Содержание
«Военная Литература»
Первоисточники

Допрос Эрнста Кальтенбруннера обвинением

(Из стенограммы заседаний Международного Военного Трибунала от 11-13 апреля 1946)

Председательствующий: Обвинение желает провести перекрестный допрос?

Амен: Подсудимый, с целью как можно сильнее сократить время этого перекрестного допроса, я хочу убедиться, что мы понимаем друг друга относительно вашей позиции по некоторым вещам.

Итак, первое вы признаете, что занимали должность начальника РСХА и начальника полиции безопасности и СД с конца января 1943 до конца войны включительно. Это правильно?

Кальтенбруннер: Да, это применимо с теми ограничениями, которые я вчера перечислил относительно моих полномочий в государственной и криминальной полиции.

Амен: И когда вы говорите об этих ограничениях, вы ссылаетесь на предполагаемое взаимопонимание с Гиммлером? Это правильно?

Кальтенбруннер: Это не предполагаемое взаимопонимание с Гиммлером, но хорошо установленный факт, который существовал с первого дня, что у меня была задача создания централизованной разведывательной службы в Рейхе и что он сохранял командование остальными секторами.

Амен: Что же, в любом случае, вы признаете, что занимали эту должность, но вы отрицаете, что вы осуществляли некоторые её полномочия. Правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И эта должность, которую вы занимали, была той же самой, которую ранее занимал Гейдрих, который умер 4 июня 1942? Это правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Должность не менялась?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: И вы свидетельствовали, что вы признаете ответственность за все вещи, которые вы совершали лично или о которых лично знали. Это правильно, не так ли?

Кальтенбруннер: Да. Я могу добавить одну вешь, что название моей должности было расширено с 14 февраля 1944, когда военная разведывательная служба ОКВ, Amt Abwehr, была передана Гиммлеру Гитлером. Тогда моя должность в качестве начальника всей центральной разведывательной службы стала известна остальным ведомствам.

И я могу также вероятно добавить, что должность человека или его обязанности в разведывательной службе, которые не только охватывали такую большую страну как Рейх, но также распространялись на зарубежные государства не являлись публичными. Я могу сослаться на Англию, где начальник секретной службы над другими…

Амен: Подсудимый, где возможно, пожалуйста, попытайтесь ограничить себя, отвечая на мои вопросы «да» или «нет», и делать только краткое пояснение, потому что мы дойдем в свое время до этих вещей. Вы попытаетесь?

Кальтенбруннер: Да, хорошо.

Амен: Вы лично имели какие-либо сведения или ничего не имели с жестокостями, которые происходили в ходе войны в концентрационных лагерях?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: И поэтому вы признали ответственность перед Трибуналом за какие-либо такие жестокости? Правильно?

Кальтенбруннер: Нет, я не признавал ответственности в отношении этого.

Амен: И в этой связи, такие показания как те которые были даны здесь, например Хольригелем, в отношении того, что вы очевидец казней в Маутхаузене, вы отрицаете? Правильно?

Кальтенбруннер: Я уже рассказывал вчера о показаниях Хольригеля. Я считаю заявление, что я даже видел газовую камеру, как в действии, так и в иное время, ошибочным и неправильным.

Амен: Очень хорошо. Вы лично не имели сведений и ничего личного не предпринимали по программе уничтожения евреев; это правильно — за исключением противостояния ей?

Кальтенбруннер: Нет — за исключением того, что я был против неё. С того момента, когда я узнал о таких фактах и убедился в них, я выдвигал возражения Гитлеру и Гиммлеру, и в конечном результате она была остановлена.

Амен: И поэтому вы не признаете ответственность за что-либо сделанное в связи с программой уничтожения евреев, правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И то же относится к программе принудительного труда?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И то же относится, не так ли, к уничтожению Варшавского гетто?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И тоже относится к казни 50 летчиков в связи с Stalag Luft III?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И тоже относится к различным приказам в отношении убийств вражеских летчиков, правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И, как вопрос факта, вы приводили те же отрицания в ходе ваших допросов до суда, правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И вы продолжаете их делать сейчас?

Кальтенбруннер: Да. Но, что касается предварительных допросов, могу я снова сделать заявление в ходе перекрестного допроса?

Амен: Что же, когда мы дойдем до подходящего места, дайте нам знать.

Это факт или нет, что Гестапо, Amt IV, РСХА, готовило доклады о концентрационных лагерях, которые представлялись вам для подписи и передачи Гиммлеру?

Кальтенбруннер: Нет. Я не вспоминаю каких-либо таких докладов. Обычным каналом было, чтобы Мюллер непосредственно докладывал Гиммлеру.

Амен: Вы также отрицаете…

Кальтенбруннер: Я хочу добавить, что конечно существовали определенные вопросы по которым меня информировали по нескольким поводам, например конечно об огромном внутриполитическом событии, заговоре 20 июля 1944; я информировался в таких случаях, не через Amt IV, но через…

Амен: Я говорю об общей деятельности, а не о специальных исключениях, вы понимаете.

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Вы также отрицаете, что Мюллер, в качестве начальника Amt IV, всегда совещался с вами в отношении каких-либо важных документов?

Кальтенбруннер: Да. Я не только отрицаю это, но факты говорят против этого. У него имелись прямые полномочия от Гиммлера. У него не имелось причин заранее обсуждать со мной вопрос.

Амен: Я прошу показать подсудимому документ, Л — 50, который стал экземпляром номер США — 793.

(Документ представлен подсудимому)

Председательствующий: Разве его раньше не представляли?

Амен: Ваша Честь, я скажу, что нет.

(Обращаясь к подсудимому) Кстати, вы знакомы с Куртом Линдовым, который давал письменные показания, датированные 2 августа 1945?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Хотя он был сотрудником РСХА до 1944? Давайте вместе прочтем только параграфы 2 и 4. Я не буду занимать время Трибунала чтением параграфов 1 и 3. 2, заметьте, гласит следующее:

«На основании общего опыта, как и отдельных дел, я могу подтвердить, что Гестапо (Amt IV) писало, доклады о практиках административных органов в концентрационных лагерях и что они передавались начальником Amt IV начальнику полиции безопасности, который представлял их для подписи рейхсфюреру Гиммлеру».
Кальтенбруннер: Могу я немедленно ответить на это? Мне кажется важным также зачитать параграф 1.

Амен: Пожалуйста, сделайте это как можно кратко.

Кальтенбруннер: Параграф 1 кажется мне важным для прочтения, в параграфе 1 сказано, что свидетель Линдов, с 1938 до 1940, был в отделе, который писал такие доклады. С 1940 по 1941 он был в контрразведке; в 1942 и 1943 он был в отделе по борьбе с коммунизмом; и позднее он был в отделе вопросов подготовки. Поэтому я уверен, что его показания в параграфе 2 — что он знал о порядке в государственной полиции, то есть что через начальника управления IV, через начальника полиции безопасности, доклады о происходящем в концентрационных лагерях направлялись Гиммлеру — правдивы только для периода 1938 по 1940. Судя по его собственным показаниям, он не имел личного опыта о последующих периодах.
Амен: Что же, другими словами он не говорил правду, так как это было в то время, когда вы не работали в РСХА; правильно?

Кальтенбруннер: Я не читал чего-либо такого. Он поддерживает что…

Амен: Я обращаю ваше внимание на два параграфа. Мы уже прошли 2, и теперь мы прочтем 4:

«По моим сведениям никакой начальник управления или какой-либо сотрудник РСХА не имел полномочий подписываться, иметь право подписываться по каким-либо фундаментальным вопросам особенного политического значения без согласия начальника полиции безопасности, даже в его временное отсутствие. Из моего опыта я могу далее заявить, что в особенности начальник управления IV, Мюллер, был очень осторожен в подписании документов касающихся вопросов общего характера вероятного важнейшего значения, и что в большинстве случаев он откладывал в сторону документы такого характера для возврата начальнику полиции безопасности, соответственно, увы, очень много времени терялось». — подписано — «Курт Линдов».
Кальтенбруннер: Да. Я хочу сделать два заявления: первое, это утверждение полностью противоречит показаниям нескольких свидетелей, которые говорили о чрезвычайных полномочиях и независимости осуществляемыми Мюллером и свидетельствовали об этом.

Во-вторых, описание Линдова применимо для периода времени, когда работал Гейдрих, то есть, времени между 1938 и 1940, в котором Линдов приобретал опыт. Но это не относится к периоду, в котором Гиммлер отдавал прямые приказы Мюллеру. Это было прерогативой Гиммлера, с учетом моих задач особого рода, что это было почти невозможным для одного человека управляться с той работой, как это делал я.

Амен: Подсудимый, я не хочу сейчас тратить слишком много времени на это, но параграфы, которые я вам зачитал, подтверждают показания свидетеля Олендорфа этому Трибуналу, не так ли?

Кальтенбруннер: Свидетельства Олендорфа были показаны мне вчера моим защитником. Но также показания данные Олендорфом, я уверен, приводят нас к четкому пониманию, что любой исполнительный приказ, даже о превентивном заключении — и он использовал термин «вплоть до последней поломойки» — требовал непосредственного согласия Гиммлера, который мог делегировать такие полномочия только Мюллеру. Однако, он сделал дополнение, что он не знал, страдали ли мои полномочия от таких ограничений или вероятно я мог не иметь такой власти, но он не смог заявить об этом с определенностью. И его остальные показания противоречат предположению, что я имел такие широкие полномочия.

Амен: Мы все знаем, о чем показания Олендорфа. Я просто хотел спросить вас, если вы принимаете показания Олендорфа. Вы рассказывали нам на допросах, что у вас был наибольший контакт с Олендорфом и что вы доверяли ему, говоря ему правду больше чем остальным сотрудникам; это не правильно?

Кальтенбруннер: Я не вспоминаю последнего заявления. Первое заявление, что он был одним из моих главных сотрудников, оправдывалось и подтверждалось фактом, что он был начальником разведки внутри Германии, которая стала частью моей разведывательной службы. Все внутриполитические доклады, доклады обо всех немецких сферах жизни, я получал преимущественно от этого Amt III, в дополенение к новостям от других управлений которые я сам организовал.

Амен: Вскоре после Пасхи 1934 вы были под арестом в лагере задержания Кайзерштайнбрух?

Кальтенбруннер: Пожалуйста, какой год вы назвали?

Амен: 1934

Кальтенбруннер: Да, с января 1934 до начала мая.

Амен: Вы когда-нибудь, в сопровождении других функционеров СС, инспектировали лагерь Маутхаузен?

Кальтенбруннер: С другими сотрудниками СС, нет. По моим воспоминаниям я отправился туда один и доложил оттуда Гиммлеру, который, как я вчера заявлял, проводил инспекционную поездку по южной Германии.

Амен: И вы отправились только на карьер? Правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Вы знакомы с Карвински, государственным секретарем в кабинетах Дольфуса и Шушнига с сентября 1933 по октябрь 1935 — Карвински?

Кальтенбруннер: Я однажды видел Карвински. Я уверен он посещал нас в лагере задержанных Кайзерштайнбрух во время нашей голодовки. Более я никогда его не видел. Могло быть, что однажды его представитель посещал нас. Этого я не могу сказать.

Амен: Я прошу показать подсудимому документ номер 3843-ПС, который будет экземпляром номер США — 794. Я хочу сказать Трибуналу, что здесь в этом экземпляре скорее спорный язык, но я чувствую, что в виду обвинений против подсудимого, я чувствую своим долгом, тем не менее, его зачитать.

(Документ передан подсудимому)

Подсудимый если вы перевернете на страницу 3.

Кальтенбруннер: На странице 3, здесь только несколько строчек. Могу я прочесть сначала весь документ, пожалуйста?

Амен: Подсудимый, это займет слишком много времени. Я заинтересован только в параграфе, который на странице 3 английского текста, и начинается, «вскоре после Пасхи…» У вас он есть?

Кальтенбруннер: Да.

Амен:

«Вскоре после Пасхи 1934 я получил известия, что заключенные лагеря задержанных Кайзерштайнбрух проводять голодовку. Впоследствии я сам туда отправился с целью осведомиться о ситуации. В то время как спокойствие и дисциплина доминировали в большинстве бараков, один барак был очень беспорядочен. Я заметил, что один высокий человек казался мне очевидным лидером сопротивления. Это был Кальтенбруннер, тогда кандидат в адвокаты, который находился под арестом, из-за его незаконной деятельности в Верхней Австрии. В то время как остальные бараки прекратили свою голодовку после моего разговора с представителями заключенных, бараки Кальтенбруннера продолжали голодать.

«Снова я увидел Кальтенбруннера в лагере Маутхаузен, когда я был тяжело болен и лежал на гнилой соломе с несколькими сотнями остальных тяжело больных лиц, многие из которых умерли. Заключенные, страдали от голодных отеков и наиболее серьезных кишечных инфекций, лежа в неотапливаемых бараках в разгар зимы. Наиболее примитивные санитарные условия отсутствовали. Туалеты и душевые не использовались месяцами. Тяжелобольные лица испражнялись в маленькие ведерки. Грязную солому не меняли неделями, так что формировалась грязная жижа, в которой ползали черви и опарыши. Не было медицинской помощи или лекарств. Условия были такими, что от 10 до 20 человек умирали каждую ночь. Кальтенбруннер ходил по баракам со сверкающей свитой высокопоставленных функционеров СС, видя всё, должен был видеть всё. У нас была иллюзия, что эти нечеловеческие условия теперь изменяться, но по — видимому они встретили одобрение Кальтенбруннера и ничего впоследствии не произошло».

Подсудимый, это правда или нет?

Кальтенбруннер: Я могу опровергнуть этот документ, очевидно представленный с целью удивить меня, по каждому пункту.

Амен: Я спрашиваю вас — сначала, я спрашиваю вас вы заявляете это правда, либо ложь?

Кальтенбруннер: Это не правда и я могу опровергнуть любую подробность.

Амен: Сделайте это как можно кратко.

Кальтенбруннер: Господин обвинитель, за время меньшее, чем вы заняли чтением мне невозможно опровергнуть его. Я опровергну каждое слово, которое инкриминирует меня. Здесь Карвински поддерживает…

Амен: Подождите. Вероятно, вы подождете пока я прочту вам еще два примера рядом с той же строкой. Затем вероятно вы сможете дать ваше объяснение по всем трем сразу. Это вас устраивает?

Кальтенбруннер: Как пожелаете.

Амен: Я прошу показать подсудимому документ номер 3845-ПС, который станет экземпляром номер США — 795.

(Документ передан подсудимому)

Вы уже отрицали, я уверен, посещение или проход через крематорий в Маутхаузене; правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Вы знаете Тифенбахера, Альберта Тифенбахера?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Если у вас есть документ, вы заметите, что он был в концентрационном лагере Маутхаузен с 1938 до 1 мая 1945 и что он был задействован в крематории в Маутхаузене 3 года в качестве грузчика трупов. Вы заметили это?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Итак, опустившись ниже на полстраницы, вы найдете вопрос:

«Вы помните Эйгрубера?

«Ответ: Эйгрубер и Кальтенбруннер были из Линца.

«Вопрос: Вы когда-либо видели их в Маутхаузене?

«Ответ: Я очень часто видел Кальтенбруннера.

«Вопрос: Как много раз?

«Ответ: Он прибывал время от времени и проходил через крематорий.

Вопрос: Как много раз?

«Ответ: Три или четыре раза.

«Вопрос: По какому-либо поводу, когда он прибывал, вы слышали его говорящего кому-либо, что-либо?

«Ответ: Когда Кальтенбруннер прибывал большинство заключенных исчезало. Только определенные люди приглашались к нему».

Это правда или ложь?

Кальтенбруннер: Это совершенно неправильно

Амен: Итак, я покажу вам третий документ, и затем вы сможете сделать короткое объяснение. Я прошу, чтобы подсудимому был показан документ номер 3846-ПС, который станет экземпляром номер США — 796.

(Документ был вручен подсудимому)

Я могу спросить вас, свидетель, вы помните, присутствие когда-либо на одновременной демонстрации трех различных видов казней в Маутхаузене? Трех видов казней?

Кальтенбруннер: Нет, это не правда.

Амен: Вы знакомы с Йоханном Кандутом, который дал эти письменные показания?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Вы заметите, из письменных показаний, что он жил в Линце; что он был заключенным в концентрационном лагере в Маутхаузене с 21 марта 1939 до 5 мая 1945; что кроме работы на кухне он также работал в крематории с 9 мая, и он работал с кремацией тел. Итак, если вы перевернете на следующую страницу, наверху:

«Вопрос: Вы когда-либо видели Кальтенбруннера с визитом в Маутхаузене в какое-либо время?

«Ответ: Да.

«Вопрос: Вы помните, когда это было?

«Ответ: В 1942 и 1943.

«Вопрос: Вы можете привести их более точно, может быть месяц?

«Ответ: Я не знаю даты.

«Вопрос: Вы помните только один визит в 1942 или 1943?

«Ответ: Я помню, что Кальтенбруннер был здесь три раза.

«Вопрос: Какой год?

«Ответ: Между1942 и 1943

«Вопрос: Расскажите нам, вкратце, что вы думаете об этих визитах Кальтенбруннера, которые вы описали? То есть, что вы видели, что вы делали, и когда вы видели, что он присутствовал или нет при таких казнях?

«Ответ: Кальтенбруннер сопровождался Эйгрубером, Шульцем, Зирейсом, Бахмайером, Штрайтвизером и некоторыми другими людьми. Кальтенбруннер смеясь, вошел в газовую камеру. Затем людей перетащили из бункера для казни, и затем были продемонстрированы все три вида казни: повешение, расстрел в шею и газация. После того как пыль исчезла мы вынесли тела.

«Вопрос: Когда вы увидели эти три типа казней? Это были демонстрационные казни или обычные казни?

«Ответ: Я не знаю, были ли они обычными казнями, или просто демонстрацией. В ходе этих казней, кроме Кальтенбруннера, также присутствовали руководители бункера, гауптшарфюрер Зейдель и Дюссен. Последний упомянутый затем провел людей вниз.

«Вопрос: Вы знаете, эти казни объявлялись в этот день либо они были просто демонстрацией или казни ставились для развлечения посетителей?

«Ответ: Да, об этих казнях было объявлено в тот день.

«Вопрос: Откуда вы знаете, что они были назначены на тот день?

Кто-либо говорил вам об этих объявленных казнях?»

«Ответ: Гауптшарфюрер Рот, руководитель крематория, всегда вызывал меня в свой кабинет и говорил мне, Кальтенбруннер прибудет сегодня, и мы подготовим все для казни в его присутствии. Затем мы были обязаны разжечь и очистить печи».

Кальтенбруннер: Могу я ответить?

Амен: Это правда или ложь, подсудимый?

Кальтенбруннер: Я желаю под присягой торжественно заявить, что ни единое слово из этих заявлений не правда. Я могу начать с первого документа.

Амен: Подсудимый, вы можете заметить, что ни одни из этих письменных показаний не брались в Нюрнберге, но что все они, кажется, брались за рамками Нюрнберга в связи с совершенно иными следственными действиями. Вы это замечаете?

Кальтенбруннер: Нет, но они недопустимы в том, что касается показаний. Могу я начать рассказывать об этом документе:

Амен: Да, начинайте.

Кальтенбруннер: Свидетель Карвински заявляет, что видел меня в 1934 в связи с голодовкой в лагере задержанных Кайзерштайнбрух. Он выделил барак в котором были беспорядки в котором находился высокий мужчина, означающий меня. Согласно нему, я был задержан, из-за моей незаконной деятельности в Австрии. Что касается этих заявлений, они совершенно ошибочны.

Прежде всего, я не был задержан из-за национал-социалистической деятельности. В письменном уведомлении о задержании, которое должно было быть известно Карвински, который был тогда австрийским государственным секретарем по безопасности, буквально заявлялось, что мы были арестованы для предотвращения осуществления национал-социалистической деятельности. Так что в отношении меня тогда не предъявлялись обвинения в осуществлении запрещенной деятельности. Затем, далее, когда прибыл Карвински, голодовка шла девятый день. У нас не было…

Амен: Подсудимый могу я прервать вас на секунду. Меня полностью устроит, если вы свидетельствуете, что эти показания ложны. Если вас устраивает, меня совершенно устроит такой ответ. Мне не нужны объяснения всех этих параграфов, когда у нас нет способа удостоверить, то что вы говорите.

Кальтенбруннер: Господин обвинитель, меня не устраивает, если Уважаемому Трибуналу и всему миру на многих страницах представляются показания и документы, которые вы считаете правдой, и которые инкриминируют меня тягчайшим образом. У меня точно должна быть возможность ответить более чем «да» или «нет». Я просто не могу как какой — то бессердечный преступник…

Председательствующий: Вам лучше позволить ему. Мы не хотим спорить об этом. Продолжайте комментировать документ.

Кальтенбруннер: Карвински прибыл на восьмой день голодовки. Он не входил в наши бараки, но нас занесли на носилках в административное здание этого австрийского лагеря задержанных. Никто из нас даже не мог как-нибудь ходить. И этому факту, есть огромное множество свидетелей — 490 заключенных которые находились со мной в лагере. Карвински разговаривал с нами в этом административном здании и заявлял, что если голодовка прекратиться, правительство согласится рассмотреть освобождение всех заключенных. Мы были задержаны в отсустсвие какого-либо правонарушения, и до этого правительство уже давало свои обещания три раза освободить нас, но никогда не выполняло своих обещаний.

Поэтому, мы запросили письменного заявления от Карвински, также подписанного им или подписанного федеральным канцлером. Мы хотели этого заявления, чтобы была уверенность в обещании, а затем мы бы немедленно прекратили забастовку. Он отказался. Голодовка продолжалась, и нас забрали в госпиталь Вены. На 11 день, голодовка прекратилась, потому что в тот день запретили давать даже воду. Таковы факты, а не то, что мы организовали беспорядки.

Председательствующий: Когда я сказал, что вы можете комментировать. Я не подразумевал, чтобы вы вдавались в подробности голодовки.

Кальтенбруннер: Ваша Честь, я просто указывал на то, что свидетельские показания неверны — что я был руководителем сопротивления и что я еще был в бараках. Меня пронесли на носилках через весь лагерь; никто из нас тогда не мог ходить.

Пункт 2: Позднее я снова и снова разговаривал с кузеном Карвински. Его кузен был ответственным за отдел социального страхования в Линце. Он рассказывал мне, что его кузен, то есть свидетель упоминавшийся здесь, никогда не находился в Маутхаузене, что он с первого дня заключения был в Дахау. Есть разница, было ли это в Маутхаузене или Дахау, куда его отправили как бывшего члена австрийского правительства, который совершил преступления против национал-социалистов. Он был арестован РСХА, которое уже существовало, я уверен с Гейдрихом в Берлине, а не каким-нибудь австрийским ведомством. Позднее я также никогда не видел этого человека. Я также никогда не посещал Дахау. Следовательно, должно быть просто, установить был ли с самого начала своего заключения этот человек в Дахау или в Маутхаузене. Если он был в Дахау, как я утверждаю, тогда все это ложь. Если он был в Маутхаузене, должно быть сначала подтверждено, не перепутал ли он меня с каким — то другим человеком. Это первое доказательство, не ошибся ли он с лицом, это не ко мне. Если обвинение стремится понять был ли он с самого начала в Дахау — а я знаю, что он был в Дахау; он был арестован в Инсбруке, когда пытался сбежать в Швейцарию, его кузен дал мне знать об этом, когда по его просьбе он попросил меня вмешаться. Я не мог вмешаться, потому что человека отправляли в Дахау прямо через Инсбрук — Миттенвальд. Таким образом, он был совершенно вне моей сферы влияния в качестве государственного секретаря по безопасности австрийского правительства.

Председательствующий: Мы прервемся.

(Объявлен перерыв до 14 часов)

Вечернее заседание

Председательствующий: Полковник Амен, я полагаю, подсудимый хочет сказать, что-либо об остальных документах. Он ответил об одном, не так ли?

Амен: Ваша Честь, я не знаю, закончил ли он.

Председательствующий: (Обращаясь к подсудимому) Вы закончили с письменными показаниями Карвински?

Кальтенбруннер: Ваша Честь, не совсем.

Председательствующий: Тогда продолжайте.

Кальтенбруннер: У меня больше нет документа и я прошу, чтобы мне его вернули. Пожалуйста, могу я просить вас вернуть мне документ?

Амен: Да, вот он.

(Документ передается подсудимому)

Кальтенбруннер: Этот документ в ходе предыдущих допросов до суда мне не показывался. Иначе, я бы немедленно ответил с запросом, чтобы кузен свидетеля Карвински, который был начальником отдела социального страхования в Линце, который подписывался тем же именем, был вызван в качестве свидетеля и был спрошен правильно ли он выражался рассказывая мне, что этот Карвински содержался в Дахау и никогда в Маутхаузене. Могу я добавить, что свидетель доктор Скубль, который появится в суде по другому вопросу, может, вероятно сделать заявление по тому же вопросу, в особенности в отношении факта, что этот свидетель Карвински был арестован около швейцарской границы, когда пытался сбежать после аншлюса и что он был направлен в Дахау.

Причина его направления в Дахау точно мне не известна, но доктор Скубль сможет дать информацию по этому предмету, предварительно в отношении, что намерением было предотвратить какую-либо интервенцию в Австрию в связи с бывшим членом австрийского правительства, поскольку Гиммлер был мнения, что что-нибудь может быть предпринято новым австрийским правительством в пользу Карвински.

Председательствующий: Ваш защитник может ходатайствовать о вызове для опровержения любого свидетеля, какого вы захотите. Он может представить ходатайство о таком запросе. Нет необходимости сейчас в это вдаваться.

Кальтенбруннер: Ваша Честь, очень хорошо. Я хочу сделать следующее заявление относительно остальных двух документов. Я объявляю все их содержание не правдивым и неправильным. Если бы они были мне представлены перед моими допросами, тогда, как и в других случаях — я ссылаюсь на показания свидетеля Зюттера — я сделал бы срочный запрос, чтобы этого свидетеля поставили лицом к лицу со мной. Относительно свидетеля Зюттера, по крайней мере, дважды я просил обвинителя, у которого было звание майора и сидевшего за столом рядом с полковником Аменом, чтобы его свидетеля, который выдвигал такие серьезные обвинения против меня поставили лицом к лицу со мной. Сегодня обвинитель полковник Амен также присутствовал, когда я делал этот запрос при обсуждению вопроса Маутхаузена. Господа решили посоветоваться с третьим офицером и обсуждали по — английски можно или нет вызвать Зирейса или Зюттера. Оба в тюрьме. Все это неправда.

Председательствующий: Я уже сказал вам, что ваш защитник может ходатайствовать о вызове любого свидетеля для опровержения, какого вы пожелаете.

Кальтенбруннер: Я должен попросить моего защитника ходатайствовать о вызове этих двух свидетелей.

Амен: Подсудимый, кто был ответственен за приказ убить всех заключенных в концентрационном лагере Маутхаузен незадолго до конца войны?

Кауфман: Господин Председательствующий, могу я сказать несколько слов в связи с этими двумя документами? Только сейчас они были впервые представлены суду, и только сейчас для меня, возможно, обсудить с подсудимым эти серьезные обвинения. Он также сказал мне, что он отрицает правдивость этих заявлений. Я думаю я должен буду отказаться от своего долга как защитника, если я немедленно не попрошу, чтобы эти свидетели были заслушаны. Может быть, что обвинение позднее…

Председательствующий: Доктор Кауфман, в чем причина затягивать суд? Я просто сказал, чтобы вы заявили ходатайство и вам прекрасно известно, что ходатайство делается в письменном виде.

Я дважды сказал свидетелю, что вы, доктор Кауфман, его защитник, можете ходатайствовать о любом свидетеле для опровержения. Что хорошего в затягивании Трибунала выступая и устно заявляя ваши ходатайства.

Кауфман: Я далек от того, чтобы называть это затягиванием, но я хотел заявить здесь и сейчас, что я хочу вызвать этих свидетелей и я определенно заявлю ходатайство в письменном виде.

Амен: Подсудимый вы поняли вопрос?

Кальтенбруннер: Да. Вы спросили меня, кто отдал приказ об убийстве заключенных в Маутхаузене в конце войны, и на это я отвечу, что такой приказ мне не известен. Я отдал в отношении Маутхаузена единственный приказ, и он был в отношении, чтобы весь лагерь и всех заключенных передали противнику без какого-либо жестокого обращения. Этот приказ был отдан мной в присутствии свидетеля доктора Хоттля, и направлен в Маутхаузен через курьера. Я обращаю ваше внимание на заявление доктора Хоттля в котором он подтверждает данный факт. Вопросник был направлен моим защитником второму лицу. Я запросил похожее заявление от него, но на него еще нет ответа.

Амен: Я не спрашиваю вас об этом приказе. Я спросил вас о приказе убить всех заключенных в концентрационном лагере Маутхаузен незадолго до конца войны. Кто был ответственен за этот приказ? Вы были?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Вы знакомы с лицом, которое рассказало историю, Зирейсом?

Кальтенбруннер: Да, я знал Зирейса.

Амен: И у вас есть фотография с ним и с Гиммлером, и она теперь в доказательствах этого Трибунала. Вы вспоминаете?

Кальтенбруннер: Я не видел фотографии. Она была передана Трибуналу пока я был в госпитале.

Амен: Что же, тогда забудем про фотографию.

Я прошу показать подсудимому документ номер 3870-ПС, который будет экземпляром США — 797.

Итак, если Трибунал позволит это довольно длинный документ, который я не предлагаю читать целиком, но он один из наиболее важных документов в этом деле, так что я надеюсь, что Трибунал прочитает все заявление, даже хотя я сегодня не приведу все заявление в интересах экономии времени.

Председательствующий: Это новый документ?

Амен: Новый документ Ваша Честь.

Председательствующий: Он на немецком?

Амен: Да.

(Документ передан подсудимому)

Подсудимый, заметьте, он ссылается на предсмертное признание Зирейса, как доложено лицом, дававшим письменные показания, и я обращаю ваше внимание сначала на два последних параграфа на первой странице, которые мы прочитаем вместе:

«Здесь было по одному эсэсовцу на 10 заключенных. Наибольшим числом заключенных было около 17 000 не считая подразделений лагеря. Наивысшим числом в лагере Маутхаузен, включая подразделения лагеря, было около 95 000. Общее число заключенных, которые умерли было 65 000. Укомплектование производилось из подразделений Мертвая голова численностью 5000, включая охрану и командный состав».
И, теперь в середине следующей страницы, начинается параграф:

«Согласно приказу рейхсфюрера СС, я должен был ликвидировать всех заключенных по инструкциям обергруппенфюрера СС доктора Кальтенбруннера; заведя заключенных в туннели выработок Bergkristall Гусена оставив открытым только один вход»

Кальтенбруннер: Я еще не нашел отрывок.

Амен: Он в середине страницы 2. У вас есть?

Кальтенбруннер: Да, сэр.

Амен:

«Затем я должен был взорвать этот вход в туннели взрывчаткой и таким образом убить заключенных. Я отказался осуществлять этот приказ. Это значило уничтожение заключенных в так называемом «материнском лагере» Маутхаузен, и в лагерях Гусен I и Гусен II. Подробности этого известны господину Вольфраму и оберштурмфюреру СС Эккерману.

«Газовые камеры закамуфлированные, как душевые комнаты были построены в концентрационном лагере Маутхаузен по приказу бывшего гарнизонного доктора, доктора Кребсбаха. Заключенных травили в этой закамуфлированной душевой. В дополнение к этому, между Маутхаузеном и Гусеном, ездил специально построенный автомобиль в котором в ходе поездки травили заключенных. Идея конструкции такого автомобиля была у доктора Вазицки, унтерштурмфюрера СС и фармаколога. Я сам никогда не пускал газ в этой машине; я только водил её. Но я знал, что заключенных травили. Отравление заключенных проводилось по запросу врача, гауптштурмфюрера СС доктора Кребсбаха.

«Всё, что мы осуществляли, было приказано главным управлением безопасности Рейха, Гиммлером или Гейдрихом, также обергруппенфюрером Мюллером или доктором Кальтенбруннером, позднее бывшим начальником полиции безопасности».

Затем перейдя на страницу 5, ниже центра страницы, начинается параграф, «Ранним летом 1943…». У вас есть это место?

Кальтенбруннер: Да.

Амен:

«Ранним летом 1943, обергруппенфюрер СС доктор Кальтенбруннер посетил концентрационный лагерь Маутхаузен. Комендант лагеря Зирейс, гауляйтер Эйгрубер, начальник лагеря задержанных Бахмайер, и несколько других сопровождали доктора Кальтенбруннера. Я видел своими глазами Кальтенбруннера и двух людей сопровождавших его. Согласно показаниям «переносчиков трупов» тогда, бывшего заключенного Альберта Тифенбахера» — чьи письменные показания зачитывались — «настоящий адрес Зальцбург; и Йохана Польстера, настоящий адрес Поттендорф рядом с Винер — Нойштадтом, Австрия, около 15 заключенных под задержанием были отобраны начальником содержания, унтершарфюрером Винклером, с целью показать доктору Кальтенбруннеру три способа уничтожения; выстрел в шею, повешение, и отравление. Женщин, чьи волосы обрезали перед казнью убили выстрелом в шею. Вышеуказанные «носильщики трупов» присутствовали при казне и относили тела в крематорий. Доктор Кальтенбруннер отправился в крематорий после казни и позднее он отправился на карьер»

«Бальдур фон Ширах посещал концентрационный лагерь Маутхаузен осенью 1944. Он, также, проходил по лагерю задержанных и также крематорию»

Вы всё еще говорите, что ничего не имели с приказом или вопросом ссылавшимися на него и дальнейшее в этих письменных показаниях?

Кальтенбруннер: Я категорически поддерживаю, и я хочу обратить ваше внимание на факт, что вы, сэр, сказали, что это заявление была взято у Зирейса при смерти, но вы не сказали, что то, что вы прочитали на страницах 7 или 8 не исходило от Зирейса, но от Ганса Марсалека, который ответственен за эти заявления. Этот Ганс Марсалек которого, я в своей жизни конечно не видел, заключенный Маутхаузена как и двое других свидетелей. Я кратко выразил свои взгляды на ценность заявления касающегося меня от другого бывшего заключенного концентрационного лагеря и моей неспособности говорить лицом к лицу с этим свидетелем, который теперь противостоит мне, и через моего защитника мое будет сделано ходатайство. Я должен попросить возражать Марсалеку. Марсалек не мог знать о каком-либо таком приказе. Несмотря на, то, что он заявил это.

Амен: Подсудимый Марсалек, это просто лицо, которое взяло предсмертное признание у Зирейса. Вы это понимаете?

Кальтенбруннер: Нет, я не понимаю, потому что это ново для меня, чтобы обвинение использовало заключенных из концентрационных лагерей для допроса Зирейса, которому трижды выстрелили в живот и убили. Я думал, что такие допросы осуществлялись лицом, которое юридически подготовлено и которое в состоянии придать правильное значение таким заявлениям.

Амен: Подсудимый, что же, вероятно, если бы вы осуществляли преследование, вы делали бы по иному; но в любом случае, ваши показания, в том что всё в этих письменных показаниях, которые я зачитал вам ложно; правильно?

Кальтенбруннер: Они ложны. Я никогда не отдавал приказа по лагерю Маутхаузен за исключением того приказа, того единственного приказа, который я отдал в силу специальных полномочий и о содержании и передаче которого я представил значительные показания. Маутхаузен никогда в каком-либо виде не находился под моей юрисдикцией, я не мог отдать каких-либо таких приказов. Обвинение прекрасно знает, и это должно потверждаться ему дюжиной показаний, что я никогда не имел власти над Маутхаузеном.

Председательствующий: Подсудимый, кажется, вы не поняли о чем этот документ. Это письменные показания Ганса Марсалека, и параграф 2 показывает факт, что он проводил в присутствии командира танковой дивизии допрос Зирейса, который умирал; и затем он составил то, что сказал Зирейс, и затем он продолжил, заявляя в дополнение, что содержится в параграфе 3; и Трибуналу совершенно очевидно, что то, что говорилось в параграфе 3 это не то, что говорил Зирейс, но то, что говорил Марсалек — лицо, дававшее письменные показания.

Кальтенбруннер: Ваша Честь, могу я повторить в ответ, что Марсалек, в качестве заключенного лагеря, конечно, не был в состоянии знать, что Зирейс никогда не был под моим командованием. По одной этой причине, кажется, похоже, что Марсалек, когда он опрашивал Зирейса, не имел возможности знать фактов дела. Я подтверждал Трибуналу, и подтверждал это обвинителю, что у меня не было полномочий до 9 апреля.

Председательствующий: Да, я знаю; это только вопрос спора. Я только обратил ваше внимание на факт, что это совершенно очевидно из самого документа, что то, что прочитал полковник Амен, зачитывалось как заявление Марсалека, а не заявление Зирейса, на что вы указывали.

Амен: Подсудимый, вы вспоминаете отдачу приказа коменданту концентрационного лагеря Маутхаузен 27 апреля 1945, чтобы, по крайней мере по 1 000 лиц должны были убивать в Маутхаузене каждый день? Это правда или ложь?

Кальтенбруннер: Я никогда не отдавал такого приказа. Вы знаете…

Амен: Вам знаком полковник СС Зирейс, тоже лицо, о котором мы только что говорили?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И вы были знакомы с Куртом Бехером или Бекером, бывшим полковником СС?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Я прошу показать подсудимому документ номер 3762-ПС, который станет экземпляром номер США — 798.

(Документ представлен подсудимому)

Кальтенбруннер: Сэр, вы спросили, знал ли я полковника СС Бекера, и я ответил «нет»; но человек это Курт Бехер.

Амен: Так уже лучше. Тогда вы знаете его, не так ли?

Кальтенбруннер: Я знаю его, да.

Амен: Очень хорошо.

Председательствующий: Полковник Амен, эти документы переведены на все языки?

Амен: Я уверен все они, каждый, да. Нет, я скажу, что не все; некоторые из них. Ваша Честь, этот на английском и немецком. У нас не было времени получить их на русском и французском, хотя это уже в процессе.

Председательствующий: Да, тогда их сделают?

Амен: Да, сэр; уже делаются, да.

Председательствующий: Очень хорошо.

Кальтенбруннер: Могу я ответить на это?

Председательствующий: Для полноты протокола, Трибунал хочет, чтобы обвинение заявило, когда перевод будет сделан, чтобы вопрос был в полном порядке.

Амен: Так точно.

Подсудимый, мы сейчас вместе зачитаем документ:

«Я Курт Бехер, бывший штандартенфюрер СС, родившийся 12 сентября 1909 в Гамбурге, под присягой заявляю следующее:

«1. Между серединой сентября и серединой октября 1944 я застал принятие рейхсфюрером СС Гиммлером следующего приказа, который я получил в двух оригиналах, по каждому для обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера и Поля, и копию для меня:

«По этому приказу, который немедленно вступает в силу, я запрещаю какое-либо уничтожение евреев и приказываю, чтобы напротив, слабым и больным лицам был дан уход. Я наделяю вас — и здесь подразумевались Кальтенбруннер и Поль — личной ответственностью, даже если этот приказ не будет строго выполняться подчиненными управлениями.

«Я лично передал Полю его копию в его управлении в Берлине и оставил копию Кальтенбруннеру в его управлении в Берлине. Следовательно, по моему мнению, Кальтенбруннер и Поль несут ответственность за дальнейшие убийства еврейских заключенных.

«2. При посещении концентрационного лагеря Маутхаузен 27 апреля 1945 в 9 часов, мне было строго секретно сказано комендантом лагеря штандартенфюрером СС Зирейсом, что Кальтенбруннер отдал ему приказ, чтобы по крайней мере по тысяче лиц все еще умирали в Маутхаузене, каждый день.

«Вышеуказанные факты, правда. Эти заявления сделаны мной добровольно и без принуждения. Я прочитал их, подписал их, и подтверждаю их под присягой».

Это правда или ложь, подсудимый?

Кальтенбруннер: Частично они правильные, а частично нет. Я должен объяснить их предложение за предложением.

Амен: Нет, полагаю вы просто расскажите нам, что вы объявляете ложным, потому что мы должны продолжать.

Кальтенбруннер: Я совершенно уверен, что вы хотите сэкономить время, но это вопрос установления моей виновности или невиновности и, что бы это сделать мне должна быть дана возможность сделать подробное заявление. Иначе ни вы, ни Трибунал не узнаете правды; я надеюсь что это то, чего мы здесь хотим. Я рад, что этого свидетеля Бехера, нашли и что доступно его заявление, потому что оно подтверждает, первое, что в сентябре или октябре 1944 Гиммлер был вынужден отдать такой приказ — тот же самый Гиммлер про которого точно установлено, что с 1939 или 1940 он стал виновным в преступном убийстве евреев в огромном масштабе.

И теперь мы должны понять, почему в сентябре или октябре Гиммлер отдал такой приказ. До того как я увидел этот документ я заявлял вчера и сегодня, что этот приказ был отдан Гитлером по моим представлениям, и очевидно этот приказ Гиммлера основывался на другом приказе который он получил от Гитлера.

Во-вторых, мне ясно, что Гиммлер отдавал такой приказ Полю, как лицу ответственному за концентрационные лагеря в которых содержались евреи; и в-третьих, что он информировал меня, Кальтенбруннера, об этом как лицо которое противостояло Гиммлеру. Что о Бехере, я продолжу.

Через этого человека Бехера Гиммлер делал худшие вещи, которое только можно было делать и я пролью здесь свет. Через Бехера и Объединенный комитет в Венгрии и Швейцарии он освобождал евреев в обмен, на военное снаряжение, затем Во-вторых, на сырье, и в-третьих, на валюту. Я услышал об этом через разведывательную службу и немедленно попытался остановить это, не через Гиммлера, потому что я провалился бы, но через Гитлера. В тот момент какое-либо личное доверие Гиммлеру от Гитлера было подорвано, это действие могло изменить репутацию Рейха за рубежом самым серьезным способом.

В то же время мои усилия в связи с Буркхардтом уже продолжались, и теперь вы понимаете почему свидетель Шелленберг заявил, что Гиммлер сказал ему, «Я предупрежден; теперь Кальтенбруннер держит меня под своим пальцем». Это означало, что Кальтенбруннер полностью раскрыл все вещи делавшиеся Гиммлером в Венгрии и рассказал Гитлеру о них.

По этому приказу Гиммлер пытался закамуфлировать его и представить всю вещь предполагающей распределение ответственности только на Кальтенбруннера и Поля. Даже согласно этому документу ответственность оставалась на Гиммлере и Поле, но Кальтенбруннер включался и говорилось это, потому что иначе он мог в любой день должить о вопросе Гитлеру. В этом смысл документа.

Свидетель Бехер, сейчас в Нюрнберге. Я абсолютно прошу противопоставить его мне. Я сейчас совершенно способен публично с помощью этого свидетеля, начать с перевода так называемого Weiss A.G. до этого дня, Гиммлер, с Полем и Бехером и двумя комитетами в Венгрии и Швейцарии управляли этим делом. И я могу подтвердить, как я боролся с этим.

В этом документе есть еще одно обвинение, что 27 апреля я предположительно отдал строго секретный приказ Зирейсу, чтобы 1 000 евреев уничтожали в Маутхаузене каждый день. Я прошу вас, чтобы свидетель Хоттль, который также здесь, был вызван незамедлительно, так чтобы я мог спросить его в какой день я продиктовал ему и отправил с курьером в Маутхаузен приказ, чтобы целый лагерь со всеми заключенными был передан противнику. Этот свидетель подтвердит вам, что этот приказ был отдан несколькими днями ранее 27 апреля и что я не мог отдать приказы, противоречащие 27 апреля.

Сэр, я прошу вас, не заставать меня врасплох и не ставить меня в положение, чтобы я запутался. Я не сломаюсь. Я клялся вам и клянусь, что я хочу помочь вам установить правду.

Амен: Подсудимый, вы слышали показания в этом суде в отношении значения фразы «специальное обращение», не так ли? Вы слышали об этом в этом зале суда?

Кальтенбруннер: Выражение «специальное обращение» использовалось моими дознавателями по нескольку раз каждый день, да.

Амен: Вы знаете, что оно значит?

Кальтенбруннер: Оно может только предполагаться, хотя я не могу привести точное объяснение, что это был смертный приговор, не применявшийся публичным судом, но по приказу Гиммлера.

Амен: Что же, Подсудимый Кейтель свидетельствовал, что я думаю, это общеизвестный вопрос. У вас не было времени узнать, что значило «специальное обращение»? «Да» или «нет», пожалуйста.

Кальтенбруннер: Да. Я рассказывал вам; приказ от Гиммлера — я ссылаюсь на приказ Гитлера от 1941, следовательно, также по приказу от Гитлера — что казни должны были осуществляться без правовой процедуры.

Амен: Вы когда-либо обсуждали с группенфюрером Мюллером Amt IV, применение «специального обращения» с определенными лицами? «Да» или «нет» пожалуйста.

Кальтенбруннер: Нет; я знаю, что свидетель Шелленберг сказал…

Амен: Я прошу показать подсудимому документ номер 3839-ПС, который станет экземпляром номер США — 799. Кстати, вы знакомы с Йозефом Шпацилем?

Председательствующий: Ответьте на вопрос.

Амен: Вы были знакомы с Йозефом Шпацилем?

Кальтенбруннер: Шпассель? Нет.

Амен: Он это человек, который давал письменные показания у нас.

Кальтенбруннер: Имя, упоминающееся здесь Йозеф Шпацил, и этого человека я знаю да.

Амен: Итак, вы посмотрите в центр первой страницы, параграф начинающийся «В отношении «специального обращения… У вас оно есть?

Кальтенбруннер: Нет еще, нет. С целью понять документ я должен его весь прочесть.

Амен: Что же, если вы будете читать все эти документы, подсудимый, мы никогда не продвинемся, потому что первая часть ничего не имеет с частью, которая интересует меня или вас.

Кальтенбруннер: Сэр прошу прощения, я уверен, что вы заинтересованы в ускорении процедуры насколько возможно, так же мы подсудимые не стремимся затягивать процедуры; но для моей защиты необходимо, чтобы мне было позволено прочитать документ, о котором, я делаю заявление.

Амен: Подсудимый, но ваш защитник получил копии всех этих документов, и я убежден все здесь, что должно быть представлено по вашему поручению, он увидит, что оно будет представлено в подходящее время, которое будет после постановки вам вопросов. Так не подходит?

Кальтенбруннер: Нет, этого не достаточно. Я должен в любом случае знать, что содержится в документе, поскольку вы просите сделать заявление сейчас.

Амен: Что же, начинайте и читайте его.

Председательствующий: Подсудимый, не только ваш защитник следит за вашим интересом, но Трибунал также следит за вашими интересами; и вы должны ответить на вопрос, пожалуйста.

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Очень хорошо. Итак, позвольте нам прочесть центр страницы, начинающийся с:

«В отношении «специального обращения» я имею следующие сведения: «По поводу встреч начальников управлений, группенфюрер Мюллер часто консультировался с Кальтенбруннером в том или ином деле, должны ли специально обращаться или рассматривалось ли «специальное обращение». Следующий пример о том, как проходил разговор:

«Мюллер: Обергруппенфюрер дело Б, пожалуйста «специальное обращение» или нет?

«Кальтенбруннер: Да или представьте рейхсфюреру СС для решения.

Или:

«Мюллер: Обергруппенфюрер, ответа не поступило от рейхсфюрера СС в отношении «специального обращения» по делу А.

«Кальтенбруннер: Запросите еще раз.

Или:

«Мюллер вручил Кальтенбруннеру бумагу и попросил инструкций описанных выше.

«Когда Мюллер вёл такой разговор с Кальтенбруннером, он только упоминал инициалы, так что присутствующие за столом лица никогда не знали о ком идет речь».

И затем последние два параграфа:

«И Мюллер и Кальтенбруннер предлагали в моем присутствии «специальное обращение» или направляли рейхсфюреру СС запросы по одобрению «специального обращения», которые я не могу привести в подробностях. Я оцениваю, что приблизительно в 50 процентов этих дел «специальное обращение» было одобрено»

Подсудимый содержание этих письменных показаний, правда или ложь?

Кальтенбруннер: Содержание не верное, когда приводится в интерпретации данной вами о документе. Вы немедленно увидите, что трагичное выражение «специальное обращение» приводится здесь в совершенно юмористическом значении. Вы знаете, что означают Winzerstube в Годесберге, и Walsertraum в Валцертале, их отношении к термину «Sonderbehandlung»? Walsertraum это шикарный и самый модный альпийский отель во всем немецком Рейхе, и Winzerstube это очень знаменитый отель в Годесберге в котором проводились многие международные встречи. Особенно значимые и уважаемые личности располагались там — я упоминаю господина Понсе и господина Эррио и многих других. Они получали тройной рацион дипломатов, который был девятерным от обычного немецкого в ходе войны. Им ежедневно давали бутылку шампанского. Им было позволено свободно переписываться с их семьями во Франции и получать посылки. Этим заключенным позволялось по нескольким поводам принимать посетителей, их желания полностью выполнялись. Вот что означало здесь «специальное обращение».

Я могу только заявить, что очень могло быть, чтобы Мюллер мог разговаривать об этом со мной, поскольку я чрезвычайно переживал с точки зрения внешней политики и разведки, чтобы Рейх теперь следовал моим предложениям и обращался с иностранными заключенными в более гуманной манере. В этой связи Мюллер мог говорить со мной, но Winzerstube и Годесберг, эти два окончательных достижения так называемого «специального обращения» были местами, где политические заключенные до освобождения размещались и получали благоприятное обращение.

Амен: Вы часто встречались с вашими начальниками управлений, включая Мюллера, как указывает документ?

Кальтенбруннер: Я вчера и сегодня заявлял, что конечно, я встречал Мюллера когда мы обедали вместе, что требовалось делать, потому что все наши 38 зданий в Берлине были уничтожены или повреждены бомбардировками, но я не разговаривал с ним по официальным вопросам касающимся Amt IV.

Этот документ ясно показывает, что эти вопросы были чрезвычайно интересны мне как начальнику разведки.

Могу я попросить вас пока не заканчивать с этим документом. В протокол должно быть внесено перед этим Трибуналом, что два эти установления использовались так как я желал благоприятного и лучшего обращения чем пользовались немцы. В них огромная важность для меня и моей защиты, и я прошу вас — я должен попросить вас через своего защитника — чтобы вы сделали подробные запросы об этих двух отелях, и я также прошу спросить господина Понсе, в качестве ведущего французского заключенного, о полученным им обращением. Он так хорошо проводил время, что он давал уроки французского жене уголовного следователя, и учил её французскому, когда они ходили на прогулки часами без охраны.

Амен: Подсудимый, вы отдавали или нет инструкции Мюллеру, начальнику управления IV, о том должны ли определенные лица, которые содержались в Берлине были быть переведены в южную Германию или расстреляны? И с вашего содействия, я полагаю вашего, это было в феврале 1945, когда русские армии были близки к Берлину. «Да» или «нет», если сможете.

Кальтенбруннер: Нет, русская армия не была очень близко от Берлина в феврале 1945. Я думаю, военные здесь способны дать вам более точную информацию о том где в то время шли бои. Я не уверен, что тогда была причина для эвакуации каких-либо лагерей на юг.

Амен: Вы были знакомы с Мартином Сандбергером, руководителем отдела VI A РСХА?

Кальтенбруннер: Да. Он был первым помощником Шеллленберга, который упоминался несколько раз, и он действовал как посредник в отношении разведывательных новостей между Гиммлером и Шелленбергом.

Амен: Я прошу показать подсудимому документ 3838-ПС, который станет экземпляром США — 800.

(Документ передан подсудимому)

Я обращаю ваше внимание только на первые два параграфа этих письменных показаний:

«В моём качестве как руководителя отдела VI A РСХА, мне известно следующее:

«В феврале 1945 мне рассказывал руководитель отдела VI В, штандартенфюрер СС Штаймле, что он представлял Шелленберга на ежедневных совещаниях начальников управлений. По этому поводу, Мюллер, начальник Amt IV, представил Кальтенбруннеру список лиц, которые были в заключении в или рядом с Берлином, для решения Кальтенбруннера перевозить ли их в южную Германию или расстрелять, потому что русские армии были близко от Берлина. Штаймле не знал, кем они были. Кальтенбруннер принял свои решения крайне поспешным и поверхностным образом и Штаймле выразил свое возмущение легкомысленностью процедуры. Из этого я вывожу, что Кальтенбруннер приказывал о множестве расстрелов, потому что если бы приказали эвакуацию, не было бы речи о легкомысленности процедуры».

Эти письменные показания, правда или ложь?

Кальтенбруннер: Это заявление не правильно, и хотя оно удивило меня, я могу его немедленно опровергнуть. Вероятно, я могу обратить внимание на следующие положения:

Первое, документ был подготовлен в Оберузеле 19 ноября 1945 свидетелем Сандбергером. Во второй части первого параграфа он заявляет, что он находился в Англии вместе с Шелленбергом. Я прошу прощения: он заявил это во втором параграфе. «Так что я был информирован Шелленбергом в лагере задержанных в Англии, когда мы гуляли…» Вы можете понять из второй части, что он вместе с Шелленбергом, был в лагере для допросов возле Лондона, в котором я также содержался 10 недель, где они подробно обсуждали. Следовательно, это важно, потому что кое-что еще можно сказать об этом человеке Шелленберге, нужно узнать сам ли Сандбергер получил эту информацию от Штаймле до февраля 1945, или он узнал её от Шелленберга в Лондоне, когда содержались вместе. Это можно установить, только опросив Сандбергера моим защитником. До тех пор, я должен отрицать это заявление.

Амен: Хорошо.

Кальтенбруннер: Нет сэр; я еще не закончил. Во-вторых, Сандбергер заявляет, что он слышал от Штаймле, что слышал Штаймле. Лично я не придаю слишком много значения какой-либо информации из третьих или четвертых рук, и я решительно возражаю такому заявлению сделанному Штаймле. Я не имел полномочий принимать такие решения; ни Штаймле, ни Сандбергер, ни Шелленберг никогда не имели сомнений, что только Гиммлер мог принимать такие решения.

В третьих, только однажды я слышал о таком обращении как очевидец. Я лично вмешался и доведу сейчас до вашего сведения. Это было в деле Шушнига, который был в одном таком лагере, которому угрожали русские. 1 февраля 1945 — я помню точную дату очень хорошо и это может подтвердить здесь другой подсудимый — я ответил этому другому подсудимому, когда он спросил «Мы можем сделать, что-нибудь с Шушнигом, чтобы он не попал в руки русских? Вы должны предложить Фюреру освободить его из заключения или по крайней мере сделать ему предложение перевести его куда-нибудь где он не попадет в руки русских, но скорее в американские руки?» Впоследтсвии, один из нас — я не помню кто, возможно, мы оба — предложили это Гитлеру.

Председательствующий: Конечно, вы ушли очень далеко. Трибунал прекрасно понимает, о чем ваше положение, которое очевидно, о том, что это свидетельство понаслышке. Единственный вопрос для вас представлял ли вам Мюллер по этому поводу список имен, и мы понимаем, что вы говорите нет. Мы не хотим слушать спор о нём.

Кальтенбруннер: Нет, Ваша Честь, Мюллер не представлял мне такого списка, но я должен каким-либо способом определить свое отношение к этому документу, который показан мне впервые. Я не хочу, чтобы Трибуналу казалось, что я могу защищать себя только после часовых консультаций с моим адвокатом. Я хочу сказать обвинителю в лицо, что это не правда. И я так делаю; как — то же я должен защищать свою правдивость. Я не могу сразу дать ответ и не могу сделать проще для обвинителя, кроме как, запросив его доставить этого свидетеля, Сандбергера, в суд; в то же время он может долго обсуждать с ним, что я говорил ему, и почему я не считаю их достоверными. Я должен рассказать Трибуналу заранее, почему эти вещи не правда.

Амен: Подсудимый, вы знакомы с так называемым приказом «пулей» отданному концентрационному лагерю Маутхаузен? «Да» или «нет»?

Кальтенбруннер: Я сделал вчера подробное заявление об этом приказе пуле и заявил, что я не знаю этого приказа.

Амен: Вы когда-либо отдавали какие-либо дополняющие так называемый приказ «пулю» — вы сами; вы когда-либо отдавали такое?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Я прошу показать подсудимому документ 3844-ПС, который станет экземпляром США — 801.

(Документ передан подсудимому)

Вы были знакомы с Йозефом Нидермайером, подсудимый? Йозеф Нидермайер?

Кальтенбруннер: Нет, я не вспоминаю его.

Амен: Что же, вероятно это вернет вам память — параграф 1:

«С осени 1942 до мая 1945 так называемые тревожные бараки в концентрационном лагере Маутхаузен были под моим надзором.

«2. В начале декабря 1944 в политическом отделе концентрационного лагеря Маутхаузен мне были показаны так называемые приказы «пуля». Было два приказа, каждый содержал подпись Кальтенбруннера. Я видел сам обе подписи. Один из этих приказов заявлял, что иностранные гражданские рабочие, которые неоднократно сбегали из трудовых лагерей должны были, при захвате, отправляться в концентрационный лагерь Маутхаузен для акции «пуля».

«Второй приказ заявлял, что та же процедура следовала в отношении офицеров и внештатных служащих, которые были военнопленными, за исключением британцев и американцев, если они повторно бежали из лагерей военнопленных. Эти военнопленные также помещались в концентрационный лагерь Маутхаузен.

«3. В силу приказов «пуля» и устных инструкций Кальтенбруннера, который сопровождал их, 1 300 иностранных гражданских рабочих, офицеров и нештатных офицеров передавались в концентрационный лагерь Маутхаузен. Они были размещены в блоке 20 и согласно приказам так плохо питались, , что они голодали. Восемьсот из них умерло от голода и болезней. Плохое питание и нехватка медицинского ухода были результатом устных приказов Кальтенбруннера»

Это заявление, правда или ложь, подсудимый?

Кальтенбруннер: Нет, сэр, это не правильно. Я уверен, что я могу опровегнуть весь документ прямо сейчас. Могу я обратить ваше внимание на страницу 2. На странице 2, параграф 3, он говорит в третьей строке «1 300 иностранных гражданских рабочих, офицеров и нештатных офицеров передавались…» Со слов «гражданских рабочих»…

Амен: Подсудимый, я сначала заинтересован параграфом 2, который касается факта, что лицо давшее письменные показания видело два приказа «пуля», содержащих вашу подпись. Это, насколько вы знаете, правда или ложь?

Кальтенбруннер: Нет; я сказал вчера, и я повторяю это сегодня под присягой, что эти приказы «пули» мне не известны. Для обсуждения правдивости свидетеля и доказательственной ценности документа, я должен заявить свои аргументы по этим пунктам где в особенности очевидно, что обвинение ошиблось, то есть, на третьей строке параграфа 3. Здесь свидетель — чья подпись совершенно отличается от написанной в заявлении, и это факт на который я хочу обратить внимание Трибунала — свидетель совершенно забыл, что приказ пуля, текст которых здесь периодически зачитывался, ссылался на офицеров и внештатных служащих, но не на гражданских рабочих. Как, на основании ложного приказа могло так случиться? Я не мог передавать смертный приговор об убийстве в силу гражданского параграфа, такого как 820 БГБ (Гражданского кодекса), ни мог я в силу приказов пуля помещать гражданских рабочих в лагере. Свидетель в своёй спешке и стремлении оправдаться, забыл такие подробности.

Я не верю, чтобы этот человек когда-либо видел документ, который содержит мою подпись. Такой документ никогда мне также не представлялся.

Снова, я должен просить, чтобы этот свидетель — и я полагаю будут другие по вопросу Маутхаузена — чтобы этот свидетель и все остальные были представлены и опрошены здесь о том как делались их заявления.

Амен: Подсудимый, вы вспоминаете показания свидетеля Вислицени в отношении вашего участия в программе принудительного труда для обороны Вены?

Кальтенбруннер: Я не совсем закончил отвечать на ваши последние вопросы. Простите меня, но у меня есть сказать кое-что жизненно важное по этому вопросу.

Амен: Я думал вы прошли его.

Кальтенбруннер: Да, я думал так же, но я просто вспомнил кое-что важное.

Амен: Хорошо.

Кальтенбруннер: Это совершенно допустимо, что я должен отослать вас к тому, о чём я говорил вчера о приказах «пуля». Я заявлял, что он стал мне известен в декабре или январе 1944–45, и какой была моя реакция, и как я противостоял им. Эти обстоятельства, также, объясняют факт, что я не мог, вскоре после этого, сам подписывать такой приказ.

Помимо этого, для Кальтенбруннера совершенно невозможно подписать приказ «пуля», когда обвинению ясно, что он был подписан Гитлером в 1941. Вот почему я хотел сделать это финальное замечание о документе.

Итак, будьте любезны повторить следующий вопрос?

Амен: Я хочу обратить ваше внимание на показания Вислицени в отношении вашего участия в программе принудительного труда для защиты Вены. Вы знакомы с тем, что он сказал в суде?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Что же, я зачитаю его вам. Оно очень короткое:

«Вопрос: Относительно евреев оставашихся в Будапеште, что случилось с ними?

«Ответ: в октябре — ноябре 1944 около 30 000 и вероятно еще несколько тысяч, были переданы и перевезены в Германию. Они были использованы для работ по обороне Вены. Они в большинстве были женщинами. Большое число этих людей были переданы в трудовые лагеря на нижнем Дунае, и они умирали от полного истощения. Небольшой процент, вероятно 12 000 был передан в Вену, на западную границу, и около 3 000 были забраны в Берген и Бельзен и затем в Швейцарию. Это были евреи прибывшие из Германии».

Итак, подсудимый, вы вспоминаете получение какого-либо сообщения от бургомистра города Вены в отношении применения принудительного труда в городе Вена?

Кальтенбруннер: Я ни писал ни одного письма бургомистру Будапешта, и я должен очень попросить вас показать мне такое письмо.

Амен: Я не сказал Будапешт; Я сказал бургомистр города Вена, или намеревался, если не сказал.

Кальтенбруннер: Бургомистром Вены? Я также не могу вспомнить переписку с ним. Я думаю, вероятно могу объяснить вам вопрос сказав, что эти пограничные укрепления которые подразумеваются здесь не проходили под Веной, но в гау Нижний Дунай. Я не знаю, чтобы Вена имела общую границу с Венгрией.

Амен: Что же, вы уже свидетельствовали, что вы ничего не имели с участием в этой программе принудительного труда; это не правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Хорошо.

Я прошу показать подсудимому документ 3803-ПС, экземпляр номер США — 802.

(Документ передан подсудимому)

Я обращаю ваше внимание на первые три параграфа. Вы заметите, что письмо исходит от вас, и гласит следующее:

«Бургомистру города Вены, бригадефюреру СС Блашке.

«Предмет: Применение рабочей силы на значимых военных работах в городе Вена.

«На твоё письмо от 7 июня 1944.

«Дорогой Блашке: В силу особых причин приведенных тобой я уже отдал приказы направить несколько эвакуационных транспортов в Вену — Штрасхоф. Бригадефюрер СС доктор Дельбрюгге, собственно говоря, уже писал мне касаясь того же вопроса. Сейчас это вопрос четырех транспортов с приблизительно 12 000 евреев. Они прибудут в Вену за несколько дней.

«Согласно предыдущему опыту оценивается, что 30 процентов транспорта составляют евреи пригодные для работы, приблизительно 3 600 в этом случае, которых можно использовать для работы, при том понимании, что они предмет устранения в любое время. Это очевидно, что эти люди должны быть назначены для работы в крупных, хорошо охраняемых группах, и размещать их в охраняемых лагерях, и это абсолютное требование для доступности этих евреев.

«Женщины и дети этих евреев непригодные для работы, и которых держат в готовности для специальной акции и следовательно однажды изымут снова, должны оставаться в охраняемом лагере также в течение дня.

«Пожалуйста, обсуди дальнейшие подробности с начальником управления государственной полиции в Вене, оберштурмбанфюрером СС доктором Эбнером и оберштурмбанфюрером СС Крумей от зондерайнзатцкомманды Венгрия, который находится в Вене.

«Я надеюсь, эти транспорты помогут тебе в осуществлении твоих неотложных работ.

«Хайль Гитлер. Твой Кальтенбруннер»

Итак вы вспоминаете это сообщение?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Вы отрицаете, что писали это письмо?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Что же, я думаю, подсудимый, на этот раз на оригинале письма стоит подпись. У вас есть оригинал?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Это ваша подпись?

Кальтенбруннер: Нет, это не моя подпись. Это подпись также чернилами или в факсимиле, но она не моя.

Амен: Подсудимый я хочу показать вам образцы вашей подписи, которые вы давали в ходе ваших допросов, и прошу сказать мне это ваши или не ваши подписи.

(Документы переданы подсудимому)

Кальтенбруннер: Я уже делал сотню таких подписей, и они вероятно верны. Одна карандашом, документ подписанный карандашом, подписан мною.

Амен: Что же, укажите их как-нибудь, так чтобы Трибунал мог посмотреть на подписи, которые вы признаете вашими, и сравнить их с подписью на документе 3803-ПС, экземпляр США — 802?

Кальтенбруннер: Подписи на в этих бумагах написанные карандашом мои; они мои.

Амен: Все они?

Кальтенбруннер: Все три.

Амен: Хорошо.

Кальтенбруннер: Но не эта чернилами.

Амен: Очень хорошо.

(Документы передаются Трибуналу)

Я должен продолжать, Ваша Честь?

Председательствующий: Секунду, пожалуйста.

Продолжайте, полковник Амен.

Амен: Подсудимый, вы слышали доказательства о создании Варшавского гетто и очищения гетто.

Председательствующий: Вы прошли документ?

Амен: Да, Ваша Честь.

Трибунал: Нам лучше прерваться на 10 минут.

(Объявлен перерыв)

Тома: Господин Председательствующий, я начну представлять свои доказательства в следующие несколько дней, и я еще не знаю допустима ли моя документальная книга 1. Скажите мне, пожалуйста, также день и время, когда это можно обсудить.

(Была пауза в заседании)

Председательствующий: Доктор Тома, Трибунал думает, что, предмет о чем вы говорите — половина 12 завтра — то есть утро субботы — подходящее время, когда мы разрешим вопрос о допустимости ваших документов.

Тома: Большое спасибо.

Амен: Если Трибунал позволит, я хочу вернуться на секунду к документу 3803-ПС с подписью.

Подсудимый, у вас есть оригинал экземпляра?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Посмотрите на подпись и расскажите мне нашли вы или нет, написанные рукой прямо выше подписи, буквы D — e — i — n?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И как я понимаю, это слово означает «твой»; другими словами, это интимное выражение используемое только между близкими друзьями, это не правильно?

Кальтенбруннер: В немецком есть только две формы завершения письма: также «Ihr» I — h — r, или «Dein», D — e — i — n. Мы используем последнюю, «Dein», если у нас близкие отношения, дружеские отношения. Блашке, мэр Вены, это мой друг и видимо…

Амен: Итак, не является абсолютно смехотворным и немыслимым, что делается штамп или факсимиле, который содержит не только подпись, но и выражение «Dein» выше подписи?

Кальтенбруннер: Это было бы бессмылицей, я полностью согласен в этом; но я не сказал, что это должна быть факсимильная подпись. Я просто сказал, что это не моя подпись.

Она либо факсимильная либо поставлена под другой подписью. Автор этого письма — вы не позволили мне закончить ранее — как видно из кода в верхнем левом углу, был найден в отделе IV A и B. Каждый в управлении и всем немецком Рейхе знал, что мэр Вены, Блашке, и я были близкими друзьями в силу общей политической деятельности в Вене, то есть около 10 лет, и он использовал похожую форму адреса «Du». Следовательно, если например, я отсутствовал в Берлине, и письмо было срочным — как я полагаю в случае с содержанием — сотрудник мог посчитать оправданным написать его в такой форме. Я конечно, не разрешал ему, это совершенно невозможно, но только таким способом я это объясняю.

Амен: Подсудимый тогда, по крайней мере вы согласны, что это не факсимильная подпись, правильно?

Кальтенбруннер: Было бы необычным использовать штамп со словами «Dein».Это не обсуждается. Поэтому сотрудник сам должен был подписаться. Каждый знал, что я был в близких отношениях с Блашке и следовательно появилось слово «Dein», если он использовал целиком мою подпись.

Пожалуйста посмотрите на цифру 30 вверху. Из многих образцов моего написанного вы можете увидеть, что я не совсем так пишу.

Амен: Подсудимый это не одинаково смехотворно думать, что лицо, или сотрудник, при ваших с ним отношениях, подписывает такое письмо по вашему поручению пытаясь сымитировать вашу подпись?

Кальтенбруннер: Сэр совершенно верно, в этом конечно вопрос, когда пишется письмо мэру Вены, человеку о котором сотрудник знает совершенно точно, что я с ним знаком, ставить мое машинописное имя на личном письме. Это также невозможно. Если я был не в Берлине, у него было только две возможности: либо напечатать её или сделать её похожей на то будто я, Кальтенбруннер, был действительно там.

Амен: Это не факт, что вы просто лжете о вашей подписи на этом письме, таким же образом как лжете Трибуналу обо всем о чем еще о давали показания? Это не факт?

Кальтенбруннер: Господин обвинитель, целый год я получаю оскорбления называясь лжецом. За целый год я допрашивался сотни раз и здесь и в Лондоне, и меня оскорбляли таким же образом и еще хуже. Мою мать, которая умерла в 1943, называли шлюхой, и многими другими похожими вещами бросавшимися мне. Этот термин для меня не новый, но я должен заявить, что в вопросе такого рода я точно не говорю неправду, когда я доверился Трибуналу в более важных вопросах.

Амен: Подсудимый, я полагаю, что когда ваши показания прямо противоречат 20 или 30 другим свидетельствам и даже более документам, это совершенно недостоверная вещь, что вы должны говорить правду и, что каждый свидетель и каждый документ должен быть фальшивкой. Вы не согласны с таким предположением.

Кальтенбруннер: Нет. Я не могу признать это, потому что я чувствую сегодня каждый раз при представлении мне документа, что его можно на первый взгляд немедленно мной опровергнуть в большинстве существенных положений. Я прошу и надеюсь, что Трибунал позволит мне, сослаться на отдельные положения и перейти к непосредственному контакту с отдельными свидетелями, так чтобы я мог напоследок защитить себя. На предварительных допросах ваш коллега всегда занимал незаслуженное отношение, из-за моих опровержений несущественных подробностей. Концепция ускоренных судебных процедур неизвестна мне в такой форме. Если бы он говорил мне в общих чертах о способах получить настоящую правду, я уверен он вскоре перешел бы к существенно крупным и более важным вопросам. Я вероятно единственный подсудимый, которого, при получении обвинительного заключения спросили «Вы готовы делать дальнейшие заявления обвинению» и я заявил «немедленно» и подписал его — пожалуйста воспроизведите протокол — «сегодня после получения обвинительного заключения я в распоряжении обвинения для любой информации». Разве не так? Пожалуйста подтвердите это? Этот господин (указывает на переводчика) допрашивал меня. Я всегда был готов дать информацию, то есть в ходе последних 5 месяцев по любым вопросам, но меня больше не спрашивали.

Председательствующий: Вы должны сдерживать себя. И когда вы видите свет, говорите медленнее. Вы знаете про свет, не так ли?

Амен: Это не факт, подсудимый, что по поводу вашего последнего допроса, вы заявили, что не желаете больше допрашиваться, потому что вопросы казалось разработаны, чтобы скорее помогать обвинению чем вашему делу, и что вы говорили, чтобы в таком случае вас бы больше не опрашивали; что вы также информированы, что есть другие документы и другие материалы, с которыми вы спорите и, что если вы желаете в любое время вернуться и опрашиваться в отношении этих вопросов, вы должны сказать об этом вашим адвокатам и отправить записку, чтобы дознаватель был бы очень рад продолжить допрашивать вас? Это не факт, «да» или «нет»?

Кальтенбруннер: Нет сэр не в этом дело. Я делал это заявление непрерывно, когда меня допрашивали о деталях. Это было вечером и уже было очень поздно. Я уверен было около 20 часов; я очень хорошо помню комнату. Меня провели в комнату. Этот переводчик, которого я видел здесь этим утром, я уверен, сидел за длинным столом с двумя или тремя другими сотрудниками. Они сказали, «Вы получили сегодня обвинительное заключение» и я сказал «да, у меня есть». Они сказали «Вы осведомлены, что теперь вы будете говорить с генеральным секретарем о вашей защите? Вы желаете допрашиваться в дальнейшем?» На что я сказал, «Да, точно я в вашем распоряжении в любое время». Впоследствии этот офицер смотрел на меня здесь очень испуганно, потому что он не ожидал от меня ответа; очевидно все остальные кажется говорили «Нет, мы рады, что эти допросы подошли к концу и мы теперь сможем работать над защитой»

Амен: Итак, подсудимый, я хочу зачитать вам из вашего последнего допроса. После вопроса о том, будут ли показания полезными для вас, чтобы вы продолжали вы сказали следующее:

«Они, по крайней мере важны для моей защиты как материалы, которые помогают делу обвинителя и о которых дознаватель непрерывно меня спрашивал; следовательно, я чувствую, что я все еще в руках обвинителя, а не в руках судьи ответственного за предварительные слушания. Так как обвинительное заключение готово, я теперь сам в состоянии, подготовить свою защиту, и следовательно не нахожу подходящим, чтобы вы продолжали искать материалы, которые меня инкриминируют. Пожалуйста не принимайте это отношение как критику или опровержение, потому что я никогда не информировался о последующей процедуре в этих слушаниях и не знал о ней; но согласно моим сведениям о правовых процедурах это неправильно. Мне никогда не давалт возможности противостоять другим свидетелям и напоминать им, что это происходило так, а не иначе, и т. д.

«Вопрос: Ваше заявление сделано в форме возражения от дальнейших допросов?

«Ответ: Если, как я заявлял теперь, есть возможность моего спора со свидетелями и работы с какими-либо показаниями в мою пользу, я буду очень рад продолжить, но даже так я чувствую, что будет лучше так сделать в ходе показаний на самом суде. Я должен сначала обсудить это с моим защитником.

«Вопрос: Что же, если какой-либо вопрос возникнет у вас о том должны ли вы продолжать дальнейшие допросы отделом главного обвинителя, или представителем США в Международном военном трибунале, я думаю вы должны также поговорить с вашим защитником. Вы никогда не были под принуждением отвечая либо до или после составления обвинительного заключения. Я думаю вы согласны, что обращение было честным в любом случае».

Это неправильно?

Кальтенбруннер: Да, господин обвинитель, это именно подтверждает то что я вам говорю. Материал, что вы просто зачитали заявляет, что я не согласен, чтобы допросы и обсуждения должны были внезапно прерываться. Я сказал, что я никогда не имел какой-либо возможности говорить со свидетелем, с которого оспариваю. Это подтверждается тем, что я просил вас привести ко мне лицом к лицу свидетеля, чтобы я мог поговорить с ним. Я не отрицаю все, что я также сказал, я был рад, что теперь я смогу начать подготовку моей защиты. Действительно, это так. Но мне не сказали в ходе такого длинного заявления — это мне не зачитывалось — и формулировалось будто другие допросы формулировались за исключением вероятно двух или трех, по которым я больше не передавал бы себя в распоряжение дознавателя. Я заявлял прямо противоположное и вы также прочли о том, что я в распоряжении дознавателя.

Амен: Подсудимый, давайте перейдем к Варшавскому гетто. Вы вспоминаете из показаний перед этим Трибуналом, что около 400 000 евреев были сначала помещены в гетто и затем окончательной акцией войска СС зачистили около 56 000 из которых более чем 14 000 были убиты. Вы вспоминаете эти показания?

Кальтенбруннер: Я не вспоминаю, каких-либо подробностей этого заявления; я уже заявлял сегодня что я знаю о вопросе,.

Амен: Вы знаете, что впоследствии все эти 400 000 евреев были убиты на заводе уничтожения в Треблинке? Вы знаете это?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Что вы имели с окончательным уничтожением Варшавского гетто, как обычно ничего?

Кальтенбруннер: Я ничего с ним не имел, как я уже заявлял.

Амен: Я прошу показать подсудимому документ номер 3840-ПС, который станет экземпляром номер США — 803.

(Документ был передан подсудимому)

Вы знакомы с Карлом Калеске?

Кальтенбруннер: Нет, это имя мне не известно.

Амен: Вам поможет вспомнить, если я предложу вам, что он был адъютантом генерала Штропа?

Кальтенбруннер: Я не знаю адъютанта генерала Штропа; имя, которое вы упомянули мне, «Калеске» я также не знаю.

Амен: Перейдем к письменным показаниям. У вас они есть?

Кальтенбруннер: Да.

Амен:

«Моё имя Карл Калеске. Я был адъютантом доктора фон Саммерна — Франкенегга с ноября 1942 до апреля 1943, пока он был СС и полицайфюрером Варшавы. Я затем стал до августа 1943 адъютантом СС и полицайфюрера Штропа. Акция против Варшавского гетто была запланирована когда фон Саммерна — Франкенегга был СС и полицайфюрером. Генерал Штроп принял командование в день начала акции. Функцией полиции безопасности в ходе акции против Варшавского гетто было сопровождать войска СС. Определенному количеству войск СС была поставлена задача зачищать определенную улицу. С каждой группой СС было от четырех до шести полицейских безопасности, потому что они очень хорошо знали гетто. Эти полицейские безопасности были под руководством доктора Гана, командира полиции безопасности в Варшаве. Ган получал приказы не от СС и полицайфюрера Варшавы, но прямо от Кальтенбруннера из Берлина. Это относится не только к акции в гетто, но и к остальным вопросам. Доктор Ганн часто приходил в наше ведомство и рассказывал СС и полицайфюреру, что он получил такой то и такой то приказ от Кальтенбруннера, о содержании которого он хотел проинформировать только СС и полицайфюрера. Он не делал это с каждым приказом, но только с определенными.

«Я помню дело 300 иностранных евреев, которых собирала в отеле Polski полиция безопасности. В конце акции в гетто Кальтенбруннер приказал полиции безопасности перевезти этих людей. В мое время в Варшаве полиция безопасности была ответственна за вопросы касающиеся подпольного движения. Полиция безопасности руководила этими вопросами независимо от СС и полицайфюрера, и получала приказы от Кальтенбруннера из Берлина. Когда руководитель подполья Варшавы был схвачен, в июне или июле 1943, его отправили прямо к Кальтенбруннеру в Берлин»

Эти заявления правда или ложь, подсудимый?

Кальтенбруннер: Эти заявления, без исключения ошибочны. Я...

Амен: Также как и остальные заявления остальных лиц зачитанные сегодня? Правильно?

Кальтенбруннер: Заявление не правильное. Оно не правда и может быть опровергнуто.

Амен: Это то что вы говорили обо всех остальных заявлениях зачитанных вам сегодня, не так ли?

Кальтенбруннер: Господин обвинитель, я должен…

Амен: Не так ли?

Кальтенбруннер: Да. Если вы выдвигаете ложные обвинения против меня я должен объявлять их ложными. Я не могу говорить «да» всему в чем меня обвиняют только потому, что обвинение ошиблось с определением того кто здесь представитель Гиммлера.

Амен: Хорошо, начинайте и говорите что хотите.

Кальтенбруннер: Я прошу вас держать в уме, что я сказал о компетенции и правилах относительно подчиненности всех высших руководителей СС и полиции на оккупированных территориях. Все они непосредственно подчинялись Гиммлеру. Руководители СС и полиции небольшой территории подчинялись высшему руководителю СС и полиции. Отделы полиции порядка и полиции безопасности были приданы этим руководителям СС и полиции, которые имели исключительное право отдавать им приказы. Вся организация на оккупированных территориях, которая управлялась таким образом была исключена из командной юрисдикции центрального управления Рейха.

Здесь есть люди, которые могут свидетельствовать правду о том, что я сказал. Бах — Зелевски, которого опрашивали здесь, был только на оккупированных территориях и знал там условия. Есть также подсудимый Франк, который работал с таким высшим руководителем СС и полиции, который позднее стал государственным секретарем.

Амен: Ваш защитник может вызвать этих людей. Все о чем спросил я, правдив либо ложен данный документ и затем попросил сделать какое-либо краткое подходящее объяснение, что вы пожелали.

Кальтенбруннер: Этот документ не правильный…

Амен: Мы знаем о потенциальных свидетелях в Германии, и мы знаем всех этих подсудимых на скамье знающих о большинстве этих дел, но это не то о чем я вас спрашиваю.

Я просто спрашиваю вас, то что в бумаге было правдой или ложью и вы сказали ложью; итак, вы чувствуете что хотите, сказать об этом?

Кальтенбруннер: Он неправильный и этот свидетель не знал…

Амен: Что же, вы сказали это шесть раз.

Кальтенбруннер: … не зная условий.

Амен: Что же, что с генералом Штропом? Он знает, что-нибудь об этом?

Кальтенбруннер: Если он был руководителем СС и полиции Варшавы — и вы также показали мне его дневник и его фильм — доклад — тогда конечно, да. Штроп был подчинен высшему руководителю СС и полиции на месте. Штро осуществлял акцию по приказу Гиммлера через высшего руководителя СС и полиции.

Амен: Штроп был вашим хорошим другом, не так ли?

Кальтенбруннер: Я вероятно не видел Штропа более чем два или три раза за свою жизнь, у рейхсфюрера Гиммлера.

Амен: Что же, если Штроп здесь, по крайней мере он в состоянии рассказать правду, не так ли, о деле Варшавского гетто?

Кальтенбруннер: Он подтвердит моё заявление по крайней мере, что он был подчинен верховному руководителю СС и полиции в генерал — губернаторстве и что он не был подчинен мне. Я должен быть рад если он может подтвердить это немедленно. Из ваших слов я должен полагать, что он здесь в заключении.

Амен: Что же, он не здесь в заключении, но к счастью у нас есть письменные показания от него именно об этих вопросах о которых я спрашиваю вас.

Я прошу показать подсудимому документ номер 3841-ПС, который станет экземпляром США — 804.

Вы найдете подтверждает ли Штроп то что вы пытаетесь сказать Трибуналу. Вы принимаете, что сказал Штроп, не так ли свидетель?

(Документ был передан подсудимому)

Кальтенбруннер: Я не читал документ.

Амен: Но; вы я скажу, знаете Штропа и знаете должность которую он занимал, вы не сомневаетесь о том, что он рассказал правду о случившимся в Варшавском гетто, разве не это вы сказали в этом отношении?

Кальтенбруннер: Правдивость показаний свидетеля ставилась под сомнение и это правильно. Но я не знаю документа и не могу определиться с позицией по заявлению Штропа.

Амен: Хорошо, мы прочтем:

«Меня зовут Юрген Штроп. Я был СС и полицайфюрером варшавского округа с 17 или 18 апреля 1943 до конца августа 1943. Акция против Варшавского гетто была запланирована моим предшественником, оберфюрером СС доктором фон Саммерн — Франкеннегом. В день когда эта акция началась я принял командование и фон Саммерн — Франкенегг объяснил мне, что сделано. У него был приказ от Гиммлера, и дополнительно я получил телетайп от Гиммлера, который приказывал мне эвакуировать и сравнять с землей Варшавское гетто. Для осуществления этого, у меня имелось 2 батальона Ваффен — СС, 100 солдат Вермахта, подразделения полиции порядка и от 75 до 100 сотрудников полиции безопасности. Полиция безопасности некоторое время действовала в Варшавском гетто, и в ходе этой программы их функцией было сопровождать подразделения СС группами по шесть или восемь, в качестве гидов и экспертов по вопросам гетто. Оберштурмбанфюрер доктор Ганн был тогда командиром полиции безопасности Варшавы. Ганн отдал свои приказы полиции безопасности касающиеся её задач в этой акции. Эти приказы мной не отдавались Ганну, но поступали от Кальтенбруннера из Берлина. Например, в июне или июле того же года, я был вместе с Ганном в ведомстве Кальтенбруннера и Кальтенбруннер сказал мне, что пока Ганн и я работаем совместно, все основные приказы полиции безопасности должны были поступать ему из Берлина.

«После изъятия людей из гетто — они составляли между 50 000 и 60 000 — они были доставлены на железнодорожную станцию. Полиция безопасности полностью надзирала за этими людьми и была ответственна за транспортировку этих людей в Люблин.

«Немедленно после завершения акции гетто, около 300 иностранных евреев были собраны в отеле Polski. Некоторые из этих людей были там уже до акции, и некоторые были доставлены в ходе акции. Кальтенбруннер приказал Ганну вывезти этих людей. Ганн сам рассказал мне, что он получил этот приказ от Кальтенбруннера.

«Все казни приказывались главным управлением безопасности Рейх, Кальтенбруннером.

«Я прочитал это заявление и я полностью его понимаю. Я сделал заявление свободно и без принуждения. Я клянусь перед Господом, что это правда» — подписано — «Юрген Штроп».

Вы говорите, что заявление Штропа правда или ложь?

Кальтенбруннер: Это неправда и я прошу, чтобы Штропа доставили сюда.

Амен: Вы поняли, что вместо подтверждения вашей истории они подтверждают в существенности каждую подробность истории рассказанной Калеске, который был тогда адъютантом Штропа. Это не правда, подсудимый.

Кальтенбруннер: Это не правда, поскольку как свидетель Штроп в одном шаге от моей истории, на странице 1 он объявляет о получении им приказов относительно Варшавского гетто от Гиммлера и это то, о чем Калеске никогда не говорил.

Амен: Я приму это подсудимый.

Кальтенбруннер: Допрос генерала Штропа разъяснит это положение полностью, также в том что Ганн, конечно, получал приказы от Гестапо в Берлине; в этом вопросе также, я не знаю, но само собой подразумевается , что отделения полиции безопасности находились также в распоряжении Amt IV, особенно что каслось правовых процедур. Но здесь вопрос, в акции проводившейся в генерал — губернаторстве и в Варшаве, это вопрос что за организации были вовлечены в эту акцию и все свидетели разбирающиеся в этом вопросе согласятся, что это было в юрисдикции высшего руководителя СС и полиции в генерал — губернаторстве, а не главного управления безопасности Рейха. Это совершенно неправильно, чтобы эти силы полиции безопасности в Варшаве и сотрудники такие как Ганн не подчинялись руководителю СС и полиции.

Это может быть засвидетельствовано и удостоверено, что все отделы полиции безопасности, особенно которые вовлекались в акции такого рода, могли иметь только одного руководителя и это был местный руководитель. Но если, господин обвинитель, вы снова дадите мне возможность определиться с позицией об этих заявлениях свидетеля более обстоятельно через моего защитника я могу вернуться к вопросу в подходящий момент.

Амен: И теперь, подсудимый, я хочу отослать вас к документу 3819-ПС, который уже в качестве доказательства Великобитания — 306, который запись совещания в рейхсканцелярии 11 июля 1944, подписанный Ламмерсом и предмет показаний перед Трибуналом в другой день. Я предполагаю вы вспоминаете присутствие на совещании.

(Документ был передан подсудимому)

Кальтенбруннер: Я еще не знаю. Я не знаю о цели совещания.

Амен: Вы не отрицаете, что вы там были, не так ли?

Кальтенбруннер: Я не знаю. Я впервые вижу документ.

Амен: Итак, посмотрите на страницу 12, в середине страницы, предложение там «В Париже, эвакуация которого рассматривается…»

Кауфман: Господин Председательствующий, могу я попросить разъяснения вопроса, могло ли быть более подходящим и правильным если бы обвинение опросило Ламмерса о вопросе, когда Ламмерса допрашивали в качестве свидетеля.

Председательствующий: Его представляли Ламмерсу?

Амен: Ваша Честь, откровенно, я не знаю. Документ был представлен и индентифицирован, и я не уверен, спршивали ли его об этом или нет. Сэр Дэвид сказал, что он представлял документ с Кейтелем, внизу страницы 9.

Председательствующий: Очень хорошо, продолжайте.

Амен: Вы нашли место, подсудимый?

Кальтенбруннер: Да, я нашел место.

Амен: «В Париже, эвакуация которого рассматривается, можно нанять от 100 000 до 200 000 рабочих. В этой связи…»

Кальтенбруннер: Нет, господин обвинитель, я еще не нашел место.

Амен: Что же, оно прямо выше параграфа, который начинается «начальник полиции безопасности, доктор Кальтенбруннер. Вы смогли найти?

Кальтенбруннер: Да, есть.

Амен: Что же, перейдем к этому предложению:

«Начальник полиции безопасности, объявил о готовности, отвечая на вопрос генерального уполномоченного по перемещению труда, передать в его распоряжение для этой цели, но указал на их численную слабость. По всей Франции он имел доступными только 2 400 человек. Сомнительно было чтобы все эти возрастные группы были наняты такими слабыми силами. По его мнению, министерство иностранных дел должно было осуществить сильное влияние на иностранные государства».
Это правильное отражение того, что было на совещании, подсудимый?

Кальтенбруннер: Я не могу сказать, что касается дословности документа, но могу сказать в объяснение, что согласно вступлению на странице 1 это было «Chefbesprechung» (обсуждение начальников), что не означало меня, а я был начальником главного управления безопасности Рейха. «Chefbesprechung» означало министров и начальников ведомств Рейха.

Опрашивая свидетеля Ламмерса можно будет определиться был ли я там по приказу министерства внутренних дел и начальника немецкой полиции, Гиммлера. Такое было возможно. Что я был там по инструкции Гиммлера кажется стало мне понятным из приведенных цифр в нашем распоряжении. Ни полиция безопасности ни СД, ни обе, никогда не имели такого числа в своём распоряжении. Оно должно было включать все силы, даже полицию порядка и остальные небольшие организации, которые подчинялись Гиммлеру.

Следовательно, одна вещь, по крайней мере, пропала в документе; что это объяснение Кальтенбруннера, по приказам Гиммлера, выражало взгляд Гиммлера; что по крайней мере пропущено. Но опрашивая свидетеля доктора Ламмерса, я убежден мы можем разъяснить этот вопрос.

В любом случае, я хочу отметить факт, что по моему мнению, что я не помогал в этом вопросе, потому что, были необходимы прежде всего, переговоры между министерством иностранных дел и компетентным иностранным — то есть, французским правительством. Принятые меры не могли быть применены без согласия французского правительства.

Амен: Хорошо, подсудимый. Итак, вы вспоминаете показания данные Трибуналу об усилиях делавшихся Германией, для подстрекательства словаков к бунту против Чехословакии и что Гитлер использовал мятеж словаков как одно из оправданий для оккупации Чехословакии в марте 1939?

Кальтенбруннер: Я не знаю, кто об этом свидетельствовал.

Амен: Что же, в любом случае, с 1938 по 1939 это факт, не так ли, что вы были государственным секретарем по безопасности в Австрии? Правильно?

Кальтенбруннер: Нет, я не был государственным секретарем по полиции безопасности. Я был государственным секретарем системы безопасности австрийского правительства в Вене, и есть существенное различие, потому что полиция безопасности в Австрии было сформирована и руководилась из Берлина.

Амен: Что же, хорошо.

Кальтенбруннер: И в Австрии я не имел ни малейшего влияния — даже мой министр — на полицию безопасности.

Амен: Когда вы стали верховным руководителем СС и полиции в Верхней Австрии с вашей штаб-квартирой в Берлине?

Кальтенбруннер: Это полное искажение. В Верхней Австрии не было верховного руководителя СС и полиции, только в Австрии.

Амен: Что же, когда это было?

Кальтенбруннер: Это было после ликвидации австрийского правительства и после урегулирования этих вопросов; что можно будет точно удостоверить из Reichsgesetzblatt. Это было вероятно летом 1941.

Амен: И это не факт, что вы сами, руководили деятельностью словацких повстанцев и помогали им взрывчаткой и вооружением? Ответьте «да» или «нет» пожалуйста.

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Вы вспоминаете участие в каком-либо совещании в отношении плана подстрекательства мятежа в Словакии?

Кальтенбруннер: Это не правильно; Я не участвовал в подстрекательстве чего-либо такого в Словакии. Я не принимал участия в первых правительственных совещаниях в Словакии и в присутствии делегата немецкого Рейха.

Амен: Ваш друг Шпацил помогал вам в осуществлении таких планов?

Кальтенбруннер:Этого я сегодня не вспоминаю. В любом случае, они не были немецкими планами. Если вы исследуете политичискую ситуацию в Словакии тогда, вы ясно увидите, что там не требовалось подстрекательства со стороны немецкого Рейха. Я уверен Движение Глинково под руководством доктора Туки и также доктора Тиссо, затем приняло решение задолго.

Амен: Вы знакомы с оберштурмбанфюрером Фритцом Мундхенке?

Кальтенбруннер: Я не вполне понял имя.

Амен: Что же, вы увидите его на экземпляре, который я прошу вам показать, документ номер 3942-ПС, который станет экземпляром номер США — 805.

(Документ передан подсудимому)

Подсудимый, это достаточно длинный экземпляр, о котором я не хочу вдаваться в подробности; но сначала я обращу ваше внимание на вступительные строки:

«В отношении оккупации Чехословакии, я вспоминаю, что было предпринято две различных акции: первая для оккупации Судетов и приграничных округов населенных немцами; вторая для оккупации собственно Чехословакии…»
И следующие строки:

«Незадолго до второй акции, офицеры Глинковой гвардии (незаконная организация напоминающая СС в словацкой части Чехословакии) прибыли в отдел Корпуса СС района Дунай, который тогда, мог еще называться SS Oberabschnitt Osterreich.
Затем следуют подробности планов по подстрекательству мятежа. Затем ближе к концу первого параграфа, вы найдете следующее:

«Были секретные встречи, на которые меня не приглашали. Я чувствовал, что мне не полностью доверяют. Я видел господ только в приемной Кальтенбруннера, и насколько я помню, в столовой. Мне ничего не рассказывали о предмете обсуждений, которые относились без сомнения, к немедленным действиям».
Затем он приводит причины. И переходя на вторую страницу, в центре, вы найдете следующее:

«Кальтенбруннер в одиночку был ответственен за эту акцию. Ответственным за акцию был штандартенфюрер СС Шпацил (кличка Шпатц) что касается Общих СС. Он был начальником администрации Корпуса СС района Дунай и был позднее вызван Кальтенбруннером в Берлин начальником администрации главного управления безопасности Рейха. Шпацил был одним из ближайших друзей Кальтенбруннера»
Затем в конце, параграф 1 и 2, и подпункты:

«Я сделал это заявление:

«(1). Не из чувства мести или потому что я хочу быть информатором, но с пониманием того, что делая так я служу выявлению преступлений, которых я как немец, стыжусь;

«(2) С полным осознанием, что из-за своих заявлений я буду оклеветан с другой стороны. Я знаю человека, который годами был рядом со мной. Но это не должно удержать меня от помощи духу справедливости до победоносного конца»

Я спрошу вас о сущности документа, как я представил его вам, правдива или ложна?

Кальтенбруннер: Ни правда ни ложь; он смехотворен и соответственно неправдив. Документ может лучше быть охарактеризован обратив внимание на факт, что на первой странице сказано:

«… вторая для оккупации соответственно Чехословакии (называемой позже Протекторатом Богемии и Моравии и словацким государством)»
Факт что республика Словакия никогда, за всю историю, не оккупировалась немецким Рейхом существенен для раскрытия невежества этого свидетеля Мундхенке, который прибыл из северной Германии и ничего не знал об истории или политике. Но этот документ содержит так много подробностей, которые можно разъяснить юмористически что он оказывается ничего не стоящим.

Я хочу обратить ваше внимание на страницу 3 немецкого текста и объяснить вам, кто были люди ответственные за отдельные большие политические акции, которые привели к оккупации Чехословакии.

Первый это Франц Курик, который был шофером. Второй Карл Шпит также шофер. Третьий это человек от СС, чье имя Апфельбек, сын хозяина гостиницы и мясник по профессии, который работал в качестве помощника в администрации после тяжелой травмы челюсти в автомобильной аварии. Штадлер, скромный бухгалтер, и человек Петенка неизвестный мне.

Эти люди предлагали подготовить, со мной, оккупацию Словакии Рейхом. Это полная бессмыслица. Простите меня за такое название, господин обвинитель, но оно остается…

Амен: Очень хорошо, подсудимый, бессмыслица.

Кальтенбруннер: Одна вещь правдива в документе, и я хочу придти к этому. Я был с членами Глинковой гвардии в этом доме в Вене, Park Ring 8, и я проводил с ними совещание. Оно связано с союзом группы расовых немцев в Словакии и Глинковой гвардии, ввиду выдвижения общих кандидатов в словацкое правительство. Документы, подтверждающие это и дела, по крайней мере, где мое имя хорошо известно в Прессбурге. Каждый это знает, и может здесь подтвердить, включая этого человека Мундхеке, руководителя расовой группы. Но так как оккупация Словакии никогда не проводилась, по моему мнению, мне нет необходимости защищать себя от таких обвинений.

Амен: Подсудимый, в ходе этого суда был представлен приказ Гиммлера в отношении, того, чтобы гражданское население не наказывалось за линчевание союзнических летчиков и в качестве доказательств, и вы слышали клятвенное заявление Шелленберга и Гердеса в отношении вас, что вы в качестве начальника полиции безопасности и СД, принимали такие инструкции для ваших подчиненных. Вы отрицаете эти заявления? «Да» или «нет», пожалуйста.

Кальтенбруннер: Я не желаю отрицать их, но я категорически заявляю, что никогда не отдавал каких-либо таких инструкций, и прошу Трибуналу позволить моему защитнику прочитать бумагу, которую я дал ему в начале заседания. Она буквально содержит показания свидетеля Коллера, начальника штаба Люфтваффе, определяющие мое общее отношение к проблеме — что даже в присутствии Гитлера я объявил, «я не соблюдаю такой приказ». Это происходило позднее, но показывает мои личные чувства о вопросе. Я сделал заявление моему защитнику уже вчера по этому вопросу.

Амен: Хорошо, подсудимый; итак взгляните на документ номер 3855-ПС, который станет экземпляром США — 806. Он содержит ваше имя внизу, либо подпись, факсимиле, или что-нибудь еще как вы решите её назвать. У вас есть документ?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Вы заметите, что он исходит он начальника полиции безопасности и СД, и согласно пометкам на верхней левой части, был подготовлена для вашей подписи Amt IV A 2 B, номер 220/44 г РС.

Кальтенбруннер: Это, господин обвинитель, первая и очень тяжелая ошибка.

Амен: Хорошо.

«а) Всем командирам и инспекторам полиции безопасности и СД (для устного сообщения подчиненным службам);

«б) Отделам IV A и IV B, отделам IV A 1, IV A 3, IV A 4 — IV A 6, IV B l — IV B 4;

«в) Отделу V, управлению криминальной полиции Рейха, для сведения высшим руководителям СС и полиции, начальнику полиции.

«г) Начальникам отделов I — III и IV главного управления безопасности Рейха.

Предмет: Обращение с вражескими летчиками, которые парашютировались.

«На: нет.

«Серия вопросов касающихся обращения с вражескими летчиками, которые сбиты, требуют разъяснения:

«I. Как общее правило, захваченный вражеский летчик заковывается. Эта мера необходима и применяется с полного согласия начальника высшего командования вооруженных сил; а) с целью предотвратить частые побеги, и б) в виду острой нехватки персонала в сборных пунктах.

«II. Вражеские летные экипажи, которые а) оказывают сопротивление при захвате, или б) надевают гражданскую одежду под свою форму расстреливаются после захвата.

«III. Большинство вражеских летчиков, особенно англо — американских воздушных сил, носят с собой мешки с кинжалами, различными картами, продуктовыми талонами, средствами для побега, и т. д.

«Абсолютно необходимо, чтобы спасательные мешки изымались полицией, так как они сильно помогают при поисках. Их следует передавать Люфтваффе.

«IV. Приказ рейхсфюрера СС от 10 августа 1943 — о котором я уверен вы также свидетельствовали, что ничего не знали — не осуществляется в полную силу, так как вероятно не был передан устно, как приказывалось, подчиненным полицейским службам.

«Настоящим повторяю: Полиция не обязана вмешиваться в конфликты между немцами и английскими и американскими террористическими летчиками, которые парашютировались.

«V. Возле тела английского летчика, который был застрелен лежала нарукавная повязка «Deutsche Wehrmacht» с проставленным официальным штампом. Эту повязку носят только боевые части, и она дает носителю доступ на все военные стратегически важные точки в различных операционных зонах. Парашютированные вражеские агенты, вероятно, используют новые средства камуфляжа.

«VI. В ходе последних месяцев отдельные случаи показали, что немецкое население захватывает вражеских летчиков, но после, в ожидании их передачи полиции или вооруженных сил, они не проявляют необходимую сдержанность. Слишком строгие меры со стороны государственной полиции против таких граждан, заставляют их не захватывать вражеских летчиков без сдержанности, так как эти дела не должны смешиваться с уголовным деянием помощи, сбежавшим вражеским летчикам.

«Рейхсфюрер СС приказал применять следующие меры к гражданам, которые ведут себя в недостойной манере к вражеским летчикам, также из плохих намерений или непонятной жалости:

«1) В особо тяжких случаях, перевод в концентрационный лагерь; объявление в газетах округа.

«2) В менее тяжких случаях, превентивное заключение не менее чем на 14 дней в компетентном отделении государственной полиции; трудоустройство на расчистке повреждений. Если нет поврежденной территории в районе подведомственному отделу государственной полиции, короткий срок превентивного заключения осуществляется в ближайшем отделении государственной полиции, и т. д.

«Рейхсфюрер СС контактировал с рейхслейтером Борманом по этому вопросу и указал на то, что долг партийных чиновников проинструктировать население о совершенной необходимости сдержанности к вражеским летчикам.

«3) Я оставляю командирам и инспекторам полиции безопасности и СД, письменно уведомить подчиненные отделы V и VI о вышеуказанном указе.

«Подписано: Доктор Кальтенбруннер, верно: Розе, секретарь.

Вы отрицаете, что имели что — то с принятием такого документа? Вы отрицаете, что вы подписывали его?

Кальтенбруннер: Этот приказ никогда не представлялся мне. Я отсылаю вас к тому, что я сказал, вчера касаясь вопросов направления и отдачи приказов в управлении секретной полиции, Amt IV A, которое кажется в начале письма указано, как сформулировавшее его. В этих вопросах это Amt непосредственно подчинялось Гиммлеру.

Председательствующий: Я не услышал ответа на вопрос. Вы подписывали его?

Кальтенбруннер: Нет.

Амен: Вы отрицаете вашу подпись, и вы отрицаете знание чего-либо об этом документе, содержащем ваше имя, правильно?

Кальтенбруннер: Господин обвинитель, у меня…

Амен: Вы ответите, подсудимый? Вы отрицаете этот документ, также как вы отрицали каждый другой документ, что показывались вам сегодня, правильно?

Кальтенбруннер: Я уже вчера заявлял, и также говорил своему защитнику, что эти документы никогда мне не представлялись. Я должен был сегодня узнать. В определенной степени я стыжусь того, что не уделял больше внимания тому, что такие приказы отдавались от моего имени. Я вчера никогда не отрицал, что мне отчасти стыдно в этом отношении, но о моей позиции в этом вопросе можно четко увидеть из показаний Коллера.

Председательствующий: Я не понимаю. Вы говорите, что подпись на документе не ваша, или, что вы могли подписать его не глядя? О чем вы говорите?

Кальтенбруннер: Ваша Честь, этот документ и этот указ никогда мне не представлялись. Подписание такого документа полностью противоречило бы моему внутреннему отношению ко всей проблеме. Моё отношение к проблеме можно увидеть из показаний Коллера.

Председательствующий: Я не спрашиваю о вашем внутреннем отношении. Я спрашиваю вас написано ваше имя на нём вашей рукой?

Кальтенбруннер: Нет.

Председательствующий: Трибунал хочет взглянуть на документ.

Амен: Здесь машинописная подпись, Ваша Честь.

Председательствующий: Да; позвольте взглянуть на документ.

Подсудимый, кто такой Розе?

Кальтенбруннер: Я не знаю, Ваша Честь.

Председательствующий: Полковник Амен, вы можете подумать о том, как долго будет идти ваш перекрестный допрос?

Амен: Вероятно половину часа, зависит от ответов подсудимого.

Председательствующий: Очень хорошо. Тогда Трибунал будет отложен. Мы заседаем завтра с 10 часов до завершения этого дела, и закрываем разбирательство в половине 12 с целью заслушать доктора Тома и обвинение о его документах.

(Трибунал отложен до 10 часов 13 апреля 1946)

Сто седьмой день
Суббота, 13 апреля 1946
Утреннее заседание

Амен: Подсудимый, насколько я помню, вы свидетельствовали, что не знали о приказе коммандос Гитлера от 8 октября 42-го до определенного времени в 1945. Это не правильно?

Кальтенбруннер: Я не думаю, что я так говорил. Я уверен, что касается приказа…

Амен: Что же, такими были ваши показания вчера, согласно протоколу, что вы не имели сведений о приказе коммандос Гитлера от 8 октября 42-го до некоторого времени в 1945. Это не правильно? У вас другая позиция?

Кальтенбруннер: Я не уверен, что я давал такой ответ. Приказ это…

Амен: Что же, в чем факт? Когда вы впервые узнали о приказе коммандос Гитлера от 8 октября 1942? Я говорю о приказе от 18 октября 42-го, не 8. Когда вы впервые узнали о нём?

Кальтенбруннер: Я не могу сказать вам точно.

Амен: Хорошо.

Кальтенбруннер: В любом случае, если его зачитали мне, вероятно, это тот же самый который появился в прессе Вермахта.

Амен: Вы также отрицали показания вашего собственного свидетеля, Мильднера, касающегося существования указа принятого в июле или августе 1944, по которому полиция безопасности казнила военнослужащих союзнических групп коммандос, после допроса. Это правильно, не так ли?

Кальтенбруннер: Меня никогда не спрашивали об этом.

Амен: Что же, я прошу прощения; но забудьте, по любому. Я покажу вам документ номер 535-ПС, который станет экземпляром США — 807; и, прежде чем, что-нибудь еще, я хочу спросить вас, о том ваша ли это подпись, ваша рукописная, что появилась внизу этого документа.

(Документ передан подсудимому)

Кальтенбруннер: Да. Это моя подпись.

Амен: Ох, эта ваша подпись, не так ли?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Вы признаете это? Правильно?

Кальтенбруннер: Это моя подпись да.

Амен: Итак, когда вы допрашивались ранее до этого суда, вы отрицали, что это была ваша подпись, не так ли?

Кальтенбруннер: Нет, я не уверен.

Амен: Что же, я зачитаю ваши собственные показания по этому положению, и посмотрим, поможет ли это вам вспомнить отрицали вы или нет.

«Ответ: Из этого я только вижу, что Вермахт намеревался написать мне письмо либо, правильно или ошибочно, и были ли у меня соответствующие полномочия написать письмо очень сомнительно. В любом случае, Вермахт хотел вступить в контакт с Гестапо, как можно видеть из обмена письмами, и я убежден, что офицер Гестапо, а именно, тот упоминавшийся в начале письма, это тот кто написал этот документ.

«Вопрос: Что же, это письмо, о котором вы ничего не знали, но которое вместе с тем, устанавливало то как вы выражали ваши пожелания в письменном виде верховному командованию вооруженных сил. Это совершенно ясно.

«Ответ: Но я отрицаю, что написал это письмо.

«Вопрос: Секунду назад, вы не знали о нём, но теперь отрицаете?

«Ответ: Я не только не знаю о приказе Гитлера, но я ничего не знаю об этом письме.

«Вопрос: Но вы узнаете свою подпись?

«Ответ: Я не говорю, что это моя подпись. Я только сказал она напоминает мою подпись; и я также сказал возможным, что это не только факсимиле. Я не могу вспомнить письма такого содеражания подписанного мною.

«Вопрос: Будет ли для вас более убедительно, если вам покажут оригинал письма, написанного чернилами?

«Ответ: Это определенно будет более убедительным, но всё же не подтверждающим, что я делал её чернилами»

Вы давали такие ответы на эти вопросы, подсудимый?

Кальтенбруннер: Естественно, я не помню, давал ли я буквально такие ответы. Но я хочу сделать для вас следующие замечания. Вопросы касающиеся моей подписи естественно ставились мне всегда, ставились мне сотню раз в ходе допросов, особенно с целью запутать меня. Сегодня — будучи уверен, что в первый раз вижу документ — я немедленно объявил «Да это моя подпись». Я точно не знаю своей собственной подписи; я могу опознать её. Однако, вы также показали мои подписи, которые точно не мои.

Кроме того, вы можете увидеть из даты письма, 23 января 1945, что это правильно то, как вы уже заявляли что я узнал о нём в 1945. Я не мог и понять, что приказ Гитлера отдан в 42 году. И, если, в вашем допросе, который вы просто зачитали мне, я заявлял, что я не писал этого письма, затем это подтверждалось цифрами вверху, где вы прочитали IV A 2 a, плюс цифры и буквы, которые очевидно указывают, что письмо было написано в отделе, который был ответственен за эти вопросы.

Вот, что я подразумеваю, когда я говорю, что я не писал этого письма. Что оно могло быть представлено мне на подпись среди тысячи других бумаг, которые я просматривал за день, я не могу конечно отрицать. Однако, из этого вы не можете сделать вывод, что я несомненно знал о вопросе. Вы не можете себе представить степень официальных функций, которые я принял при полном отсутствии полицейской подготовки, без инструкций для осуществления полицейских функций, но скорее для организации и направления крупной разведывательной службы.

Председательствующий: Отвечайте на вопросы, а не произносите речи.

Амен: Подсудимый, разве подпись на этом документе перед вами, документ номер 535-ПС, США — 807, не точно такая же и идентична с вашей подписью которая появляется на документе номер 3803-ПС, США — 802? Просто посмотрите на две подписи, и скажите Трибуналу если они не идентичны.

Кальтенбруннер: Нет, я никогда не подписывался таким способом. Я всегда подписывался «Д-р К.» как на этом документе, даже в неформальных письмах.

Амен: Что насчет рукописного? Вам не кажется она похожей, подсудимый, или не кажется отличной?

Кальтенбруннер: Да, точно есть похожесть, но я думаю, такое случалось с каждым лицом в этом зале суда, чтобы в его отсутствие Кто-либо из его помощников временами подписывал особенно срочные письма, используя его имя.

Председательствующий: Полковник Амен, Трибунал способен посмотреть на подписи и сам о них судить.

Амен: Сэр, отлично.

Итак, у вас есть экземпляр 535-ПС?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Вы заметите, что он исходит от IV A 2 a, как показано в верхнем углу под начальником полиции безопасности и СД.

Кальтенбруннер: Да, и в начале вы сказали письмо было написано мной.

Амен: Оно адресовано высшему командованию вооруженных сил, правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И оно ссылается на приказ Фюрера от 18 октября 42-го, также как остальные приказы Фюрера ссылаясь на показания Мильднера, а именно, приказы Фюрера от 18 августа 44-го и 30 июня 44-го, правильно?

Кальтенбруннер: Я не знаю, что Мильднер свидетельствовал по этому пункту. Такое заявление мне не известно, ни представлялось мне. Но я уверен, оно подтверждает…

Амен: Хорошо. Вы заметили, что этот документ ссылается на указы Фюрера от 18 октября 42-го, 18 августа 44-го, и 30 июля 44-го. Да или нет, пожалуйста.

Кальтенбруннер: Да, так здесь сказано.

Амен: Так что до 23 января 1945, когда вы написали это письмо, вы очевидно не знали об этих указах, правильно? Я подразумеваю…

Кальтенбруннер: Это неправильно настолько, по моему мнению, наиболее важная вещь в этом письме содержится в шестой, пятой четвертой строке с конца: здесь сказано, что они не могут заявлять пособий для военнопленных согласно Женевской конвенции. Если тогда, под загрузкой работы письмо было мне представлено, очевидно, что мои глаза, прежде всего, упали на место где я подписываюсь и также последние строки. Здесь…

Председательствующий: Подсудимый, это не ответ на вопрос. Вопрос знали ли вы о приказе от 18-го октября 42-го, от 30 июля 44-го и 18 августа 44-го, когда вы написали это письмо. Вы знаете?

Кальтенбруннер: Нет, я не знаю об этих приказах, господин Председательствующий.

Амен: Хорошо…

Кальтенбруннер: Но пожалуйста, позвольте мне себя защитить по этому пункту. Мне ясно, что оно разбиралось обращением с агентами, к которым положения Женевской конвенции о военнопленных не применимы; и вы не можете отрицать силы войны позволившей полиции безопасности передавать этих людей, которые не находились под регулированием Женевской военной конвенции. Это совершенное право любой державы в войне. Были также немецкие агенты, участвовавшие во враждебной деятельности в Англии и других странах.

Председательствующий: Подсудимый, мы не спорим сейчас о вашем деле; вы отвечаете на вопросы.

Амен: Подсудимый вы свидетельствовали, не так ли, что вы впервые узнали о деле британских летчиков, которые сбежали из Stalag Luft III в марте 1944, через 6 недель после совершения побега; это не правильно?

Кальтенбруннер: Да, теперь я полагаю это было 6 недель спустя; в любом случае, это было когда, вследствие речи в Палате Общин, министерство иностранных дел подняло вопрос. Начальники управлений обратились ко мне, но я направил их к Гиммлеру.

Амен: Но когда вы допрашивались об этом вопросе до суда, вы свидетельствовали следующее, не так ли?

«Вопрос: Вы помните дело 80 британских летчиков, которые сбежали из Stalag Luft III, которое случилось в марте 44-го?

«Ответ: Дело мне неизвестно.

Вопрос: Генерал Вестхоф пытался узнать у Гестапо, что случилось с этими людьми.

«Ответ: Если он вел переговоры с Гестапо, он не вел переговоров со мной.

«Вопрос: Что вы скажите об общем положении, чтобы сбежавших заключенных передавали Гестапо?

«Ответ: Такие дела мне не известны.

Вы давали такие ответы, да или нет?

Кальтенбруннер: Возможно, я так делал; но я желаю указать вам, что естественно я был полностью запутан манерой, в которой ставились вопросы. Я никогда действительно не слышал о 80 сбежавших летчиках. Здесь также упоминались только 50.

Амен: Для вашего сведения, 80 сбежали и 50 были убиты.

Кальтенбруннер: И в дополнение, генерал Вестхоф заявлял здесь, что он не обсуждал со мной дело Сагана, но что он пытался получить информацию от государственной полиции, что он говорил со мной о передаче дел военнопленных Гиммлеру, который был командующим армии резерва, и что Саган упоминался по этому поводу.

Амен: Итак, подсудимый, вы свидетельствовали, что у вас не было сведений о факте, что айнзатцгруппы полиции безопасности и СД длительно действовали на территории СССР после того как вы стали начальником РСХА в январе 43-го, это неправильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И вы всё еще говорите, что правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: Вы отрицаете, что когда-либо узнавали, что эти айнзатцгруппы длительно осуществляли уничтожение евреев в СССР после того как вы стали начальником РСХА?

Кальтенбруннер: Я обнаружил это только в ходе споров с Гиммлером и Гитлером — я уверен позже в 1943 — вероятно в ноябре.

Амен: И вы признаете, так я понимаю, что вы были высшим руководителем СС и полиции в Австрии в 1942, правильно?

Кальтенбруннер: Да.

Амен: И Ширах был тогда уполномоченным по обороне Рейха в Вене, не так ли?

Кальтенбруннер: Я не знаю, когда он был назначен, но я должен отметить, что высшие руководители СС и полиции получали такую власть, которой они окончательно обладали в ходе трёх различных стадий. В 1941, когда я стал высшим руководителем СС и полиции, полномочия такого руководителя были существенно меньше, чем в конце войны.

Амен: Итак, если Трибунал позволит, у меня есть документ, который вчера прибыл на самолете, у которого есть только одна оригинальная копия, и который, поэтому, мы не способны были перевести. Так что я предлагаю, если это удовлетворит Трибунал, переводчику зачитать выдержки из оригинала, который найден в личных бумагах Шираха в Вене, и затем передать оригинал документа суду и обработать его как можно быстрее. Вероятно, Трибунал хочет сначала увидеть документ. Это подлинник документа.

Председательствующий: Вы прочтете его на немецком?

Амен: Да, Ваша Честь.

Председательствующий: Очень хорошо.

Амен: Это документ номер 3876-ПС. Это доклад направленный Гейдрихом всем высшим руководителям СС и полиции и уполномоченным по обороне Рейха о деятельности айнзатцгрупп в СССР за январь месяц 1942, и в списке рассылки присутствует имя подсудимого.

Вы прочитаете экземпляр США — 808?

Переводчик: На правой стороне документа содержаться инициалы чернилами «Шир» и затем несколько символов «Z — RV — K 4030–519141 g» и ниже этого «1320 — С». Вверху слева:

«Высшему руководителю СС и полиции приданному рейхстштатгальтеру в Вене и в Верхнем и Нижнем Дунае, в Wehrkreis XVII; инспектору полиции порядка».
Ниже этого несколько номеров дел. Документ содержит заглавие «Секретно». Датирован «Вена, 14 октября 1941… Предмет: Технический доклад о боях на Востоке».

Председательствующий: Это правильно, октябрь 1941?

Переводчик: Да, 14 октября 1941.

Председательствующий: Предыдущая дата, которая приводилась была январем 1942. Как это объяснить?

Амен: Он охватывает месяц — я думаю здесь два разных документа. Вы привели дату одного. У другого иная дата. Это не правильно?

Переводчик: Правильно.

Амен: Что же, дайте нам дату другого документа, чтобы было ясно в протоколе.

Председательствующий: Полковник Амен, мы должны понимать, когда увидим документ.

Амен: Да, Ваша Честь. (Обращаясь к переводчику) Начинайте.

Переводчик: Дата другого документа это апрель 23, 1942.

Амен: Продолжайте.

Переводчик: Я продолжаю:

«Предмет: Технический доклад о боях на Востоке. На…» — и затем идет серия номеров дел —

«Приведенный выше указ рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции в министерство внутренних дел, и также по одной копии каждого технического доклада группе армий Север и полицейскому подразделению СС, настоящим доводим для вашего сведения и использования».

Приказ подписан «Мигиль».

Амен: Итак, вы перейдете к списку рассылки и прочитаете, если найдете в списке, имя подсудимого.

Переводчик: Имени подсудимого нет в этой рассылке. Я перехожу к следующему документу.

Амен: Как же так!

Переводчик: Нет, его не содержится в документе, и я теперь читаю второй документ:

«Берлин, 27 февраля 1942. Начальник полиции безопасности и СД, IV A 1… — и затем несколько разных дел упоминается —

«Совершенно секретно. Предмет: Деятельность и доклад об обстановке номер 9 об айнзатцгруппах полиции безопасности и СД в СССР. Прилагается…

Амен: Секунду. Он читает не тот документ, Ваша Честь. Мы его прямо сейчас найдем.

Переводчик: Я говорю, что читаю правильный документ. Это правильный документ, я продолжаю.

«Приложенным, я представляю вам девятый объемный доклад относительно деятельности айнзатцгрупп полиции безопасности и СД в СССР. В будущем эти доклады будут направляться вам по мере появления. Подписано, Гейдрих»
Есть штамп «Уполномоченный по обороне Рейха в Wehrkreis XVII, получил 5 марта 1942;» и затем следует рассылка, в которой номер 13 гласит: «Высшему руководителю СС и полиции, группенфюреру СС, доктору Кальтенбруннеру».

Амен: Его имя в списке, не так ли? Итак, если вы перейдете к «В» в этом документе.

Переводчик: Я теперь читаю на странице 9 документа выдержка под заглавием «В. Евреи:»

«Отношение евреев к немцам всё еще явно враждебное и криминальное. Наша цель зачистка восточных стран от евреев насколько возможно. Всюду казни осуществляются таким способом, что они вряд ли замечаются публикой. Среди населения, и даже среди оставшихся евреев, распространено убеждение, что евреев просто переселяют. Эстония уже очищена от евреев. В Латвии оставались 29 500 евреев, которых в Риге снизили до 2 500. В Дюнебурге еще живет 962 еврея необходимые для неотложных работ»
Я пропускаю несколько параграфов и продолжаю:

«В Литве в Каунасе еще 15 000 евреев, в Шауляе 4 500, и в Вильнюсе еще 15 000, которые также необходимы для работы. В Белоруссии евреев зачистили. Число евреев в части страны, которая передана под гражданское управление насчитывает 139 000. В то же время 33 210 евреев расстреляны айнзатцгруппами полиции безопасности и СД».
Я теперь пропускаю оставшуюся выдержку и продолжу читать другой документ. Этот датирован, «Берлин, 23 апреля 1942», и показывает неразборчивые инициалы чернилами. Он содержит заглавие «Начальник полиции безопасности и СД, IV A 1», и несколько номеров. Он содержит обозначение «Совершенно секретно». Это документ, который подписан Гейдрихом и который показывает дату получения 28 апреля 1942, в списке рассылки на 14 — м месте, «Высшему руководителю СС и полиции, группенфюреру СС, доктору Кальтенбруннеру, Вена».

Теперь я прочту на странице 11 доклада, и прочту выдержку озаглавленную «В. Евреи»:

«Различные методы были использованы при решении еврейской проблемы в различных секторах фронта. Поскольку большая часть восточной территории свободна от евреев и поскольку осталось немного евреев, помещенных в гетто, которые требуются для наиболее неотложной работы, задачей полиции безопасности и СД было сгонять евреев в основном прячущихся в стране. Неоднократно арестовывались евреи, которые покидали гетто без разрешения или которые не носили еврейской звезды. Среди прочих, три еврея отправленных из Рейха в гетто Риги и сбежавшие, были захвачены полицией и публично повешены в гетто. В ходе крупномасштабных антиеврейских операций 3 412 евреев в Минске, 302 в Вилейке, и 2007 в Барановичах были расстреляны…»
Теперь я пропущу три параграфа и продолжу:

«В дополнение к принятию действий против отдельных евреев, которые известны своей политической или уголовной деятельностью, задачей полиции безопасности и СД, в целом очищать крупнейшие города на оставшихся территориях Восточного фронта. Таким образом, в одном Ракове 15 000, и в Артемовске 1224 евреев были расстреляны, так что там больше нет евреев. В Крыму 1000 евреев и цыган были казнены».
Это все.

Амен: Подсудимый, вы всё еще безрассудно говорите Трибуналу, что вы ничего не знали об операциях этих айнзатцгрупп до того как стали начальником РСХА?

Кальтенбруннер: В верхнем правом углу документа можно четко прочесть «высший руководитель СС и полиции…»

Председательствующий: Ответьте на вопрос, и затем вы сможете посмотреть на документ. Вы всё еще говорите, что ничего не знали об этих айнзатцгруппах?

Кальтенбруннер: У меня нет сведений о содержании этого документа. Я хочу отметить, что управление инспектора общественной полиции направило это письмо 22 октября 1941. Технические доклады о боях на Восточном фронте и операциях полиции безопасности и СД, которые готовились тогда, основывались на приказах отданных Гиммлером или Гейдрихом, а не на моих приказах. Никоим образом этот документ не показывает моего отношения к вопросу. Если в списке рассылки все высшие руководители СС и полиции и все ведомства, которым направлялись эти технические доклады, я не отношу это к подтверждению того, что эти ведомства, то есть все эти люди, которые работали в этих ведомствах — должны были необходимо знать о них. Вы не можете предполагать знание от действительно получаемых докладов касающихся территорий над которыми чиновники не имели юрисдикции или какого-нибудь влияния. Сегодня нет сомнений, что эти преступления совершались на Востоке. Но то, что это подтверждает, что они были в сфере моего влияния, либо в правовой или административной сфере, и я одобрял их, и мог остановить их; все это я абсолютно отрицаю.

Амен: Подсудимый, это просто одна из серий обычных ежемесячных докладов, копию которого отправляли каждый месяц. Это не факт, да или нет?

Кальтенбруннер: Я не знаю, как часто такие доклады приходили. Я сегодня вижу этот доклад впервые. Конечно, нельзя отрицать, что такие доклады из всех боевых зон касались также полиции безопасности, или операций полиции порядка, или опыта Вермахта и принимались и рассылались по всему Рейху.

Амен: Хорошо, мне достаточно. Вы знаете о письме, написанном вашим представителем, о розыске доказательств от вашего имени?

Кальтенбруннер: Я еще не обсуждал такое письмо с моим защитником. Пожалуйста, попросите его проинформировать меня об этом письме.

Амен: Что же, вы не знакомы с фактом, что он написал письмо мэру Ораниенбурга рядом с Берлином и получил ответ на письмо, отправленное по вашему поручению?

Кальтенбруннер: Нет. Пожалуйста, спросите его. Он мне ничего не говорил об этом.

Амен: Итак, тогда я отошлю вас к документу номер…

Председательствующий: Полковник Амен, вы вправе вмешиваться в профессиональные вопросы между подсудимым и его защитником?

Амен: Я уверен в этом примере, Ваша Честь, потому что письмо было отправлено нами прямо адресату письма, с ожиданием, что оно будет использовано нами. Это не конфиденциальное сообщение. Это было письмо…

Председательствующий: Вы позволите Трибуналу взглянуть на письмо?

Амен: Да, сэр.

Кауфман: Господин Председательствующий, я впервые слышу об этом вопросе. Если документ адресован мне, могу я, вероятно, посмотреть на него, прежде чем он станет частью этого суда?

Амен: Конечно.

Председательствующий: Да, определенно, позвольте сначала ему посмотреть.

Амен: Если Ваша Честь позволит…

Кауфман: Могу я объяснить это господин Председательствующий?

Председательствующий: Что же, мы лучше послушаем полковника Амена сначала, потому что он хотел приобщить документ.

Кауфман: Могу я сначала сказать, что-нибудь?

Председательствующий: Да, доктор Кауфман, что вы хотите сказать?

Кауфман: Вероятно, Трибунал уже отмечал, что я…

Председательствующий: Мы не видели документа.

Кауфман: Я видел документ.

Председательствующий: Я сказал, что мы еще не видели его. Мы позволили вам посмотреть на него сначала с целью, чтобы вы могли сделать какое-нибудь возражение, прежде чем вы увидим его, и затем мы посмотрим на него.

Кауфман: Да, я понял господин Председательствующий, у меня мнение, что это нечестное нарушение прав и обязанностей немецкой защиты. Весь мир может прочитать документ. Это запрос, который адресован мэру в Ораниенбурге. Ораниенбург был крупным концентрационным лагерем. Поскольку, согласно соглашению с моими коллегами, у меня была задача разъяснить вопрос «осведомленности немецкого народа» я отправил это письмо содержащее вопросы, которые каждый мог прочесть в мэрии и запрашивал ответы на эти вопросы. Моим намерением было представить эти ответы, если бы возник повод, Трибуналу. Те же вопросы направились в другие города, и я уже представил эти документы для перевода и должен был представить их Трибуналу. Но это невозможное положение дел, чтобы письмо защитника и ответ, данный этому защитнику должен быть раскрыт обвинением.

Председательствующий: Секунду, доктор Кауфман. Но документ, что полковник Амен представлял в качестве доказательства не ваше письмо мэру Ораниенбурга ни его ответ вам.

Амен: Да, это так.

Председательствующий: Прошу прощения, я думал вы сказали оно было направлено обвинением.

Амен: Я сказал, что копия была отправлена обвинению. Как я это понимаю, не только лицу получившему его — не было сопроводительного письма — но также направлялось британскому обвинению в письме датированном 2 апреля 46-го от мэра Вурмзера.

Председательствующий: Теперь я понял. Я не думаю, что вы раньше говорили это была копия. Я понял, что оно могло быть отправлено вам по ошибке. Если была копия письма, которая отправлена доктором Кауфманом, тогда ясно чем она была.

Амен: Таково моё понимание сэр. И конечно, эта копия письма, но я знаю о привилегиях его конфиденциальности…

Председательствующий: Что вы подразумеваете под «копией его письма»? Копию письма направленного доктором Кауфманом?

Амен: Отправленного доктором Кауфманом мэру Ораниенбурга и копию ответа данного мэром доктору Кауфману; и я думаю, вы увидите, если Ваша Честь прочтет ответ, как оно попало в наше внимание.

Кауфман: Могу я пожалуйста добавить одну вещь, только два или три предложения? Я считаю представление этих двух документов особенно грубым нарушением прав защиты. Защита не имеет возможности просматривать документы обвинения, и никогда нам не случалось представлять документы обвинения Трибуналу, для нашего преимущества. Это исключительно вопрос между мной, отправителем письма, и ведомством, ответившим на него; как это возможно для обвинения позволять вмешиваться в такие совершенно личные вопросы? Я не думаю, что это честно.

Амен: Итак, если Ваша Честь позволит, я думаю я могу это прояснить. Это письмо, от мэра Вурмзера британскому обвинению датированное 2 апреля 46-го, и оно гласит следующее:

«Прилагаем оригинальную переписку относительно Ораниенбурга. Согласно вашему запросу, я удостоверился, что эта переписка была получена следующим образом. Он пришла адресованная обвинению и была доставлена в генеральный секретариат. Оригинал был видимо, направлен прямо доктору Кауфману и отправитель, мэр Ораниенбурга, господин Клауссман, направил в тоже время копию обвинению, которое не только включало ответ, но также письмо, которое было отправлено ему доктором Кауфманом»
Председательствующий: Да, я думаю, мы теперь понимаем обстоятельства.

Амен: Так что я думаю она была направлена обвинению для той цели с которой я намеревался использовать его.

Председательствующий: Полковник Амен, помимо вопроса привилегии между защитником и его клиентом, вы говорите, что этот документ, который письмо по — видимому лично адресованное доктору Кауфману, копию которого послали вам в доказательства?

Амен: Потому что Ваша Честь, письмо, которое точно такого же характера включено в документальную книгу этого подсудимого. Другими словами, этот подсудимый заявлял это положение для своей защиты. Он не читал письма.

Председательствующий: Это не совсем то положение. Это письмо доктору Кауфману у которого есть копия, это не подразумевается как клятвенное заявление.

Амен: Это не клятва; нет сэр.

Председательствующий: Как оно тогда стало доказательством? Свидетеля нет здесь.

Амен: У него такое же доказательственное значение, что и у многих писем представленных здесь в доказательствах. Фактически, я думаю это таких существенно много, потому что письмо от чиновника, от мэра, который проводил опрос и убежден, я считаю одним из самых важных вопросов в деле — а именно, либо…

Председательствующий: Нет, я не хочу сейчас слушать, что есть в письме.

Амен: Я не думаю об иной вещи, что более уместна чем это письмо, или более важна, для представления этому суду, в особенности когда оно — что же, вы не хотите, чтобы я вдавался в подробности — в особенности, когда это что — то, что подсудимый сам противопоставил для своей защиты, и который теперь…

Председательствующий: Но он не представил его в своей защите.

Амен: Что же, я скажу, он представил это письмо в своей документальной книге, так что, оно точно возникло бы, когда подсудимый заявлял о возражениях по своим документам. Но даже помимо этого, мне кажется, что это один из важнейших вопросов этого дела.

Я не буду охарактеризовывать его словами, поскольку Ваша Честь не желает этого, но я вряд ли думаю о чем-либо более подходящем, чем этот вопрос в форме официального сообщения.

Председательствующий: Полковник Амен единственный вопрос, который я задал вам был, как этот документ, который не клятвенный документ, поступил в доказательства. Как это выглядит для свидетеля на перекрестном допросе?

Амен: Что же, так как это официальное сообщение, сэр, его защитнику. В рамках его официальных обязанностей как мэра — это часть его работы.

Председательствующий: Да, доктор Кауфман.

Кауфман: Господин Председательствующий, я не желаю говорить о вопросе процедуры. Я просто хочу отметить, что письмо…

Председательствующий: Секунду.

Кауфман: Я не хочу долго заниматься с вопросом процедуры, который мы затронули прямо сейчас, но я желаю утверждать, что эти два документа ничего не имели с делом Кальтенбруннера как таковым. Как я уже сказал, любой может посмотреть на документ; но поскольку этот документ ничего не имеет к Кальтенбруннеру, оно со своей стороны не имеет ценности как доказательство.

Амен: Что же, оно имело дальнейшее доказательственное значение, Ваша Честь, в том, что если вопросы на которые ссылается письмо известны, как описано в письме людям Ораниенбурга, уверен лицо которое занимало позицию начальника РСХА в Германии должно было точно иметь сведения, которые были у людей небольшой деревни.

Председательствующий: Мы прервемся.

(Объявлен перерыв)

Председательствующий: Трибунал решил, что документ недопустим.

Амен: Это был мой последний документ, Ваша Честь; так завершен перекрестный допрос, за исключением одной вещи. Есть свидетель по имени Хёсс, который вызван по поручению подсудимого, и через которого я хочу представить два экземпляра. Однако, если его не вызовут, тогда я хочу приобщить эти экземпляры через этого подсудимого. Так что я жду сможем ли мы получить четкое заявление о том вызывает ли защита свидетеля Хёсса или нет.

Председательствующий: Доктор Кауфман, вы предлагаете вызвать Хёсса?

Кауфман: Да.

Председательствующий: Что у вас.

Кауфман: У меня больше нет вопросов к подсудимому.

Председательствующий: Я боюсь не услышал, что вы сказали доктор Кауфман.

Кауфман: У меня больше нет вопросов.

Председательствующий: Тогда подсудимый может вернуться на свое место. Подождите, подождите!

Смирнов (помощник обвинителя от СССР): Постойте минуту — останьтесь! Господин Председательствующий у нас есть несколько вопросов к подсудимому.

Председательствующий: Полковник Смирнов, мы поняли ранее, что обвинение согласовало, что будет только один перекрестный допрос подсудимого Кальтенбруннера.

Смирнов: Мы желаем попросить Трибунал позволить нам поставить подсудимому несколько вопросов, которые не займут много времени, но которые совершенно незаменимы для дальнейшего опроса.

Председательствующий: По мнению Трибунала, я думаю, вы знаете сами устанавливалось заранее, какие вопросы незаменимы и тогда они ставятся представителем, который проводит перекрестный допрос. Такова общая схема.

Сэр Дэвид, когда вы видели этот вопрос, вы не сказали, что все обвинители согласовали, что касается этого подсудимого, что он должен допрашиваться только одним?

Максвелл-Файф: Ваша Честь, таково было положение. Я понимаю, что советская делегация имеет специальные пункты, и они зададут вопросы и дело Трибунала поставят ли они их. Вот о чем меня проинформировали мои советские коллеги.

Председательствующий: Господин Дюбост?

Дюбост (заместитель главного обвинителя от Французской республики): Мое пояснение будет очень кратким, господин Председательствующий. В принципе, обвинение доверяет одному человеку задать все вопросы. Однако, невозможно, в целом для расследования и допроса осуществлять обвинение одним человеком, только потому, что мы представляем четыре разных нации, которые имеют не расходящиеся, но индивидуальные интересы. Единственное лицо уполномоченное говорить в интересах нации это представитель нации. Я думаю, следовательно, что Трибунал должен позволить нам время от времени задавать вопросы, когда мы просим об этом.

Председательствующий: Господин Дюбост, вы не ходатайствуете о третьем перекрестном допросе; вы просто говорите про общие принципы?

Дюбост: Господин Председательствующий, это вопрос принципа. Обвинение ограничило само себя с целью экономии времени, но оно просит Трибунал разрешить менять, когда это необходимо, порядок для представления интересов страны.

Я не задам, какие-либо вопросы, которые могут пересечь меня с допросом моего коллеги из Соединенных Штатов; я не желаю тормозить слушания. Однако, я думаю, что Трибунал может рассказать нам, что в принципе нам оставили право задавать вопросы, касающиеся наших стран, особенно поскольку мы в одиночку уполномочены представлять наши интересы и они не могут быть переданы в компетенцию одного из наших коллег.

Председательствующий: Полковник Смирнов, вы можете сообщить Трибуналу о вопросах, которые вы хотите задать?

Смирнов: Вчера, когда подсудимый отвечал на вопросы полковника Амена и отрицал свое участие в уничтожении евреев в Варшавском гетто, он утверждал, что начальник полиции в оккупированной Польше, Крюгер был якобы прямо подчинен Гиммлеру и совсем не имел связи с Кальтенбруннером. В польских документах, которые мы только, что получили, и в связи с которыми советская делегация изменила предварительно принятый порядок, в этих польских документах есть…

Председательствующий: Я понял этот пункт. Есть другие пункты?

Смирнов: Второй пункт ссылается на другой документ уже представленный советской делегацией, и этот пункт не освещался в предыдущем вопросе; но он интересен с точки зрения ранее представленных документов. В этом отношении эти два вопроса, что я желаю задать подсудимому.

Председательствующий: Вы осведомлены, что мы прервемся в половине 12 для цели разобраться с документами подсудимого Розенберга, но вы можете провести перекрестный допрос по этим пунктам как можно быстрее.

Смирнов: Я уверен, господин Председательствующий, что мы способны закончить перекрестный допрос за 15 минут.

Председательствующий: Очень хорошо.

Смирнов: Свидетель, полковник Амен вчера представил Трибуналу документ, который раскрывал ваше активное отношение к ликвидации Варшавского гетто. Вероятно, вы можете рассказать нам под чьими приказами была полиция. Опровергая этот документ вы долго поддерживали тот факт, что начальники полиции на оккупированных территориях были прямо подчинены рейхсфюреру СС Гимллеру и ничего не имели с вами.

Вы настаиваете на этом заявлении?

Кальтенбруннер: Да, но оно должно быть дополнено. Я также вчера сказал, что высший начальник СС и полиции в генерал — губернаторстве был подчинен Гиммлеру и что, наоборот, руководители СС и полиции небольших округов были подчинены ему.

Смирнов: Вероятно, вы можете рассказать нам кому подчинялись сотрудники полиции?

Кальтенбруннер: Командиры полиции безопасности, полиции порядка, и Ваффен — СС были подчинены высшему начальнику СС и полиции. Они были также подчинены начальникам СС и полиции в небольших округах.

Смирнов: Вероятно, вы также можете вспомнить ваше второе заявление, когда вы объявили себя противником крайних мер Крюгера к польским евреям, и что вы пытались от него избавиться.

Кальтенбруннер: Я заявлял, что я согласился с Франком в пользу освобождения Крюгера — то есть, с его переводом из генерал — губернаторства.

Смирнов: Я хочу вручить дневник Франка подсудимому.

(Документ был передан подсудмому)

Перевернем страницу 13, где упоминается Крюгер, и затем на страницу 16. На странице 16, я должен зачитать три абзаца. Читайте и проверяйте, если они правильно переведены. «Нет сомнений» — сказал Крюгер — «что устранение евреев также имело благоприятный эффект по умиротворению …»

Кальтенбруннер: Этот отрывок не представлялся мне. У меня на руках страница 13 документа.

Смирнов: Что же, тогда, мы должны показать вам страницу 16, начинающуюся со слов «Нет сомнений…» я начну снова:

«Нет сомнений, что устранение евреев также имело благоприятный эффект по умиротворению. Для полиции это была одна из её тяжелейших и наиболее нежелательных задач; но она осуществлялась по приказу Фюрера, поскольку была необходимой в интересах Европы».
Я опущу один параграф и попрошу вас сделать то же самое:

«Можно было заставить устранить евреев из военной промышленности и из всей промышленности и фабрик военного и экономического характера если их исключительно задействовали бы на важной военной работе. В таких случаях евреи бы собирались в крупные лагеря и оттуда направлялись на фабрики боеприпасов. Однако, рейхсфюрер СС, пожелал, чтобы задействование этих евреев было также остановлено. У него был долгий разговор по этому предмету с генерал — лейтенантом Шиндлером у которого тоже мнение, что это желание рейхсфюрера СС не может быть полностью исполнено. Есть среди еврейских рабочих специалисты, опытные механики, и другие квалифицированные сотрудники, которых нельзя заменить поляками»
Я обращаю ваше внимание на следующее предложение:

«Он поэтому попросил обергруппенфюрера СС, доктора Кальтенбруннера, описать ситуацию рейхсфюреру СС и попросить его избежать устранения этих квалифицированных еврейских рабочих. Физически подготовленные евреи передадутся промышленности, так называемые «Маккавеи», которые работают великолепно, как и женщины рабочие, которые подтвердили себя физически сильнее чем мужчины евреи. Мы опытны в таких же условиях по очистке Варшавского гетто. Кстати, та задача очень сложная».
Я опущу предложение и процитирую следующее:

«Там также подтвердилось, что еврейки, с оружием в руках, боролись с Ваффен — СС и полицией до конца».
Эти отрывки не подтверждают, что Крюгер считал вас своим командующим офицером, и что когда большинство евреев уже убили в Польше и только небольшое число хороших специалистов оставалось, Крюгер обратился к Гиммлеру — посредством вас, в качестве своего начальника — чтобы позволить евреям жить? Здесь не содержится свидетельства факта, что Крюгер считал вас своим начальником и действовал посредством вас?

Кальтенбруннер: Нет, господин обвинитель. Этот документ напротив, подтверждает нечто совершенно противоположное. В первую очередь, он сам говорит здесь, что эвакуация Варшавского гетто проходила ранее; во — вторую очередь, он говорит, что он просил меня пойти к Гиммлеру и поспорить с ним. Что я сказал Гиммлеру не содержится в документе; и факт в том, что по этому поводу, я впервые сказал Гиммлеру «Итак я знаю, что происходит» и протестовал против этого, не появляется в этом документе. Но уверен, мне должны дать возможность объявить и подтвердить, что я предпринимал шаги против этой акции; и если вы допросите Франка или свидетелей…

Смирнов: Секунду, вы уже упоминали это подсудимый.

Кальтенбруннер: Я не закончил. Я еще не закончил с этим положением. Если вы спросите свидетеля по вопросу «генерал — губернаторства», вы обнаружите точно так, по этому поводу, что я нанес свой первый визит только в генерал — губернаторство, и что я осознал и понял, что стало предметом спора с Гиммлером. Вы не можете обвинить меня, с одной стороны, в знании этих вещей не давая мне, с другой стороны возможности описать какой была моя реакция. За последние 2 года войны, обстоятельства поместили меня в положение где я не мог быть способен видеть, что происходило в Рейхе и позднее, ближе к концу, также и в генерал — губернаторстве. Но вы не даете мне возможности объяснить, как я реагировал, я человек, которого неудача привела на такую должность в конце войны.

Смирнов: Один небольшой момент. Но почему Крюгер действовал посредством вас?

Кальтенбруннер: И далее, этот документ не указывает каким-либо образом, в каком качестве я был там; ни разу не упоминается, что я был там как его полицейский начальник. Он только знал меня, что естественно, как начальник разведывательной службы, я очень часто докладывал Гиммлеру. Так что он попросил меня по этому поводу сделать такие доклады. Но Крюгер был — это точно показано в документе-государственным секретарем системы безопасности в генерал — губернаторстве. Он был государственным секретарем там, и в качестве государственного секретаря он подчинялся генерал — губернатору, и как государственный секретарь…

Председательствующий: Вы слишком быстры, и вы произносите речь.

Кальтенбруннер: … и как государственный секретарь по полицейским вопросам в генерал — губернаторстве, он был, конечно, непосредственно подчинен Гиммлеру. Что могло быть…

Смирнов: Я прошу вас ответить кратко: Крюгер просил вас доложить Гиммлеру по этому предмету или нет? Это единственное о чем я вас спрашиваю.

Кальтенбруннер: Насколько я знаю, эта встреча была крупной встречей административных служащих и каждого, кто был ближе к Фюреру или Гиммлеру просили…

Смирнов: Скажите мне «да» или «нет»; Он просил вас доложить, или нет?

Кальтенбруннер: Я этого не знаю.

Смирнов: Так что вы не знаете. Тогда я задам вам второй вопрос.

Кальтенбруннер: Дословно я мог только…

Смирнов: Секунду.

Кальтенбруннер: Вы не позволяете мне закончить.

Председательствующий: Что вы сказали в последнем вопросе? Это не был вопрос «Вы отправились туда»? Полковник Смирнов?

Смирнов: Я ставлю другой вопрос, господин Председательствующий.

Председательствующий: Я спросил вас, о чем был последний вопрос.

Смирнов: Я задал следующий вопрос, господин Председательствующий: Крюгер докладывал Гиммлеру через Кальтенбруннера? Я просил подсудимого ответить «да» или «нет» и избегать речей.

Председательствующий: Каким был ваш последний вопрос?

Смирнов: Крюгер просил Кальтенбруннера доложить Гиммлеру по этому вопросу. Мой второй вопрос-господин Председательствующий, вы спрашиваете про мой второй вопрос?

Председательствующий: Я хотел от него ответа на ваш вопрос. Скажите ему на какой вопрос хотите ответа. Не спрашивайте его дважды; поставьте один вопрос. Вы слышите, что я говорю?

Смирнов: Да, господин Председательствующий.

Председательствующий: Поставьте ему один вопрос, и посмотрите сможет ли он попытаться дать его.

Смирнов: Крюгер просил, чтобы это доложили Гиммлеру, и что он сказал?

Кальтенбруннер: Возможно, что он попросил меня, но не как вышестоящего. Вы должны понимать, что это был за тип собрания; что должно также стать видимым из его дневника. Я не был там в качестве начальника полиции безопасности, или как начальник Крюгера; но Крюгер, как и дюжина остальных людей, докладывал о ситуации с продовольствием, административной системе…

Смирнов: Я прошу вас избегать дальнейших объяснений. Вы ответили на мой вопрос, и остальное не значимо для продолжения вопроса.

Председательствующий: В чем дело доктор Зейдль?

Зейдль: Господин Председательствующий, цитирование дневника Франка зачитывается подсудимому Кальтенбруннеру. Дневник Франка содержит 42 тома и я должен предложить, чтобы обвинитель привел место из тома и дату записи, так чтобы можно было определиться со связью.

Председательствующий: Определенно, да.

Смирнов: Здесь есть точное указание: Это совещание 31 мая 1943 в Кракове озаглавлено «техническое совещание..» Документ зарегистрирован как экземпляр номер США — 613, документ номер 2233 (аа)-ПС.

Председательствующий: Предполагается, что дневник имеет дату.

Смирнов: Это правильно. Это совещание проходило 31 мая 1943; здесь дата.

Председательствующий: Это то, что хотел знать доктор Зейдль.

Смирнов: У меня есть второй вопрос для подсудимого.

Председательствующий: Продолжайте.

Смирнов: Если, как говорит подсудимый, он был исключительно задействован в разведывательной работе и нигде больше, тогда он считал покупку иранских выборов и получение от Риббентропа 1 миллиона томанов для отправки агентам разведывательной работой?

Кальтенбруннер: Я точно ничего не имел с покупкой голосов в Иране; но я признаю, конечно, что агенты моей разведывательной службы работали в Иране.

Смирнов: Вы просили у Риббентропа 1 миллион томанов для подкупа?

Кальтенбруннер: Нет, у меня имелись существенные средства, чтобы самому платить агентам.

Смирнов: Это письмо содержащее подпись Кальтенбруннера уже представлялось Трибуналу, в качестве экземпляра номер СССР — 178, в ходе перекрестного допроса Риббентропа. В этом письме сделано упоминание о передаче 1 миллиона томанов. Подсудимый отрицает это доказательство, которое сам Риббентроп признал?

Кальтенбруннер: Я уверен, что я не требовал каких-либо денег от Риббентропа, потому что у меня были деньги. Покажите мне письмо. Это могло быть вполне возможно. В моём распоряжении были существенные средства для разведывательной службы.

Смирнов: Оригинал этого письма уже представлялся Трибуналу в ходе допроса Риббентропа. У нас есть, только копия, но оригинал, конечно, можно незамедлительно представить из документальной комнаты. Там говорится:

«С целью оказать решающее влияние на результаты выборов, 400 000 томанов нужны для взяток в Тегеране и по крайней мере 600 000 томанов для остального Ирана».
Письмо заканчивается следующим:

«Я прошу вас коротко мне сообщить, возможно, будет получить 1 миллион томанов для министерства иностранных дел.

Будет возможно перевести эти деньги людям, которые отправят их на самолете.

«Хайль Гитлер. Ваш преданный Кальтенбруннер, обергруппенфюрер СС».

Содержание этого письма совершенно определенно. Риббентроп узнал письмо. Вы отрицаете показания Риббентропа?

Кальтенбруннер: Не в последнюю очередь, но я хочу добавить следующее, что касается этого документа. Я не могу помнить его просто, потому что оно было написано в управлении VI. Я не знаю содержания — не знал его до сих пор. Я совершенно уверен, что я подписывал его, потому что это письмо министру Рейха, которые конечно, в силу факта, я подписывал лично. Что о самом предмете, я благодарен, что последний вопрос в этом перекрестном допросе это вопрос, который относится к сфере моей настоящей деятельности. Вы первый обвинитель, которому я благодарен насчет этого, и который, наконец, больше не отрицает факт, что мои агенты и моя деятельность распространялась вплоть до Ирана.

Смирнов: Это ваша подпись?

Кальтенбруннер: Да.

Смирнов: У меня больше нет вопросов к подсудимому, господин Председательствующий.

Председательствующий: Что за документ вы представляли ему?

Смирнов: Это экземпляр СССР — 178, господин Председательствующий.

Председательствующий: 178?

Смирнов: Это письмо Кальтенбруннера адресованное фон Риббентропу, министру иностранных дел, датированное 27 июня 1943.

Председательствующий: Очень хорошо. Спасибо. Итак, Трибунал займется документами доктора Тома по Розенбергу. Обвинение готово? Вы готовы господин Додд?

Титул