы был лейтенантом в одном из баварских пехотных полков. Во время войны он был простым солдатом, затем он получил чин ефрейтора, очень может быть, что в последнее время он получил чин унтер-офицера.

Руденко: Не следует ли сделать вывод, что вы, обладая солидной военной подготовкой и большим опытом, вмели возможность оказывать существенное влияние на Гитлера при решении военно-стратегических и других вопросов, касающихся вооруженных сил?

Кейтель: Нет. Я заявлю в этом отношении, что Гитлер, в степени, которая практически непонятна для неспециалистов и профессиональных офицеров, изучал публикации генерального штаба, военную литературу, эссе по тактике, операциям и стратегии и так у него были знания в военных сферах, которые можно назвать поражающими. Могу я привести пример того как это подтверждалось иными офицерами Вермахта. Гитлер был настолько хорошо информирован относительно организации, вооружений, руководства и снаряжения всех армий, и что еще более замечательно, всех флотов мира, что невозможно было подтвердить какую-либо ошибку с его стороны; и я добавлю, также, что в ходе войны, пока я бывал в его штаб-квартире и в его ближайшем окружении, Гитлер изучал по ночам все крупные труды генерального штаба — Мольтке, Шлифена и Клаузевица и черпал для себя из них обширные знания. Следовательно, у нас складывалось впечатление: только гений был способен на это.

Руденко: Вы не станете отрицать, что в силу своего опыта и военной подготовки вы являлись советником Гитлера в ряде важнейших вопросов?

Кейтель: Я относился к его ближайшему военному окружению и я слышал многое от него; но я вчера по вопросу моего защитника указывал, что даже в простых, ежедневных вопросах касающихся организации и снаряжения Вермахта, я могу открыто признать, что я был учеником, а не учителем.

Руденко: С какого времени, вы считаете, началось ваше сотрудничество с Гитлером?

Кейтель: Как раз в тот день, когда я был призван на эту должность, 4 февраля 1938 г.

Руденко: Итак, вы работали в контакте с Гитлером весь период, подготовки и осуществления агрессивной войны?

Кейтель: Да, мне кажется, что я уже дал все нужные разъяснения относительно того, как для меня, оказавшегося в этой ситуации, развивались события, уготовившие мне много неожиданностей.

Руденко: Кто, кроме вас, из руководящих военных работников ОКВ и ОКХ был приравнен к рангу министра Рейха?

Кейтель: Ранг министра Рейха имели три главнокомандующих составными частями вооруженных сил, причем главнокомандующий военно-воздушным флотом рейхсмаршал Геринг был, кроме того, министром авиации Рейха, точно так же и я, как я уже показал вчера, приравнивался по рангу к министру Рейха, но я не имел полномочий министра и не назывался министром.

Руденко: Кто кроме вас, из числа военных сотрудников в ОКХ и ОКВ, подписывал указы совместно с Гитлером и остальными министрами Рейха?

Кейтель: В министерском секторе правительства Рейха, был способ подписей Фюрера и рейхсканцлера и непосредственно задейстовованных министров, и наконец начальника канцелярии Рейха. Это не годилось для военного сектора, согласно традициям немецкой армии и Вермахта подписи давались принципиальными экспертами, которые работали над вопросом, начальником штаба, или кем-либо отдававшим или, по крайней мере, готовившим приказ, добавляя инициалы на черновике.

Руденко: Вчера вы сказали, что вы подписывали такие указы совместно с другими министрами Рейха.

Кейтель: Да, вчера я упоминал отдельные указы и также приводил причины, почему я подписывал их, и что делая это я не являлся министром Рейха и не получал функций полномочного министра.

Руденко: Какой орган, начиная с февраля 1938 года, выполнял функции военного министерства?

Кейтель: До последних дней января или первых дней февраля тогдашний имперский военный министр фон Бломберг. После 4 февраля, как известно, не существовало больше ни военного министерства, ни военного министра.

Руденко: Я поэтому вас и спрашиваю, какой орган заменял и выполнял функции военного министерства, зная, что этого министерства не было?

Кейтель: Я вместе с управлением вооруженных сил, тогдашним штабом военного министерства, во главе которого я стоял, вел дела дальше, распределив их, как я указал, то есть, передав все высшие полномочия главнокомандующим составными частями вооруженных сил. Но это был не мой приказ, а приказ Гитлера.

Руденко: Из представленной вам и суду схемы видно, что ОКВ являлось центральным объединяющим и высшим военным звеном в рейхе, непосредственно подчиненным Гитлеру. Правильно сделать такой вывод?

Кейтель: Да. Это был штаб, военный штаб Гитлера.

Руденко: Кто непосредственно в ОКВ руководил разработкой военно-стратегических планов? Я имею в виду планы нападения на Австрию, Чехословакию, Польшу, Бельгию, Голландию, Францию, Норвегию, Югославию и Советский Союз.

Кейтель: Я уверен, что вчера я очень подробно заявил, сказав, что все оперативные, стратегические планы разрабатывались по поручению Гитлера главнокомандующими составных частей вооруженных сил, например, в сухопутных войсках — ОКХ и генеральным штабом сухопутных сил. После чего об этих планах докладывалось Гитлеру, и затем принимались соответствующие решения.

Руденко: Я хочу вас спросить в связи с Югославией о следующем. Признаете ли вы, что изданная за вашей подписью директива о предварительном разделении Югославии является документом большого политического и международного значения, которым предусмотрено фактическое уничтожение Югославии как государства?

Кейтель: Я не сделал ничего, помимо оформления письменного распоряжения Гитлера, и препроводил его в инстанции, которых это интересовало и касалось. Я не мог оказать ни личного, ни политического влияния на решение этого вопроса.

Руденко: За вашей подписью?

Кейтель: По поводу подписей, которые я давал, я вчера сделал обширное объяснение, о том, как они появлялись и в чем их значение.

Руденко: Да, мы говорили об этом, мы слышали об этом, и я далее задам вам еще вопросы об этом. Я хочу теперь с большей ясностью уточнить ваше место в вопросе Югославии. Согласны ли вы, что при прямом участии ОКВ организовывались провокационные акции для создания повода к германской агрессии и для оправдания этой агрессии в глазах общественного мнения?

Кейтель: Этим утром, в ответе на вопросы защитников остальных подсудимых, я четко отвечал, что я не принимал участия в подготовке каких-либо инцидентов, и военные инстанции по желанию Гитлера никогда не принимали участия в обсуждении, подготовке, разработке или проведении такого рода инцидентов. Под инцидентом подразумевается провокация.

Руденко: Какое участие принимало ОКВ в обеспечении вооружения «фрайкора» в Судетах?

Кейтель: Генерал, какой Свободный Корпус? Я не знаю, какой Свободный Корпус вы упоминаете?

Руденко: Свободный Корпус Судетов?

Кейтель: Я не осведомлен о том, что какая-либо военная инстанция, если можно так выразиться, поставляла или направляла туда тайным образом оружие. Я об этом не знаю.

Руденко: Кто и почему издал приказ об оккупации Моравской Остравы и Витковиц германскими военными частями 14 марта 1939 г., после полудня, когда президент Гаха еще находился в пути в Берлин с целью переговоров с Гитлером?

Кейтель: Под конец фюрер решил издать этот приказ. Были сделаны приготовления с тем, чтобы внезапно, до планировавшегося ранее вступления в Чехословакию, занять этот район, где находился известный крупный современный сталелитейный завод, расположенный в Моравской Остраве, я не могу сейчас вспомнить, как он называется. Гитлер мне сказал, что причина такого решения заключается в том, чтобы воспрепятствовать тому, чтобы поляки внезапно напали с севера и чтобы, кроме того, на всякий случай завладеть наиболее модернизированным прокатным заводом. Это он привел в качестве причины, то есть, оккупации действительно имевшей место в поздние часы 14 марта.

Руденко: Но в это же время президент Гаха ехал в Берлин, чтобы вести переговоры с Гитлером?

Кейтель: Да, это правильно.

Руденко: Это вероломство!

Кейтель: Мне не кажется, что я должен давать свою оценку этих событий. Правильно то, что эта оккупация состоялась в указанный вечер. Причем я уже указал, что президент Гаха узнал об этом лишь тогда, когда он приехал в Берлин.

Теперь я вспомнил название. Это был металлургический завод в Витковице.

Руденко: Я имею к вам несколько вопросов в связи с агрессией против Советского Союза. Вы вчера давали уже Трибуналу по этому поводу показания. Вы изложили свою позицию по поводу нападения на Советский Союз. Но вы заявили Трибуналу, что распоряжение о подготовке варианта «Барбаросса» последовало в начале декабря 1940 года?

Кейтель: Да.

Руденко: Вы точно это припоминаете и утверждаете?

Кейтель: Я не знаю, как точнее сказать, я не вспоминаю о каком-то определенном приказе главного командования вооруженных сил, которое издало бы соответствующие распоряжения о плане, названном просто «Барбаросса». Правда, в сентябре было издано указание, в котором говорилось о транспорте и железных дорогах и тому подобных вещах. Подписал ли я такое указание — я сейчас не помню. Тогда действительно было издано такое подготовительное указание, которое ставило своей целью улучшение средств сообщения между Западом и Востоком.

Руденко: В сентябре?

Кейтель: Это могло быть в сентябре или октябре, но я не могу установить точную дату?

Руденко: Я хочу знать точную дату.

Кейтель: Более точную информацию вы, вероятно, можете получить от генерала Йодля, который знает это лучше.

Руденко: Конечно, мы спросим его об этом в ходе его допроса. Я хочу, чтобы вы кратко вспомнили, впервые вы узнали о замыслах Гитлера о нападении на Советский Союз летом 1940 года?

Кейтель: Нет. Записанный в дневнике Иодля разговор относится к лету 1940 года. Вы, очевидно, имеете сейчас в виду тот разговор, который записан в дневнике Иодля, но я не присутствовал на этой, очевидно, очень краткой и беглой беседе. Размышления, которые у меня были в то время, подтверждают то обстоятельство, что я не слышал этого разговора, потому что я в то время постоянно находился в разъездах, летал на самолете и не присутствовал на совещаниях, где обсуждалось военное положение.

Руденко: А когда у вас происходила беседа с Риббентропом?

Кейтель: Это было, очевидно, в последние дни августа или в начале сентября. Точной даты я, однако, сообщить не могу. Я восстанавливаю этот период в моей памяти, исходя из того, что приблизительно 10 августа я вновь прибыл в Берхтесгаден и в последующее время составил тот меморандум, о котором я говорил.

Руденко: Итак, вы утверждаете, что впервые о замыслах Гитлера напасть на Советский Союз вы узнали из беседы с Риббентропом?

Кейтель: Нет, дело в том, что после того, как я 14 дней отсутствовал в Берхтесгадене, находясь частично в отпуску, частично при исполнении служебных обязанностей в Берлине, я возвратился в главную ставку и затем в один из следующих за моим прибытием дней, приблизительно в середине августа, я услышал впервые об этих планах Гитлера. После этого мной был составлен меморандум.

Руденко: Таким образом, правильно я вам ставлю вопрос, что вы летом 1940 года узнали о замыслах Гитлера?

Кейтель: Да. Август это еще лето.

Руденко: Я хотел бы напомнить вам показания свидетеля Паулюса, которые он дал здесь, перед Трибуналом, 11 февраля сего года. Паулюс как вы припоминаете, сообщил Трибуналу, что при поступлении на службу в ОКХ 3 сентября 1940 г. он среди прочих планировок застал там еще незаконченный предварительный оперативный план нападения на Советский Союз, известный под названием «Барбаросса». Вы припоминаете это свидетельство Паулюса?

Кейтель: Я помню лишь то, что он сказал, что там имелся план проведения маневров, что, когда он был переведен на должность в ОКХ в генеральный штаб, он обнаружил там соответствующий документ. Этот документ мне неизвестен и не мог быть известным, так как документы и материалы генерального штаба никогда не находились в моем распоряжении, и я никогда не видел их.

Руденко: Стало быть, я хочу установить одно обстоятельство: вы отрицаете, что в сентябре 1940 года в ОКХ уже велись разработки в связи с вариантом «Барбаросса»?

Кейтель: Если имеется свидетельство генерал — фельдмаршала Паулюса, то я не могу сказать, что оно неправильно, потому что я не могу знать, было ли это так в действительности. Я не могу этого ни оспаривать, ни утверждать.

Руденко: Вы заявили Трибуналу, что вы были противником войны с Советским Союзом?

Кейтель: Да.

Руденко: Вы заявили, что вы специально входили с предложением к Гитлеру, чтобы он изменил свои замыслы в отношении Советского Союза?

Кейтель: Да, не только изменить этот план, но вообще отказаться от этого плана и не вести войны против Советского Союза. В этом заключался смысл моего меморандума.

Руденко: Сейчас я хочу вас спросить об известном вам, очевидно, совещании, которое произошло через три недели после нападения Германии на Советский Союз, о совещании 16 июля 1941 г. Вы припоминаете это совещание, которое было посвящено вопросу о задачах войны против Советского Союза?

Кейтель: Нет, я сейчас не помню.

Руденко: Я не намерен вам сейчас предъявлять этот документ. Если вспоминаете, я его предъявлял подсудимому Герингу, когда речь шла о расчленении Советского Союза, вспоминаете?

Кейтель: Да, этот документ я знаю. Я уже здесь, во время моего допроса охарактеризовал этот документ как запись рейхслейтера Бормана.

Руденко: Правильно.

Кейтель: Я тогда также показал, что меня пригласили участвовать лишь во второй половине этого совещания, я не присутствовал на первой половине совещания. Я также показал, что этот документ не является протоколом, а свободной продиктованной записью рейхслейтера Бормана.

Руденко: Но вы припоминаете, что уже тогда — 16 июля ставился вопрос о присоединении к Германии Крыма, Прибалтики, волжских районов, Украины, Белоруссии и других территорий.

Кейтель: Нет, мне кажется, что об этом говорилось на первой половине совещания. Я помню о той части совещания, когда обсуждался вопрос о кадрах, об определенных лицах, которые должны были быть назначены. Это я припоминаю. Эту запись я увидел только здесь, раньше я не знал о ней, на первой половине этого совещания я не присутствовал.

Руденко: Тогда позвольте спросить вас иначе. Какие конечные цели ставил Гитлер и его окружение в войне против Советского Союза?

Кейтель: Я считал, основываясь на тех заявлениях, которые мне сделал Гитлер, что более глубокие причины этой войны заключались в том, что он был убежден, что в течение ближайших лет между великой славянской коммунистической империей и великой германской империей национал — социализма так или иначе вспыхнет война и если столкновение между этими двумя народами неизбежно, то гораздо лучше, чтобы оно произошло сейчас, а не позже. Вот, как я могу приблизительно все это сформулировать. Но я не помню, по крайней мере, сейчас, эти вопросы, из этого документа о расчленении некоторых районов. Вероятно, они были плодом фантазии.

Руденко: И вы утверждаете под присягой, что вам было неизвестно о гитлеровских планах захватить территории Советского Союза и колонизировать их?

Кейтель: Нет, в такой форме это не говорилось. Я, конечно, сознавал, что предполагалось сделать прибалтийские провинции зависимыми от Германии, установить между Украиной и Германией тесные экономические отношения в области снабжения продуктами питания, но мне не были известны конкретные объекты, которые должны были быть завоеваны, и если эти вопросы когда-нибудь и затрагивались, то я к ним не относился серьезно.

Руденко: Известно ли вам было, что на этом совещании 16 июля Гитлер заявил о необходимости стереть с лица земли Ленинград?

Кейтель: Я не уверен, что в ходе этого совещания — я снова прочитал здесь этот документ. Того, что содержится в документе я не могу вспомнить. Но документ был у меня в руках; я читал его в присутствии американского обвинителя; и если это изложено в нем, тогда вопрос в том слышал ли я об этом тогда, когда я был вызван на совещание.

Руденко: Я не намерен сейчас вручать вам документ, потому что он уже представлялся несколько раз. Но в протоколе, цитированном мною подсудимому Герингу, который сам читал его, сказано, «На Ленинградскую область претендуют финны. Фюрер хочет сравнять Ленинград с землей, с тем чтобы затем отдать его финнам»

Кейтель: Я могу только сказать, что необходимо установить, с какого момента я присутствовал на совещании. Я не слышал, что-либо сказанное до этого момента, и я могу только попросить, чтобы мне дали документ или если можно зачитали протокол моего предварительного допроса. О том, что я говорил тогда дознавателю.

Руденко: Хорошо. Мы немедленно дадим вам протокол совещания 16 июля. Пока требуется найти отрывок, я задам вам несколько вопросов, и за это время отрывок найдется.

Относительно уничтожения Ленинграда, вы знали о нем из других документов?

Кейтель: Меня спрашивала об этом русская делегация и генерал, который присутствовал в зале суда. Он обращал мое внимание на этот документ.

Руденко: Верно, это было в ходе предварительного следствия.

Кейтель: Я действительно знаю документ, изданный военно-морскими силами. Мне также известен 2 — й документ, который содержал краткую директиву, мне кажется, по поручению Иодля, относительно Ленинграда. Меня уже допрашивали по этим двум документам. Я могу по этому поводу лишь констатировать, что ни действия германской авиации, ни обстрел осадной артиллерией не произвели тех разрушений, какие имели место позже в других местах. До этого дело не дошло, этого в действительности не было. Насколько мне известно, систематического обстрела Ленинграда не было. Поэтому можно констатировать лишь то, что я сказал тогда под присягой представителям советской делегации.

Руденко: Вы утверждаете, что Ленинград никогда не обстреливался?

Кейтель: Конечно, артиллерия действовала в районе Ленинграда. Но обстрел не ставил своей целью разрушение города, до этого дело не дошло. Генерал, это происходило, при наступлении на Ленинград.

Руденко: Взгляните на документ, и я затем задам вам несколько дополнительных вопросов. (Документ передается подсудимому)

Кейтель: Это очень просто. Я вошел именно после того, как было сделано замечание. Я тогда сказал американскому дознавателю, что когда я вошел в комнату, я просто услышал про дискуссию, о назначении гаулейтера Лозе. Я не слышал предшествующих замечаний.

Руденко: Вы ознакомились с тем протоколом доклада на совещании 16 июля, касающимися Ленинграда?

Кейтель: Да, там где я вошел.

Руденко: Вы видите свое появление на совещании. Вы прибыли на совещание, когда не нём непосредственно завершилось обсуждение Ленинграда?

Кейтель: Да. Я вошел в комнату, когда они говорили о качествах гаулейтера Лозе, подходил ли он для административной должности. Это были первые слова, которые я услышал. Когда я вошел, шло обсуждение этого вопроса.

Руденко: Здесь четко заявляется: «Стереть город Ленинград с лица земли»

Кейтель: Да, я прочитал это.

Руденко: Тоже сказано в указе?

Кейтель: Да; но со мной он прямо не связан. Вы имеете в виду приказ флота, приказ, связанный с флотом?

Руденко: Вы знаете, что было два указа, один принятый флотским командованием и другой от ОКВ, подписанный Йодлем? Вы это знали, не так ли?

Кейтель: Да, я видел здесь оба указа. Они были представлены русской делегацией.

Руденко: И вам известно, что в приказе за подписью подсудимого Иодля говорится также о разрушении города Москвы?

Кейтель: Сейчас я этого точно не знаю, так как тогда, как я сам видел, речь шла только о Ленинграде. Если это имеется в протоколе, то я не хочу оспаривать.

Руденко: Я вас спрашиваю: приказы по линии ОКВ издаются для того, чтобы их исполняли?

Кейтель: Во-первых, директива или указание, изданное военно-морскими силами, не является приказом, исходящим от ОКВ, и его происхождение мне неизвестно, а короткий приказ Иодля, исходящий от ОКВ, был составлен, когда я отсутствовал, как я уже говорил. Если бы я в тот момент находился там, то я, вероятно, подписал бы его, но меня тогда не было и я не знаю предпосылок и обсуждений, обусловивших это указание.

Руденко: Вы не ответили на мой вопрос. Я спрашиваю: приказы издаются для того, чтобы их исполняли?

Кейтель: То, о чем мы сейчас говорим, указание, а не приказ. Приказ может быть издан только руководящей на данном участке инстанцией сухопутных сил. Это была директива, где излагалась цель и намерение.

Руденко: А указания, исходящие из ОКВ, подлежат исполнению?

Кейтель: Конечно, они должны выполняться.

Руденко: Что касается вашего заявления по поводу того, что никто не обстреливал Ленинград, то оно не нуждается в опровержении, ибо разрушения Ленинграда — общеизвестный факт.

Кейтель: Я разрешу себе заметить, что я не издавал этого приказа, Поэтому я и не знаю этого.

Руденко: Вам известно, что до начала войны с Советским Союзом подсудимым Герингом была издана так называемая «Зеленая папка», содержащая директивы по руководству экономикой подлежащих оккупации районов СССР?

Кейтель: Да, это мне известно.

Руденко: Вы подтверждаете, что своим распоряжением от 16 июня 1941 г. вы дали указание всем германским вооруженным силам о неуклонном выполнении этих директив?

Кейтель: Да, имеется указание, которое доводит до сведения всех войсковых частей, какие организации используются для осуществления важных задач и какого рода ответственность при этом существует. Далее говорилось, что все военные инстанции сухопутных сил должны действовать в полном соответствии с указанием. Я препроводил это указание всем соответствующим инстанциям, не издал его, а препроводил другим инстанциям.

Руденко: Это было ваше указание или вы только исполняли указание фюрера?

Кейтель: Я лишь передавал данные мне фюрером поручения. Я вообще не мог давать приказов рейхсмаршалу Герингу в этом направлении.

Руденко: Вы дали приказ не рейхсмаршалу Герингу, а приказ вооруженным силам?

Кейтель: Я ему и не мог давать приказов, я мог лишь повеление фюрера довести до сведения главнокомандующего сухопутными силами, который в свою очередь должен был сообщить о нем дальше своим войскам.

Руденко: Вы не расходились с этим желанием фюрера?

Кейтель: Я не возражал, поскольку здесь речь шла о задачах ОКВ.

Руденко: Вы подтверждаете, что в этом распоряжении вами была поставлена задача немедленной и полной эксплуатации оккупированных областей Советского Союза в интересах военной экономики Германии?

Кейтель: Такого рода приказ, где говорилось о целях и задачах, которые должны были осуществляться экономической организацией «Ольденбург», я не издавал. Я передал лишь основное содержание «Зеленой папки» ОКХ, чтобы потом были даны дальнейшие распоряжения.

Руденко: Вы признаете, что директивы, содержащиеся в «Зеленой папке» Геринга были направлены на разграбление материальных ценностей Советского Союза и имущества его граждан?

Кейтель: Нет, по моему мнению, об уничтожении в «Зеленой папке» ничего не говорилось. Вместо уничтожения следует сказать использование лишних продуктов, главным образом в области питания, а сырье должно было использоваться для военной экономики Германии, а не уничтожаться.

Руденко: Пожалуйста, повторите сказанное.

Кейтель: Я сказал, что в Зеленой папке были принципы использования существующих и будущих резервов, которые считались полезными, но никогда об их уничтожении. Позволить советскому населению голодать не было делом. Я видел происходящее на месте и могу со знанием об этом говорить.

Руденко: Это вы не считаете грабежом?

Кейтель: Слова: военные трофеи, использование запасов, обнаруженных во время военных действий, грабеж и тому подобное являются понятиями, которые, как мне кажется, не должны здесь дефинироваться.

Руденко: Хорошо, не будем спорить. Я имею к вам последний вопрос в связи с нападением на Советский Союз. Согласны ли вы с тем, что способы ведения германской армией войны на Востоке самым резким образом расходились с элементарным представлением о воинской чести армии и с понятием военной необходимости и целесообразности?

Кейтель: Нет, я не могу признать этого в такой форме. Я скорее скажу, что фактически это ожесточение — я ранее использовал такой термин — эта ожесточенность войны против Советского Союза и происходящее на Востоке, не относится к действиям немецкой армии, но к обстоятельствам о которых я заявлял в письменных показаниях представленных Трибуналу моим защитником. Я далее попрошу русского обвинителя зачитать их, чтобы можно было выразить мое мнение о них.

Руденко: Хорошо. Завершая вопрос агрессии и переходя к вопросу жестокостей, я задам вам следующий вопрос, и я доверяю вам предоставление информации Трибуналу в вашей должности ближайшего советника в ведении войны.

Мой вопрос следующий: Какие задачи ставились немецким верховным главнокомандованием перед германскими вооруженными силами в случае успешного для Германии окончания войны против Советского Союза?

Кейтель: Я не знаю, что вы имеете в виду. Какие требования были поставлены военному руководству в случае успешной войны? Могли бы вы по иному его сформулировать? Я не понял его?

Руденко: Я думаю дальнейшее ведение войны после успешного завершения Восточной кампании.

Кейтель: Затем могло произойти то, что произошло позднее, то есть, высадка британских и американских сил во Франции, в Дании, или Германии, и т.д. Различные возможности могли произойти которых не предугадать.

Руденко: Я не спрашиваю, в общем. Вы очевидно, знакомы с документом «Руководство морской войной», который был уже запроектирован 8 августа 1941 г. по вопросу задач дальнейшего ведения войны после окончания восточной кампании. Речь идет о разработке планов вторжения в Иран, Сирию, Египет. Вы знаете этот документ?

Кейтель: Он не представлялся мне. Он сейчас это удивительно, и я его не помню.

Руденко: Вы не знаете этого документа.

Этот документ, Ваша Честь, номер С — 57; он был представлен Трибуналу как экземпляр номер СССР — 336. Я сейчас покажу его вам. Пожалуйста, передайте этот документ подсудимому. (Документ передан подсудимому)

Кейтель: Этот документ я вижу в первый раз, здесь на процессе. Он начинается предложением: «У штаба военно-морских сил имеется проект директивы относительно дальнейших планов после окончания восточной кампании». Этого указания или этого приказа военно-морских сил я никогда не видел и не мог его видеть. Этот проект директивы должен был, очевидно, исходить из ОКВ, в штабе оперативного руководства имелись офицеры армии, флота и авиации. Очень может быть, что здесь в форме проектов директивы изложены мысли, которые в свое время были доведены до сведения офицеров штаба оперативного руководства. Я сейчас не помню такой директивы штаба оперативного руководства. Может быть Иодль даст сведения об этом.

Руденко: Но вы видели, что этот документ планирует захват Гибралтара при активном участии Испании, он планирует нападение на Сирию, Палестину в направлении на Египет и т. д. Вы говорите, что об этом документе вы не имеете представления?

Кейтель: Я охотно дам объяснение по этому поводу, а именно: захват Гибралтара, который является входом в Средиземное море, был запланирован на предыдущую зиму 1939/40 года, но этот план не был реализован. Мне кажется, что и в том не было ничего нового. Но остальное, о чем упоминалось в проекте, было лишь выражением идей, которые возникали в связи с той обстановкой, которая создалась в ходе операции севернее Кавказа. Я отнюдь не собираюсь утверждать, что это были идеи, которые не занимали умы. Но я просто этого не помню, я не читал всех документов и бумажек, которые исходили из оперативного штаба в виде проектов.

Руденко: Если такие документы, как вопрос о захвате стран, считаются бумажками, тогда что же у вас считается важными документами?

Кейтель: Я могу сказать лишь следующее, что является вполне искренним и соответствует действительности. Во время войны составляются некоторые планы, обдумываются различные возможности, которые не реализуются в суровой действительности, да и подчас не могут быть реализованы и поэтому уже потом с исторической точки зрения нельзя рассматривать эти бумажки как выражение воли всего оперативного и стратегического военного командования.

Руденко: Согласен, что с исторической точки зрения этот документ сейчас значения не имеет. Но в плане германского генерального штаба, который полагал, что он победит Советский Союз, этот документ тогда приобретал другое значение.

Перехожу к вопросам зверств и вашего отношения к этим преступлениям. Ваш защитник Нельте предъявил вам основные документы обвинения по вопросам злодеяний. Поэтому я не намерен их предъявлять и подробно останавливаться на них. Я только спрошу об основных документах, которые были представлены во время допроса вашим защитником.

Прежде всего, я обращаюсь к документу: «Распоряжение о применении военной подсудности в районе «Барбаросса» и об особых мероприятиях войск». Вы помните этот документ? Он был составлен 13 мая 1941 г. Это больше чем за месяц до начала войны с Советским Союзом. Вы помните, в этом документе, составленном до начала войны, указывалось, что заподозренные элементы должны быть немедленно доставлены к офицеру и последний решает вопрос, должны ли они быть расстреляны. Вы помните это положение? Вы подписывали этот документ?

Кейтель: Да. Я никогда не оспаривал этого. Но я давал необходимые пояснения о том, как появился документ и кто его создал.

Председательствующий: Какой у документа номер?

Руденко: Документ С-50, датированный 13 мая 1941.

Председательствующий: Хорошо.

Руденко (Подсудимому): Также вы объявили, что вы уже исследовали вопрос с вашим защитником, я вместе с тем обязан поставить вам вопрос в немного отличной форме: Вы заявляете сейчас, что право офицера расстреливать людей без суда и следствия недопустимо?

Кейтель: В германской армии уже издавна как для своих солдат, так и для солдат противника имелись военно — полевые суды (штандгерихте), состоявшие всегда из одного офицера и одного — двух солдат, которые втроем выступали в качестве судей. Это мы называем военно — полевым судом (штандгерихт). В этом суде должен всегда присутствовать в качестве старшего офицер. Но так как вопрос принципиален я повторю заявление, которое сделал вчера…

Руденко: Подождите! Пожалуйста, ответьте на этот вопрос. Но этим документом устранялось судебное разбирательство дел в отношении заподозренных лиц и право расстрела предоставлялось офицеру германской армии? Правильно это?

Кейтель: Да. В случае, если были заподозрены германские солдаты, это было так и это допускалось. Имеется военный суд, который состоит из судейских чиновников и имеется военно — полевой суд, который состоит из солдат. Последние имеют право в результате слушания дела в военно — полевом суде выносить приговор в отношении любого солдата германской армии и приводить его в исполнение.

Председательствующий: Вы не отвечаете на вопрос. Вопрос был задан: какое право дает этот документ, а не каковы вообще приказы в германской армии.

Руденко: Вы можете ответить мне на этот вопрос? Этот документ устранял судебное разбирательство и предоставлял право расстреливать заподозренных, как здесь говорится, офицеру германской армии?

Кейтель: Это был приказ, который был дан мне Гитлером. Гитлер отдал этот приказ мне, и я поставил свою подпись.

Руденко: Вы, фельдмаршал, считали этот приказ неправильным и все же подписали его?

Кейтель: Я не могу вам сказать больше того, что я подписал этот приказ и что тем самым я взял на себя определенную долю ответственности.

Руденко: Этот приказ датирован 13 мая 1941 г., то есть, издан больше чем за месяц до войны. Таким образом, вами заранее планировалось убийство людей?

Кейтель: Правильно то, что этот приказ действительно был издан за четыре недели до начала похода по плану «Барбаросса» и что за четыре недели до этого о нем сообщили генералам. Они знали об этом уже за несколько недель до начала войны.

Руденко: Вы знали о том, что указ применялся в действительности?

Кейтель: На предварительных допросах я также высказывал свое мнение в ходе допроса генералом советской армии; обсуждали ли со мной этот вопрос генералы не упоминалось, но я в особенности хочу указать на то, что в нем говорилось, что высшие офицеры для умиротворения в своем районе имели право приостанавливать приказ, касающийся подсудности. Я давал такой же ответ каждому генералу, который спрашивал меня о причинах этого приказа и его применении. Я сказал, что он предусматривал, что им было позволено приостанавливать этот приказ, если они считали умиротворенным свой район. Это отдельный вопрос благоразумия командующих и тем подтверждается.

Руденко: Этим распоряжением фактически устанавливалась обстановка безнаказанности для германских солдат и офицеров за произвол и беззакония?

Кейтель: В определенных границах! В определенных границах, а граница устанавливалась в устных приказах, предназначенных для генералов и требовавших от своих собственных частей самой строгой дисциплины.

Руденко: Я думаю, вы, подсудимый Кейтель, эти «определенные границы» видели из представленных документов здесь на суде и из кинодокументов.

Я ставлю следующий вопрос. 12 мая 1941 г. был разработан вопрос об обращении с пленными русскими политическими и военными работниками. Вы помните этот документ?

Кейтель: Я в настоящий момент не могу знать, какой документ вы имеете в виду.

Руденко: Я имею в виду документ от 12 мая 1941 г., которым устанавливалось, чтобы политических руководителей Красной Армии не признавать военнопленными, а уничтожать.

Кейтель: Я видел лишь предварительные замечания по этому поводу. Я не помню сейчас документа. Обстоятельства дела мне неизвестны. О содержании документа я не могу в данный момент вспомнить. Могу я на него посмотреть.

Руденко: Пожалуйста. (Документ вручен подсудимому)

Председательствующий: Какой у него номер?

Руденко: Это документ от 12 мая 1941 г. Он озаглавлен «По вопросу обращения с пленными русскими политическими и военными работниками».

Кейтель: Это не приказ. Это — просто докладная записка из отдела обороны страны с замечанием о том, что не достает еще соответствующих решений фюрера. Докладная записка основана на предложении, сделанном в одном приказе. Я сейчас вспоминаю об этом. Я тогда видел эту докладную записку, но результаты доклада не зафиксированы, здесь только говорится о предложении относительно урегулирования данного вопроса в духе упомянутого предложения, о чем сообщили затем сухопутным силам, когда фюрер одобрил его, или, обсудив с главнокомандующим сухопутными силами, разрешил этот вопрос.

Руденко: Что вы имеете в виду, когда говорите о «регулировании»? Мы узнали о многих выражениях в немецкой военной терминологии, таких как «регулирование», «специальное обращение», «исполнение», но все они, переводя на доступный язык, означают одну и единственную вещь — убийство. О чем вы думаете, когда говорите «регулирование»?

Кейтель: Я не сказал «регулирование». Я не знаю, какое слово было понято как регулирование. Я так сказал, в смысле того меморандума, согласно моим воспоминаниям, Гитлером тогда была принята директива армии, то есть, как одобрение предложения, которое было сделано в меморандуме.

Руденко: Значит, вы не отрицаете, что еще в мае, более чем за месяц до войны, уже был запроектирован документ об уничтожении русских политических и военных работников? Вы не отрицаете этого?

Кейтель: Нет, я не отрицаю этого, это было результатом тех распоряжений, которые были доведены до сведения и письменно разработаны, генералами в данном документе.

Председательствующий: Мы прервемся.

(Трибунал отложен до 10 часов 6 апреля 1946)

Сто первый день
Суббота, 6 апреля 1946
Утреннее заседание

Руденко: Подсудимый Кейтель, я вас спрашиваю о приказе, изданном для подавления освободительного движения в оккупированных областях. Это приказ от 16 сентября 1941 г. (номер СССР — 98). Вам вчера ваш защитник показал этот приказ. Я вам напомню одно место из этого приказа. Там говорится:

«Чтобы в корне задушить недовольство, необходимо по первому поводу, незамедлительно принять наиболее жесткие меры, чтобы утвердить авторитет оккупационных властей и предотвратить дальнейшее распространение...»
И — дальше:

«При этом следует иметь в виду, что человеческая жизнь в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит и что устрашающее воздействие возможно лишь путем применения необычайной жестокости».
Вы помните это положение, основное положение приказа, что «человеческая жизнь абсолютно ничего не стоит». Помните вы эту фразу?

Кейтель: Да.

Руденко: Вы подписывали этот приказ с этим утверждением?

Кейтель: Да

Руденко: Вы считали необходимым этот зловещий указ?

Кейтель: Я вчера объяснял некоторые причины этого приказа и указывал на то, что эти инструкции были адресованы в первую очередь ведомствам главнокомандующего Вермахтом на Юго-Востоке; то есть в балканском регионе, где обширная партизанская война и война между руководителями приняла огромный размах, и во-вторых, потому что такой же феномен обнаружился и в похожей степени возник на определенных советских оккупированных территориях.

Руденко: Это значит, что вы считали приказ совершенно правильным?

Кейтель: Я уже подробно объяснял, отвечая на вопросы, о своём фундаментальном взгляде относительно приказов касающихся обращения с населением. Я подписал приказ и сделав так я полагаю себя ответственным с точки зрения своей официальной подсудности.

Председательствующий: Трибунал считает, что вы не ответили на вопрос. Вопрос совершенно доступен для ответа «да» или «нет» и последующего пояснения. Это не ответ на вопрос, сказать, что вы уже отвечали своему защитнику.

Руденко: Я спрошу вас еще раз, вы считали этот приказ, этот отдельный приказ — я подчеркиваю, в котором заявлено, что «человеческая жизнь абсолютно ничего не стоит» — вы считали этот приказ правильным?

Кейтель: Эти слова в приказе не стоят, но фактом является то, что на юго — востоке и частично на территориях советских областей человеческая жизнь не принималась в расчет в том объеме, в котором это следовало. Это мнение было известно из фактов, которые относятся ко многим годам.

Руденко: Вы говорите, что эти слова не стоят в приказе?

Кейтель: Насколько я знаю, там так не написано. Там написано, что «человеческая жизнь мало стоит на этих территориях». Это по моим воспоминаниям.

Руденко: Я вам напомню. Когда вас допрашивал генерал Александров 9 января 1946 г., на вопрос по существу этой фразы вы ответили: «эту фразу я должен признать подлинной, но ее фюрер сам лично сюда включил». Теперь вы вспомнили? Вы так ответили?

Кейтель: Это соответствует действительности.

Руденко: Господин председатель, я сейчас предъявлю подсудимому этот приказ.

Кейтель: Я вчера не прочитал всех пунктов этого приказа, я признал только то, что он действительно существовал.

Председательствующий: Трибуналу бы помогло, если вы передадите перевод документа. Когда вы в перекрестном допросе о документе и о его действительных словах, для нас неподходит не иметь у себя документа.

Руденко: Господин Председательствующий, я представлю приказ подсудимому.

(Документ передается подсудимому)

Председательствующий: Это документ 389-ПС?

Руденко: Да, это документ 389-ПС.

Председательствующий: Когда вы цитируете документ будет лучше, если вы будете цитировать медленнее, потому что очень часто до нас не доходит правильный перевод.

Руденко: Хорошо, господин Председательствующий, я учту это в будущем. Я пронумеровал этот документ Р-98, но у него двойной номер, Р-98 и 389-ПС. Я цитировал подпараграф 3б) этого приказа.

Подсудимый Кейтель, вы ознакомились?

Кейтель: Да, текст на немецком языке следующий: «В соответствующих странах человеческая жизнь часто ничего не стоит».

Руденко: И дальше.

Кейтель: Так точно, сейчас. «И устрашающие действия могут быть достигнуты путем необычайной жестокости, как искупление за жизнь немецких солдат».

Руденко: Ясно. В этом же приказе в пункте «Б» говорится:

«Искуплением за жизнь немецкого солдата в этих случаях, как правило, должна служить смертная казнь 50–100 коммунистов. Способ казни должен увеличивать степень устрашающего воздействия».
Правильно?

Кейтель: Немецкий текст несколько другой. «В этих случаях необходимо вообще устанавливать смертную казнь для 50–100 человек». Это — немецкий текст.

Руденко: За одного немецкого солдата?

Кейтель: Это я знаю, и это я видел здесь.

Руденко: Об этом я вас и спрашиваю. Так что я спрашиваю вас еще раз…

Кейтель: Вы хотите пояснений или, чтобы я ничего не говорил?

Руденко: Я вас спрашиваю: подписывая этот приказ, вы этим самым высказали и свое мнение об этих жестоких мероприятиях, то есть были согласны с Гитлером?

Кейтель: Я этот приказ подписал, однако, те числа, которые там указаны, являются личными изменениями в приказе, именно личными изменениями Гитлера.

Руденко: А какие числа вы представили Гитлеру?

Кейтель: Пять — десять человек. Это — та цифра, которую я указал в оригинале.

Руденко: Значит, у вас расхождение с Гитлером было только в числах, а не по существу?

Кейтель: Смысл был таков, что для достижения устрашающего воздействия за жизнь одного немецкого солдата необходимо было потребовать несколько человеческих жизней.

Председательствующий: Это не ответ на вопрос. Вопрос был таков: действительно ли расхождение между вами и Гитлером при составлении этого документа заключалось в цифрах, и на этот вопрос вполне можно ответить «да» или «нет». Действительно ли вы расходились во взглядах только по вопросу о цифрах?

Кейтель: Тогда я должен сказать, что существовало принципиальное разногласие, которое, однако, в последнем счете не может быть оправдано, так как я подписал этот приказ, этого требовала занимаемая мною должность. Имелась принципиальная разница в отношении решения всего вопроса.

Руденко: Я хочу напомнить еще об одном приказе. Это приказ от 16 декабря 1942 г. Документ предъявлен суду под номером СССР — 16. Я также не буду подробно вас спрашивать об этом приказе. Этот приказ вам вчера предъявлялся вашей защитой здесь.

Кейтель: Я не помню этого документа. Я не помню о том, что он был предъявлен вчера.

Руденко: Не помните?

Кейтель: Не тот, что был представлен вчера.

Руденко: Хорошо. Я предъявлю этот документ, чтобы освежить вашу память.

Председательствующий: Какой у документа номер ПС?

Руденко: Этот документ представлен советским обвинением как экземпляр номер СССР-16 (документ номер СССР-16)

Председательствующий: Я понял это так, что это США-516, но я полагаю, что ошибся на слух. Это СССР-16, не так ли?

Руденко: Да, СССР-16.

Председательствующий: Хорошо.

Руденко: Я буду вас спрашивать, подсудимый Кейтель, по одному только вопросу в связи с этим приказом. В пункте первом этого приказа (третий абзац) обратите внимание на следующую фразу:

«Войска поэтому имеют право и обязаны применять в этой борьбе любые средства без ограничения также против женщин и детей, если это только способствует успеху».
Вы нашли это место?

Кейтель: Да.

Руденко: Вы нашли место, в котором дается указание применять любые средства без ограничения против женщин и детей?

Кейтель: «Без ограничения по отношению к женщинам и детям применять любые средства, если это необходимо». Я нашел это место.

Руденко: Я именно об этом и спрашиваю вас. Я спрашиваю вас, подсудимый Кейтель, фельдмаршал бывшей германской армии, вы считаете правильным этот приказ — применять любые средства в отношении женщин и детей?

Кейтель: Мероприятия применялись постольку, поскольку нужно было женщин и детей удалить из района боевых действий или района действий партизанских банд, однако никогда не имелись в виду жестокости или убийства женщин и детей. Никогда.

Руденко: Устранить (термин германский) — это значит убить?

Кейтель: Нет. Мне кажется, что никогда не было необходимости говорить немецким солдатам, чтобы они не убивали женщин и детей.

Руденко: Вы не ответили на мой вопрос. Вы считаете правильным этот приказ в отношении мер против женщин и детей или неправильным? Вы ответьте — да или нет? Правильно или неправильно?

Кейтель: Я считал правильными эти мероприятия и признаю, что они проводились, но это ни в коей степени не были мероприятия по убийству людей. Это было бы преступлением.

Руденко: Любые средства включают убийство?

Кейтель: Да, но не по отношению к женщинам и детям.

Руденко: Но в приказе сказано: любые средства в отношении женщин и детей?

Кейтель: Нет, там написано «...не останавливаться перед мероприятиями против женщин и детей». Никогда немецкому солдату и немецкому офицеру не могла прийти в голову мысль убивать женщин и детей.

Руденко: А в действительности?

Кейтель: Я не могу в каждом отдельном случае подтвердить это, так как я этого не знаю и так как я не мог быть во всех местах и не получал донесений об этом.

Руденко: Но таких случаев были миллионы.

Кейтель: Это мне неизвестно, но я не верю, что это происходило в миллионах случаев.

Руденко: Вы не верите в это?

Кейтель: Нет.

Руденко: Сейчас я хочу обратиться к вопросу об обращении с советскими военнопленными. Я не намерен вас допрашивать по вопросу о клеймении советских военнопленных и других фактах, они достаточно известны Трибуналу. Я вас хочу спросить по поводу одного документа — доклада Канариса от 15 сентября 1941 г. Он зарегистрирован под номером ЕС — 338. Как вы помните, даже германский офицер обратил внимание на исключительный произвол и беззаконие, допускаемые в отношении советских военнопленных. В этом докладе Канарис указывал на массовые убийства советских военнопленных и говорил о необходимости решительного устранения этого произвола.

Вы были согласны с положениями, которые выдвинул Канарис в своем докладе на ваше имя?

Кейтель: Я не понял последнего заявления. Относительно меня?

Руденко: Последний вопрос насчет того: Были ли вы Кейтель, лично согласны с предложениями Канариса в его докладе, о произволе в обращении относительно советских военнопленных?

Кейтель: Я вчера уже ответил моему защитнику...

Руденко: Вы можете ответить кратко на мой вопрос — вы были согласны?

Кейтель: Я коротко отвечу, что по получении этого письма я немедленно доложил о нем фюреру, в особенности в связи с двумя нотами народного комиссара по иностранным делам от начала июля, и просил снова принять решение по этому вопросу. Я разделял, в общем, сомнения Канариса...

Руденко: Разделяли? Очень хорошо. Я вам предъявлю сейчас подлинник доклада Канариса, на котором есть ваша резолюция. Господин Председательствующий, я сейчас предъявляю подсудимому документ с его резолюцией.

Председательствующий: У вас имеется оригинал этого документа?

Руденко: Да, я дал его подсудимому. Итак, следите, подсудимый

Кейтель: Я знаю этот документ с пометками на полях.

Руденко: Вы следите за резолюцией. Это документ Канариса, который вы считаете правильным. Ваша резолюция следующего содержания:

«Эти положения соответствуют представлениям солдата о рыцарском способе ведения войны. Здесь речь идет об уничтожении целого мировоззрения, поэтому я одобряю эти мероприятия и покрываю их. Кейтель».
Кейтель: Да, это я написал в качестве решения после доклада фюреру. Я это написал.

Руденко: Там не написано, что это фюрер так сказал, там написано: «я... покрываю» — Кейтель, стало быть.

Кейтель: Это я признаю здесь под присягой, и я уже ранее говорил это, до того, когда я это прочел.

Руденко: Значит, вы признаете эту резолюцию? Еще на одно место в этом документе я обращаю внимание, на страницу 2. В докладе Канариса говорится:

«Выявление гражданских лиц и политически нежелательных военнопленных, а равно принятие решения об их судьбе, производится оперативными командами полиции безопасности и СД, согласно инструкциям, которые незнакомы органам вооруженных сил и исполнение которых они не в состоянии проверить».
Это пишет Канарис, а на полях документа против этого текста ваша, подсудимый Кейтель, резолюция: «Вполне целесообразно». Правильно? Вы нашли эту резолюцию?

Кейтель: Пожалуйста, повторите последний вопрос. Последние слова, услышанные мной «Канарис написал»

Руденко: Да, я отмечаю тот факт, что выше решения «вполне целесообразно» появилось на черновике напротив параграфа, и написано вашей рукой. Вы нашли это?

Кейтель: Да, именно это «целесообразно» относится к тому, что части вооруженных сил не имеют ничего общего с оперативными командами и ничего не знают о них. Там стоит, что они им незнакомы.

Руденко: И к тому, что полиция безопасности и СД расправляются с этими гражданскими лицами и военнопленными? Вы считаете это целесообразным?

Кейтель: Нет, я считал целесообразным то, чтобы части вооруженных сил не знали ничего о деятельности этих команд. Это я хотел сказать этой пометкой. В тексте я подчеркнул слово «неизвестно».

Руденко: Я спрашиваю вас, в связи с этой резолюцией, вы, подсудимый Кейтель, именуемый фельдмаршалом, неоднократно здесь, перед Трибуналом, называвший себя солдатом, вы своей кровавой резолюцией в сентябре 1941 года подтвердили и санкционировали убийство безоружных солдат, попавших к вам в плен? Это правильно?

Кейтель: Я подписал оба приказа и тем самым несу ответственность в связи с занимаемой мною должностью. Я беру на себя эту ответственность.

Руденко: Вы здесь неоднократно говорили о солдатском долге. Я хочу вас спросить, совместимо ли с понятиями «солдатский долг» и «честь офицера» издание таких приказов о репрессиях в отношении военнопленных и мирных граждан?

Кейтель: В той степени, в которой это касается репрессий в августе и сентябре, в виду того, что случилось с немецкими военнопленными, которых мы нашли на поле боя во Львове где мы нашли сотни убитых.

Руденко: Подсудимый Кейтель, вы снова хотите следовать пути занятому вами ранее, и поднять вопрос касающейся резни немецких военнопленных? Мы же вчера установили, что, еще в мае 1941 года, до начала войны, вы подписали директиву о расстреле политических и военных работников Красной Армии. У меня есть…

Кейтель: Да, эти приказы перед началом войны я подписал, но в них не содержится слово «убийство».

Руденко: Я не намерен спорить, так как это значит спорить против документов, а документы говорят сами за себя. Я имею к вам несколько последних вопросов. Вы заявили Трибуналу, что генералы германской армии только слепо выполняли приказы Гитлера?

Кейтель: Я заявил, что не знаю, какие генералы и заявляли ли генералы вообще протесты. Насколько я помню, это не происходило в моем присутствии, когда Гитлер прокламировал основные положения о борьбе мировоззрений.

Руденко: А известно ли вам, чтобы генералы по своей инициативе издавали приказы о зверствах, о нарушениях законов и обычаев войну и эти приказы одобрялись Гитлером?

Кейтель: О том, что высшие инстанции армии, например, в связи с вопросом о подсудности издали в марте приказ и проводили другие мероприятия, а также издавали приказы, смягчающие и отменяющие эти мероприятия, я знаю, так как они обсуждались со мной.

Руденко: Вы делаете вид, что меня не поняли, и хотите уклониться от ответа. Я спрашивал, издавали ли генералы приказы о нарушениях законов и обычаев ведения войны по своей инициативе?

Кейтель: Это мне неизвестно. Я не знаю, о каких приказах идет речь, господин генерал.

Руденко: Я только сошлюсь на один приказ. Я имею в виду приказ генерал — фельдмаршала фон Рейхенау о поведении войск на Востоке, Этот документ, господин Председательствующий, предъявлен советским обвинением под номером СССР — 12. Из этого приказа я оглашу только одну цитату: «снабжение питанием местных жителей и военнопленных является ненужной гуманностью».

Кейтель: Я знаю этот приказ. Он был мне предъявлен во время предварительного следствия.

Руденко: Этот приказ издан по инициативе Рейхенау и одобрен Гитлером и, как образцовый, разослан всем командующим фронтов?

Кейтель: Это я узнал только здесь. Этот приказ я, по — моему, ранее не читал.

Руденко: Конечно, такие приказы у вас, очевидно, считались малозначащими, ибо разве могла интересовать начальника ОКВ судьба советских военнопленных или советских граждан? Жизнь их ничего не стоила?

Кейтель: Я не имел никакого соприкосновения по служебным вопросам с командующими на фронте. С ними имел дело только, командующий сухопутными силами.

Руденко: Я завершаю свой перекрестный допрос. Вы здесь, давая показания Трибуналу, очень часто, а до вас это делали ваши сообщники, подсудимые Геринг и Риббентроп, говорили о Версальском договоре. Я вас спрашиваю: разве Вена, Прага, Белград, Крым до Версальского договора принадлежали Германии?

Кейтель: Нет.

Руденко: Вы заявили здесь, что в 1944 году, после изменения закона, вы получили предложение вступить в члены нацистской партии. Вы приняли это предложение, передали личные данные руководству партии и внесли вступительный взнос. Скажите, не следует ли рассматривать принятие вами предложения вступить в нацистскую партию как ваше согласие с программой партии, с ее целями и методами?

Кейтель: Я считал требование прислать мои личные данные после того, как я три с половиной года носил золотой значок партии, только формальной регистрацией и выполнил требование уплатить партийные взносы. Я сделал то и другое.

Руденко: То есть до этого формального предложения, по существу, вы себя считали нацистом?

Кейтель: Я всегда смотрел на себя как на солдата, а не как на политического деятеля.

Руденко: Не следует ли заключить после всего того, что здесь сказано, что вы были гитлеровским генералом не по долгу, а по убеждению?

Кейтель: Я здесь уже показал, что я был лояльным, верным и покорным солдатом своего фюрера. И я не думаю, что в России были генералы, которые бы беспрекословно не подчинялись маршалу Сталину.

Руденко: Мои вопросы исчерпаны.

Максвелл-Файф: Подсудимый, вы помните письмо, написанное 2 октября 1945 полковнику Амену, объясняющее вашу позицию? Оно было после ваших допросов, и в свое свободное время вы написали письмо, объясняющее вашу точку зрения. Вы помните его?

Кейтель: Да, я помню, что написал письмо; но я уже не помню содержание. Однако, оно касалось допросов.

Максвелл-Файф: Да.

Кейтель: И я думаю, оно содержало просьбу, чтобы мне дали дальнейшую возможность переосмыслить вещи, так как вопросы, поставленные мне были неожиданными, и я часто не мог вспомнить ответов.

Максвелл-Файф: Я хочу напомнить вам один отрывок и спросить вас правильно ли он выражает ваш взгляд:

«В осуществлении этих неблагодарных и сложных задач, в тяжелейших условиях войны, я следовал своему долгу, часто действуя против внутреннего голоса своей совести и против своих убеждений. Выполнение срочных задач поставленных Гитлером, которому я непосредственно подчинялся, требовало полного самоотречения».
Вы помните это?

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Хорошо, что же, я просто хочу, чтобы вы рассказали Трибуналу, о самых, на ваш взгляд, наихудших вещах, в которых вы действовали против внутреннего голоса вашей совести? Просто расскажите нам о некоторых наихудших вопросах, в которых вы действовали, против внутреннего голоса вашей совести.

Кейтель: В такой ситуации, я достаточно часто обнаруживал себя, но решающими вопросами, которые наиболее жестоко конфликтовали с моей совестью и моими убеждениями были те, которые противоречили обучению, которое я получал в ходе 37 лет как офицер немецкой армии. Это был вызов моим самым близким личным принципам.

Максвелл-Файф: Подсудимый, я хотел узнать это от вас. Вы можете рассказать Трибуналу о трех наихудших существовавших вещах, против которых выступал внутренний голос вашего сознания? Что вы выберите, как три наихудших вещи сделанных вами?

Кейтель: Вероятно, начав с конца, приказы, отданные о ведении войны на Востоке, поскольку они противоречили признанному ведению войны; затем кое-что касающееся британской делегации, вопрос о 50 офицерах КВВС, вопрос, который особенно тяжко лег на меня, это террористические налеты, хуже всего, указ Nacht und Nebel и возникшие на поздних стадиях действительные последствия, о которых я не знал. Такими были наихудшие вещи,с которые я сам столкнулся.

Максвелл-Файф: Мы возьмем Nacht und Nebel.

Ваша Честь, этот документ и многие, к которым я обращусь в британской документальной книге номер 7, Вильгельм Кейтель и Альфред Йодль, и он здесь на странице 279. Это Л-90, экземпляр США-503.

(Обращаясь к подсудимому). Подсудимый, я передам вам немецкую документальную книгу. Это 279 в британской документальной книге, и 289…

Кейтель: Номер 731?

Максвелл-Файф: Это страница 289. Я не знаю какой том; часть 2, я думаю, он.

Вы видите, назначение установлено в нескольких строчках в начале указа, где сказано, что во всех случаях, где не объявлен смертный приговор и не осуществлен в течение недели,

«…обвиняемые в будущем секретно депортируются в Германию, и дальнейшие процедуры в связи с нарушениями проходят там. Устрашающий эффект этих мер выражается в: (а) совершенном исчезновении обвиняемого; (б) том факте, что не дается информация об их местонахождении или их судьбе».
Вы согласны, что обе эти цели были чрезвычайно жестокими и ожесточенными, не так ли?

Кейтель: Я говорил тогда и вчера, что обе, что я лично думаю, что секретная депортация лиц более тяжкая чем смертный приговор. Я имел…

Максвелл-Файф: Вы перевернете на страницу 281–291 у вас-281 в английской книге?

Кейтель: Да, есть.

Максвелл-Файф: Вы сказали об этом в своем сопроводительном письме:

«Мнение Фюрера:

— строка 4–»В случае подобных нарушений, наказание лишением свободы, или даже пожизненная каторга, считаются проявлением слабости. Эффективного и решительного устрашения можно достичь, только смертной казнью или мерами, держащими в неведении родственников и население в целом, неосведомленными о его судьбе».

Вы согласны с тем, что вновь передаваемые приговоры Фюрера, которые вы передавали были жестокими и ожесточенными, не так ли?

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Итак, что я…

Кейтель: Могу я что-нибудь добавить,?

Максвелл-Файф: Определенно, если можно кратко.

Кейтель: Я вчера сделал заявление по этому предмету, и я обращаю ваше внимание на слова: «Это длительно обдуманная воля Фюрера», которые были направлены на доведение до генералов, которые получали эти приказы, того что было написано между строк.

Максвелл-Файф: Но, вы знаете, подсудимый, что это не означало завершение серии указов, не так ли? Этот приказ был безуспешным в достижении его целей, несмотря на его жестокость и ожесточенность, не так ли? Этот приказ, приказ Nacht und Nebel, в этой форме не достиг своей цели; он не остановил того, против чего разрабатывался? Правильно?

Кейтель: Нет, не уменьшил.

Максвелл-Файф: Так что в 1944 вы приняли еще более жестокий приказ. Посмотрите на документ Д-762? Ваша Честь, он станет экземпляром Великобритания-298.

(Обращаясь к подсудимому): Там сказано:

«Постоянно возрастающие акты терроризма и саботажа на оккупированных территориях, все более и более совершаемые бандами под единым руководством, заставляют нас принимать суровейшие меры в степени соответствующей той свирепой войне, которую ведут с нами. Те, кто нападает на нас с тыла в решающий момент нашей борьбы за выживание не берутся в расчет.

«Настоящим я приказываю:

«Все насильственные акты совершенные не-немецким населением на оккупированных территориях против немецкого Вермахта, СС, или полиции, или против инфраструктуры используемой ими, отражаются как акты терроризма и саботажа:

— (1)-»Войска» — СС и так далее — «уничтожают на месте… всех террористов и саботажников». — (2) — «Те, кто задержан позднее передаются в ближайшее отделение полиции безопасности и СД». — (3) — «Сообщники, в особенности женщины, не принимающие активного участия в борьбе, задействуются в труде. Детей щадить».

Теперь посмотрите на параграф II:

«Начальник ОКВ примет необходимые исполнительные инструкции. Он имеет право вносить изменения и дополнения насколько требует обстановка военных операций».
Вы думаете, что это был жестокий и тяжелый приказ или нет?

Кейтель: Да, я так думаю, но могу я внести одну маленькую поправку? Он мог быть неправильно переведен. В действительности дословно: «Женщины задействуются в труде. Детей щадят». Так сказано у меня в оригинале.

Максвелл-Файф: Я сказал «щадят». «Щадят» означает, что с ними не обращались таким образом. Я был аккуратен упоминая это.

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Итак, у вас были полномочия вносить изменения и дополнения. Вы пытались каким-либо способом, вашими изменениями или дополнениями смягчить жестокость приказа?

Кейтель: Я не помню принятия, каких-либо иных приказов смягчающих его жестокость. Я могу также сказать, что я никогда не принимал чего-либо без первоначального представления Фюреру.

Максвелл-Файф: Давайте посмотрим на то, что вы принимали. Посмотрите на документ Д-764, который будет экземпляром Великобритания — 299?

Итак, это ваш исполнительный приказ, контрассигнованный я думаю старшим военным судьей, выпускающий ваш приказ, основанный на этом указе; и посмотрите на абзацы 4 и 5:

«Все правовые процедуры, осуществляющиеся в связи с актами терроризма, саботажа, или остальными преступлениями не — немецких гражданских лиц на оккупированных территориях, которые угрожают безопасности или готовности оккупационных властей приостанавливаются. Обвинительные заключения отменяются. Уже провозглашенные приговоры не приводятся в исполнение. Виновные лица передаются вместе с докладом о слушаниях в ближайшее отделение полиции безопасности и СД. В случае вступления в силу смертных приговоров, применяется действующее законодательство.

«Преступления, затрагивающие немецкие интересы, но которые не угрожают безопасности или готовности оккупационных властей не оправдывают сохранение юрисдикции над не — немецкими гражданскими на оккупированных территориях. Я уполномочиваю командующих на оккупированных территориях по соглашению с высшими руководителями СС и полиции, подготовить новые правила».

И затем вы попросили их, прежде всего, передать СД принудительный труд.

Это определенно не было смягчением приказа, не так ли? Вы их не смягчили.

Кейтель: Здесь добавлено несколько предложений. Это вытекало из ежедневных дискуссий об этих вопросах, с которыми я позднее разбирался в таких же чертах, как и в первом указе. Я сделал подходящие аннотации и подписал их.

Максвелл-Файф: Что же, итак, вот то что вы называете терроризмом и саботажем. Посмотрим на то, что случалось с людьми, которые были виновны в чем-то меньшем чем терроризм или саботаж. Посмотрите на документ Д-763. Это будет Великобритания — 300. «Не — немецкое население…»

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф:

«Не — немецкое гражданское население на оккупированных территориях, которое угрожает безопасности и тактической готовности оккупационных властей иначе, чем актами терроризма и саботажа, передаются СД. Секция I, номер 3…» — то есть часть, говорящая о том, что женщины будут задействованы в работах и детей будут щадить — «приказ Фюрера также распространяется на них».
Что же, вы прекрасно знали, что случается с кем-либо передаваемым СД, что их, вероятно, убьют, точно отправив в концентрационный лагерь, не так ли?

Кейтель: Я не интерпретирую его таким образом; всегда использовались слова «перемещение рабочих»; но из того что я узнал, мне стало ясно, что они часто заканчивали концентрационным лагерем. Однако, они всегда описывались мне, для меня, как трудовые лагеря. Описание было таким «трудовые лагеря секретной государственной полиции».

Максвелл-Файф: Но это август 1944. Вы согласны, что это наиболее жесточайший метод обращаться с людьми виновными в чем-то меньшем, чем терроризм и саботаж, не так ли?

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Что же, позвольте…

Кейтель: Я полагаю, вы не желаете обсуждать здесь происхождение и развитие. Иначе я могу объяснить их; но я просто отвечу на вопрос. Ответ, да, это была очень тяжелая мера. Объяснение, если я могу о нём кратко заявить, в том, что, как известно, в ходе ежедневных докладов об обстановке по инцидентам на оккупированных территориях, я получал от Фюрера инструкции и приказы, которые далее кристализовывались в форме похожей на этот документ; и я думаю я, уже подробно описывал способ, которым я с ним обсуждал эти вещи и как я работал, что в принципе я не принимал или не подписывал чего-либо, что принципиально не согласовывалось с его волей.

Максвелл-Файф: Он был настолько жестоким для вас, что только через 3 недели, не так ли, потому что 4 сентября, которое почти 3 неделями спустя, вы приняли другой приказ, документ Д-766, экземпляр Великобритания — 301. Итак, как это видно, он был принят, как соглашение с Гиммлером, Кальтенбруннером, министром юстиции Рейха и доктором Ламмерсом. Теперь я смотрю на:

«Не — немецкие гражданские лица на оккупированных территориях, которые приговорены немецкими судами за уголовные деяния против безопасности или тактической готовности оккупационных властей, приговоры вступают в силу, и которые находятся в заключении на оккупированных территориях или фронтовой территории родины, передаются, совместно с докладом о фактах, в ближайшее отделение полиции безопасности и СД. Исключение составляют лица, приговоренные к смертной казни по которым отдан приказ на исполнение.

«II. Лицам, осужденным за уголовные деяния против Рейха или оккупационных властей и ограниченных, в соответствии с директивами…принятыми Фюрером для преследования по таким действиям, от общения с внешним миром, должен быть дан отличительный знак».

Итак, у вас есть идея на скольких людей распространялся этот приказ?

Кейтель: Нет, я не могу сказать чего-либо об этом. Я знаю только, что необходимостью этого было возрастание напряженности на оккупированных территориях, в силу нехватки войск для сохранения порядка.

Максвелл-Файф: Что же, позвольте мне напомнить вам. Вы созвали совещание по этому вопросу. Это видно из документа Д-765, и также покажу вам Д-767, доклад о совещании. Не волнуйтесь о 765, который просто говорит, что было совещание, но в документе Д-767, который будет экземпляром Великобритания — 303, это доклад о совещании. Второй параграф говорит:

«Рейхсфюрер СС» — Гиммлер — «потребовал в своем письме немедленно передать СД приблизительно 24 000 не — немецких гражданских лиц содержащихся под арестом или задержанных для допросов» — Теперь послушайте это: «Не последовало ответа на вопрос о том, зачем требуется передать СД в настоящий момент, в свете существенного количества требуемой административной работы».
Вы можете дать какой-либо ответ о том, почему 24 000 приговоренных человек следует передать на съедение СД?

Кейтель: Могу я прочитать запись? Я её не знаю; пожалуйста могу я её сейчас прочесть?

Максвелл-Файф: Определенно. Вы увидите, что я не затрудняю вас с этим, но она говорит о том, что я уже представил вам ранее, что указ Nacht und Nebel стал излишним в результате указа о терроре и саботаже, и что правовое управление Вермахта представило эти вещи для обсуждения.

Итак, вы можете ответить нам, почему эти 24 000 несчастливцев, которых приговорили, должны были быть переданы на съедение СД?

Кейтель: Я могу сказать, что в целом я удивлен инцидентом. Я не присутствовал на совещании, и по — видимому, по принципиальному вопросу, не читал до сих пор запись, и я всегда отмечал каждый документ, который представлялся мне своими инициалами. Я не знаком с цитируемыми цифрами; я впервые их вижу; я не знаком с ними и не помню их, вместе с тем другой приказ был…

Максвелл-Файф: Я представил вам то, что вы прочли.

Кейтель: Что касается фактов, о которых вы спросили, я могу ответить утвердительно. Я не знаю цифр, только факты.

Максвелл-Файф: И вы не можете ответить на мой вопрос. Вы не привели причину, по которой Вермахт и остальные офицеры отправили 24 000 человек, которые были приговорены обычными судами, СД? Вы не можете привести причину?

Кейтель: Нет; я могу сказать по этому поводу то, что я могу. Я думаю «СД» это неточность. Я думаю, подразумевалось полицейское задержание. Это не одно и тоже.

Максвелл-Файф: Конечно, вы на этом суде достаточно долго, чтобы думать, что передача людей СД означает полицейское задержание. Обычно оно подразумевает концентрационный лагерь и газовую камеру, не так ли? Вот что это фактически значит, знали вы об этом или нет.

Кейтель: Я не знал этого, но в конце это очевидно приводило к концентрационному лагерю. Я считаю это возможным; в любом случае, я не могу сказать, что такого не было.

Председательствующий: Сэр Дэвид, в последнем параграфе никто не упомянул ОКВ.

Максвелл-Файф: Да, Ваша Честь, я подхожу к этому.

(Обращаясь к подсудимому) Подсудимый, если вы заметите это, в двух параграфах ниже того, который я вам привел, заявлено:

«Так как ОКВ в особенности не заинтересовано в незначительных вопросах, остающихся у военных трибуналов, они урегулируются указами согласованными местными властями».
Это совершенно ясно, что ваше ведомство глубоко занималось этим делом, не так ли, подсудимый?

Кейтель: Я не знаю точно, что это значит, но об этом вероятно упоминалось на совещании.

Максвелл-Файф: Итак, перед представлением следующего документа, я хочу чтобы вы осознали, как мы двигаемся. Мы начали с указа Nacht und Nebel, который исчез, и мы перешли к указу о терроре и саботаже. Затем мы перешли к актам меньшим, чем террор и саботаж, но являющимися уголовными деяниями по правилам оккупационных властей.

Теперь я хочу, чтобы вы учли, что делалось с людьми, которые просто отказывались работать. Вы посмотрите на документ Д-769? То есть экземпляр Великобритания — 304. Это телеграмма от генерала Люфтваффе Христиансена, который был в Нидерландах, командующим воздушными силами в Нидерландах, через своего начальника штаба.

Послушайте это:

Из-за железнодорожной забастовки, все сообщения в Голландии встали. Железнодорожные служащие не реагируют на призывы возобновить работу. Требования автомобилей и иных транспортных средств для передвижения войск и обеспечения снабжения больше не выполняются гражданским населением. Согласно указу Фюрера от 18 августа 1944» — то есть указу о терроре и саботаже, который у вас есть — «и дополнительным исполнительным инструкциям начальника ОКВ» — которые мы уже видели — «войска могут использовать оружие только против лиц совершивших насильственные действия против безопасности или саботажников, в то время как лица, которые угрожают безопасности или тактической готовности оккупационных властей, в какой-либо иной форме чем террористические или саботажные акты, передаются СД».
Затем генерал Христиансен выступает с:

«Это регулирование подтвердилось как слишком сложное, и следовательно неэффективное. Прежде всего, мы не располагаем необходимыми полицейскими силами. Войскам также снова можно передать полномочия расстреливать, с применением или без военно — полевого суда, лиц которые не террористы или саботажники в смысле указа Фюрера, но которые угрожают сражающимся силам пассивным сопротивлением. Настоящим запрашивается, чтобы указ Фюрера был соответственно изменен, иначе войска не могут эффективно самоутверждаться против населения, которое в свою очередь, проявляет угрозу проведению операций.
Итак, подсудимый, вы согласны, что расстрелы, железнодорожных рабочих, которые не работали с судом или даже без суда, это ожесточенная и жестокая мера как может себе представить человеческий разум?

Вы согласны?

Кейтель: Это жестокая мера, да.

Максвелл-Файф: Каким был ваш ответ на эту жестокую меру?

Кейтель: Я не могу сказать. Я совсем не вспоминаю инцидента, но вероятно ответ здесь.

Максвелл-Файф: Что же посмотрите на документ Д-770, который, я думаю, ваш ответ; это экземпляр Великобритания — 305. Вы заметите в списке рассылки, что он отправлен командующему вооруженными силами в Нидерландах, далее отметка, на которую мы смотрим. Итак, вы сказали:

«Согласно приказу Фюрера от 30 июля 1944, не — немецкое гражданское население на оккупированных территориях, которые нападает на нас с тыла в кризисное время нашей борьбы за существование не берутся в расчет. Это может быть нашим руководящим принципом в интерпретации и применении указа, самого указа Фюрера и исполнительного указа начальника ОКВ от 18 августа 1944.

«Если военная обстановка и состояние сообщений делают невозможным их передачу СД, иные эффективные меры предпринимаются безжалостно и самостоятельно. Естественно» — и я прошу вас заметить слово «естественно» — «нет возражений к проведению и исполнению смертных приговоров военно — полевым судом при таких обстоятельствах».

Подсудимый, я не могу припомнить, сами вы имели самостоятельное командование или нет. Не так ли? Вы имели самостоятельное командование, помимо вашего ведомства? Я думаю, что было последнее самостоятельное командование, что вы имели. Вы сами не имели самостоятельного командования, не так ли? Я ясно выразился?

Кейтель: Я не понимаю. Что вы имеете в виду под «самостоятельным»?

Максвелл-Файф: Я подразумеваю, что вы сами не были командующим или начальником армии или группы армий, если я правильно помню, или района, не так ли?

Кейтель: Нет, не был.

Максвелл-Файф: Я прошу вас поставить себя на место генерала Христиансена. Ваш ответ был прямым поощрением, практически учитывающимся как приказ, расстрелять этих неподконтрольных железнодорожных рабочих, не так ли? «Предпринять иные эффективные меры безжалостно и самостоятельно».

Кейтель: Это объясняется формой военно — полевого суда. Она не оставлялось на усмотрение отдельного индивидуума; предусматривалась подсудность военно — полевому суду.

Максвелл-Файф: Подсудимый, посмотрите на способ его представления. Я предполагаю вам он совершенно ясен. Одно предложение заявляет: «Если военная обстановка и состояние сообщений делают невозможным их передачу СД, иные эффективные меры предпринимаются безжалостно и самостоятельно».

Затем следующее предложение: «Естественно» — посмотрите на слово «естественно». Я полагаю это «naturlich» на немецком. Правильно?

Кейтель: У меня здесь нет слова «naturlich». Два слова, были вставлены, насколько я могу разобрать.

Максвелл-Файф: Но там сказано: «Естественно нет возражений к проведению и исполнению смертных приговоров по процедуре военно — полевого суда». Что вы скажете об этом, конечно, нет возражений военно — полевому суду, но вы сказали ему, в дополнение к этому, чтобы он предпринимал эффективные меры безжалостно и самостоятельно. Если бы генерал Христиансен расстрелял этих неподконтрольных железнодорожных рабочих, после получения вашего письма, ни вы, ни другие вышестоящие не обвиняли бы его, не так ли?

Кейтель: Согласно последнему предложению, он был обязан осуществлять военно — полевую процедуру. Оно говорило: «Нет возражений исполнению этих приговоров военно — полевым судом при таких обстоятельствах». Вот, что это значило.

Максвелл-Файф: Но что значило «предпринимать эффективные меры безжалостно и самостоятельно»? Что вы подразумевали этим, если это была обычная процедура военно — полевого суда?

Кейтель: Не помимо процедуры военно — полевого суда, но не означало тоже самое. Вот, что значит последнее предложение. Это уже необычно назначать военно — полевой суд в таких случаях.

Максвелл-Файф: Да, даже по вашим правилам, использование военно — полевых судов для расстрела железнодорожных рабочих, которые не работали, был далек даже от вас, не так ли? Далек, не так ли?

Кейтель: Это была очень жестокая мера, да.

Максвелл-Файф: Вы скажете Трибуналу, что когда вы делали все эти дополнения, проводя вас через цепочку дополнений, что вы делали для приказа заменяющего приказ Nacht und Nebel, который вы неодобряли, вы сказали, что вы ходили к Гитлеру со всеми исполнительными приказами и готовившимися ответами?

Кейтель: Да. Я ходил к нему по поводу каждого такого приказа. Я могу подтвердить тот факт, что я не принимал каких-либо из этих приказов без предварительного представления Фюреру. Я могу выразить положение, что так было.

Нельте: Господин Председательствующий, я думаю, недопонимание вкралось в перевод. Перевод интерпретирует «Standgericht» как военно — полевой суд. Я не уверен, что слова «военно — полевой суд» точно отражают, то что мы понимаем в немецком языке под «Standgericht». Я не знаю, что вы понимаете в английском и американском языке под «военно — полевым судом», но я могу представить нечто означающее некоторую итоговую процедуру.

Максвелл-Файф: Я принял его со стороны подсудимого, что он означает суд упомянутый им вчера, один офицер и два солдата. Я принимаю это. Если я ошибся, подсудимый меня поправит. Правильно, подсудимый?

Кейтель: Я описал это вчера кратко Standgericht (военно — полевой процедурой), и критерием военно — полевого суда было то, что не всегда было необходимо иметь подготовленного правового эксперта, хотя это было желательно.

Председательствующий: Пока мы затронули вопрос перевода, подсудимый кажется, предположил, что нет такого слова в немецком, которое было переведено на английский словом «естественно». Это правда?

Максвелл-Файф: Я это проверил и я скажу, что перевод верен.

Председательствующий: Это немецкое слово переведено как «естественно»? Я хочу узнать это у доктора Нельте.

Нельте: Я скажу, что ложная концепция или ложное суждение может возникнуть в связи, поскольку в британском и американском праве военно — полевой суд не имеет права выносить смертные приговоры. Я скажу, что военно — полевой суд…

Председательствующий: Извините меня, доктор Нельте, я не задавал этого вопроса. Вопрос, который я задал, был о том есть ли, какое-либо немецкое слово, которое переведено на английский словом «естественно». Вопрос понятен?

Нельте: В немецком тексте сказано «при таких обстоятельствах конечно». Я думаю английский перевод неверен при использовании слова «естественно» поставленному после «в этих обстоятельствах» вместо начала, так что можно придти к заключению, что оно значит «естественно нет возражений (es gibt naturlich keine Einwendungen)», в то время как в немецком тексте сказано, «Против вынесения и исполнения смертных приговоров военно — полевым судом — при таких обстоятельствах, конечно — нет возражений (Gegen die Verhangung und Vollstreckung von Todesurteilen im standgerichtlichen Verfahren bestehen unter solchen Verhaltnissen selbstverstandlich keine Bedenken)

Председательствующий: Тогда ответ на мой вопрос «да». Есть слово на немецком которое переведено как «естественно».

Нельте: Да, но слова «естественно» и «при таких обстоятельствах» разделены в английской версии, в то время как в немецкой версии они рядом. «Естественно» относится к «при таких обстоятельствах».

Максвелл-Файф: Итак, я хочу перейти к другому вопросу. Вы вчера рассказывали нам, что относительно принудительного труда вы касались его, потому что сокращались трудовые ресурсы, и вы забирали людей из промышленности для Вермахта. Ваше ведомство занималось использованием военных сил с целью попытаться сгонять людей для принудительного труда, не так ли?

Кейтель: Я не думаю, что это вполне правильная концепция. Управление пополнений высшего командования Вермахта…

Максвелл-Файф: Если вы продолжаете отрицать это, я представлю вам документ. Я представлю вам взгляд генерала Варлимонта и посмотрю, если вы согласны. Я думаю это сэкономит время. Если вы посмотрите на документ 3819-ПС, который будет экземпляром Великобритания — 306, страница 9 английской версии. Это доклад о встрече в Берлине 12 июля 1944. Вы увидите его в документе после писем подсудимого Заукеля и подсудимого Шпеера, отчет о встрече в Берлине. Я думаю это страница 10 немецкой версии. Он начинается выступлением доктора Ламмерса и продолжается выступлением подсудимого Заукеля, затем выступлением свидетеля фон Штейнгарта, затем выступлением генерала Варлимонта, относящейся к недавно принятому приказу Фюрера» Вы нашли отрывок? Я вам его зачитаю.

Кейтель: Да, я нашел абзац «представитель начальника ОКВ…»

Максвелл-Файф:

«Представитель начальника ОКВ, генерал Варлимонт, упомянул недавно принятый приказ Фюрера, согласно которому все немецкие войска принимают участие в получении трудовых ресурсов. Всюду где расквартирован Вермахт, если он не занят исключительно исполнением военных обязанностей (таким как, сооружение береговой обороны), будет доступен, но не специально предназначен для целей ГБА.

«а) Войскам занятым борьбой с партизанами, дополнительно, передается задача добычи рабочей силы в партизанских районах. Все кто не сможет удовлетворительно объяснить свое местонахождение в таких районах будут наняты силой.

«б) Когда крупные города полностью или частично эвакуируются в связи со сложностями в обеспечении продовольствием, то население, которое подходит для труда, используется для труда при содействии Вермахта.

«с) Беженцы из прифронтовых районов должны быть угоняться с особой силой при содействии Вермахта».

После чтения этого доклада генерала Варлимонта, вы все еще говорите, что Вермахт…

Кейтель: Я не осведомлен, чтобы вооруженные силы получали такой приказ упоминающий угон рабочих. Я хочу сказать, что я не знаю о таких требованиях и не нахожу им подтверждения. Мне неизвестно совещание, как и упоминавшиеся предложения. Для меня это в новинку.

Максвелл-Файф: Вполне ясно, что генерал Варлимонт предложил, чтобы Вермахт помогал в угоне рабочей силы, не так ли?

Кейтель: Но насколько я знаю этого не случилось. Я не знаю, чтобы такой приказ отдавался. Согласно протоколу, это предложение внес генерал Варлимонт, да.

Председательствующий: Сэр Дэвид, вероятно в таких обстоятельствах вы должны прочитать три строчки после прочитанного вами отрывка.

Максвелл-Файф: Ваша Честь, я должен. Следующая строка:

«Гаулейтер Заукель принял эти предложения с благодарностью и выразил восхищение насчет успеха, которого можно было достичь этими средствами»
Кейтель: Могу я сказать, что-нибудь об этом? Могу я сказать, чтобы гаулейтера Заукеля попросили сказать, когда и в какой степени войска вооруженных сил действительно участвовали в таких вопросах. Мне это неизвестно.

Максвелл-Файф: Несомненно, подсудимого Заукеля в свое время спросят множество раз. Сейчас я спрашиваю вас. Вы говорите, что ничего об этом не знаете?

Кейтель: Нет, я не вспоминаю, чтобы какой-либо приказ отдавался в связи с этим. Я понял из заявления Варлимонта, что проходила дискуссия.

Максвелл-Файф: Итак, я хочу задать вам несколько вопросов об убийстве различных военнопленных. Я хочу понять. Вы вчера подразумевали оправдание приказа о расстреле коммандос, датированном 18 октября 1942? Вы желаете сказать, что он был правильным и оправданным, или нет?

Кейтель: Я вчера заявлял, что ни генерал Йодль ни я, не думали, что мы в состоянии, или считаем возможным, подготовить или представить такой письменный приказ. Мы не делали так, потому что мы не оправдывали его и не находили ему причин.

Максвелл-Файф: Следующий вопрос, что я поставлю вам такой: вы одобряли и думали правильным, что приказ о расстреле коммандос был правильным?

Кейтель: Я больше не противостоял ему на счет угрозы наказания, и Во-вторых, потому что я больше не мог изменять приказ без личного указания Гитлера.

Максвелл-Файф: Вы думаете, что приказ был правильным?

Кейтель: Согласно моим внутренним убеждениям я не считал его правильным, но после его отдачи я не возражал ему или не занимал каким-либо способом позицию против него.

Максвелл-Файф: Вы знаете, что ваши приказы предусматривали разрешение на использование парашютистов заброшенных для саботажных задач, не так ли? Ваши собственные приказы предусматривали применение парашютистов для саботажных задач. Вы не помните Зеленый план против Чехословакии? Если хотите я представлю его вам, но я хочу, чтобы вы попытались вспомнить сами. Вы не помните, что ваши собственные приказы предусматривали заброску парашютистов для саботажных целей в Чехословакии?

Кейтель: Нет.

Максвелл-Файф: Нет?

Кейтель: Нет, я не помню такого приказа.

Максвелл-Файф: Я представлю его вам. Ваша Честь, это страницы 21 и 22 документальной книги.

Кейтель: Какая документальная книга, пожалуйста?

Максвелл-Файф: Да. Он сам будет в вашей первой документальной книге, в начале. Это часть Зеленого плана, который документ 388-ПС, и это пункт 11. Я думаю он где — то на странице 15 или 16 или 20. Вы помните записи Шмундта и что они, затем были разделены на пункты.

Трибунал найдет его вверху страницы 21:

(Обращаясь к подсудимому)

«Для успеха этой операции, важно взаимодействие с населением приграничной зоны Судетов, с дезертирами чехословацкой армии, с парашютистами или десантными войсками и с подразделениями саботажных служб».
Кейтель: Могу я прочитать параграф, это то, что я думаю?

Максвелл-Файф: Да; он озаглавлен «Задачи родов войск вооруженных сил…»

Кейтель: ««Задачи родов войск вооруженных сил». Здесь заявляется:

«Для успеха этой операции, важно взаимодействие с населением приграничной зоны Судетов, с дезертирами чехословацкой армии, с парашютистами или десантными войсками и с подразделениями саботажных служб».
Как я вчера объяснил, эти парашютисты и десантные войска фактически направлялись для работы с пограничными укреплениями, поскольку военные власти верили, что артиллерийских ресурсов под нашим командованием недостаточно для ее использования.

Это не означало парашютистов или саботажников, но действующих военнослужащих немецких воздушных сил, и саботажных служб упоминавшихся в конце.

Максвелл-Файф: Саботажной службой могли быть люди, которые собирались осуществлять диверсии, если они собирались как-либо использоваться, не так ли? Они совершали диверсии, не так ли?

Кейтель: Несомненно; но не средствами десантных войск и парашютистов, но путем саботажников в приграничных районах, которые предлагали свои услуги для такой работы. Да, вот о чем они думали. У нас было много таких в судетском районе.

Максвелл-Файф: Я не собираюсь спорить с вами, но я хочу прояснить это. Я теперь хочу перейти к способу, которым было объявлено о приказе Фюрера. Вы найдете приказ — Трибунал найдет на странице 64 — но то на, что я хочу, чтобы он взглянул на странице, если он будет так любезен, на странице 66 книги, страница 25, подсудимый, вашей книги. Второе предложение подсудимого Йодля «Командующим» об этом приказе. Это на странице 25, и подсудимый Йодль говорит: «Этот приказ только для командующих и не при каких обстоятельствах не может попасть во вражеские руки». Это было, потому что вы и подсудимый Йодль стыдились приказа, что вы придали такую секретность его применению?

Кейтель: Я еще не нашел его, и я хочу узнать связь. Страница 25 это письмо по телетайпу.

Максвелл-Файф: От Oberkommando Wehrmacht, датировано 19 октября. Теперь вы нашли, второе предложение?

Кейтель: Датированный 18 октября 1942?

Максвелл-Файф: 19 октября, приказ принят 18-го «Этот приказ только для командующих и не при каких обстоятельствах не может попасть во вражеские руки». Он был так представлен, потому что вы стыдились приказа?

Кейтель: Я не видел письма и думаю, что об этом нужно спросить генерала Йодля. Я не знаю содержания, но я уже заявлял о наших мнениях. Я не могу привести вам причины.

Максвелл-Файф: Что же, теперь, я хочу, чтобы вы посмотрели на то, что даже Гитлер выразился по поводу этого. Если вы посмотрите — я полагаю он на странице 31 в вашей книге. Это послание от Гитлера в котором он говорит:

«Доклад, который появится по этому поводу в коммюнике вооруженных сил кратко и лаконично заявит, что саботажные, террористические или диверсионные подразделения столкнуться с уничтожением вплоть до последнего человека» (Документ номер 503-ПС)
Вы делали лучшее — и когда я говорю «вы», я подразумеваю вас коллективно, Гитлера, вас, и Йодля и каждого вовлеченного. Вы делали лучшее, помалкивая об этом, о том, что было известно из приказа, не так ли?

Кейтель: У меня не было такого впечатления; напротив, в каждом случае мы впоследствии публиковали факты в приказах Вермахта, докладах Вермахта. По моим воспоминаниям, а именно, что в докладах Вермахта мы заявляли о таких — то и таких — то случившихся инцидентах, вызвавших такие — то и такие — то последствия. Так я вспоминаю.

Максвелл-Файф: Я теперь только собираюсь попросить вас посмотреть на один документ далее, потому что в этом отношении, вы помните, Советский Союз судил определенных людей в Харькове, когда вы попытались добиться некоторой контрпропаганды — итак, посмотрите на документ, о этих казнях, он на странице 308, документ ЮК — 57. У вас есть его копия. Я собираюсь спросить вас только о двух инцидентах. Вы увидите его в меморандуме и отрывке, на который я смотрю, под номером 2, четвертый меморандум, параграф 2, который озаглавлен «Попытки нападения на линкор «Тирпиц». Вы видите его?

Кейтель: Секунду, я еще не нашел. Линкор «Тирпиц», о, да.

Максвелл-Файф: Вы нашли? Просто послушайте:

«В конце октября 1942 британский коммандос прибывший в Норвегию на катере, получил приказы осуществить нападение на линкор Тирпиц во фьорде Тронхейма, посредством двухместных торпед. Акция не состоялась поскольку, обе торпеды, которые были прикреплены к катеру, были утеряны в штормовом море. Из экипажа, включавшего шесть англичан и четырех норвежцев, группа из трех англичан и двух норвежцев перешла шведскую границу; однако, единственный британский моряк в гражданской одежде, Роберт Пол Эванс, родившийся 14 января 1922 в Лондоне, был арестован, а остальные сбежали в Швецию.

«Эванс имел с собой кобуру, для переноски оружия подмышкой, а также кастет».

И теперь на следующей странице:

«Насилие, представляющее собой нарушение международного права не допускается»
Инциденты, такие как этот, по вашему приказу, попадали в ваше внимание?

Кейтель: Я не помню действительного инцидента, но я вижу, что о нем докладывалось моему ведомству.

Максвелл-Файф: Что же, итак вы рассказали нам, что вы были солдатом 41 год; это подтверждает вашу военную позицию. Что, во имя всех военных традиций, сделал неправильного этот парень, прибыв с двухместной торпедой для нападения на линкор; что он сделал не так?

Кейтель: Нет, это атака против орудия войны, если осуществляется солдатами в качестве военнослужащих вооруженных сил, это нападение с целью уничтожения линкора посредством саботажа.

Максвелл-Файф: Но почему, почему, если вы оказались не готовы к нападению двухместной торпеды на линкор, что плохого с моряком делающим это? Я хочу понять, о чем вы думали. Что вы, как человек бывший солдатом 40 лет, что плохого вы видели в человеке, тащившем торпеду против линкора? Расскажите нам. Я не понимаю, что здесь плохого.

Кейтель: Это не более неправильно, чем нападения воздушной бомбой, если оно успешно. Я осознаю, что это правильно, то есть это совершенно допустимое нападение.

Максвелл-Файф: Что же, итак, если вы не видите этот инцидент, я не буду представлять другие, так как они схожи, люди в форме прибывшие в Жиронду напали на немецкие корабли.

Что я хочу понять из этого. Вы были фельдмаршалом, находясь на месте Блюхера, Гнейзенау и Мольтке. Как вы терпели все эти убийства молодых ребят, одного за одним не делая, каких-либо протестов?

Кейтель: Я подробно заявлял здесь о своих причинах не оказывать какого-либо дальнейшего сопротивления или возражения; и я не могу сейчас изменить свое заявление. Я знаю, что эти инциденты случались, и я знаю о последствиях.

Максвелл-Файф: Но Фельдмаршал, я хочу понять это. Насколько я знаю, немецкий военный устав, как и иные военные уставы, не устанавливают обязанности со стороны солдата соблюдать приказ известный ему как ошибочный, который известен ему как противоречащий законам войны и праву. Он тот же самый в вашей армии, и нашей армии, и я думаю во всех армиях, не так ли?

Кейтель: Я лично не осуществлял приказы от 18 октября 1942. Я не присутствовал ни на мысе Жиронды ни при нападении на линкор «Тирпиц». Я только знал, что приказ был принят, вместе с угрозой наказания, делавшей сложным для командиров изменять или избегать приказа по своей инициативе. Сэр Дэвид вы, спрашивали меня сами, считал ли я этот приказ правильным или служащим какой-либо полезной задаче и дал вам точный ответ: что я не мог предотвратить действия на горе Жиронда или в случае Тирпица если бы я хотел.

Максвелл-Файф: Поймите мое затруднение. Я привел вам два случая; есть гораздо больше. Есть другие, которые случались в Италии ио которых мы слышали. То, что я хочу донести до вас: вы были представителем; что вы рассказывали нам сотню раз, военной традиции. Вы за собой имели офицерский корпус со всем этим…

Кейтель: Сэр Дэвид нет, я могу отрицать это. Я не был ответственен ни за флот или армию или воздушные силы. Я не был командующим; я был начальником штаба и у меня не было полномочий вмешиваться в исполнение приказов в остальных родах войск вооруженных сил, каждый из которых имел своего главнокомандующего.

Максвелл-Файф: Мы слышали о вашем штабном ранге, но я хочу понять этот момент. Вы были фельдмаршалом, Кессельринг был фельдмаршалом, Мильх был фельдмаршалом, все, я понял, с военной подготовкой за спиной и имеющие влияние если не в командовании, среди вооруженных сил Германии. Как получилось так, что ни один человек вашего ранга, ваших военных традиций, с отвагой не выступил против хладнокровного убийцы? Вот, что я хочу знать.

Кейтель: Я не делал этого; я не делал дальнейших возражений по этим вещам. Я могу повторить и не могу говорить за остальных.

Максвелл-Файф: Итак, позвольте перейти, если вы не можете больше говорить об этом. Я хочу посмотреть, что вы делали в отношении наших французских союзников, потому что меня попросила разобраться с некоторыми вопросами французская делегация.

Вы помните, что на Восточном фронте вы захватили некоторых французов, которые сражались за русских? Вы помните, что отдавали об этом приказ? Вы захватили некоторых голлистов, как вы их называли, то есть французских людей, которые сражались за русских. Вы помните действия в отношении них?

Кейтель: Я вспоминаю передачу приказа Фюрера относительно передачи французов их законному правительству, которое признавалось нами.

Максвелл-Файф: Это конечно не часть приказа, я хочу показать вам.

«Провести подробные расследования в соответствующих случаях относительно родственников французов сражающихся за русских. Если расследование раскроет, что родственники оказывали содействие в облегчении побега из Франции, тогда следует предпринять жестокие меры.

«OKW/Wi Rii сделает необходимые приготовления с соответствующим военным командующим или высшим руководителем СС и полиции во Франции. — подписано — Кейтель»

Вы можете представить, что-либо еще более ужасающее, чем принятие жестоких мер против матери молодого человека, которая помогала ему пойти сражаться за союзников его страны? Вы можете представить, что-либо более презренное?

Кейтель: Я могу думать о многих вещах, поскольку я потерял своих сыновей на войне. Я не изобретал эту идею; она не исходила от меня; я лишь передал её.

Максвелл-Файф: Вы оцените разницу, подсудимый между положением, которое вы сделали и положением сделанным мною. Потеря сыновей на войне ужасная трагедия. Принятие жестоких мер против матери парня, который хочет идти и сражаться за союзников его страны, я полагаю для вас презренно. Одна трагедия; другая это вершина ожесточения. Вы не согласны?

Кейтель: Я лишь могу сказать, что здесь не заявляется о последствиях расследований и поисков. Я не знаю.

Максвелл-Файф: Что же, если это все, что вы можете сказать, я спрошу вас о чем-нибудь другом.

Кейтель: Нет, я должен добавить, что я сожалею, что какие-либо семьи оказались ответственны за проступки своих сыновей.

Максвелл-Файф: Что же, я не буду тратить время, разбираясь со словом «проступки». Если вы думаете, что это проступок, нет смысла в дальнейшем это обсуждать. Я просто хочу заявить протест против такого вашего слова.

Итак, давайте посмотрим; это не отдельное дело. Просто взгляните на страницу 110 (а) документальной книги, которая у вас есть, страница 122. Это приказ ранее 1 октября 1941.

«Нападения, в последнее время совершаемые на военнослужащих вооруженных сил на оккупированных территориях дают основание указать военным командирам на рекомендацию, всегда иметь в своем распоряжении ряд заложников различных политических направлений, а именно:

«(1) Националистов,

«(2) Буржуазных демократов

«(3) Коммунистов

«Важно, что они должны включать в себя известных руководящих лиц, или членов их семей, чьи имена должны быть преданы огласке.

«Заложники, принадлежащие к той же группе, что и виновный расстреливаются в случае нападения.

«Требуется соответствующим образом проинструктировать командиров. — подписано — Кейтель» (Документ 1590-ПС)

Почему вам в особенности, если вам случалось арестовывать буржуазных демократов, ваши командиры должны были иметь группу буржуазных демократов для расстрела в качестве заложников? Я думал вы не были политиком.

Кейтель: Я совсем не был причастен и идея не исходила от меня; но это соответствует инструкциям, официальным правилам, относительно заложников обсуждавшихся вчера или позавчера, и которые заявляли, что удержание заложников могло происходить из кругов ответственных за нападения. Таково объяснение, или подтверждение, что касается моей памяти.

Максвелл-Файф: Вы согласны с ним как с курсом действий, чтобы вы находили члена буржуазно — демократической семьи, который принимал участие, скажем, в саботаже или сопротивлении, что вы должны расстрелять число буржуазных — демократов по его поручению? Вы одобрили это?

Кейтель: Я уже объяснял как приказы о расстрелах заложников, которые также были отданы, применялись и как они осуществлялись в случае тех, кто заслужил смерти и которых уже приговорили.

Максвелл-Файф: Подсудимый, я задал вам простой вопрос. Вы одобряли или не одобряли взятие заложников из числа буржуазных демократов в за одного буржуазного демократа, который случалось…

Кейтель: Об этом не сказано в документе; там сказано, что заложники берутся; но не сказано ничего об их расстреле.

Максвелл-Файф: Не могли бы вы поправить меня столь категорично? В зависимости от принадлежности виновного, то есть, был ли он националистом, или буржуазным демократом или коммунистом, «заложники из соответствующей группы расстреливаются в случае нападения».

Кейтель: Если это есть в этом документе, тогда я мог подписать его таким способом. Документ отсылает к совещанию с командующими, ясно показывая как это осуществлялось на практике.

Максвелл-Файф: Теперь ответьте на мой вопрос. Вы одобряли его?

Кейтель: Мой личный взгляд на систему заложничества отличался, но я подписал его, потому что мне приказали так сделать.

Максвелл-Файф: Вы говорите, что взгляд отличался. Просто посмотрите на письмо от господина Тербовена, который был ответственным в Норвегии, документ 870-ПС, и он на странице 85, 71 (а), Франция — 281. Это доклад от Тербовена с информацией для Фюрера и я хочу, чтобы вы посмотрели на параграф 2, «Контрмеры», подпараграф 4. Вы увидели его? Нашли его, подсудимый? Извиняюсь, я скажу вам номер; вероятно, вы не услышали, 71 (а), страница 71 (а) документальной книги. Извините я не прояснил это. Ваша Честь, я сказал, что это было представлено французским обвинением как экземпляр Франция — 281. Я присвоил ему номер Великобритании, насколько помню.

Председательствующий: Какой у него номер?

Максвелл-Файф: Франция — 281.

(Обращаясь к подсудимому). Вы нашли секцию 2, параграф 4? Это:

«Только что, получив телекс от фельдмаршала Кейтеля, запрашивающий принятия правил, назначающих военнослужащих, и если необходимо их родственников, коллективно ответственных за случаи саботажа происходящего в их установлениях (коллективная ответственность родственников). Это требование служит цели и обещает успех, только если я действительно позволю выполнять расстрелы расстрельными командами. Если это невозможно, такой указ произведет совершенно противоположный эффект»
Напротив слов «если я действительно позволю выполнять расстрелы расстрельными командами» ваша карандашная пометка, «Да так лучше». Так что это третий пример, предложенный вами самим, одобряющий и поощряющий расстрел ближайших родственников за действия члена их семьи. Что вы скажете об этом, о вашей карандашной пометке?

Кейтель: Я поставил черновую пометку. Приказ, отданный в связи с этим отличался. Ответ отличался. Я написал эту пометку.

Максвелл-Файф: Вот, что я хочу знать. Почему вы написали эту пометку, «Да, так лучше» одобряя расстрельную команду для родственников людей, совершивших нарушение в оккупированной Норвегии? Почему вы думаете, что было лучше, чтобы расстрельная команда расстреливала родственников? Почему?

Кейтель: Этого не было сделано и приказа не отдавалось. Другой приказ был отдан.

Максвелл-Файф: Это не то, о чем я спрашиваю, и я хочу дать вам еще один шанс ответить на него. Почему вы поставили отметку на документе «Да, так лучше»?

Кейтель: Я уже не в состоянии сегодня это объяснить, в свете того факта, что я видел сотни документов ежедневно. Я написал её и признаю это.

Максвелл-Файф: Конечно, вместе с тем она означала нечто совершенно отличное от того, что вы написали, она значила, что вы сами одобряли и считали лучшим, чтобы родственников расстреливали расстрельной командой.

Я думаю, Ваша Честь желает прерваться.

Председательствующий: Да.

Максвелл-Файф: Я не закончил Ваша Честь, у меня есть несколько вопросов для утра понедельника.

Председательствующий: Что же, подсудимый может вернуться на скамью подсудимых, и мы продолжим с остальными ходатайствами.

(Подсудимый покидает место свидетеля)

Сто второй день
Понедельник, 8 апреля 1946
Утреннее заседание

Максвелл-Файф: Я хочу задать вам некоторые вопросы о расстреле офицеров сбежавших из лагеря Саган. Как я понял из ваших показаний, вскоре после побега у вас был разговор с Гитлером на котором точно присутствовал Гиммлер. Правильно, не так ли?

Кейтель: Через день после проходило совещание с Фюрером и Гиммлером.

Максвелл-Файф: Да. Итак, вы говорите, что на том совещании Гитлер сказал, что заключенные не будут переданы Вермахту, а останутся у полиции. Это были ваши слова. Правильно, не так ли?

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Вы так сказали. Вы сказали, что так происходило. Внутренне вы были удовлетворены, когда покинули совещание тем, что этих офицеров собирались расстрелять, не так ли?

Кейтель: Нет, не был.

Максвелл-Файф: Итак, вы согласны с этим? Вы были удовлетворены, что есть серьезная вероятность, что этих офицеров расстреляют?

Кейтель: Когда я ехал домой я подсознательно беспокоился об этом. Я не выражал его на совещании.

Максвелл-Файф: Затем вы послали за генералами фон Гравеницем и Вестхофом, не так ли?

Кейтель: Да, верно.

Максвелл-Файф: Я не знаю, сможете ли вы вспомнить, потому что генерал Вестхоф был сравнительно младшим офицером в сравнении с вами, но он сказал, что это было первый раз, когда вы посылали за ним. Вы помните это?

Кейтель: Нет, я не вызывал его. Но он был взят, чтобы представится мне. Я не знал его. Я вызвал только генерала фон Гравеница.

Максвелл-Файф: Вы никогда ни встречали его ранее? Вы согласны с тем, что вы никогда не видели генерала Вестхофа ранее, с тех пор как он получил работу?

Кейтель: Я никогда не видел его ранее.

Максвелл-Файф: Так он сказал. Итак, вы согласны, как я понял из ваших показаний, что вы были очень взволнованы и нервозны?

Кейтель: Да, я очень сильно выражал свое несогласие и раздражение.

Максвелл-Файф: Так что вы согласны с генералом Вестхофом, что вы сказали в этом отношении, «Господа, дело плохо» или «Это очень серьезный вопрос» или что-либо такое?

Кейтель: Да, я сказал, «Что это чрезвычайно серьезный вопрос»

Максвелл-Файф: Итак, в следующем предложении, генерал Вестхоф сказал, что вы сказали «Этим утром Геринг отсчитал меня в присутствии Гиммлера о допущении побега военнопленных. Это неслыханно».

Кейтель: В этом ошибка со стороны Вестхофа. Это было днем позже. Мы были в Берхтесгадене и генералы фон Гравениц и Вестхоф были вызваны ко мне на следующее утро. И здесь также ошибка в том, что я упомянул имя рейхсмаршала Геринга в связи с этим.

Максвелл-Файф: Так что вы не очень уверены в этом, не так ли, по поводу того присутствовал ли Геринг. Вы не очень уверены, не так ли?

Кейтель: Я стал сомневаться в этом только на предварительном следствии сказав тогда, что свидетель заявил, что Геринг присутствовал; впоследствии я сказал, что это было совершенно невозможным, но я не помню такого.

Максвелл-Файф: Что же, чтобы понять, когда вы допрашивались, американский офицер представил вам тоже предложение, что я представил вам сейчас. Он представил вам предложение из заявления генерала Вестхофа. Вы помните, что он читал тоже, что и я вам сейчас? Вы сказали «Этим утром Геринг отсчитал меня в присутствии Гиммлера о допущении побега военнопленных. Это неслыханно». Вы помните дознавателя, представившего его вам? Нет?

Кейтель: Что — то такое было на предварительном следствии, но я сказал, что не уверен, что Геринг присутствовал.

Максвелл-Файф: Я собираюсь представить именно то, что вы сказали — и вы послушайте внимательно, если у вас есть какие-либо возражения, скажите об этом Трибуналу. Вы сказали, «Я прошу, чтобы вы допросили Йодля об инциденте и об отношении, которое я выражал в ходе всего совещания в присутствии Геринга, о чьем присутствии на совещании, я не совсем уверен, но там был Гиммлер». Таким был ваш взгляд, когда вы допрашивались 10 ноября, не так ли? Вы сказали, «…в ходе всего совещания в присутствии Геринга, о чьем присутствии я не совсем уверен…». Таким был ваш взгляд 10 ноября?

Кейтель: Должно быть, есть неправильная интерпретация в протоколе, который я никогда не читал. Я выразил свою неосведомленность о присутствии Геринга и в этой же связи попросил допросить генерала Йодля об этом, поскольку, по моему мнению, я не был уверен, что Геринг не присутствовал.

Максвелл-Файф: Вы согласны с тем, что попросили допросить генерала Йодля?

Кейтель: Да я предлагал это.

Максвелл-Файф: Что же, вы пожалуетесь на следующее предложение? «…в ходе всего совещания присутствовал Геринг, о чьем присутствии я не совсем уверен…» Разве это не ваш взгляд?

Кейтель: Да, я скорее был удивлен на этом допросе и когда я сказал, чтобы свидетель подтвердил присутствие Геринга я был немного неуверен в этом вопросе и попросил допросить генерала Йодля. В то же время мне стало совершенно ясно, что Геринг не присутствовал и, что я был прав как я вначале сказал.

Максвелл-Файф: Вы обсуждали это с Герингом пока вы оба ждали суда?

Кейтель: После моих допросов у меня были поводы обсудить с рейхсмаршалом вопрос и он сказал мне, «Но знайте, что меня там не было», и затем я полностью вспомнил.

Максвелл-Файф: Да, как вы говорите, рейхсмаршал сказал вам, что он не присутствовал при разговоре. Правильно, не так ли?

Кейтель: Генерал Йодль также подтвердил мне, что рейхсмаршал не присутствовал.

Максвелл-Файф: Что же, вы рассказали генералам фон Гравеницу и Вестхофу, что вмешался Гиммлер и он жаловался, что ему предоставлять еще от 60 до 70 тысяч человек для Landwache? Вы сказали им об этом?

Кейтель: Нет, это также неправильное понимание. Я не говорил этого. Это не верно.

Максвелл-Файф: Вы сказали, что Гиммлер вмешался.

Кейтель: Я только сказал, что Гиммлер доложил о факте побега и я намеревался не докладывать об этом Гитлеру в тот день, поскольку многие сбежавшие возвращались в лагеря. Я не намеревался докладывать Фюреру в тот день.

Максвелл-Файф: Итак, чтобы вы ни сказали генералу фон Гравеницу, вы согласны с тем, что генерал фон Гравениц протестовал и сказал «Побег это не бесчестное преступление. Это специально установлено конвенцией» Он так не говорил?

Кейтель: Да, это правда, он так сказал. Но я хочу добавить, что заявление генерала Вестхофа это воспоминание спустя несколько лет.

Максвелл-Файф: Да, но вы согласны, как я понял из ваших показаний, что генерал фон Гравениц заявил протест от принятия таких действий, не так ли?

Кейтель: Да, он так сделал.

Максвелл-Файф: И затем, когда он заявил протест, вы выразились в этом отношении? Я зачитаю прямо из заявления генерала Вестхофа, «Мне наплевать. Мы обсуждали это в присутствии Фюрера, и не можем изменить». Такие слова вы сказали в этом отношении?

Кейтель: Нет, это было не так, но я уверен, я сказал что — то похожее.

Максвелл-Файф: Похожее?

Кейтель: Но мы не касались…

Максвелл-Файф: Похожее, в этом отношении?

Кейтель: Я сказал, что — то похожее.

Максвелл-Файф: И после этого вы сказали, чтобы ваша организация, Kriegsgefangenenwesen, опубликовала уведомление в тюремных лагерях, где содержались военнопленные, рассказывающее всем военнопленным, что за действия предприняты в этом случае, с целью устрашить остальные лагеря?

Вы инструктировали этих генералов, ваших начальников организации по делам военнопленных, опубликовать уведомление в лагерях говорящее, что за действия были предприняты с целью устрашения?

Кейтель: Я внес это соображение пока читал доклад британского правительства и я пришел к заключению, что может быть некоторое заблуждение так как когда я давал эти инструкции. Я уверен я не делал этого на совещании. Это было позднее, несколькими днями спустя.

Максвелл-Файф: Что же, вы найдете это в заявлении генерала Вестхофа, что мы представили, внизу страницы 3. Генерал Вестхоф сказал:

«Фельдмаршал дал нам подробные инструкции опубликовать список в лагерях, приведя имена тех, кто был расстрелян в качестве предупреждения. Это было сделано. Это был прямой приказ, который мы не могли не выполнить»
И в заявлении, которое представил ваш защитник, генерал Вестхоф говорит:

«Можно это остановить. Мы не можем позволить подобному случиться снова. Сбежавших офицеров расстреляют. Я могу проинформировать вас, что многие из них уже мертвы, и вы опубликуете уведомление в тюремных лагерях, где содержаться военнопленные о том, какие действия были предприняты с целью предупреждения остальных побегов»
Кейтель: Могу я сделать заявление об этом?

Нельте: Британский обвинитель обратился к документу, который я приобщил в моей документальной книге. Я полагаю это правильным. И это тот документ, который французское обвинение хотело приобщить и в отношении которого я возражал, поскольку оно это компиляция допросов, которые проводил полковник Уильямс. Я приобщил этот документ, чтобы оформить подтверждение того, что слышанное генералом Вестхофом не согласуется с 23 пунктами показаний данных им. Он давал мне необходимую информацию. Но он завтра впервые будет на месте свидетеля. Следовательно, я прошу, если британский обвинитель обращается к свидетелю Вестхофу, озвучить, по крайней мере, его заявление, которое он сделал под присягой по запросу американского обвинителя полковника Уильямса. Письменные показания до сих пор не озвучивались, в то время как остальные части его показаний содержат только доклады, которые никогда не представлялись Вестхофу за его подписью, или для его сведения, ни подтверждались им под присягой.

Максвелл-Файф: Мое положение в том, чтобы прояснить, что я не представлял чего-либо, что содержится в первом заявлении, чего не содержится документальной книги подсудимого. Я думал, что жалоба касается другого способа, что если я взял наши собственные доказательства в одиночку тогда о них можно сказать, что они немного отличаются, отличие в документах, представленных в документальной книге подсудимого несущественно. Я тщательно сопоставил обе. Практически нет различий между ними, но я думал честнее сопоставить оба набора слов.

Председательствующий: Трибунал думает, что перекрестный допрос правилен. Конечно, если доктор Нельте вызвал генерала Вестхофа в качестве свидетеля, он сможет получить от него любые поправки, которые генерал Вестхоф посчитает необходимыми для своих письменных показаний.

Максвелл-Файф: Да, Ваша Честь.

(Обращаясь к подсудимому) Итак, что я хочу знать: вы отдавали приказы генералам фон Гравеницу и Вестхофу, чтобы уведомление о том какие меры были приняты против этих офицеров было опубликовано в лагерях?

Кейтель: Да, но несколькими днями позже; не в тот же день, когда у меня были эти офицеры.

Максвелл-Файф: Через сколько?

Кейтель: Я уверен через 3 или 4 дня спустя, но я уже не скажу точно; в любом случае, не ранее чем я понял, что произошли расстрелы.

Максвелл-Файф: Что же, через 3 или 4 днями позже после начала расстрелов, но что было опубликовано? Что вы сказали опубликовать о принятых мерах?

Кейтель: В лагере было опубликовано предупреждение. По моему мнению, мы не упоминали расстрелы, а только предупреждали, что пойманные при побеге не вернуться в лагерь. Я не могу вспомнить точные слова. Это вытекало из приказа, который я получил от Фюрера по результатам совещания проводившегося с ним по вопросу расстрелов.

Максвелл-Файф: Что же, это честно представить ваши воспоминания таким путем: это, вероятно, согласно вашим воспоминаниям, что те, кто пытался сбежать будут переданы СД, и определенно, что очень жесткие меры будут приняты? Это честный способ напомнить вам о приказе?

Кейтель: По моим воспоминаниям это предупреждение, то есть угроза, была опубликована в отношении тех, кто пытался сбежать, что они не вернуться в лагерь. Таким было содержание публикации, согласно моим воспоминаниям, которым я следовал. Я сам не говорил этого. Кроме того, только администрация лагеря, или скорее Люфтваффе была уведомлена.

Максвелл-Файф: Итак, генерал Вестхоф не удовлетворился устным приказом и вернулся к вам с проектом приказа, не так ли?

Кейтель: Я не уверен, что он приходил ко мне. Я уверен он отправил мне его.

Максвелл-Файф: Извиняюсь, но когда я сказал «вернулся к вам» я говорил в общем; вы совершенно правы в том, что он направил вам на рассмотрение проект письменного приказа для вашего одобрения; правильно, не так ли?

Кейтель: Я не уверен, что это был приказ; однако насколько я помню это был просто меморандум, записка. Однако, я могу добавить, что я впервые вспомнил об этом вопросе в ходе допроса полковником Уильямсом.

Максвелл-Файф: Что же, генерал Вестхоф, говорит:

«Вопреки приказу фельдмаршала Кейтеля, я рассчитывал на то, что я неправильно его понял. Я разработал вещь на бумаге. Я сказал подполковнику Крафту, «Я хочу включить слово «расстрел», так чтобы Кейтель увидел его в письменном виде. Тогда он может, займет иное отношение»
Теперь немного дальше:

«Когда мне вернулась вешь, он написал следующее на черновике: «Я определенно не сказал «расстреляны»; я сказал «переданы полиции или в руки Гестапо»
Затем генерал Вестхоф добавил:

«Таким образом, мнение поменялось»
Итак, вы внесли в записку: «Я определенно не сказал «расстреляны»; я сказал «переданы полиции или в руки Гестапо». Не так ли?

Кейтель: Я не могу дословно вспомнить записку — так же как и генерал Вестхоф. Но я сделал пометку на черновике в отношении: «Я определенно не сказал «расстреляны…»

Максвелл-Файф: Вы видите, на, что я указал вам подсудимый? Я хочу это совершенно понять. Правильно или ошибочно, генерал Вестхоф уверен, что вы вставили слово «расстреляны»; и генерал Вестхоф защищая себя, вернул вам его; и затем вы сказали, «Я определенно не сказал «расстреляны»; я сказал «переданы полиции или в руки Гестапо»

Кейтель: Нет, я также не говорил слова «расстреляны», но полковник Уильямс сказал, что я написал это в черновике, «Я не сказал расстреляны». Это есть в протоколе моего допроса.

Максвелл-Файф: Что же, то что я хочу знать — и это совершенно ясно — это, то что вы отрицаете, что сущность, представляющая то, что представлено в документе: «Я определенно не сказал «расстреляны»; я сказал «переданы полиции или в руки Гестапо»? Вы представили слова в отношении документа?

Кейтель: Вероятно то, что я написал что — то похожее, на то чтобы прояснить сказанное этим двум офицерам. В том, что я сказал, не было ничего нового, но это было разъяснение того, что я сказал.

Максвелл-Файф: Итак, следующее положение, на которое я хочу обратить ваше внимание: у вас был офицер вашего штаба по имени полковник Реюрмонт, в вашем штабе по делам военнопленных, Kriegsgefangenenwesen?

Кейтель: Нет, он никогда не был в моем штабе.

Максвелл-Файф: Какую должность он занимал в ОКВ?

Кейтель: Я уверен был полковник Реюрмонт. Он был начальником управления и не имел ничего с системой военнопленных; он был начальником управления в главном управлении Вермахта.

Максвелл-Файф: В вашем ведомстве.

Кейьель: В ведомстве, в главном управлении Вермахта под руководством генерала Рейнеке, да.

Максвелл-Файф: Вы знаете, что 27 марта, то есть в понедельник, было совещание, на котором председательствовал полковник фон Реюрмонт, с участием группенфюрера Мюллера от Гестапо, группенфюрера Небе, и полковника Вильде от министерства авиации, от инспекции по делам военнопленных 17; вы знаете об этом?

Кейтель: Нет, я никогда не слышал чего-либо об этом. Оно осталось совершенно неизвестным мне.

Максвелл-Файф: Вы рассказывающий Трибуналу, что в вашем ведомстве был такой полковник, полковник из министерства авиации, два чрезвычайно важных чиновника полиции, и они осуждали вопрос через 2 дня спустя после первой встречи, через 1 день после вашей встречи с фон Гравеницем и Вестхофом, и вы ни слова не знаете о нём?

Кейтель: Нет, я ничего не знал об этой встрече. Я не помню.

Максвелл-Файф: Итак, большинство из нас хорошо знакомы с работой обслуживающих управлений. Я прошу вас быть, честным с собой рассматривая его. Вы говорите Трибуналу, что вам не делалось никакого доклада об этой совместной встречи между представителем ОКВ, высшими чиновниками полиции, и министерства авиации? Об этом никогда не докладывалось вам? Итак, действительно подумайте, прежде чем отвечать.

Кейтель: Я при всем желании не могу вспомнить. Я был удивлен сообщением о нём, и я ничего не помню о нём.

Максвелл-Файф: Вы знаете, что я — я представлял заявление полковника Вильдера, когда проводил перекрестный допрос подсудимого Геринга — он говорил, что на совещании было объявлено, что этих офицеров расстреляют и многие из них уже расстреляны? Вам не докладывали, что этих офицеров расстреливают и расстреливали?

Кейтель: Нет, не 27-го. Он уже обсуждался ранее, когда я получил первый доклад. Тогда я ничего не знал о нём; в тот день, или даже на следующий день после этого совещания.

Максвелл-Файф: Вы хотя бы согласны, что вы узнали, как я понял вас, что они расстреливались 29-го; что было в четверг?

Кейтель: Я уже не скажу, в какой день, но я помню, что это было позднее. Я уверен через несколько дней.

Максвелл-Файф: Что же, подсудимый, позвольте нам, принять каждый пункт в вашу пользу. Позвольте нам принять, что, скажем, субботу 31-го, или даже в понедельник, 2-го апреля. В понедельник, 2-го апреля — то есть через 9 дней после побега — вы затем узнали, что эти офицеры расстреляны?

Кейтель: Я слышал об этом в ходе этих дней, вероятно в районе 31-го, через адъютанта Фюрера, когда я снова прибыл в Берхтесгаден для доклада об обстановке. Мне даже не сказали, что все эти офицеры расстреляны; некоторые из них застрелены при попытке побега. Мне рассказали об этом незадолго до начала совещания.

Максвелл-Файф: Они не были расстреляны до 13 апреля, которое было еще через две недели. Вам рассказали о таком способе, что они вышли из машин, чтобы облегчиться и затем они были застрелены кем — то из револьвера в затылок? Вам это рассказывали?

Кейтель: Нет, я только узнал, через адъютанта, что Фюреру был передан доклад, о том, что расстрелы последовали за побегом.

Максвелл-Файф: Итак, я далее хочу перейти к другому положению. Вы помните, что мой коллега, господин Иден, по поручению британского правительства, сделал позднее заявление в Палате Общин, ближе к концу июня. Помните это?

Кейтель: Да. Я вспоминаю.

Максвелл-Файф: И это верно, так как генерал Вестхоф сказал, что вы сказали вашим офицерам не вступать в контакт с министерством иностранных дел или Гестапо, оставив этот вопрос и не пытаться выяснять, что-либо о нём? Правильно?

Кейтель: Я сказал им, что поскольку Вермахт не касался средств поиска и поимки этих сбежавших, ни касался произошедшего в последующем, ведомство военнопленных вопросам не предоставляло какой-либо информации по вопросу, так как оно само не занималось вопросом и не знало, что действительно произошло. Вот что я сказал.

Максвелл-Файф: Тогда ответ да, что вы говорили вашему ведомству оставить вопрос и не вступать в контакт с министерством иностранных дел или полицией?

Кейтель: Нет, не совсем верно. Начальник Amt Ausland был связан с министерством иностранных дел. Я только проинструктировал их чтобы офицеры не давали какой-либо информации об этом деле или каких-либо вопросах связанных с ним, поскольку они не участвовали и знали о нем только по слухам.

Максвелл-Файф: Я должен думать, что мой предыдущий вопрос — вы просто повторили ответ на мой предыдущий вопрос; я не спорю с вами. Я перейду к другому положению. У вас был офицер штаба по имени адмирал Бюркнер, не так ли?

Кейтель: Да, он был начальником Amt Ausland.

Максвелл-Файф: Он был связным между вашим ведомством и министерством иностранных дел?

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Итак, вы отдавали ему приказы подготовить ответ Англии, ответ на заявление господина Идена?

Кейтель: Возможно, что я сказал ему это, хотя он и не получал отдельных указаний от ведомств Вермахта.

Максвелл-Файф: Я не хочу снова читать его вам; я зачитывал ответ день или два назад. Но в итоге я думаю ответ был подготовлен министерством иностранных дел в сотрудничестве с подполковником Крафтом из вашего ведомства, не так ли?

Кейтель: Нет, тогда…

Максвелл-Файф: Вы не помните Крафта…

Кейтель: Я дал инструкции, чтобы ответом занималось РСХА, но не управление по делам военнопленных. Я не давал каких-либо инструкций подполковнику Крафту.

Максвелл-Файф: Но он не отправился в Берхтесгаден для содействия представителю министерства иностранных дел и Гитлеру в подготовке ответа?

Кейтель: Я не знаю. Я не говорил с ним и не видел его.

Максвелл-Файф: Вы знаете, что когда они увидели ответ, согласно генералу Вестхофу, все ваши офицеры схватились за голову и сказали «Безумие». Вы видели это заявление, не так ли, «Когда мы прочли эту ноту Англии в газетах мы были совершенно ошарашены; мы все схватились за головы — «Безумие» — мы все абсолютно не имели ничего с делом». Все ваши офицеры и вы сами, знали, что ответ полная и бесстыдная ложь. Не так ли, полная и бесстыдная ложь. Вы все это знали?

Кейтель: Все они знали это. Я, также, понял из ответа; и мне было ясно, что он не основан на правде.

Максвелл-Файф: Так, что дело дошло до этого, подсудимый, не так ли — что дошли до этого: вы присутствовали на встрече с Гитлером и Гиммлером. Так вы говорите. На этой встрече Гитлер сказал, чтобы заключенные пойманные полицией остались в руках полиции. У вас была сильная уверенность в том, что эти заключенные будут расстреляны и, что вы использовали этот инцидент как устрашение для предотвращения других побегов военнопленных. Все это вы признаете, так я понял ваши ответы этим утром?

Кейтель: Да, я признаю; но я не допрашивался по этому вопросу о том, каким была позиция у Гитлера, и я не свидетельствовал об этом, и что мной не давалось этого предупреждения, но что это предупреждение было приказом Гитлера и было причиной еще одного жесткого столкновения между Гитлером и мной, когда первый доклад о расстрелах достиг меня. Так это было.

Максвелл-Файф: Я не буду снова вдаваться в детали.

Еще одно положение: Когда вы узнали об использовании кремации и отправке кремационных урн в этот лагерь?

Кейтель: Мне это оставалось неизвестно и я не помню, чтобы слышал об этом. Вопрос в дальнейшем оставался чисто у Люфтваффе, в котором я в дальнейшем участвовал, через свое простое присутствие; я не знаю слышал ли я об этом или видел я что-либо об этом.

Максвелл-Файф: Но вы согласны, со мной подсудимый, что Кто-либо в мире, кто занимался вопросами военнопленных ужаснулся бы от мысли о том, что тела расстрелянных офицеров будут кремированы; он просто напрашивается на неприятности, не так ли, от гарантирующих держав и кого-либо еще, чтобы представить его низостью? Вы согласны с тем, что; я уверен вы занимались военнопленными больше чем я. Вы не согласны, что это ужаснуло бы любого, кто занимался военнопленными, что тела должны кремироваться — что гарантирующие державы подвергнут подозрению?

Кейтель: Я совершенно того же мнения, что это ужасно.

Максвелл-Файф: И если какая-либо служба обнаружила, что лагеря получили 50 урн с прахом кремированных тел сбежавших военнопленных, это будет наиболее серьезным вопросом, которым занимались высшие чины какой-либо службы, не так ли?

Кейтель: Да, хотя даже я не имел ничего с лагерями военнопленных Люфтваффе помимо инспекционных полномочий.

Максвелл-Файф: Я далее не буду спрашивать о Люфтваффе. Итак, я думаю, мы займемся вопросом линчевания союзнических летчиков.

(Документы передаются подсудимому и Трибуналу)

Итак, подсудимый, я хочу напомнить вам, что был доклад о совещании 6 июня, документ 735-ПС, который представлялся против подсудимого Риббентропа; это доклад генерала Варлимонта, экземпляр Великобритания — 151, относительно критерия принимаемого для решения о том, что такое террористические налеты; Вы можете вспомнить документ, потому что вы сами разбирались с ним в пятницу с запиской…

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: …противореча правовой процедуры, с которой вы уже работали.

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Итак, вы сказали в ходе ваших показаний — вы помните вы рассказывали нам, почему вы не хотели правовой процедуры: потому что решение военно — полевого суда было сложной проблемой и также оно означало 3 — х месячную отсрочку для сообщения о смертном приговоре гарантирующим державам.

Кейтель: Да, я делал такие заявления.

Максвелл-Файф: Итак, оно не было точным, не так ли? Потому что я просто покажу вам, что случилось. Этот документ, который вы упоминали, был 6 июня. И 14 июня…

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: … это документ Д-774, который будет экземпляром Великобритания — 307, с инициалами Варлимонта — ваше ведомство отправило проект письма в министерство иностранных дел на имя Риттера, отправив эту формулировку о том чем были террористические налеты. И если вы посмотрите он говорит, что необходимо однозначно сформулировать, концепцию фактов, которые можно конституировать как уголовное деяние. И затем проект письма, документ Д-775, экземпляр Великобритания — 308, главнокомандующему воздушными силами, на имя полковника фон Браухнича, в котором сказано:

«Основываясь на предварительных обсуждениях и согласованиях с министром иностранных дел и начальником полиции безопасности и СД» — подсудимым Кальтенбруннером — «следующие факты которые принимаются во внимание считаются террористическими, когда сообщается о линчевании или оправдании передачи вражеских летчиков из пересыльного лагеря воздушных сил в Оберрурзеле СД для специального обращения».
И затем вы установили, что было согласовано и сказали:

«Пожалуйста, получите согласие рейхсмаршала для формулировок о фактах, если необходимо, передайте коменданту пересыльного лагеря воздушных сил в Оберурзеле устные инструкции действовать соответствующе.

«В дальнейшем запрашивается, чтобы вы также получали согласие рейхсмаршала на намеченную процедуру передачи публичных объявлений»

И затем если вы посмотрите на документ Д-776, экземпляр Великобритания — 309, письмо от вас в министерство иностранных дел, проект письма на имя Риттера, датированный 15 июня, в том же отношении. Вы просили его подтвердить до 18-го. И затем документ Д-777, экземпляр Великобритания — 310, это похожий проект письма Герингу, отмеченный на имя полковника фон Браухнича и просящее ответить его до 18-го. Затем документ Д-778, экземпляр Великобритания — 311, запись телефонного звонка от Риттера говорящая, что министерство иностранных дел отложит на несколько дней представление своего мнения. Документ Д-779, экземпляр Великобритания — 312, представляющий первое замечание от подсудимого Геринга. Там сказано 19 июня:

«Рейхсмаршал сделал следующие замечания относительно вышеуказанного письма:

«Реакция населения, в любом случае, не в наших руках; но, если возможно предотвратить население от действий против остальных вражеских летчиков» — я прошу вас заметить слово «остальных», то есть, вражеских летчиков, которые не входили в категорию террористических летчиков — «к которым в силу положения дел это не относится. По моему мнению, вышеуказанные дела можно также» — и я прошу вас заметить слово «также» — «в любое время передаваться суду, так как здесь вопрос убийств, которые запрещены для совершения противником».

Затем в документе Д-780, экземпляр Великобритания — 313, это другая копия меморандума министерства иностранных дел, который я подробно зачитывал, когда я представлял дело против подсудимого Риббентропа; и оно перемежается с комментариями вашего офицера, генерала Варлимонта, в общем согласии с меморандумом. Я не хочу снова обращаться к нему.

Затем, в документе Д-781, экземпляр Великобритания — 314, ваше ведомство хотело прояснить, что подразумевал подсудимый Геринг, так что вы написали ему снова на имя фон Браухнича:

«К сожалению, из вашего письма невозможно понять согласен ли рейхсмаршал с фактами, сообщенными ему, относительно обнародования случаев линчевания касающихся террористических действий, и готов ли он дать коменданту пересыльного лагеря в Оберрурзеле устные инструкции в этом отношении.

«Настоящим снова запрашивается, чтобы рейхсмаршал дал согласие и чтобы это ведомство уведомило, если возможно, в 27 мгновенно».

Затем, немного пропустив, документ Д-782, экземпляр Великобритания — 315 — он говорит, что министр иностранных дел ответит через день или два; и в документе Д-783 от 26-го, что будет экземпляром Великобритания — 316, передавшем ответ, телефонный меморандум, телефонный звонок, от адъютантской службы рейхсмаршала, капитана Браунера:

«Рейхсмаршал согласен с заявлено формулировкой о концепции террористических налетов и с предложенной процедурой. В этот же день он попросит о применении мер»
Так что не правильно, не так ли, подсудимый, что подсудимый Геринг не соглашался с процедурой? Здесь звонок от его адъютантской службы — и он принят вашим ведомством-говорящий, что он согласен с формулировкой о концепции и с предложенной процедурой. Это может быть правильным, не так ли?

Кейтель: Да. Я не видел этого документа; но я понимаю, под принятыми мерами, перевод военнопленных из лагеря воздушных сил для военнопленных, а не о линчевании. Вероятно, я могу добавить, что-нибудь о дискуссии с рейхсмаршалом…

Максвелл-Файф: Совершенно очевидно. Я не собираюсь снова разбирать переписку. Я указывал, на то, как мы продвигались. Ваши письма говорящие и о линчевании и мерах, о применении обнародования линчевания и остальных процедур передачи этих людей в руки СД, в ожидании подтверждения причастности к террористическим летчикам. Это совершенно ясно. Я передал вам около 10 писем, в которых неявно заявляется, что рейхсмаршалу представлены оба этих положения, публикации о линчевании и сегрегации для остальных военнопленных. Он сказал, «Я согласен с предложенной процедурой».

Кейтель: Могу я что-нибудь добавить?

Максвелл-Файф: Добавьте.

Кейтель: Я очень отчетливо помню свою дискуссию с рейхсмаршалом Герингом в Бергхофе. Он ожидал Гитлера, который выступал перед генералами. Это могло быть тогда же. В этой дискуссии упоминались два положения. Первое положение желаемой концепции — или как я должен сказать — планируемом и задуманном линчевании. Второй вопрос был, в том что мое влияние на Гитлера не было достаточно сильным, для четкого урегулирования вопроса. Об этих двух положениях в тот день я разговаривал с Герингом. Мы установили, что целый способ обсуждения должен быть предварительным для вольного использования линчевания, что мы согласны в том, что солдаты отвергают его; и Во-вторых, я снова попросил его наиболее срочно использовать его влияние на Гитлера, чтобы он мог воздержаться от таких мер. Эта дискуссия проходила в Бергхофе в приемной зала, где Гитлер выступал перед генералами. Я помню это очень отчетливо.

Я только что посмотрел на переписку, который мы вместе обменивались. Я опознаю только некоторые фрагменты. Они касались обсуждений о мерах желаемых Гитлером, которые, слава Богу, никогда не принимались, как и соответствующие приказы не отдавались.

Максвелл-Файф: Вы посмотрите на следующий документ, документ Д-784, экземпляр Великобритания — 317. Это из записки генерала Варлимонта вам. Параграф 1 говорит, что министерство иностранных дел согласовало; посол Риттер позвонил 29-го, с тем что министр иностранных дел Рейха согласовал проект. Параграф 2 говорит:

«Рейхсмаршал согласовал формулировку концепции «террористических налетов» предложенную ОКВ и предложенный метод»
Оно отправлено вам, и есть карандашная отметка, с инициалами Варлимонта:

«Мы должны, наконец, действовать. Что еще необходимо предпринять?»
Вы так сделали?

Кейтель: Нет.

Максвелл-Файф: Тогда, почему…

Кейтель: Как вопрос факта…

Максвелл-Файф: Тогда почему, если вы не действовали в соответствии с ним, надо было спрашивать Люфтваффе, 4 днями спустя, если они отдали инструкции в лагерь Оберурзель? Посмотрите на документ Д-785, экземпляр Великобритания — 318.

Председательствующий: Сэр Дэвид, кажется он с инициалом подсудимого — Д-784.

Максвелл-Файф: Моя копия с инициалами «В», Варлимонт.

Председательствующий: Д-784, на копии, что у меня есть инициал «К» наверху, на записке Варлимонта.

Максвелл-Файф: О, да. Извиняюсь, Ваша Честь. Моя ошибка. Ваша Честь совершенно правы.

(Обращаясь к подсудимому) Так, прежде чем я оставлю Д-784, что представлен вам и с вашими инициалами?

Кейтель: Нет, я только поставил мое «К» на документе Д-784, чтобы показать, что я видел его. Я ничего не написал.

Максвелл-Файф: Но документ был представлен вам, и вы видели этот документ? Вы знали, что и министерство иностранных дел и Геринг согласились с одобренной процедурой?

Кейтель: Я читал его. Я написал «К» на нём.

Максвелл-Файф: И 4 днями спустя, в Д-785, ваше ведомство запросило Геринга через Браухнича о том осуществили ли они:

«Пожалуйста, доложите о том отданы ли приказы коменданту пересыльного лагеря воздушных сил в Оберурзеле в смысле заявлений верховного командования вооруженных сил, оперативного штаба, 15 июня, или когда он намеревается сделать это»
Кейтель: Я не видел документа ранее, но мне кажется, он подтверждает точность моей точки зрения, что в этих запросах рейхсмаршалу о переводе в Оберурзель было только положение о вопросе и не желании линчевания, одобрения его, ни мнения о его правильности. Мне это кажется совершенно очевидным из этого вопроса. Я не знаю чего-либо о самом вопросе.

Максвелл-Файф: Пожалуйста взгляните на документ Д-786, экземпляр Великобритания — 319. На следующий день вы собирались пойти дальше. Это 5 июля. Это в действительности доклад о встрече 4 июля. Он говорит, что Гитлер распорядился о следующем:

«Согласно сообщениям прессы, англо — американцы также намерены в будущем атаковать с воздуха небольшие местечки, которые не имеют военной важности или военной экономики, как отместка за «Фау -1». Если эта новость подтвердится, Фюрер желает сделать известным посредством радио и прессы, что с любым вражеским летчиком, принимающем участие в такой атаке и сбитым не будут обращаться как с военнопленным, но, как только он попадет в немецкие руки, с ним будут обращаться как с убийцей и убивать. Эта мера относится ко всем атакам на небольшие местечки, которые не являются военными объектами, центрами связи, целями вооружений, и подобными, и следовательно, не являющимися важными для ведения войны.

«В настоящий момент ничего не приказано; единственная сделанная вещь это обсудить такую меру с Wi. Ru и министерством иностранных дел»

Так, что, далеко от модификации данного вопроса, вы повысили жестокость предпринимаемых мер, так сказать, Гитлера повышавшего жестокость предпринимаемых мер.

Кейтель: Я не помню этого; но если эта записка была составлена тогда, что-нибудь такое могло упоминаться им на совещании, но я не помню инцидента.

Максвелл-Файф: Я только хочу представить вам это положение. Вы дважды сказали, в пятницу и снова сегодня, что Вермахт не принимал приказ. Не нужно было приказа Вермахта для поощрения населения линчевать сбитых летчиков. Все что требовалось для того, чтобы достичь этого результата, чтобы полиция воздерживалась от ареста лиц, которые убивали их, не так ли? Вам не требовалось приказа Вермахта, чтобы поощрять население убивать сбитых летчиков, не так ли?

Кейтель: Нет, только исключительно Вермахт имел право задерживать сбитых или приземлившихся летчиков, и защищать их от линчевания населением, и предотвращать что-либо подобное.

Максвелл-Файф: Вы согласны со мной, что у американского или британского летчика однажды переданного СД, шанс на выживание не был — чем — одним из миллиона? Его убивали, не так ли?

Кейтель: Я тогда этого не знал; я только здесь услышал это. Я не знал этого тогда.

Максвелл-Файф: Вы согласны, что такие факты случались; когда летчик передавался СД, он убивался, не так ли? Это случалось?

Кейтель: Я не знал, что так было, но это…

Максвелл-Файф: Я не говорю, что вы верили. Теперь мы знаем, что случалось?

Кейтель: Нет.

Максвелл-Файф: Вы рассказывали нам несколько раз, что вы ничего не знали о СД. Однажды фактически, вы были своего рода апелляционным судом для СД во Франции, не так ли? Вы утвердили убийства СД во Франции, не так ли?

Кейтель: Я не помню, чтобы я устанавливал, каких-либо правил.

Максвелл-Файф: Французский экземпляр, документ номер Франция — 1244. Я боюсь, что у меня нет немецкой копии, но он говорит о:

«Париж, 6 августа 1942.

«В уголовном судопроизводстве в отношении французских граждан:

«(1) Жана Марешаля, родившегося 15 октября 1912.

«(2) Эммануэля Тиффо, родившегося 4 июня 1916.

«Фельдмаршал Кейтель, действуя в рамках полномочий переданных ему Фюрером 26 и 27 июня 1942 в качестве главнокомандующего армией, отказал в помиловании этих двух лиц приговоренных к смерти и приказал привести приговоры в исполнение в рамках общих наказаний».

Они были осуждены Трибуналом de la Feldcommandantur at Evreux, и он был отправлен Commandant de la Police de Surete et du SD — отправлен коменданту полиции Surete и СД. Это не демонстрирует, что вы занимались утверждением смертных приговоров и передавали подтверждение СД?

Кейтель: Весь инцидент загадка для меня. Случалось несколько раз, что Фюрер, которому я представлял все решения, которые, как верховный главнокомандующий, он утверждал — чтобы я мог получить его подпись. «По приказу главнокомандующего армией, Кейтель» По приказу — что могло быть возможным, иначе я об этом ничего не знаю.

Максвелл-Файф: Что же, это не выглядит так. Позвольте мне напомнить вам слова, «Marechal Keitel, dam le cadre des pouvoirs qui lui ont ete donnes les 26 et 27 Juin 1942». Это дата. Действуя в рамках полномочий переданных вам Фюрером. Вы получали такие полномочия?

Кейтель: Нет, я не имел, в этом случае каких-либо полномочий. Это ошибка. Однако, я мог поставить подпись, «По приказу главнокомандующего армией, Кейтель, фельдмаршал».

Председательствующий: Вы закончили с этим?

Максвелл-Файф: Да, я собирался закончить.

Председательствующий: Что же, разве документ — 775 относится к этому? Последняя строчка первого параграфа.

Максвелл-Файф: Ваша Честь, я признателен вам.

Председательствующий: Д-775. Как я понял это, подсудимый сказал, что он не знал, что обязательно происходило с этими заключенными, если они передавались СД. Это были последние слова параграфа.

Максвелл-Файф: Правильно, Ваша Честь.

(Обращаясь к подсудимому) Здесь слова, «…передача летчиков из пересыльного лагеря воздушных сил в Оберурзеле СД для специального обращения».

Мы знаем, подсудимый, что «специальное обращение» означает смерть. В 1944, вы не знали, что означало «специальное обращение»?

Кейтель: Да, я знаю, что означало «специальное обращение». Я знаю это.

Максвелл-Файф: Итак, есть еще одно положение в документе, который мог друг генерал Руденко представил вам — в субботу, я думаю, это было в пятницу вечером — документ ЕС — 388. Вы помните генерал Руденко представлял его. Этот документ это доклад адмирала Канариса об обращении с военнопленными, касающийся позиции Советского Союза как неподписавшего конвенцию. Вы помните положение, что адмирал Канарис представил вам, что хотя они не были подписантами, поскольку с 18-го века было установлено на практике, что пленение на войне не было ни местью ни наказанием, но просто превентивным заключением. Вы помните этот документ? Это был доклад Канариса вам от 15 сентября 1941, обозначающий положение военнопленных страны не подписавшей конвенцию. Вы помните, вы сказали, что согласны с этим, но что представляете это заявление как бессмыслицу с точки зрения настоящей обстановки, потому что она вытекала из военной концепции рыцарской войны, чтобы это было разрушением идеологии. Вы сказали, что вы представили это, по инструкции Гитлера. Вы помните?

Кейтель: Я представил ему процедуру и попросил, чтобы он прочел её, и исходя из этого, я написал эту записку.

Максвелл-Файф: Да. Итак, здесь есть параграф 3 — аа, который я хочу, чтобы запомнили сейчас, в положении с которым я сейчас разбираюсь:

«Обследование гражданских и политически нежелательных военнопленных, как и решение об их судьбе, осуществляется подразделениями полиции безопасности…»
Sicherheitspolizei — что подчеркнуто фиолетовым, то есть, вы подчеркнули, и напротив ваша карандашная заметка, «очень эффективно». То есть «действия подразделений полиции безопасности, очень эффективны». Затем продолжается, «… и СД». Затем адмирал Канарис сказал, «…а также принципы, которые неизвестны властям Вермахта». И вы поставили напротив «неизвестны властям Вермахта»: «не совсем». Вы помните, что сделали это?

Кейтель: Я не могу вспомнить это в настоящий момент. Я мог сделать это замечание, отсылая к факту, что это было неизвестно Вермахту. Я думаю так правильно.

Максвелл-Файф: Вы видите, это совершенно ясно. Адмирал Канарис сказал, что это неизвестно властям Вермахта, и вы поставили напротив этого, вашу карандашную пометку, «не совсем». Вы могли не получать этого от Гитлера; это могло быть вашим собственным положением, если вы поставили, карандашом, «не совсем»? Вы могли подумать, что они известны Вермахту.

Кейтель: Не совсем.

(Подсудимый читает документ)

Я не могу разъяснить это заявление. Я представил эти замечания в спешке. Я не могу идентифицировать или определится с ними, как и не могу дать четкого объяснения, потому что я не знаю. Однако, я вспоминаю, что я хотел сделать, записку в отношении того, что оно оставалось неизвестным Вермахту и что это правильно.

Максвелл-Файф: Итак, я только хочу кратко пройти с вами по моим последним положениям, и затем задать вам один вопрос об этом. Вы сказали Трибуналу, я должен думать, вероятно, по крайней мере, 25 раз, что вы не были заинтересованы в политике, что вы просто осуществляли свои приказы по военным приготовлениям. Я только хочу немного спросить вас об этом.

Прежде всего, возьмем австрийскую проблему. Я только хочу представить вам один документ. Вы помните, что подсудимый генерал Йодль внес в свой дневник запись о намечавшихся военных передвижениях, которые согласно, подсудимому Йодлю — я понял из того, что вы сказали, что генерал Лахузен имел отличную точку зрения — немедленны в отношении Австрии? Вы помните это? Вы можете вспомнить?

Кейтель: Да.

Максвелл-Файф: Итак, вы предложили, не так ли, эти обманные военные передвижения?

Кейтель: Нет, я ни придумывал, не предлагал их; но они были инструкцией от Фюрера, когда он отпустил меня в тот вечер. Я не придумывал это сам.

Максвелл-Файф: У вас есть документальные книги, что я дал вам. Посмотрите. Это 113 в немецкой документальной книге.

Итак, подсудимый это ваш документ 13.

Кейтель: Да, я вспоминаю.

Максвелл-Файф: И она говорит, если вы посмотрите на параграф 1, не предпринимать действительных подготовительных мер в армии и Люфтваффе, никаких передвижений или передислокаций войск, но распространять ложные, но вполне правдоподобные новости, которые могли привести к выводу о военных приготовлениях против Австрии. И через народ в Австрии и ваши пограничные службы и через агентов, которым вы отправили новости, и правдоподобными обменами радиосообщениями и путем маневров.

Итак, вы представили, что Гитлер, и 14-го капитан Эберхард передал по телефону информацию Фюрера с одобрением этих положений. Вы представиили, чтобы ложные новости и ложные приготовления были с целью политического эффекта в Австрии, не так ли?

Кейтель: Я сделал предложение на основе подстрекательских инструкций, которые были даны мне по моему возвращению в Берлин.

Максвелл-Файф: Что же, я лишь хочу кратко разобраться с вопросом, и я думаю могу, но я хочу показать вам такое же положение в отношении Чехословакии.

До того как вы стали начальником ОКВ вы были под руководством Бломберга в военном министерстве. Вы видели план фон Бломберга по вторжению в Чехословакию, директиву датированную 24 июня 1937?

Кейтель: Да, я знал её.

Максвелл-Файф: У вас она была?

Кейтель: Да. Директивы о вторжении не было; была ежегодной подготовительной работой по мобилизации. Вот, чем она была и это я знал.

Максвелл-Файф: Что же, параграф 2 говорит:

«Задача немецкого Вермахта это подготовка таким способом кулака достаточной силы способного ворваться в Чехословакию быстро, неожиданно, с величайшей силой».
Я должен подумать, что это было приготовлением к вторжению. Все, что я хочу, сейчас, узнать что: вам известен этот план, подсудимый, не так ли?

Кейтель: Я уверен, да, я читал его тогда, но конечно я больше не помню подробностей.

Максвелл-Файф: Итак, вы рассказали Трибуналу, что впервые услышали о планах Фюрера против Чехословакии в 1938 при разговоре с Фюрером, что вы имели 21 апреля 1938. Очень легко забыть, что-нибудь, и я не предполагаю, что вы лгали, подсудимый, по этому положению. Но что это не точно, не так ли? Вы в переписывались по этому положению с подсудимым фон Риббентропом ранее 4 марта, 6 марта, за 6 недель ранее, не так ли, о связях с венгерским высшим командованием? Это неправильно?

Кейтель: Я не помню этого; я не представляю.

Максвелл-Файф: Посмотрите на это. Вы видите мое положение? Вы заявляющий, что вы не занимались политикой, но если вы посмотрите на этот документ, что я передал вам сейчас — это 2786-ПС-вы увидите, что по — видимому письмо подсудимого фон Риббентропа вам:

«Досточтимый генерал: настоящим направляю вам протокол конференции с местным венгерским послом для личного ознакомления. Как вы по нему можете судить, господин Стояи предложил обсуждавшиеся между немецкой и венгерской армией возможные военные цели, против Чехословакии. У меня есть множество сомнений по поводу таких переговоров. В случае обсуждения с Венгрией возможных военных целей против Чехословакии, существует вероятность того, что иные стороны будут информированы об этом.

«Я был бы весьма признателен, если вы кратко меня уведомите о том были ли сделаны какие-либо обязательства в этом отношении».

Кейтель: Я помню это инцидент только,в том, что касается приглашения генерала фон Ратца. Я совсем не знал, что обсуждалось. Фон Бломберг пригласил также фон Ратца, и в мое отсутствие я спросил Гитлера должен ли я сделать такой визит. Гитлер согласился и рассказал мне, что он считает подходящим. Однако, в оперативном генеральном штабе встреча не проходила, это был просто охотничий визит с генералом Риттером фон Ратцем.

Председательствующий: Суд прервется.

(Объявлен перерыв)

Максвелл-Файф: Подсудимый, я хочу задать вам еще несколько вопросов по этому делу. Вы помните, вы рассказывали Трибуналу, что 21 апреля, когда вы увидели Гитлера, что он также прочитал вам или передал вам копию протокола, который появился здесь, взятый у Шмундта, об основе «Зеленого плана» против Чехословакии?

Председательствующий: Сэр Дэвид, это больше вопрос спора, чем вопрос перекрестного допроса? Свидетель говорит, что поскольку он участвовал в этих вопросах, они были военными. Дело обвинения это его политическое участие.

Максвелл-Файф: Ваша Честь, если могу так сказать, это очень честный комментарий и я понимаю его с величайшим уважением. Сложность, когда свидетель, говорил несколько раз «это политика» — я подразумеваю «это только военное». Я хотел показать положения как политические и не хотел пересекаться с чем-либо о чем думает Трибунал.

Председательствующий: Что же, я думаю заранее Трибунал имеет у себя все документы по которым он действительно может судить, до тех пор пока у вас нет новых документов.

Максвелл-Файф: Ваша Честь, их нет; и Ваша Честь, я конечно, присоединяюсь к сказанному Трибуналом. Ваша Честь, я должен показать один документ.

Председательствующий: Сэр Дэвид, я думаю Трибунал чувствует, что перекрестный допрос, возможно получится достаточно долгим и в чем-то подробным.

Максвелл-Файф: С позволения Вашей Чести, я извиняюсь за сделанное, но Ваша Честь, свидетель допрашивался, я думаю, 2 целых дня и допрашивался остальными защитниками половину дня, и поскольку обвинение потратило только 4 часа. Так что я надеюсь, Ваша Честь, вы не имеете много против нас. Ваша Честь, единственный документ, который я должен хотеть — я не преследую цель в том, о чем сказала Ваша Честь — он на странице 31 документальной книги. Я только хочу, чтобы вы запомнили, потому что Ваша Честь помнит, что свидетель сказал, что состояние немецких приготовлений было таким, что он лично и остальные генералы не думают, что кампания против Чехословакии будет успешной. Ваша Честь увидит, что в тот день генерал Гальдер, затем начальник штаба, сказал, что операция будет определенно успешной и почти достигнута на второй день. Ваша Честь, я только хочу, оставить это и я думаю это единственно правильно, чтобы Трибунал помнил. Я не думаю, что к этому обращались ранее. Я оставлю это положение, так как Ваша Честь указывал, и я оставлю остальные положения с этой стороны дела, который я намерен делать. Я только хочу разобраться с отдельным положением и затем я закончу.

(Обращаясь к подсудимому). Подсудимый, документ который я оставил вам этот документ насчет совещания между Гитлером и вами 20 октября 1939 относительно будущего обострения польских отношений, и я хочу чтобы вы посмотрели на параграф 3, второй подпараграф. Я хочу представить вам один разговор, что из него вытекает. Параграф:

«Должно быть предотвращено формирование правящего класса польской интеллигенции. Уровень жизни в стране остается низким. Мы хотим только вытащить отсюда трудовые ресурсы».
Итак, вы помните показания генерала Лахузена? Он сказал, что адмирал Канарис категорически протестовал против, прежде всего, запланированных мер по расстрелам и уничтожению, предпринимаемым против польской интеллигенции, знати, и духовенства, как и элементов относящихся к элементам национального освободительного движения. Согласно генералу Лахузену, Канарис сказал:

«Однажды мир сделает вооруженные силы, на чьих глазах происходили эти вещи, также ответственными за эти события».
Вы помните, что адмирал Канарис сказал это вам или слова в этой связи?

Кейтель: Я знаю только, что генерал Лахузен давал здесь показания. Я ничего не знаю, чего бы говорил адмирал Канарис.

Максвелл-Файф: Лахузен никогда не давал вам каких-либо предупреждений о том факте, что вооруженные силы могут привести к ответственности за действия, предпринимаемые в Польше?

Кейтель: Нет. Это также и мое мнение, что вооруженные силы сделают ответственными, если такие действия предпринимаются без их одобрения и без их разрешения. Это было также причиной совещания.

Максвелл-Файф: И что было положением, что заставило вас волноваться больше всего?

Кейтель: Да, я чрезвычайно волновался и имел серьезные дискуссии об этом, но не в то время.

Максвелл-Файф: И не честно представить это таким способом, что если вы знали тогда все что вы знаете сейчас, вы отказались, даже со всем рассказанным вам, вы отказались иметь что-либо с действиями приводящими к концентрационным лагерям, массовым убийствам, и нищенству миллионов людей, или вы скажете, что, все еще зная об этом сейчас, совершили бы все эти действия?

Кейтель: Нет; я убежден, что если бы немецкие вооруженные силы и их генералы знали это, тогда они боролись бы против таких вещей.

Максвелл-Файф: Спасибо.

Додд: У меня есть только один вопрос.

(Обращаясь к подсудимому) Утром 3 апреля, когда вы были подвергнуты прямому допросу, мы поняли из ваших слов, что вы считаете, что должны принять на себя ответственность за приказы, издававшиеся от вашего имени — за приказы, которые вы издавали, но которые исходили от Гитлера. Когда вас допрашивали, вы сказали, как мы поняли вас, что вы, как старый профессиональный солдат, конечно, понимали традиции и даже принципы этой профессии, которые обязывают солдата не проводить в жизнь любой приказ, который, как он считает, носит преступный характер.

Правильно ли мы вас поняли?

Кейтель: Да.

Додд: Итак, будет справедливым признать, что согласно обязательствам, возложенным на вас присягой, вы признаете, что вы проводил» в жизнь преступные приказы?

Кейтель: В такой форме этого нельзя сказать. Надо сказать, что — государственная форма и полномочия главы государства, которыми он обладал тогда, объединяли в себе законодательные полномочия, которые придавали исполнительным органам сознание того, что эти действия не являются противозаконными, если их проводила инстанция, которая обладала такими полномочиями. Я, конечно, сознавал, что совершались и такие действия, которые нельзя было согласовать с правовыми понятиями.

Додд: Итак, я понял вас, что вы, зная об этом, проводили в жизнь и издавали преступные или противозаконные приказы. Это правильно?

Кейтель: Разрешите сказать, что у меня не было внутреннего убеждения, что эти приказы были преступными, так как глава правительства сам объединял в себе функции законодательства, и вследствие этого я сам не был убежден, что совершал преступные действия.

Додд: Вы сказали нам, что некоторые из этих приказов являлись нарушением существующего международного права. Приказ, изданный в такой форме и на такой основе, является преступным приказом, противозаконным приказом, не так ли?

Кейтель: Да, это правильно.

Додд: Итак, когда вы проводили эти приказы в жизнь, вы проводили в жизнь преступные приказы, вне зависимости от того, кем они издавались?

Кейтель: Да, это правильно.

Председательствующий: Доктор Нельте, вы желаете провести повторный допрос?

Нельте: Господин Председательствующий, я не предлагаю ставить дальнейшие вопросы подсудимому относительно действительных фактов вовлеченных в дело. Мне кажется, что после его откровенных заявлений, объективные факты разъяснены перед этим судом насколько возможно.

Относительно фактов выглядящих субъективно, необходимо согласно моей концепции, в особенности с отсылкой к последнему вопросу заданному американским обвинителем, чтобы было сделано определенное дополнительное заявление.

(Обращаясь к подсудимому) Следовательно, еще раз, я показываю вам документ Канариса, СССР — 356, из которого генерал Руденко представил вам ваши рукописные заметки и также документы представленные британским обвинителем, Д-762, 764, 766, 765 и 770.

Согласно заявлениям, сделанным в ходе перекрестного допроса ваши объяснения относительно ответственности кажется, требуют дополнительного разъяснения. Вы сказали, что вы передавали приказы Гитлера зная их содержание. И теперь я возвращаюсь к вопросу господина Додда и в свете величайшего значения, насколько это возможно и насколько вы хотите объяснить, что эти беспощадные приказы, в нарушение международного права, осуществлялись вами или как, как говорится в записке в документе Канариса, вы поддерживали их? Вы имели возражения. Вы так рассказывали. Этот вопрос может быть объяснен только вами самим, поскольку это личное дело и не может быть разъяснено с помощью документов, как таковых. Много раз вы рассказывали мне, и теперь снова, вы утверждали, что вы желали помочь нам найти правдивое объяснение всему.

Таким образом, я прошу вас насколько было возможно и насколько вы объясните, что эти приказы и инструкции осуществлялись и передавались вами и что не было эффективного сопротивления от вас?

Кейтель: Об этом разъяснении, я осознаю, что многие приказы и также пометки, которые я делал на документах, что находятся в приказах, которые я передавал, могут выглядеть непонятными третьим лицам, посторонним, и в особенности иностранцам.

Чтобы найти объяснение этого, я могу сказать, что надо знать Фюрера, что надо знать в какой атмосфере днями и ночами я работал годы; вы не должны не учитывать те обстоятельства, в которых происходили события. Я часто свидетельствовал здесь, что я хотел выразить свои сомнения и возражения, и я так делал. Фюрер затем развивал аргументы, которые казались ему решающими и он делал по своему, я могу сказать, сильным и убедительным способом, приводящим военные и политические необходимости и заставляя чувствовать его заботу о благе его солдат и их безопасности, как и заботе о будущем нашего народа. Я могу заявить, что потому что это, но также, потому что все возрастающей чрезвычайности, армейски говоря, в которой мы обнаружили себя, я убеждал себя и часто позволял себе становиться убежденным в необходимости и правоте таких мер. Так что я передавал отданные приказы, и одобрял их, не позволяя себе оценить какие-либо возможные эффекты которые они могут вызвать.

Вероятно, это можно учитывать как слабость и вероятно я виновен в этом. Но в любом случае, я хочу сказать это правда. В ходе допроса сэром Дэвидом я сам признавал и удостоверял, что я часто имел серьезные конфликты совести и что я часто находил себя в состоянии где я сам в каком-либо виде был способен составить последствия вопросов. Но ничего не пришло мне на ум для восстания против главы государства и верховного главнокомандующего вооруженных сил или отказа ему в верности. Что касается меня, и как солдата, верность священна для меня. Меня можно обвинить в совершении ошибок, и также в наличии слабости перед Фюрером, Адольфом Гитлером, но никто не скажет, что я был трусливым, непорядочным и неверящим.

Вот, что я хочу сказать.

Нельте: Господин Председательствующий, я завершил мой допрос. Я должен попросить вас, если я могу, только чтобы документы, которые представлены Трибуналу в ходе допроса, имели номера 1 и 2 в документальной книге 2, под именем документы Кейтель — 8 и Кейтель — 9, признать доказательством без необходимости чтения мной каких-либо их частей. Обвинение знает эти документы и оно согласно.

Председательствующий: Подсудимый, есть один вопрос, что я должен вам задать. Вы предлагали, представляли ваш протест или возражения о приказах Гитлера в письменном виде?

Кейтель: Однажды я вручил ему протест в письменном виде, да. Это я точно знаю. В остальных случаях, насколько я вспоминаю, вопросы обсуждались устно.

Председательствующий: Вы сохранили копию этого протеста?

Кейтель: У меня ничего не осталось, господин Председательствующий, ни одной бумаги.

Председательствующий: Вы сохранили копию протеста? Я не спрашиваю вас, имеете ли вы копию; я спрашиваю вас вы сохранили копию. Вы делали копию?

Кейтель: Я имел проект, как и рукописный документ, который я также передал ему через его главного адъютанта. Я думаю, у меня был проект в моих личных делах, но я больше не имею его и я не знаю, куда эти дела пропали. Они возможно в руках начальника главного управления вооруженных сил, который занимался личными вопросами в моем ведомстве, или позднее они могли попасть в руки главного адъютанта Фюрера, генерал Шмундта, я не знаю. Есть, я думаю, оригинал того документа посланного мной тогда.

Председательствующий: И что за повод был у протеста?

Кейтель: Он был в связи с очередным кризисом в наших отношениях в ходе, которого он выразил свое недоверие, и в связи с текущими разногласиями по основным вопросам ведения войны.

Председательствующий: Но когда?

Кейтель: Я уверен это было в 1940–1939–1940, зимой 1939–40.

Председательствующий: И вы не можете сказать о нем больше, чем то, что он касался общих вопросов?

Кейтель: Я четко попросил разрешения на отставку насчет обвинений в отношении меня и по причине, которую я цитировал.

Председательствующий: Это все. Подсудимый может вернуться на свое место.

(Подсудимый покидает место свидетеля)

Титул