Содержание
«Военная Литература»
Первоисточники

Допрос Германа Геринга защитой

(Из стенограммы заседаний Международного Военного Трибунала от 13-22 марта 1946)

Восьмидесятый день
Среда — 13 марта 1946
Вечернее заседание

Доктор Штамер: С разрешения Уважаемого Трибунала, я прошу провести допрос бывшего рейхсмаршала, подсудимого Германа Геринга.

(Подсудимый Геринг встает)

Председательствующий: Представьтесь, пожалуйста.

Герман Вильгельм Геринг (подсудимый): Герман Геринг.

Председательствующий: Повторите за мной следующую клятву: Я клянусь Господом — Всемогущим и Всевидящим — что я буду говорить правду и ничего кроме правды.

(Свидетель повторяет клятву на немецком)

Председательствующий: Если желаете, можете сесть.

Штамер: Когда и где вы родились?

Геринг: Я родился 12 января 1893 г., в Розенхайме, Бавария

Штамер: Расскажите Трибуналу о периоде в вашей жизни до начала Мировой войны, вкратце, пожалуйста.

Геринг: Обычное образование, сначала домашний учитель; затем кадетский корпус, после офицерская служба. Несколько моментов были особенно важны для моего дальнейшего развития: мой отец занимал должность первого губернатора юго-западной Африки; в это время у него были связи с Сесилом Родсом и старшим Чемберленом; затем привязанность отца к Бисмарку; опыт моей юности, половина которой прошла в Австрии, уже тогда я почувствовал привязанность к ней, и к ее родственному народу. В начале Мировой войны я служил лейтенантом в пехотном полку.

Штамер: В каком звании вы участвовали в первой мировой войне?

Геринг: Как я только, что сказал, сначала я был лейтенантом в пехотном полку в ходе так называемого Пограничного сражения. С октября 1914 я служил высотным корректировщиком. В июне 1915 я стал пилотом, сначала разведывательного самолета, затем короткое время бомбардировщика, и осенью 1915 г. я стал летчиком-истребителем. Я был серьезно ранен в воздушном бою. После выздоровления я стал командиром истребительной эскадрильи, и после гибели Рихтгофена я стал командиром знаменитой «Эскадрильи Рихтгофена»

Штамер: Какими наградами вы были награждены?

Геринг: Сначала Железным Крестом второго класса, потом Железным Крестом первого класса, Церенгенским Львом с мечами, Орденом Карла Фридриха, Гогенцоллерном с мечами третьего класса, и наконец Орденом Pour le Mеrite, который являлся наивысшей наградой.

Штамер: Расскажите Трибуналу, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Гитлером.

Геринг: Прежде всего, я хотел бы обратить внимание на следующее. После поражения в Первой Мировой Войне, я был демобилизован вместе с эскадрильей. Я отказался служить в Рейхсвере, потому что с самого начала я был противником республики, которая возникла в результате революции; такая служба противоречила бы моим убеждениям. Вскоре я отправился заграницу, чтобы найти себе занятие. Но через несколько лет, решил вернуться обратно. Поначалу, я проводил время в охотничьем домике, там же обучался. Я искал способ принять участие в решении проблем моей страны. При этом я не мог и не хотел служить в качестве офицера по причинам указанным выше. Чтобы заложить фундамент для дальнейшей деятельности, я поступил в Университет Мюнхена в целях изучения истории и политологии. Я поселился по соседству с Мюнхеном и купил дом для своей жены. Однажды, в воскресный день октября или ноября 1922 г., когда стало известно об очередном требовании стран Антанты выдать наших военных руководителей, состоялась акция протеста — я пошел на данную акцию, лишь в качестве зрителя, не участвуя, как либо в её организации. Выступало множество ораторов от разных партий. Под конец предложили выступить Гитлеру. Я слышал про него ранее, и теперь хотел послушать лично, что он говорит. Он отказался выступать, и чистой случайностью было то, что я находился рядом, когда он озвучил причины своего отказа. Он не хотел нарушать единодушие толпы; Не считал возможным присоединяться к хору этих марионеток буржуазных пиратов. Он считал, что организация протестов бессмысленна, до тех пор, пока он не имеет достаточной поддержки. На меня это произвело глубокое впечатление, я был того же мнения.

Я узнал, что вечером следующего понедельника, смогу услышать речь Гитлера, так как он проводит митинги по вечерам каждого понедельника. Я пошел туда, и там Гитлер говорил о событиях на демонстрации, про Версаль, Версальский договор, денонсацию Версаля.

Он говорил, что такие пустые протесты, как воскресный не имеют смысла — они только уводят в сторону от реальной повестки дня — от того, что протест имеет силу лишь в условиях, когда он имеет реальную поддержку. До тех пор пока Германия не окрепла такие выступления, бесцельны.

Такое убеждение слово в слово совпадало с моей позицией. Через несколько дней я пошел в штаб НСДАП. В это время я ничего не знал о программе партии, и ничего больше, кроме того, что это маленькая партия. Я присматривался и к другим партии. Когда проходили выборы в Национальное Собрание, по совершенно неполитическим причинам, я голосовал за демократов. Затем, когда я понял, за кого проголосовал, я некоторое время избегал политики. Теперь же, я увидел человека, у которого была ясная и определенная цель. Для начала я хотел поговорить с ним, и предложить свою помощь. Он принял меня сразу, и после моего представления, он заявил, что наша встреча это знак судьбы. Мы сразу стали говорить с ним о вещах близких нашим сердцам — о поражении отечества, и о том, что мы не можем смириться с ним.

Главной темой беседы было обсуждение Версаля. Я сказал ему, что я в его полном распоряжении, и я приложу все свои усилия и возможности для работы, в важнейшем и решающем, по моему мнению, вопросе: борьбе против Версальского договора.

Второй момент, который меня сильно впечатлил, и который я глубоко осознал, как основное условие, был тот факт, что он объяснил мне в подробностях, о том, что невозможно в нынешних условиях сотрудничать только с элементами, которые провозгласили себя национальными — будь то, так называемые политические национальные партии или те, кто называли себя националистами, или отдельные клубы, боевые организации, такие как Корпус Свободы, и. т. д. — только с этими людьми невозможно было начать восстановление сильной национальной воли, до тех пор, пока массы немецких трудящихся противостоят данной идее. Только тот мог победить, кто увлек бы за собой массы немецких трудящихся. Эта идея могла получить поддержку, только при условии осознания широкими массами необходимости освободиться от невыносимых оков Версальского договора и такое было достижимо только путем сочетания националистической концепции и социальных задач.

Он разъяснил мне прекрасную и глубоко обоснованную концепцию Национал-социализма; объединение двух концепций, национализма с одной стороны и социализма с другой, которое должно было убедить истинных сторонников национализма, что социализм это тоже национализм. Если можно так выразиться мир буржуазии и мир марксистского социализма. Мы должны были прояснить эти концепции и с помощью союза двух идей, создать новое средство для реализации этих замыслов.

Затем мы перешли к практической стороне вопроса, относительно, которого он в первую очередь, просил меня поддержать его точку зрения. Внутри партии, такой небольшой которой она являлась, он отобрал людей, которые были убежденными сторонниками, и кто был готов в любой момент полностью и бесповоротно посвятить себя целям распространения идеи.

Он сказал, о том, чтобы я был в курсе того насколько были сильны марксизм и коммунизм в тот момент, и что он столкнулся с необходимостью противостоять физическому насилию на митингах, лишь противопоставив этом силу; для этих целей он создал СА. Руководители были слишком молоды, и он уже долго хотел найти руководителя, который бы отличился в ходе недавней войны, и обладал бы необходимым авторитетом. Он давно пытался найти летчика или подводника, награжденных «Pour le Merite» и теперь с моим приходом, считал особой удачей, что я последний командир «Эскадрильи Рихтгофена», представил себя к его услугам.

Я сказал, что для меня не очень удобно занять сразу же руководящую должность в партии, так как это могло выглядеть, что я пришел только ради должности. Наконец мы решили, что месяц или два, я буду оставаться в тени и приму руководство только после этого, но при этом я постараюсь немедленно использовать свое влияние. Я согласился с этим, и таким образом я стал соратником Адольфа Гитлера.

Штамер: Когда это произошло?

Геринг: В конце октября или в начале ноября 1922 г.

Штамер: В конце октября?

Геринг: Или в конце октября или в начале ноября 1922.

Штамер: И затем вы официально вступили в партию?

Геринг: Да, это была та же дата. Через несколько дней я вступил.

Штамер: Какие задачи ставил перед вами Гитлер, скажем, до ноября 1923 г.

Геринг: Задачи вытекали из моей должности, которая в это время именовалась, как «Командир СА». Поначалу важным было превратить СА в стабильную организацию, дисциплинировать её, и сделать её надежным подразделением способным выполнить в любой момент приказы мои или Адольфа Гитлера. До этого она была чем-то вроде клуба очень активных людей, в котором при этом отсутствовала необходимая организация и дисциплина.

Я стремился с самого начала привлекать в СА тех членов партии, кто был достаточно молод и идеалистичен, и готов был тратить свое время и энергию на эти цели. В это время все было непросто для этих храбрецов. Нас было мало, а врагов гораздо больше. Даже в эти дни они сталкиваются с существенными препятствиями и страдают от многих вещей.

Во-вторых, я начал искать пополнение в рабочей среде, я был уверен, что смогу привлечь многих из них.

В то же время, мы видели, что партийные митинги, которые в основном ограничивались Мюнхеном, Верхней Баварией, и Франконией, проводились удовлетворительно, и неприятности предотвращались. В большинстве случае мы были успешны. Но иногда мы сталкивались с сильными группами наших противников.

Как одна, так и другая сторона имели оружие, оставшееся после войны, возникали иногда критические ситуации, и в некоторых случаях нам приходилось отправлять отряды СА, как подкрепление для местных организаций.

В течение 1923 г., различия между Баварией и Рейхом становились все сильнее. Любой мог заметить, что баварское правительство, старалось проводить политику отличную от политики правительства Рейха. Правительство Рейха было заражено марксизмом, в то время как Баварское правительство было свободно от этого, оно было буржуазным.

Внезапно Баварское правительство было полностью заменено, когда генерал-губернатор — думая он назывался именно так — или, что то вроде того, был назначен в Баварию. Это был фон Карр, кому подчинялось Баварское правительство, и кому баварское правительство делегировало свои полномочия. Вскоре после этого возник конфликт в Рейхсвере. 7 дивизия Рейхсвера, расквартированная в Баварии, отказалась от своей клятвы Рейху, которую она давала на конституции Рейха — я уже не помню его имени — то есть фон Карру. Это вызвало конфликт между генералами фон Сектом и Лоссов. То же самое произошло с Баварской полицией.

Баварское правительство в то же время пользовалось доверием со стороны так называемых национальных ассоциаций, которые частично состояли из военных или полувоенных формирований, также владеющих оружием. В целом они были настроены против Берлина, и как мы выражались против «Ноябрьской республики». В этом наши позиции совпадали.

В воскресенье, перед 9 ноября, в Мюнхене проходил большой парад. Все Баварское правительство было там. Рейхсвер, полиция и патриотические ассоциации, а также мы тоже маршировали. Внезапно, мы обнаружили, что на трибуне стоит не фон Карр, а баварский крон — принц Руппрехт. Нас это сильно озадачило. У нас появились подозрения, что Бавария, хочет пойти по пути отсоединения, она может выйти из состава Рейха. Не было ничего более далекого от наших планов чем это. Мы хотели сильный Рейх, единый Рейх; и мы хотели видеть его свободным от определенных партий, а также от нынешнего руководства.

Мы разуверились в так называемом «марше на Берлин». Когда это стало определенно ясным и господин фон Карр созвал знаменитый митинг в Burgerbraukeller, настало время сорвать эти планы, и предпринять конкретные шаги в направлении плана «Великой Германии». Поэтому события 9 ноября 1923 г. возникли очень быстро. Если рассматривать лично меня, я был готов — и никогда не делал секрет из этого — принять участие в любой революции против так называемой «Ноябрьской республики» независимо от того, какой повод для этого возникнет, и кем будет инициирован, за исключением действий левых, и для этих задач я всегда готов был предоставить свои услуги.

Затем я был тяжело ранен на Feldherrnhalle — эти события хорошо известны — на этом инциденте завершилась моя первая глава.

Штамер: Когда, после этих событий, вы снова оказались рядом с Гитлером?

Геринг: Сначала я лежал в австрийском госпитале. А здесь Баварский народный суд слушал дело, касающееся 9 ноября.

Штамер: Кому предъявили обвинения?

Геринг: Гитлер был главным обвиняемым, и естественно все остальные, кто участвовал и присутствовал при этих событиях. Я находился в Верхней Баварии несколько дней в тяжелом состоянии, затем был перевезен к границе, арестован, после чего баварская полиция перевела меня в другое место. Я спрашивал Гитлера, должен ли я предстать перед судом. Он заверил меня не делать этого, и это было правильно. Таким образом, разбирательство не смогло бы проходить в закрытом режиме, так как я заявил бы, что если это будет сделано, я смогу делать публичные заявления, касающееся этого суда.

Затем после моего выздоровления, я провел около года в Италии; затем где-то еще заграницей. В 1926 или 1927 была объявлена общая амнистия для всех, кто был привлечен к ответственности за незаконные — если можно так сказать — действия, она распространялась не только на нас, но и на леваков, и крестьян, и я смог вернуться в Германию.

Я снова встретил Гитлера в 1927 г., на довольно коротком совещании в Берлине, в котором он принимал участие. Я не участвовал в работе партии тогда, скорее я даже старался держаться более независимо. В это время, я снова никак не соприкасался с Гитлером. Незадолго до майских выборов в Рейхстаг в 1928, Гитлер вызвал меня и сказал, что хотел бы видеть меня первым номером в списке кандидатов в Рейхстаг от Национал-социалистической партии, он спросил меня согласен ли я, и мой ответ был «Да», это означало расширение моего участия в работе партии…

Штамер: Один вопрос. В это время вы участвовали в работе СА?

Геринг: Нет; в это время я не занимался вопросами СА. Произошли новые назначения, и новый руководитель СА, фон Пфейфер, естественно держался за свое место и не горел желанием видеть меня занимающимся СА.

Штамер: То есть после 1923 г., у вас не было места или должности в СА?

Геринг: После 1923 моя активная работа в СА прекратилась. Но не до момента захвата власти, а позднее, до тех пор пока не были созданы так называемые почетные должности, и я не получил почетную должность, высшее звание в СА. Но вернемся в 1928, я был избран в Рейхстаг и с этого времени я стал ездить по стране, в качестве представителя партии.

СА, не помню в каком году, были реформированы и перестали ограничиваться одной Баварией, расширившись на весь Рейх.

Штамер: Были ли они запрещены после 1923?

Геринг: После 1923, они были запрещены, некоторое время.

Штамер: Когда этот запрет был снят?

Геринг: Не могу сказать точно, когда именно, но, во всяком случае, это произошло до момента моего возвращения в Германию. В любом случае, они распространились на всю Германию, и это было чрезвычайно необходимо. Партии в это время, крупнейшие из них, все имели так называемые боевые отряды. Наиболее активным был, я помню, Красный Фронт, объединение боевых отрядов коммунистов, наших крупнейших противников, с которыми у нас постоянно происходили схватки, и которые часто пытались сорвать наши митинги. Кроме того существовало Знамя Рейха, организация социал-демократов, демократической партии. Был еще Стальной Шлем; националистическая организация правых. И наконец, был наш СА, который был организацией такого же рода.

Я должен отметить, что в это время СА несли тяжелые потери. Большинство членов СА были выходцами из широких народных масс; мелких служащих, рабочих, людей которые участвовали по идеологическим причинам, жертвуя своими ночами и вечерами, не получая, что-то взамен, связав свои судьбу с отечеством. Они часто получали тяжелые ранения, многих застрелили в ходе столкновений. Они преследовались правительством. Они не могли быть чиновниками; чиновников не могли вступать в СА. Они испытывали чрезвычайное давление. Я бы хотел выразить огромное уважение и почтение этим людям, членам СА, которые не являлись, как сейчас представлено, только лишь носителями жестокости, которые, однако, скорее они приносили себя в жертву, представая перед несправедливым судом и ограничениями, во имя своего идеализма и целей, и отказывались от многих вещей ради своих идеалов.

Штамер: Какое место в партии, вы занимали с 1928 г., до момента захвата власти.

Геринг: У меня не было партийной должности. Я никогда не был политическим лидером в партии — что кажется странным-либо же в руководстве партии или где-то там еще. Прежде всего, как я сказал, я был членом Рейхстага и соответственно членом партийной фракции в Рейхстаге. В то же время я был партийным представителем, я ездил из города в город, пытаясь сделать все возможное для того, чтобы расширить партию, усилить её, привлечь и убедить новых членов, и особенно привлечь на нашу сторону сторонников коммунистов и марксистов, чтобы создать широкую базу, в народе опирающуюся не только на правые круги, которые являлись националистическими.

С середины 1932, по прошествии бесчисленных выборов, в которых я принимал участие, произнося речи, например, по три за вечер, а часто и всю ночь; я как член партии, или лучше сказать, потому что партия имела сильное представительство в Рейхстаге, был избран президентом Рейхстага и соответственно должен был заняться решением политических задач.

Незадолго до этого, в конце 1931, когда я видел, что партия растет чрезвычайно быстро и получает поддержку, Фюрер сказал мне, что он хотел бы видеть личного представителя, независимого от партии, который бы мог вести политические переговоры. Это лицо не должны были связывать партийные обязанности. Он обратился, ко мне, с просьбой принять на себя эти обязанности, с учетом того, что я проживал в столице Рейха.

Я принял это поручение — это не была должность, а скорее по своей природе поручение. В нескольких фразах он объяснил мне, что я свободен в проведении переговоров со всеми партиями начиная от коммунистов до крайне правых, в целях, противодействия некоторым акциям в Рейхстаге, и для реализации подходящих политических мер. Естественно, что одновременно с этой задачей, я должен был заниматься распространением и внедрением наших идей в этих кругах. Эти круги, как было отмечено, принадлежали к промышленным и интеллектуальным группам. В связи с тем, что я имел отношения и доступ к этим кругам, было вполне естественно, что Фюрер рассматривал меня подходящим для такой задачи, он мог абсолютно рассчитывать на меня в этом отношении и знал, что я использую все мои силы для продвижения наших идей. Когда я стал президентом Рейхстага моя задача стала проще, теперь я мог, действовать в правовом поле и даже был обязан участвовать в политических событиях. Отставка правительства могла быть осуществлена Рейхстагом, в случае вынесения вотума недоверия, и моей основной обязанностью как председателя Рейхстага, являлось предложение Рейхспрезиденту, после переговоров с партиями, вариантов создания нового коалиционного правительства. Таким образом, Рейхспрезидент всегда должен был принимать меня по этим вопросам. Я, конечно, таким образом скорее создавал личную связь между ним и мной. Но должен отметить, что такая связь существовала и ранее; этому причиной было, конечно то, что фельдмаршал фон Гинденбург, знал меня со времен мировой войны, и если я просил он всегда меня принимал.

Штамер: Какую роль вы играли в назначении Гитлера рейхсканцлером?

Геринг: Сначала я бы хотел объяснить, говоря, о том, что я не имел должности в партии, политической должности, но при этом моя роль вместе с тем естественно становилась сильнее и сильнее, особенно с конца 1931, когда я стал работать все плотнее и плотнее с фюрером, и конечно считался его ближайшим соратником — но только на основе обычного и естественного роста полномочий, возросших после захвата власти.

Что касается моего участия в назначении Гитлера: давая объяснения Трибуналу я бы сперва хотел кратко описать сложившуюся тогда ситуацию. Баланс между парламентскими партиями был нарушен уже в конце 1931 или в начале 1932. В Германии дела шли плохо и невозможно было составить парламентское большинство, в то же время вступил в силу Указ о чрезвычайных мерах, исключая в части действие Конституции. Я вспоминаю правительство Брюнинга, которое работало над планами расширить действие Указа о чрезвычайных мерах, и в то же время было озабочены требованиями статьи 48 Конституции. Затем появилось правительство фон Папена, которое также не смогло создать для себя парламентскую основу, на более устойчивой платформе. Господин фон Папен пытался реализовать такую возможность, и с целью создания парламентской платформы, обратился к национал-социалистам, сильнейшей партии в это время, чтобы сформировать основу совместно с другими партиями. Были переговоры — имя фон Папена звучало, в качестве кандидата в рейхсканцлеры — при том, что Гитлера планировали назначить вице-канцлером. Я помню, что сказал, тогда фон Папену, о том, что Гитлер, может быть каким угодно номером, но только не вторым. Если он будет заниматься, каким либо вопросом, он естественно должен играть главную роль, так что это будет недопустимым и немыслимым, чтобы Фюрер занимал второстепенную роль. Нам бы в таком случае пришлось создавать правительство, реализовывая не все из своих идей, и Гитлер, как представитель сильнейшей партии нес бы ответственность за такие вещи. Мы категорически отвергли это. Я бы не хотел развивать эту тему, так как господин фон Папен, мой брат по несчастью сейчас. Он знает, что мы всегда лично уважали его, но я говорил ему тогда, что после такого жеста, мы не только не станем поддерживать его, но также будем противостоять его правительству в Рейхстаге, просто, потому что мы собирались бороться с любым правительством, которое не собиралось учитывать нас как большинство.

Потом произошло — я не вспомню через, сколько месяцев, нахождения Папена в должности — произошел известный конфликт между им и мной, им в качестве рейхсканцлера и мной как президента Рейхстага, в котором ясно прослеживалось мое стремление свалить его правительство, я знал, что коммунисты запланировали вотум недоверия, который могут поддержать остальные. Нужно было проголосовать за недоверие, чтобы показать рейхспрезиденту, что при любых обстоятельствах, никакое правительство не удержится без достаточных резервов. Я видел «красную папку» и знал, что приказ о роспуске готов, но хотел сначала провести голосование. Тридцать два голоса были за фон Папена и почти пятьсот против. Правительство фон Папена было отправлено в отставку.

До этого момента все партии поучаствовали в формировании правительств, за исключением совсем мелких партий. Все кто только можно побывали на глазах народа. Ближе к концу, министр обороны Рейха фон Шлейхер, серый кардинал, стал играть все возрастающую роль. Следовательно, теперь было только две возможности: либо надлежащая доля власти должна была быть предоставлена лидеру сильнейшей партии, как это обычно бывает на собраниях и удостоверяется полномочиями, либо человек стоящий за кулисами начнет действовать. Именно так и случилось. Господин фон Шлейхер поставил условием своего назначения на должность канцлера — сохранение должности министра обороны. Нам и не только нам, было ясно, что господин Шлейхер имеет не больше сторонников, чем господин фон Папен, и не сможет собрать большинство, поэтому целью фон Шлейхера будет установление военной диктатуры. Я спорил с господином фон Шлейхером и говорил ему, что даже сейчас возможно создание парламентского большинства. Посредством переговоров было достигнуто соглашение между немецкими националистами, национал-социалистами, центром, немецкой народной партией и мелкими группами, по формированию парламентского большинства. Мне было ясно, что такое большинство долго не продержится, слишком велики были разногласия. Но для меня было безразлично, каким путем я приведу партию к власти — путем переговоров хорошо; назначением рейхспрезидентом, еще лучше.

Эти переговоры были прекращены господином фон Шлейхером, так как он понимал, что он в таком случае не сохранит свой пост. Наконец существовали чрезвычайные законы и указ о чрезвычайных мерах. В результате этого парламент более или менее был отстранен от принятия решений до прихода нас к власти.

Я немедленно бросил вызов господину фон Шлейхеру, причем более определенно, чем его предшественнику фон Папену. В скором времени должны были состояться выборы рейхспрезидента, а после них выборы в Рейхстаг, на которых, после отставки фон Папена, мы потеряли несколько мест. Наше представительство уменьшилось с 232 до 196 мест. Затем в январе прошли следующие выборы, показавшие нам рост симпатий к нашей партии, и подтвердившие, что небольшой кризис преодолен и, что наша партия стала еще сильнее, чем была до этого.

В воскресенье, 22 января 1933 — а 30 число должно было быть понедельником — я был в Дрездене на крупном политическом митинге, когда меня срочно вызвал в Берлин Фюрер. Я прибыл после полудня, и он сказал мне то, что я уже знал, что рейхспрезидент не доволен фон Шлейхером, и не считает возможным по политическим мотивам продолжать такой путь; еще не было ничего решено; рейхспрезидент самостоятельно пришел к выводу о необходимости возложить ответственность на сильнейшую партию. До этого момента, несмотря на весь свой ум, личное отрицательное отношение к Фюреру доминировали в голове пожилого человека — он, вероятно, боялся слова социализм, так как понимал его по другому.

Гитлер быстро пояснил мне, чтобы этим же вечером я был на встрече с сыном фельдмаршала в доме господина фон Риббентропа. Я уверен господин фон Папен был там также — и я не совсем уверен — Мейсснер, который был государственным секретарем рейхспрезидента. Сын фельдмаршала выяснял от имени отца, какие возможности есть для назначения Гитлера канцлером, и передачи ответственности партии. В ходе скорого разговора, я заявил сыну, то, что я должен сказать его отцу, что таким способом или иначе, фон Шлейхер приведет к катастрофе. Я рассказал ему об основных условиях формирования нового правительства, и теперь я услышал о желании фельдмаршала доверить Гитлеру правительство, соответственно основанное на базе нашей партии, а также как будущего правительства большинства с участием немецких националистов и Стального Шлема — так как он хотел видеть в ней национальную основу. Стальной Шлем не был парламентской партией, но имел много сторонников. Немецкие националисты Гугенберга были парламентской партией.

Мы не спорили очень много тем вечером. Я сказал сыну фон Гинденбурга, что он может определённо сказать ему, о том, что Фюрер дал мне указание, провести переговоры с этими партиями на следующей неделе с одной стороны, и с рейхспрезидентом с другой. И там и там имелись сложности. Я считал нашу позицию…

Председательствующий: Я считаю нам необходимо прерваться.

(объявлен перерыв)

Штамер: Вы давали пояснения относительно вашего участия в назначении Гитлера рейхсканцлером. Вы продолжите?

Геринг: Я подошел к решающему периоду. Переговоры становились отчасти сложнее. Фельдмаршал, рейхспрезидент фон Гинденбург, который знал Фюрера лично только по нескольким фразам, и который пока не преодолел недоверие к нему — недоверие, которое поддерживалось и наполнялось долгие годы посредством разных влияний, просто, потому что он не знал его — так как для этого существовали ограничения, теперь же мы сильнейшая и лидирующая партия, которая готова была взять отвественность за нацию, находилась под относительным запретом, и по сравнению с нашей силой, мы были слабо представлены в правительстве.

Не следует забывать, что в это время Германия находилась в низшей точке состояния. Было 8 миллионов безработных; любые программы проваливались; партийного согласия не существовало; существовала очень сильная левацкая партия; и политическое неблагополучие. Следовательно, такие меры были необходимостью, которую люди ждали от нас, если бы мы возглавили правительство. Поэтому это было тяжким бременем брать на себя такую ответственность в таких жестоких политических условиях.

Первое условие: рейхспрезидент хотел, при любых обстоятельствах, чтобы господин фон Папен стал вице-канцлером в правительстве. Кроме симпатий к личности фон Папена, он не мог дать нам что-нибудь еще, потому что за ним не стояло какой-либо партии. Но рейхспрезидент требовал, несмотря на это, чтобы господин фон Папен представлял ему доклады, которые готовил бы Фюрер, как рейхсканцлер. Это было быстро забыто, в том числе самим Президентом Рейха.

Во-вторых: рейхспрезидент хотел, чтобы министерство иностранных дел было независимо от партий, и должно было быть в руках господина фон Нейрата. Господин фон Нейрат, также не мог дать нам никаких политических ресурсов, кроме его знаний и способностей.

В-третьих: должность премьер-министра Пруссии вторая по важности после рейхсканцлера, бывшая наиболее важной в Германии после Мировой войны, должна была быть отдана человеку фон Папена. До мировой войны, как известно, должности рейхсканцлера и премьер-министра Пруссии были едиными.

В-четвертых: рейхспрезидент требовал, чтобы должность министра обороны находилась в руках независимого человека, солдата; назначенного лично им, это должен был быть генерал фон Бломберг, который в тот момент находился на конференции по разоружения в Женеве. Господин фон Бломберг не был лично известен ни мне, ни Фюреру.

Даже теперь существенные и определенно самые важные посты в правительстве должны был быть заняты лицами, на которых мы не имели никакого влияния, такие требования появились в течении недели. Они требовали, чтобы министром финансов стал граф Шверин фон Крозиг, снова человек без поддержки партии. Министром транспорта должен был стать господин фон Эльц, к которому это также относилось. Лидер Стального Шлема, Зельдте, был принят в состав правительства. Определенно Стальной Шлем был большим и широким движением, но не политическим, и он был представлен одним депутатом в Рейхстаге.

Оставалась, одна по настоящему политическая партия Немецкая национальная партия, с 36 местами — наш парламентский союзник, проще говоря. У неё были, огромные запросы, несоответствующие размеру партии.

В конце концов, мы как сильнейшая партия, имеющая 232 места, руководствовалась следующим, насколько я помню: должность рейхсканцлера конечно, доктор Фрик — министр внутренних дел, и третий я, в качестве уполномоченного по авиации, небольшого учреждения в составе авиационного департамента министерства транспорта, даже не департамент. Но мне все же удалось, без предварительных условий стать прусским министром внутренних дел, и соответственно министром крупнейшей немецкой земли, Пруссия до своего конца была местом развития внутренней силы.

Это было, чрезвычайно трудным делом. До последней минуты существовала угроза формированию правительства из-за двух причин. Фюрер объявил о безусловном требовании, о проведении новых выборов в Рейхстаг после назначения нового правительства, правильно полагая, что партия имея большую поддержку сможет составить самостоятельное большинство для формирования правительства парламентским путем.

Гугенберг лидер Немецкой национальной партии, категорически возражал против этого, зная, что после выборов его партия вероятно исчезнет. Даже за пять минут до заседания правительства существовала опасность, что соглашение будет нарушено из-за этого. Было чистой случайностью, то, что рейхспрезиденту удалось привести к присяге новых министров, таким образом, правительство было сформировано.

Второй опасностью был Шлейхер, который, через доверенное лицо, в воскресенье сделал предложение Фюреру и мне: он отмечал, что рейхспрезидент это не настолько надежный фактор, как считает новое правительство; будет более полезным для дела если он — несмотря даже на то, что днем ранее он отрицал это — вместе с нами сформирует правительство не столько на парламентской основе, сколько на основе нового альянса, коалиции Рейхсвера и НСДАП.

Фюрер отказался, сознавая, что это невозможно, и не рассматривая это честным.

Когда господин фон Бломберг, утром в понедельник прибыл на железнодорожную станцию из Женевы, ему поступило два приказа, один от господина фон Хаммерштейна, командующего армией и его начальника, прибыть немедленно к нему; другой приказ поступил от Гинденбурга, главнокомандующего, прибыть немедленно к нему. Так осуществлялась, известная только некоторым, попытка путча Шлейхера и Хаммерштейна с помощью гарнизона Потсдама.

В воскресный вечер я указал на это рейхспрезиденту фон Гинденбургу, и по этой причине, за два часа до заседания правительства, фон Бломберг был назначен военным министром или в то время министром обороны, с целью предотвратить волнения в Рейхсвере.

В 11 часов утра 30 числа правительство было сформировано и Гитлер был назначен рейхсканцлером.

Штамер: По вашему мнению, партия пришла к власти легальным путем?

Геринг: Конечно, партия пришла к власти совершенно легальным путем, потому что партия была призвана рейхспрезидентом, согласно конституции, и с учетом силы партии, это должно было произойти гораздо раньше. Партия набирала силу и пришла к власти путем обыкновенных выборов и с соблюдением закона.

Штамер: Какие меры вы предприняли для укрепления вашей власти после назначения Гитлера?

Конечно, это имело значение для нас, так как, получив власть мы определенно собирались сохранить её при любых обстоятельствах. Нам не нужна была власть и правительственные полномочия только ради них самих, но для того, чтобы сделать Германию свободной и сильной. Мы не могли дать места случайности, выборам, парламентскому большинству, но мы хотели реализовать нашу задачу, которой были преданны.

Теперь с целью укрепления власти, было необходимо преобразовать систему политических отношений. Это стало осуществляться вскоре после прихода к правительственной власти в Рейхе и Пруссии, впоследствии в других землях стали формироваться более или менее национал-социалистические правительства.

Во-вторых, мы естественно начали заменять так называемых политических чиновников, которые согласно конституции Рейха могли быть отозваны в любой момент, или отправлены в отставку, мы естественно начали заменять их, людьми из сильнейшей партии.

Постольку легальность того, что мы пришли к власти законно, оспаривается. Я должен отдельно рассмотреть два обстоятельства.

Первое: с 1925 по 1932 не менее чем 30 выборных кампаний прошли в Рейхстаг, Ландтаги, а также на пост президента. Тот факт, что 37 партий выдвигали кандидатов в один Рейхстаг сам по себе показывает, картину того, как одна сильная так называемая коалиция формировала правительственное большинство, а другая сильная группа формировала оппозицию, обе имели совершенно противоположные взгляды. Представьте себе оппозицию, в целом в лице коммунистов и национал-социалистов, и такой факт, что одна маленькая партия, имеющая всего восемь представителей, является решающим фактором, и два чтения закона, особенно решающего закона — любой закон проходил три чтения-голосует против правительства и обеспечивает себе существенные политические и материальные преимущества, чтобы закон прошел третье, последнее чтение.

Второй момент, который я бы хотел отметить, относительно легальности прихода к власти:

Если бы демократическая избирательная система Англии или США существовала в Германии, тогда бы Национал Социалистическая Немецкая Рабочая партия, уже в конце 1931, законно получила бы все места в Рейхстаге, без исключения. Во всех избирательных округах в то время, в начале 1932 и позднее, — я отмечаю это особо — НСДАП была сильнейшей партией; к слову сказать, как и в Великобритании или США, все небольшие партии не смогли бы получить какие либо места, и остались только лишь национал-социалисты, и это произошло бы совершенно в соответствии с демократическими принципами этих двух великих демократий.

В целях укрепления власти основные политические учреждения заполнялись новыми чиновниками, также как в других странах, когда сменяется власть одной партии на власть другой. Кроме министров были, прежде всего — возьмем пример Пруссии — руководители провинций, руководители районов, полицейские уполномоченные, главы округов (Ландратов). В дополнение была определенная градация — я уверен вплоть до министериальдиректоров — кто рассматривался как политический чиновник. Районные прокуроры рассматривались, как политические чиновники. В целом это иллюстрирует систему учреждений, куда назначались новые люди, в случае прихода к власти и которые ранее являлись предметом сделок партий имеющих большинство. У нас это не заходило так далеко как в других странах — вплоть до замены почтальона. Это была смена руководства учреждений, но только наиболее важных.

При этом мы поначалу делали очень мало в этом направлении. В первую очередь, я попросил господина фон Папена передать мне пост прусского премьер-министра, так как он, не имел партии за собой, и поэтому не мог решать эту проблему, поэтому я или один из нас должен был принять эту должность. Мы пришли к соглашению. В дальнейшем, я назначил в основные прусские учреждения немного, относительно небольшую часть, национал-социалистов. В то же время я долго позволял социал-демократам занимать свои должности. Я назначил в несколько провинциальных учреждений руководящих католических деятелей, которые были более близки к Партии Центра, чем мы. Но медленно, постепенно, по прошествии времени в этих учреждениях, с учетом того, что расширялись ключевые административные места занятые национал-социалистами — политика пересматривалась с учетом того, чтобы эти учреждения стали соответствовать политическим округам. Вплоть до самого конца, руководители районов были частично национал-социалистами, а частично обычными чиновниками. Такое же положение было в Ландратах. В случае полицейских уполномоченных, я бы хотел донести до Трибунала информацию, о том, что полицейские уполномоченные поначалу не имели ничего общего с Гестапо. Полицейский уполномоченный в крупных городах выполнял те же функции что и Ландрат в деревне, по крайней мере, частично. На эти должности полицейских уполномоченных всегда назначали людей из крупнейших партий, вплоть до нашего прихода к власти. На этих должностях я обнаружил много социал-демократов, которые оставались на местах, исходя не из лучших побуждений, так как они всегда были нашими оппонентами до этого. Это было абсурдом. Я заполнил эти должности полицейских уполномоченных частично национал-социалистами, но частично и людьми, не имевшими отношения к партии. Я помню, что на наиболее важную должность полицейского уполномоченного во всем Рейхе, в Берлине, я назначил адмирала фон Леветцофа, отставника, который не был членом партии. В некоторые учреждения я назначил бывших руководителей СА.

С целью укрепления власти, которая являлась важной не только для меня, но и для всех нас, потому что этим закладывался фундамент нашей будущей работы, мы стали значительно влиять на правительство. Новые национал-социалисты получали должности министров. Создавались новые министерства. Дополнительно принималось множество новых основных законов.

Было совершенно ясно, каждому кто был знаком с условиями Германии, как заграницей, так и особенно в Германии, что мы хотим покончить с Коммунистической партией настолько быстро настолько возможно. Существовала чрезвычайно острая необходимость запретить её. Мы были убеждены, что если бы вместо нас успеха добилась бы Коммунистическая партия, которая была сильнейшей после нас, она бы определенно не допустила национал-социалистов для участия в правительстве или где-то еще. Мы были обеспокоены тем, что нас могут уничтожить, каким-нибудь способом.

Следующим шагом в деле укрепления власти было уничтожение определенного влияния Рейхстага, как парламента, по крайней мере, на период реорганизации, так как его влияние сильно возросло тогда. Однако, это произошло само по себе, когда мы получили абсолютное большинство в Рейхстаге, после новых выборов. В некоторых случаях мы предлагали бывшим партиям самораспуститься, так как они не имели больше никакого значения, те партии, которые отказывались самораспускаться, были распущены нами. Это относится к Коммунистической и Социал-демократической партиям. Тем самым, мы стремились выполнить давнюю, давнюю жажду немецкого народа, и теперь прорисовывалась не только структура Рейха, но наконец-то стало возможным создать единый немецкий Рейх. Этой задаче служила ясно выраженная идея Рейха и власти Рейха над множеством государств и провинций. Если ранее было сложным для немецкого патриота до мировой войны, стать рядом с мелкими принцами, потом было еще хуже, с теми кто занял их места, и в результате вместо одной слабой силы появилось множество сил зависимых от партийных чиновников.

В Рейхе большинство полагалось на одну вещь; в Пруссии на другую; в Баварии, тоже другую; и в Гессене, на нечто совсем иное. При такой ситуации невозможно было возродить суверенитет Рейха, и сделать его снова великим.

Следовательно, я предложил Фюреру, распустить парламенты земель, исходя из наших принципов.

В Пруссии я начал с ликвидации государственных парламентов, которые я рассматривал совершенно ненужными, исходя из того, что принцип «Регион Рейха, не имеет государственных полномочий» уже был в действии. Я не видел причин, почему так много разных властных органов должны существовать, вместе со всеми этими выпадами и спорами, разрушающими конструктивную деятельность. При том, что, и я и Фюрер, хотели видеть Рейх единым, мы всегда поддерживали идею, того, что внутри немецких земель и провинций культурная жизнь должна оставаться разнообразной и следовать местным традициям; то есть, все старинные центры культуры, как известно, сформированные вокруг Мюнхена, Дрездена, Веймара, и других городов, должны были продолжать существовать и получали поддержку.

С целью дальнейшего укрепления власти создавались законы, призванные ликвидировать все препятствия на пути прогресса, то есть, это происходило согласно параграфу 48, закона далекого от так называемых свобод. Концепция этих свобод весьма спорна. Был принят закон «О защите народа и государства», закон который был чрезвычайно необходим в это время. В прошлом было запрещено многое из того, что могло поощрять патриотическую деятельность, в то время как бестактное унижение немецкого народа, его истории, символов и объектов являющихся святыми вещами для патриота разрешалось; теперь мы собирались защитить все это.

Конечно, появилась почва, для формировании концепции «конформизма», которая стала развиваться в это время, после нашего захвата власти происходило очень много ненужных и выходящих за рамки вещей, так как наше движение развивалось по революционному пути, но при этом отличному от того, котороый мы видели в ходе Французской революции, или великой Большевистской революции — стоит отметить, не по пути крупных столкновений и жестоких перемен, революционных трибуналов, которые казнили людей сотнями тысяч — но при это мы имели сильную революционную цель, руководствуясь единством государства, партии, и национал-социализмом, как основной руководящей идеологией.

«Конформизм», который я упомянул, проявлялся в деталях; но как я говорил, в случае такой резкой политической трансформации люди часто переступали черту там и здесь. Лично я не считал необходимым, чтобы все организации становились национал-социалистическими или — или если же я слишком сильно выразился — каждый клуб или организация должны были иметь председателем национал-социалиста. Но по политическим и принципиальным и причинам, наши идеи и идеология стали распространяться сильнее и сильнее; и это стало основным условием восстановления, закрепления, и усиления Рейха.

Дальнейшее укрепление, случившееся только после смерти рейхспрезидента фон Гинденбурга в 1934, выразилось в соединении должностей главы государства и рейхсканцлера в одном лице. В связи с этим хочу сказать, что по этому случаю я имел долгую беседу с Фюрером. С самого начала мы обсуждали возможность назначения Гитлера главой государства, а меня рейхсканцлером. С учетом темперамента Фюрера и его настроя, было немыслимым, чтобы Фюрер, сидел на троне над политическими облаками, если говорить, о его роли только как главы государства. Он был настоящим политическим лидером и истинным главой правительства. Идея посадить на место главы государства марионетку нами не рассматривалась, как неподходящая в той ситуации.

Фюрер сказал мне, что самым простым решением будет использовать пример США, в которых глава государства в то же время является главой правительства. Поэтому взяв за образец США, мы соединили должности главы государства и главы правительства, назвав её «Фюрер немецкого народа и рейхсканцлер немецкого Рейха»

В силу этого он автоматически становился главнокомандующим вооруженными силами, руководствуясь конечно Конституцией, а также в соответствии с предыдущей Конституцией, также как это происходит и в других странах.

Это была должность, широко выражаясь, являющаяся частью других усовершенствований, уже упоминавшихся мною — таких как, создание полицейских сил, основного элемента власти.

В итоге я бы хотел отметить: 1) Верным является то, что я — я говорю только о себе — делал все от меня зависящее, для усиления национал-социалистического движения, для его роста, для получения им власти при любых обстоятельствах, как единственно возможной власти. 2) Я делал все для того, чтобы подготовить для Фюрера место рейхсканцлера, которое по праву должно было принадлежать ему. 3) Взглянув назад, я уверен, что не совершил ошибок в деле усиления нашей власти, поскольку не был сторонником политических игр или жестоких действий, но скорее развивал курс на восстановление, ставший единственным фактором власти, который вел Рейх и привел бы его — как мы надеялись — к огромным успехам.

Штамер: Какие должности вы занимали после захвата власти?

Геринг: Сначала я был президентом Рейхстага, как и раньше, и я сохранил этот пост до самого конца. В правительстве я получил сначала пост министра и уполномоченного по авиации, но не воздушных сил. Для ясности я бы хотел сказать, что мне сразу стала видна необходимость развивать воздушные силы.

В Пруссии я получил должность министра внутренних дел, затем 20 апреля 1933 г., также должность премьер-министра Пруссии.

Рейхскомиссариат стал до этого, я уверен в марте 1933, министерством авиации.

Затем было несколько не столь важных должностей, председатель государственного совета и другие.

Важными в это время, однако, были две должности — премьер-министра Пруссии с одной стороны и министра авиации с другой. Должность министра внутренних дел Пруссии я совмещал с должностью министра внутренних дел Рейха до 1934 г., частично, в целях укрепления власти, прежде всего, для прояснения необходимости надлежащего управления Рейхом, так что прусские министерства должны были быть объединены с министерствами Рейха. Только таким образом министерства Рейха могли получить сведения о ежедневной политической работе, а также работе подразделений. Только таким образом это было возможно.

Штамер: Входили ли в ваши полномочия как министра внутренних дел Пруссии создание Гестапо и концентрационных лагерей, которые так часто упоминаются здесь? Когда и для каких целей они были созданы?

Геринг: Я уже отмечал ранее, что для усиления власти первейшей необходимостью было создание новых путей управления инструментом, который во все времена и у всех народов являлся внутренним инструментом власти, именуемым полицией. Не существовало полиции Рейха, только провинциальная полиция. Наиболее важной была полиция Пруссии. Она уже была сформирована нашими предшественниками, бывшими партиями, расставившими своих людей, согласно их предпочтениям. Я упоминал этих людей, которые находились на должностях полицейских уполномоченных и тех, кто был начальниками основных подразделений внутри министерства внутренних дел Пруссии. Таким образом, наши противники, наши самые злейшие противники, которые часто применяли полицейские меры против нас, оставались в региональных отделениях.

Небольшое сокращение ранее имело место, до того как я приступил к работе, в то время когда социал-демократическое правительство Брауна-Северинга было заменено на правительство господина фон Папена. После этого наши злейшие противники были удалены из полиции. Поскольку наиболее важные должности все еще находились в руках определенных политических противников, я не мог ожидать от тех, кто еще вчера использовал полицию, как жестокое средство борьбы с нами, что они будут демонстрировать лояльность новому государству.

До нашего прихода к власти в Пруссии уже была политическая полиция. Это было полицейское управление Ia, в задачи которого входило наблюдение и борьба против национал-социалистов, и отчасти коммунистов.

Мне оставалось просто назначить новых людей в эту политическую полицию и позволить им продолжать свою работу. Но ситуация изменилась после нашего прихода к власти, в это время, как я уже отмечал ранее, Коммунистическая партия была чрезвычайно сильна. У нее было около 6 миллионов избирателей, и организация Красный Фронт, который можно было использовать как инструмент революции. Для Коммунистической партии было достаточно ясно, что чем дольше мы будем у власти, тем слабее будут её позиции.

Оглядываясь назад, угроза политических потрясений и атмосфера конфликта определенно существовали в то время, могли произойти революционные акты инспирированные коммунистами, даже после нашего захвата власти политические убийства и покушения на национал-социалистов и полицейских не прекратились, но даже усилились. В связи с информацией, которую я получал, я должен был предпринимать решительные меры в этом направлении. Следовательно, в том виде, в котором существовало это управление, я не мог предотвратить эту опасность. Мне требовалась, ответственная политическая полиция не только, в центральном аппарате, но и в её подразделениях. Следовательно, требовалось усилить данный инструмент.

С целью, сделать ясным, что назначение этой полиции обеспечение государственной безопасности, я назвал её Секретной Государственной полицией, и под данным названием создал сеть отделений этой полиции. Я в большом количестве привлек к работе политических чиновников, которые имели опыт, и поначалу немного людей из партийных кругов, потому что я придавал значение наличию профессиональных способностей.

Также я хотел, чтобы эта полиция, в первую очередь, занималась только вопросами защиты государства от врагов. В качестве руководителя, которого я подобрал для данной работы, был бывший работник полиции, но не человек партии. Он, Дильс, уже работал в ней как Оберрегинрунгсрат, а позже как министериальрат, как и большинство других руководителей Гестапо были чиновником, а не партийцем. Позднее партийные элементы появлялись в полиции все больше и больше. Их задачей было, прежде всего, обеспечить настолько быстро, как только возможно все меры предосторожности против действий слева.

Я знал — и это подтвердилось позднее — штаб-квартира коммунистов в Берлине, дом Либкнехта, был хорошо укреплен и хранил много оружия; у нас также появились сведения о серьезных связях между русским торгпредством и немецкой Коммунистической партией. Даже если я арестовывал, как я делал тысячи коммунистических функционеров одним махом, постоянная угроза все равно существовала, опасность распространения идей сохранялась. Было необходимо вскрыть систему тайных связей, и сохранять их под постоянным наблюдением. Это было главной задачей для руководства полиции. Социал-демократическая партия, казалась мне не столь опасной, особенно с учетом тех людей, которые в ней состояли. Тем не менее, они все равно были абсолютными противниками нашего нового государства. Часть её функционеров была радикалами, другая менее радикальной. Большинство радикалов я предпочитал помещать под наблюдение, в то время как большое число бывших социал-демократических министров, глав прусских провинций и высших чиновников, как я говорил ранее, были спокойно отправлены в отставку и получили свои пенсии, и ничего не предпринималось против них. Конечно, были и другие функционеры социал-демократической партии, за которыми мы тщательно следили. Для этих целей, поначалу в Пруссии мной и создавалась Секретная Государственная Полиция, потому что я не имел полномочий в других землях в то время. Организация полиции в дальнейшем не столь важна здесь.

Штамер: Концентрационные лагеря?

Геринг: Когда необходимость потребовала, прежде всего, создания порядка, и удаления наиболее опасных элементов беспорядка направленных против нас, я решил сразу арестовать коммунистических функционеров и лидеров. У меня был список для этих целей, и мне было ясно, что арестовав наиболее опасных и важных функционеров, все равно оставалось несколько тысяч вовлеченных в эту деятельность, поэтому было необходимо арестовать не только партийных функционеров, но и тех, кто состоял в Красном Фронте, связанной с партией организацией. Эти аресты были продиктованы государственной безопасностью и необходимостью. Стоял вопрос, как устранить опасность. Существовала единственная возможность, превентивное заключение — для того, чтобы в отношении тех относительно кого имелось подтверждение их участия в предательской или враждебной государству деятельности, или в отношении тех от кого можно было ожидать осуществления таких действий, с целью предотвратить и возможно ликвидировать угрозу и существовало превентивное заключение. Оно не было чем-то новым и не было изобретено национал-социалистами. Ранее такие превентивные задержания применялись в отношении коммунистов, но в основном против нас, национал-социалистов. Тюрьмы не подходили для такой задачи, а также я отмечал с самого начала, что это способ защитить государство. Следовательно, я приказал, чтобы таких людей помещали в лагеря — один или два лагеря были предложены в это время — потому что я не мог сказать, как долго содержание этих лиц будет необходимо, как и не мог сказать какое число прибудет с учетом раскрытия коммунистического движения. Когда мы заняли дом Карла Либкнехта мы обнаружили там много оружия, материалов, и приготовлений к гражданской войне, в силу этого, мало кто мог сказать насколько это движение велико. Я уже указывал, как на очевидный факт, что с позиции великого противостояния существовавшего между крайними крыльями этих политических противников, в свете озлобленности оппозиции, вызванной продолжающимися схватками на улице, взаимным противостоянием, и. т. д., вызванного политической борьбой, ситуация становилась не всегда удобной для заключенных. По этой причине я распорядился, как можно сильнее использовать полицию для охраны лагерей; только в случаях неадекватности следовало привлекать внешние силы. Я выразил свое мнение касательно вопроса концентрационных лагерей, и я должен указать, что такое название не было придумано нами, но впервые возникло в иностранной прессе, а затем вошло в обиход. Когда это название впервые возникло это скорее вопрос исторического характера. В конце 1933 в книге, которая появилась в Англии, по просьбе английского издателя, которую обвинение уже представляло в качестве доказательства, я выразил свои взгляды на предмет предельно открыто — это был конец 1933 г. Я снова указываю, что книга была для иностранных государств, для англоязычных: конечно, поначалу происходили эксцессы; конечно невиновные страдали там и здесь; конечно, происходили избиения здесь и там, совершались акты жестокости: но в сравнении со всем тем, что происходило в прошлом, величием событий, немецкая революция была свободна от крови и была самой дисциплинированной из всех революций в истории.

Штамер: Вы осуществляли надзор за содержанием заключенных?

Геринг: Естественно я давал инструкции, чтобы такие вещи не происходили. Они случались и случались повсюду в большей или меньшей степени, как я уже сказал. Я всегда указывал, на то, чтобы такое не происходило, потому что важным для меня всегда было победить этих людей обратив их на нашу сторону, перевоспитав их.

Штамер: Что вы предпринимали, относительно случаев посягательств, о которых вам было известно?

Геринг: Я проявил личный интерес к концентрационным лагерям весной 1934 г. В это время в Пруссии было два или три лагеря.

Свидетель Кёрнер уже указывал на дело Тельмана. Я бы хотел рассказать о нем кратко, потому что это было значимое дело, так как Тельман был лидером Коммунистической партии. Я сейчас не скажу, кто первым раскрыл мне сведения о том, что Тельмана избивают.

Я вызвал его, к себе в кабинет лично, без информирования высших инстанций и откровенно его расспросил. Он сказал мне, что его действительно били, особенно в начале допросов. Впоследствии, свидетель, который присутствовал при этом подтвердил это, я сказал Тельману, что займусь этим. Тогда я сказал ему: «Дорогой Тельман, если бы вы пришли к власти, меня бы вероятно не били, а просто бы отрубили мне голову». Он согласился с этим. Тогда он сказал мне, что в будущем будет сообщать мне если вещи такого рода будут происходить с ним или с другими. Я не мог постоянно быть там, но у меня не было желания, чтобы в отношении него совершали жестокости.

На примере данного дела, которое не было малозначащим для меня, я хотел бы отметить, что позднее жена Тельмана обратилась ко мне за помощью, и я немедленно ответил на её письмо.

В это же время я также — могу подтвердить это доказательствами — финансово помогал семьям заключенных так долго, сколько это было необходимо.

Пользуясь возможностью я бы хотел сказать о незаконных концентрационных лагерях, о которых здесь упоминалось, назначением которых было оправдание насилия. Поначалу я ничего не знал о них, но потом я обнаружил один такой лагерь рядом со Штеттином. Он был создан Карфенштейном, в то время гауляйтером Померании. Я видел лагерь закрытым — мой защитник напомнил мне, что он независимо от меня, имел сведения о таких фактах в ходе суда, в защиту заключенного которого я не знал — там были виновные лица, совершившие акты жестокости, представшие перед судом и обвиняемые государственным обвинителем, который может подтвердить это. Карфенштейна исключили из партии.

Второй лагерь такого рода был обнаружен в Бреслау, который создал Хейнс. Я не помню сейчас, что там случилось. В любом случае, я не давал согласия на создание лагеря. Этот лагерь я предпочел закрыть и закрыть вопрос немедленно. Хейнс был одним из ближайших соратников Рёма, о котором я скажу позже.

Насколько я помню — не могу назвать точное место, кроме того, что оно было рядом с Берлином, другой незаконный лагерь существовал, секретно созданный Эрнстом, руководителем СА в Берлине, которого я всегда подозревал в актах жестокости. Он также был закрыт. Эрнст принадлежал к числу зловещих фигур, которые были уничтожены в ходе путча Рёма. Возможно, опросить лиц кто были заключенными в этих лагерях в то время, в 1933 и начале 1934, соответствовало ли, что либо из происходящего тогда, тому, что происходило позднее.

Штамер: После укрепления власти, вы освобождали заключенных в большом количестве и когда это было?

Геринг: На Рождество 1933 я отдал приказы освободить обвиняемых по незначительным делам, было немного опасных дел, и тем делам, где было видно, что люди уже прекратили сопротивление; было около 5000 человек. Я повторял это однажды в ноябре 1934 для 2000 заключенных. Я снова отмечаю, что это касалось только Пруссии. В это время, насколько я помню — не могу сказать точно, но один лагерь распустили — или, по крайней мере, временно закрыли. И это происходило тогда, когда никто не предполагал, что это будет когда-либо предметом расследования международного трибунала.

Штамер: Как долго вы были ответственны за Гестапо и концентрационные лагеря, по какую дату?

Геринг: Действительно, я был ответственным до начала 1934, в начале 1934 Дильс был руководителем и делал для меня частые доклады о работе Гестапо и концентрационных лагерях. В то время, вне Пруссии, реформировалась полиция, в связи с передачей ответственности за полицию во всех землях Германии, за исключением Пруссии, в руки Гиммлера. Вероятно оценив мои мероприятия, он стал создавать секретную государственную полицию и там, так как полиция в это время оставалась вопросом регулирования земель. Существовали полиции Баварии, Вюртемберга, Бадена, Гессена, Саксонии, и. т. д.

Он стал руководителем всех этих полицейских сил, и конечно теперь, пытался получить руководство над полицией Пруссии. Я был доволен работой Дильса, и с моей точки зрения я не видел необходимости менять, что-либо.

Эти мероприятия, я уверен, начались еще в конце 1933 г. Вскоре после этого я передал министерство внутренних дел Пруссии министерству внутренних дел Рейха, и весной 1934 уже не являлся министром, Гиммлер, я убежден, вероятно, сильно требовал от Фюрера, передать ему ответственность за полицию Пруссии. В то время я не выражал протест против этого. Это было неприемлемо для меня; я хотел самостоятельно руководить своей полицией. Когда, однако, Фюрер сказал мне сделать это, сказав, что так будет правильно и подходяще, и что против врагов государства надо бороться едиными методами, я действительно передал полицию Гиммлеру, который назначил ответственным Гейдриха. Но формально я продолжал контролировать её, потому что не существовало полиции Рейха.

Место полиции, государственной полиции — единой полиции — я не передавал ему, потому что, как я ранее объяснил, я имел хорошо организованную полицию в Пруссии, как военную организацию, которая была в состоянии готовности принять участие в программе перевооружения. По этой причине я не мог и не хотел давать ему единую полицию, потому что она готовилась исключительно для военных целей — мной, по моей инициативе, и под мою ответственность — и не имела ничего общего с настоящей полицией. Мной она была включена в состав вооруженных сил в 1935 г.

В 1936 г. был принят Закон о полиции Рейха, и соответственно была создана должность Главы немецкой полиции. В силу этого закона, полиция в правовом и формальном смысле подчинялась Рейхсфюреру СС, или, как его называли Главе немецкой полиции.

Штамер: Вы упомянули ранее путч Рёма. Кем был Рём, и почему такое событие как путч связано с ним?

Геринг: Рём был руководителем СА, начальником штаба СА.

Председательствующий: Я считаю, что нам лучше отложится. Уже 5 часов.

(Трибунал отложен до 1000 часов 14 марта 1946 г.)

Восемьдесят второй день
Четверг — 14 марта 1946 г.
Утреннее заседание

Штамер: Вы принимали участие в разработке партийной программы?

Геринг: Нет. Партийная программа была разработана и провозглашена, когда я впервые услышал о движении и выразил желание вступить в него.

Штамер: Каким было ваше отношение к положениям программы партии?

Геринг: В целом позитивным. Конечно большой вопрос, что достаточно сложно даже политически ориентированному человеку разобраться и согласиться со всеми положениями программы политической партии.

Штамер: В дополнение к общеизвестным положениям партийной программы, были ли цели, остававшиеся в секрете?

Геринг: Нет.

Штамер: Считалось ли возможным достижение этих целей любыми, в том числе незаконными методами?

Геринг: Конечно, они могли быть достигнуты любыми способами. Вероятно понятие «незаконные» следует прояснить. Если я поставил целью революцию, то она является незаконной для существующего порядка. Если я оказался успешен, тогда революция становится фактом и соответственно легальной и законной. До 1923 г. и событий 9 ноября я и все мы, имели воззрение, что мы будет стараться достигнуть своей цели, если необходимо, революционным путем. После того, как эта попытка потерпела неудачу, Фюрер, после освобождения из крепости, решил, что в будущем мы будем использовать методы политической борьбы, как и остальные партии, и Фюрер запретил любые незаконные действия с целью избежать запрета деятельности партии.

Штамер: Когда и с какой целью были созданы СС?

Геринг: СС были созданы, когда я был заграницей; Думая, в 1926 или 1927. Их целью, насколько я помню, было, создание, прежде всего, внутри движения, специально подобранного отряда для охраны Фюрера. Поначалу они были очень малочисленны.

Штамер: Вы принадлежали к СС, когда либо?

Геринг: Я никогда не принадлежал к СС, каким либо образом, когда либо, ни прямо, ни косвенно.

Геринг: Утверждение, что вы были генералом СС следовательно неверны?

Геринг: Совершенно неверны.

Штамер: Как вы понимали термин «высшая раса»?

Геринг: Для себя я ничего под этим не понимал. Ни в одной из моих речей, ни в работах вы не встретите этого термина. На мой взгляд, если вы господин вам не требуется обращать на это внимание.

Штамер: Как вы понимали теорию «жизненного пространства»?

Геринг: Это достаточно спорная теория. Я могу понять такой термин в отношении объединенных держав, которые совместно — я имею в виду четыре решающих державы — объявили три четверти мира своими, придумав для этого свое объяснение. Но для нас, где 144 человека приходилось на 1 квадратный километр, слова «жизненное пространство» значили необходимое соотношение между населением и его благополучием, а также уровнем жизни.

Штамер: Выражение, которое всегда упоминается «захват власти»

Геринг: Я должен назвать «захват власти» техническим термином. Можно было бы использовать иной термин, но это действительно достаточно ясно отражает тот факт, что так сказать, мы захватили власть.

Штамер: Каково ваше отношение к принципу Единоначалия?

Геринг: Я поддерживал этот принцип и сейчас оцениваю его положительно и сознательно. Не следует делать ошибку и забывать, что политические системы в разных странах имеют разные источники, разное развитие. Что-нибудь совершенно подходящее для одной страны, совершенно не подходит для другой. Германия, в течение веков монархии, имела принцип единоначалия. Демократия появилась в Германии, в то время когда дела шли плохо, и мы достигли дна. Я объяснял вчера, общую нехватку единства в Германии — множество партий, продолжающиеся беспокойства вызванные выборами. Искаженное понимание, в обратном направлении, теорий власти и ответственности процветали. Вместо иного пути, власть была у масс, и ответственность была размыта. По моему мнению, Германия, особенно в момент низшего падения, всеми силами должна была пойти по правильному пути, к принципу Единоначалия — в котором, власть снижалась сверху вниз, а ответственность возрастала снизу вверх — что было единственно возможным. Естественно я понимал факт того, что принцип, который звучит, таким образом, может повлечь крайности. Я должен отметить некоторые параллели. Место католической церкви зиждется, как и ранее, на чистом иерархическом единоначалии. Я думаю, можно сказать это о России, что без принципа единоначалия, она бы не смогла выдержать тяжкие испытания минувшей войны.

Штамер: Рассматривая меры укрепления вашей власти, описанные вами вчера, они имели место с разрешения рейхспрезидента фон Гинденбурга?

Геринг: До тех пор пока рейхспрезидент был жив, и, следовательно, работал, они естественно осуществлялись в согласии с ним. Поскольку его одобрение являлось конституционной необходимостью, согласно параграфу 48, это одобрение давалось.

Штамер: Было ли национал-социалистическое правительство признано иностранными державами?

Геринг: Наше правительство признавалось с первого дня существования и оставалось признанным до самого конца, за исключением некоторых государств с которыми были разорваны дипломатические отношения.

Штамер: Присутствовали ли дипломатические представители иностранных государств на партийных съездах в Нюрнберге?

Геринг: Дипломатические представители приглашались на партийные съезды, эти величайшие события и величайшие демонстрации силы движения; и они присутствовали, может не на всех в году. Но на одном точно.

Штамер: До какого момента?

Геринг: До последнего партийного съезда, в 1938 г.

Штамер: В каком объеме после прихода к власти производились конфискации имущества политических противников?

Геринг: Были приняты законы вводящие конфискацию имущества лиц враждебных государству, как и имущества партий враждебных государству. Партийное имущество коммунистической партии и её подразделений, и имущество социал-демократической партии было частично конфисковано, — но не было конфисковано, я хочу отметить, личное имущество членов партий или даже лидеров этих партий. Контрастом при этом было, то, что многие ведущие социал-демократы, которые были министрами или гражданскими служащими продолжали получать свои пенсии. Их даже повышали в дальнейшем.

Штамер: Как вы объясните действия против профсоюзов и независимых рабочих организаций?

Геринг: Прежде всего, профсоюзы: профсоюзы в Германии были большей частью, или самые важные из них, близко связаны с Социал-демократической партией, а также находились под влиянием коммунистов, коммунистической партии. Они были фактическими, если и не формальными, органами, именно очень активными органами, этих партий, и в этом случае я не говорю об основной массе их членов, но про руководителей этих профсоюзов. Дополнительно существовал небольшой христианский профсоюз, орган парии Центра.

Эти профсоюзы, в силу того, что их руководители имели тесные контакты с партиями, которых мы рассматривали наши противниками, соглашались с нашими противниками, в том, что они не собираются участвовать в организации нового государства. Вскоре профсоюзные организации были распущены, и для рабочих был организован немецкий трудовой фронт. По моему мнению, это не привело к уничтожению свободы немецких рабочих: напротив, я убежден, что мы были единственными, кто дал настоящую свободу немецким рабочим, прежде всего в реализации права на труд, повысив тем самым их положение в государстве.

Мы, конечно, отказались от двух вещей, которые вероятно являются характерными для свободного общества, и которые я не могу понять: забастовки с одной стороны и локауты с другой. Эти вещи не могли согласовываться ни с правом на труд, ни с долгом каждого гражданина сле цели величия нации. Эти два существенных элемента, которые также способствовали росту безработицы, мы смогли заменить нашей коллосальной трудовой программой.

Создание рабочих мест, было другим существенным положением нашей социальной программы, только под другим названием.

Я не хотел бы подробно останавливаться на этой социальной программе. Она была, однако, первой, которая впервые предоставила права на отпуск, оплачиваемый отпуск, это только одна из сторон. Отличные санатории были созданы для рабочих. Огромные суммы инвестировались в строительство жилья для рабочих. До той поры их использовали и эксплуатировали. Они страдали от отсутствия какого-либо имущества, из-за времен безработицы. Поэтому, не вдаваясь в детали, в качестве итога я бы хотел сказать, что мы не порабощали рабочих, но скорее освобождали рабочих, от унижений безработицы.

Штамер: Вы говорили о мятеже Рёма вчера. Кем был Рём и какого рода был этот мятеж?

Геринг: Рём, с 1931, был начальником штаба СА, то есть, он был ответственным за СА перед Фюрером, который сам был высшим руководителем СА, и он руководил от имени Фюрера.

Главным разногласием между Рёмом и нами, как и с его предшественником Пфейфером, было желание идти только революционным путем, в то время как Фюрер, как я говорил ранее, приказал работать легально, что и привело нас к окончательной победе.

После захвата власти Рём желал, при любых обстоятельствах занять должность министра обороны. Фюрер отказал ему, он не желал того, чтобы вооруженные силы были связаны с политикой каким-либо образом, или привносить политическое влияние в вооруженные силы.

Контраст между Вооруженными силами и группой Рёма — я специально не говорю, о контрасте между вооруженными силами и СА, которого не было, но только с этой руководящей группой, которая сама называла себя руководством СА и действительно была таковой — Рём хотел уволить множество генералов и высших офицеров, состоявших в Рейхсвере в то время, так как, по его мнению, эти офицеры не являлись гарантией существования нового государства, потому что, как он выражался, их позвонок был сломан за эти годы и на них нельзя было положиться, как на активные элементы нового национал-социалистического государства.

Фюрер, а также я, возражали против таких взглядов.

Во-вторых, цели людей Рёма, можно так их назвать, были совершенно другими, революционными; и они противостояли тому, что они называли реакцией. Они хотели придать движению левацкий уклон. Они резко выступали против церкви и очень сильно против евреев. В целом, я имею в виду клику из этих лиц, желавших действовать революционным образом. Рём выдвинул своих людей на ведущие позиции в СА и устранил умеренные элементы, и ввел в заблуждение умеренных членов СА, это известный факт.

Если происходили недоразумения в это время, они происходили из-за этих лиц, прежде всего из-за берлинского руководителя СА, Эрнста, во-вторых руководителя в Бреслау, Хейнса, мюнхенских и штеттинских руководителей, и. т. д. За несколько недель до путча Рёма низовой руководитель СА, сообщил мне, что он слышал о подготовке акции против Фюрера и его близких, с целью как они выражались заменить Третий Рейх, как можно быстрее окончательным Четвертым Рейхом.

Меня предупредили и разместили снаружи дома не только полицейскую охрану, но также поставили почетный караул СА. Я согласился, и позднее я услышал от командира этого подразделения, что задачей почетного караула было арестовать меня в нужный момент.

Я знал Рёма очень хорошо. Я вызвал его к себе. Я открыто сказал ему о всем, что узнал. Я напомнил ему нашу общую борьбу и просил его разделить судьбу с Фюрером. Я выдвигал ему те же самые аргументы, которые только, что упоминал, но он заверил меня, что он естественно ничего не имеет против Фюрера. Вскоре я получил свежие новости, о том, что у него есть связи с кругами жестко настроенными против нас. Например, такими, как группа бывшего рейхсканцлера Шлейхера. Была также группа Грегора Штрассера, бывшего члена Рейхстага и первоначального руководителя партии, которого исключили из партии. Были группы, примыкавшие к бывшим профсоюзам и близкие к левым силам. Я считал своим долгом посоветоваться с Фюрером по данному вопросу. Я был потрясен, тем, что он сказал о том, что ему также известны эти сведения, и он рассматривает их серьезной угрозой. Он сказал, что пока следует подождать развития событий и осторожно следить за ними.

Дальнейшие события происходили, так как свидетель Кёрнер описал их, следовательно, я их опускаю. Я отдал приказ немедленно задержать членов группы Рёма в северной Германии. Было решено задержать некоторых из них. В течение дня Фюрер отдал приказ казнить руководителя СА Померании Эрнста, и двух или трех других. Он лично отправился в Баварию, где проходила последняя встреча многих из группы Рёма и лично арестовал Рёма и этих людей в Висзе.

В то время, ситуация становилась угрожающей, так, некоторые отряды СА, используя фальшивые пароли, получили оружие и восстали. В одном месте произошел короткий бой, в котором двух руководителей СА застрелили. Я обратился к полиции, которая в Пруссии уже подчинялась Гиммлеру и Гейдриху, провести аресты. Штаб-квартиру Рёма, которого там не было, я занял с подразделением специальной полиции, подчинявшейся мне. Когда мы обыскали штаб-квартиру берлинского руководителя СА Эрнста в Берлине, мы нашли там подвалы полные пулеметов, в количестве большем, чем у всей полиции Пруссии.

После того, как Фюрер оценил серьезность событий в Висзе, он приказал расстрелять с учетом требований чрезвычайного положения, Эрнста, Гейдербека, и других соратников Рёма. Приказов расстреливать других арестованных не было. В ходе ареста бывшего рейхсканцлера Шлейхера, произошло убийство его и его жены. Расследование этого события показало, что во время задержания, согласно показаниям двух свидетелей, он достал пистолет, возможно, чтобы покончить с собой, сразу же двое человек достали свое оружие, и фрау Шлейхер бросилась на одного из них, вырвав у него пистолет. Мы глубоко сожалели об этом.

Вечером я услышал, что другие люди также были расстреляны, даже те, кто не был связан с путчем Рёма. Фюрер прибыл в Берлин этим же вечером. Узнав об этом, позднее вечером или ночью, я явился к нему в полдень на следующий день и попросил его немедленно распорядиться, чтобы последующие казни были запрещены им, Фюрер, хотя оставалось двое людей глубоко вовлеченных в заговор, которые пока не были казнены. Этих людей оставили в живых. Я просил его сделать это, потому что события, требовавшие серьезного контроля — стали выходить из под контроля — и я сказал Фюреру, что при таких обстоятельствах нужно прекратить кровопролитие.

Фюрер отдал такой приказ в моем присутствии, и сообщил его во все учреждения. О действиях было сообщено Рейхстагу, и они были одобрены Рейхстагом и рейхспрезидентом, как соответствующие чрезвычайному положению. Было высказано сожаление, о том что в ходе этих событий произошло много ошибок.

Количество жертв было сильно преувеличено. Насколько я помню сейчас, было 72 или 76 человек, большинство из которых были казнены в южной Германии.

Штамер: Как развивалось отношение партии и государства к церкви, по прошествии времени?

Геринг: Определенно. Но в качестве финальной ремарки о путче Рёма, мне следует отметить, что я полностью осознаю ответственность за действия, предпринятые против — Эрнста, Гейдербека, и нескольких других — по приказу Фюрера, который я исполнил; даже сегодня, я придерживаюсь мнения, что я действовал совершенно верно, согласно долгу. Это было одобрено рейхспрезидентом, но мне не требовалось дополнительных одобрений, так как я знал, что нужно было действовать в условиях угрозы государству.

Что касается, отношения к церкви — отношение Фюрера, было благожелательным, поначалу совершенно благожелательным. Я не хотел бы сказать, что оно было положительным, в том смысле, чтобы он хорошо относился или был убежденным приверженцем, какой-либо конфессии, но он был благожелательным и позитивным в том смысле, что он сознавал необходимость церкви. Кроме того, он сам был католиком, но при этом хотел, чтобы протестантская церковь, занимала более серьезное положение в Германии, так как Германия была на две трети протестантской.

Протестантская церковь, однако, была поделена на провинциальные церкви, с небольшими различиями в догме, которые воспринимались ими очень серьезно. По этой причине, они однажды в прошлом уже вели войну друг с другом на протяжении 30 лет; однако эти различия не являлись существенными для нас. Существовали Реформисты, Униаты, и настоящие Лютеранцы — лично я не эксперт в данном вопросе.

Конституционно, как премьер-министр Пруссии, я был уверен, в определенном смысле, в высшем духовенстве прусской церкви, но я не рассматривал лично подобные вопросы.

Фюрер желал достичь объединения протестантской евангелической церкви назначив епископа Рейха, чтобы существовало высшее протестантское духовенство, так же как и католическое духовенство. Для начала, он оставил выбор за евангелическими церквями, но они не смогли договориться. Наконец они предложили одну кандидатуру, которая никак не подходила для нас. И тогда, епископом Рейха стал человек имеющий доверие Фюрера, большее, чем остальные провинциальные епископы.

С католической церковью Фюрер заключил конкордат, посредством фон Папена. Вскоре после заключения соглашения фон Папеном, я лично встретился с Папой. У меня было множество связей с высшими католическими клериками, так как моя мать была католичкой — а я сам протестантом — я мог работать с обоими лагерями.

В одном вопросе, Фюрер и все мы, и я тоже, сознавал необходимость отстранения церкви от политики настолько далеко, насколько возможно. Я не считал правильным, скажу честно, что в один день священник озабочен духовным обслуживанием своей паствы и затем на следующий день произносил более или менее воинственную речь в парламенте.

Мы планировали отделение, то есть, чтобы клерики занимались своей сферой и избегали вовлечения в политические темы. Столкнувшись с фактом, что немецкие политические партии имеют сильные связи с церковью, стало расти недопонимание. Это объясняется таким фактом, что политическая оппозиция, играющая в основном политическую роль в парламенте, и в выборных кампаниях, вызывала у некоторых наших людей антагонистическое отношение к церкви. Не все могли забыть эти выборные дискуссии, часто имевшие место между политическими представителями нашей партии и клериками представлявшими те политические партии, которые были просто близки к церкви.

В связи с данной ситуацией и определенной обидой, понятно, что более крайняя фракция — если можно так выразиться в этой связи — не забыла эти действия и теперь, со своей стороны, подняла борьбу на новый уровень. Отношение Фюрера заключалось в том, что церковь должна развиваться и существовать. Движение и партия, которые постепенно включали в себя лучшую часть Германии, которые привносили активный политический аспект, от включения политически активных персон Германии, и было естественным, что не все члены придерживались такого же мнения, несмотря на принцип Единоначалия. Способы, методы, отношение могли отличаться; и в таком большом движении, даже если они контролировались, некоторые группы, все еще видели в церкви, если не опасность, но, по крайней мере, нежелательное учреждение, поэтому я должен отметить, двух персонажей: Гиммлера с одной стороны и Бормана — обыкновенно более радикального, чем Гиммлер — с другой стороны.

Мотивы Гиммлера были менее политическими и более мистическими. Цели Бормана были более четкими. Было ясно, также, что среди большого числа гауляйтеров, те или другие были более или менее заинтересованы в борьбе против церкви. Поэтому, было некоторое число гау где все было прекрасно и в порядке, а в других продолжалась борьба против церкви.

Мне приходилось часто лично вмешиваться в такие ситуации. Прежде всего, с целью продемонстрировать свое отношение и создать порядок, я позвал в государственный совет Пруссии, лиц которым я особо доверял из числа, высшего протестантского и католического духовенства.

Я не могу назвать себя гонителем церкви, но преследуемый и тогда и сейчас, я всегда рассматривал себя принадлежащем к церкви, и всегда соблюдал положения, которые чтит церковь — брак, крещение, похороны, и. т. д. — они проводились в моем доме церковью.

Мое стремление соответственно показывало, слабовольным людям, которые в пылу споров не знали, что им делать, мол, если второй человек в государстве ходит в церковь, венчается в церкви, крестит своего ребенка, и. т. д., это значило, что они спокойно могли делать то же самое. Множество приходивших писем убеждали меня, что я поступаю правильно.

Но по прошествии времени, в других сферах, как и этой, положение стало критическим. В первые годы войны, я однажды говорил с Фюрером об этом и сказал ему, что если от каждого немца требовалось исполнение своего долга, а от каждого солдата, требовалось стоять насмерть. Если бы в этой связи религия помогала и поддерживала их, в силу принадлежности их к какой-либо конфессии, в этом было бы только наше преимущество, а любое нарушение этих связей могло бы повлечь упадок солдатского духа. Фюрер совершенно согласился с этим. В воздушных силах я решительно не имел капелланов, потому что считал, что каждый военнослужащий ВВС, должен обращаться к тому духовнику, которому доверяет.

Об этом всегда говорилось солдатам и офицерам на построениях. Но для самой церкви было лучше, как я говорил, быть отделенной. Мужчина должен молиться в церкви, а не сверлить там; в бараках мужчина должен сверлить, но не молиться. По этой причине, с самого начала, я оберегал воздушные силы от любых религиозных волнений, обеспечивая полную свободу совести для всех.

Положение стремительно становилось еще хуже — и я не могу действительно объяснить это — особенно в последние 2 или 3 года войны. Получилось так, что на оккупированных территориях, особенно в Польше и на территории Чехии, духовенство являлось сильным представителем национальных чувств и это приводило к схваткам на политическом уровне, которые естественно затрагивали религиозные круги. Я не знаю было ли это одной из причин, но я считаю это вероятным. В целом, я бы хотел сказать, что Фюрер не был настроен против церкви. Однажды он сказал мне, что есть такие вещи, которые даже Фюрер не в силах изменить в одиночку, если они остаются нерешенными и нуждаются в реформах, и он верил, что после хорошего обдумывания стоит преобразовать церковь. Он сказал, что не хотел бы рассматривать себя реформатором церкви и не желал бы, чтобы кто-либо из его соратников тоже получил такие лавры.

Штамер: Тогда, по прошествии лет, большое число духовенства, как в Германии, так и на оккупированных территориях — вы сами отметили Польшу и Чехословакию — были помещены в концентрационные лагеря. Что вы знали об этом?

Геринг: Я знал, что поначалу в Германии многих священников в Германии поместили в концентрационные лагеря. Дело Нимеллера хорошо известно. Я бы не хотел вдаваться в детали, так как они хорошо известны. Многих других священников отправили в концентрационные лагеря, но не только в последние годы войны, когда положение было критическим, а когда они делали политические заявления со своих кафедр и критиковали действия государства и партии; исходя из степени критики, в такие дела вмешивалась полиция.

Я говорил Гиммлеру по случаю, что не считал мудрым решением арестовывать священников. Пока они выступали в церкви, они могли говорить, что хотят, но если они делали политические заявления вне церквей, он должен был предпринять меры против них, так же как и с другими людьми, которые выступали враждебно по отношению к государству. Нескольких священников кто зашел, слишком далеко в своей критике не арестовали. Если рассматривать аресты священников на оккупированных территориях, я слышал об этом; и как я говорил ранее, это происходило не потому, что они были священниками, но потому что в то же время они были националистами — я так это понимал — и периодически вовлекались во враждебные оккупационным войскам действия.

Штамер: Партийная программа включала два положения, насколько я помню, относительно еврейского вопроса. Каким было ваше отношение к данному вопросу?

Геринг: Вопрос, который так серьезно поставлен в обвинительном заключении, заставляет меня в любом случае, сделать определенные заявления.

После краха Германии в 1918 еврейство стало очень мощным во всех сферах жизни Германии, особенно в политической, во всех интеллектуальных и культурных сферах, и особенно сильным в экономической сфере. Люди возвращались с фронта, не имея цели в жизни, и обнаруживали большое число евреев, которые прибыли в ходе войны из Польши и с востока, занявшими позиции, особенно экономические позиции. Известно, что за-за войны и предприниматели учитывали это — открываются огромные возможности для бизнеса — инфляция, дефляция — огромных масштабов и денежные переводы имели место среди имущих классов.

Появилось много евреев, которые не желали проявлять умеренность и, которых становилось все больше и больше в общественной жизни, в результате чего они становились все более заметны, из-за своего количества, и влияния по сравнению с немцами. В дополнение существовали отдельные партии, которых избегали национально-ориентированные люди, также имевшие еврейское руководство выходящие за рамки общего числа евреев в таких партиях.

Это относилось не только к Германии, но и к Австрии, которую мы всегда рассматривали частью Германии. Практически все руководство социал-демократической партии, было исключительно еврейским. Они играли значительную роль в политике, особенно в левых партиях, и они также становились заметными в прессе всех политических направлений.

В то время, в силу завязалась продолжительная непрекращающаяся атака на все национальное, национальные теории, национальные идеалы. Я бы хотел привлечь внимание к журналам и статьям, которые поливали грязью святые для нас вещи. Я также хочу обратить внимание на извращения, распространенные в искусстве в то время, были пьесы поливавшие грязью и развенчивающие идеалы солдатской храбрости. Я бы мог привести кучу таких статей, книг, пьес, и иного; но это слишком далеко бы увело нас от темы, и я на самом не деле не слишком был информирован об этом предмете. По этим причинам, стало возникать охранительное движение, возникшее не из идей национал-социализма, но существовавшее ранее, которое уже было сильным в ходе войны и которое стало еще сильней после войны, когда влияние евреев оказало такое воздействие.

Более того, в культурной и интеллектуальной сферах происходило много вещей, которые не подходили для чувств немцев. Существовал раскол. Также по экономическим причинам, если посмотреть на промышленность запада, там существовало исключительное преобладание еврейства, которое, именно, составляло яростных противников старым еврейским семьям.

Когда движение разрабатывало свою программу, которую разработали несколько простых людей — насколько я знаю, даже не Адольф Гитлер, по крайней мере, пока он не был лидером — программа включала положения, которые играли роль обещаний по защите немецких людей. Незадолго до этого появилась Баварская советская республика с убийствами заложников, под руководством евреев. Становится понятно, почему программа, разработанная простыми людьми в Мюнхене, носила охранительный характер. Приходили новости и из Венгерской советской республики — также возглавляемой евреями. Все это производило сильное впечатление. Когда программа стала известна — партия — которая была чрезвычайно мала в то время — сперва не воспринималась серьезно и поднималась на смех. Но затем, с самого начала, концентрированная и злобная травля, против нас, началась в части еврейской прессы, контролируемой евреями прессы. Повсюду евреи стояли во главе борьбы с национал-социалистами, в прессе, политике, культурной жизни, пытаясь вызвать презрение и отвращение к национал-социализму, или в экономической сфере; национал-социалистический предприниматель не мог получить дотации или место для рекламы. Все это естественно, развивало сильное охранительное отношение в части партии, и с самого начало требовало обострения борьбы, такой, которая изначально не являлась целью программы. Целью программы была определенная задача, стоявшая выше остальных — Германией должны руководить немцы. И было бы желаемым, чтобы руководство, особенно влияющее на судьбу немецкого народа, находилось в руках тех немцев, кто снова сможет поднять дух немецкого народа, при том, что люди другого рода не смогли это сделать. Следовательно, главным положением было просто исключение еврейства из политики, из руководства страной. Позже, в культурном плане, это то же должно было быть реализовано, потому что очень сильные трения, развивались, особенно в этой сфере, между еврейством и национал-социализмом.

Я уверен, именно в этой связи, было сказано много грубых слов о евреях и еврействе, я должен был осуществлять издание журналов, книг, газет, и речей в которых выражения оскорбляли другую сторону. Очевидно, что все это вело к усилению противостояния.

Вскоре после прихода к власти, были созданы бесчисленные ограничения. Евреи, принимавшие участие в мировой войне и которые были награждены, имели особое отношение: у них оставалось право пользоваться гражданскими услугами.

Как я сказал, главной задачей было исключить их из политической сферы, а затем из культурной.

Нюрнбергские законы были призваны осуществить разделение рас, и особенно, прекратить кровосмешение в будущем, так как понятия полуеврей или четвертьеврей продолжали вызвать недопонимание, пока они существовали. Здесь я бы хотел отметить, что я у меня были частые споры с Фюрером относительно полукровок, и я указывал Фюреру на то, что если разделить немецких евреев, будет невозможно иметь другую категорию между этими двумя, составляющими нечистую группу немецких людей, не стоящих на том же уровне, что и остальные немцы. Я предлагал ему, в качестве великодушного жест, уравнять в правах полукровок с немцами. Фюрер отнесся с интересом к данной идее, фактически, он отдал предварительные распоряжения. Затем настали трудные времена, на фоне международного кризиса — Судетского кризиса, Чехословакии, оккупации Рейнланда, и наконец, польский кризис — и вопрос полукровок отошел на второй план; но в начале войны Фюрер говорил мне, что он готов решить этот вопрос, в позитивном, великодушном ключе, только после войны.

Нюрнбергские законы, исключали на будущее, возможность существования полукровок, предусматривая разделение рас. Впоследствии они предусматривали наказание за их нарушение, по которым женщин никогда не наказывали, а наказывали мужчин, независимо от того был он немцем или евреем. Немецкая женщина или еврейка никогда не наказывалась. Пока было спокойное время, у Фюрера было мнение, что какое-то время евреи должны оставаться в экономике, конечно не имея ведущих позиций, до тех пор, пока при контролируемой эмиграции, которая должна была увеличиться, проблема бы не разрешилась. В связи с продолжающимися трудностями в экономике, евреев не смещали с их экономических позиций.

Чрезвычайное усиление, имевшее место позднее, затем расширившееся в годы войны, началось даже не после событий 1938. Дело в том, что естественно существовали более радикальные группы, для которых еврейский вопрос был более существенным, чем для других групп движения; просто, я бы хотел особо отметить, что идея национал-социализма, как философия могла быть понята разными путями — некоторыми более философски, другими более мистически, третьими в практическом и политическом смысле. Правдой было наличие разных взглядов на программу. Положения важные для одних были менее важными для других. Одни считали важными положения программы о борьбе против Версаля, и идеи сильной Германии; другие вероятно считали, еврейский вопрос главным.

Председательствующий: Не подошло ли время прерваться? Доктор Штамер, могли бы вы сказать Трибуналу, когда вы планируете завершить допрос подсудимого Геринга?

Штамер: Я думаю завершить, в ходе завтрашнего утреннего заседания.

Председательствующий: Это очень долго.

Штамер: Сделаю все, что возможно, чтобы сделать это быстрее.

(объявлен перерыв)

Штамер: В какой степени вы участвовали в принятии Нюрнбергских законов 1935?

Геринг: Согласно должности председателя Рейхстага я объявил эти законы и закон о новом флаге Рейха одновременно здесь в Нюрнберге, когда проходила встреча Рейхстага.

Штамер: В обвинительном заключении утверждается, что уничтожение еврейской расы, было частью планирования агрессивных войн.

Геринг: Оно не имеет ничего общего с планированием агрессивных войн; как и уничтожение еврейской расы, которое не планировалось в дальнейшем.

Штамер: Какое участие вы принимали в событиях против евреев в ночь с 9 на 10 ноября 1938?

Геринг: Я бы хотел кратко обсудить это. Я, узнал вчера, из перекрестного допроса свидетеля Кёрнера, что имеются некоторые недопонимания относительно этого. На 9 ноября был запланирован марш на Feldherrnhalle. Этот марш проходил каждый год, на него собирались лидеры движения. Кёрнер указывает, что все приезжали в Мюнхен. Это была традиция, после завершения марша, собраться в мэрии Мюнхена на ужин, организованный Фюрером.

Я никогда не присутствовал на этом ужине, потому как я использовал пребывание в Мюнхене, после полудня того дня, для решения других вопросов. Ни я, ни Кёрнер не принимали участие в том ужине. Он и я вернулись спецпоездом вечером в Берлин. Как я слышал ранее, когда появились результаты расследования, Геббельс на том ужине объявил что серьезно раненый советник посольства в Париже, скончался от ран, после того, как Фюрер ушел, возникло определенное возбуждение, и тогда Геббельс стал говорить слова об отмщении и для него — с учетом его сильного антисемитизма — дальнейшее развитие событий подходило; но все это произошло после ухода Фюрера.

Лично я услышал о событиях по приезду в Берлин. Водитель сказал мне, что видел пожары в Галле. Полтора часа спустя я вызвал адъютанта, который доложил мне о ночных беспорядках, о том что еврейские магазины были разбиты, и что синагоги горят. Больше он ничего не знал.

Я приехал к себя домой и попытался связаться с Гестапо. Я потребовал доклад о ночных событиях. Так появился отчет, упомянутый здесь, и подготовленный для меня начальником гестапо, Гейдрихом, знавшим о событиях, произошедших тогда. Это был вечер следующего дня, я уверен. Фюрер, прибыл в Берлин утром. Имея соображения о том, что зачинщиком является Геббельс, я сказал Фюреру, что недопустимо, чтобы такие события имели место. Все мои заботы тогда были связаны с Четырехлетним планом, и сконцентрированы на этом. В обращениях к нации, я взывал к сбору каждого старого тюбика зубной пасты, каждого ржавого гвоздя, металлолома, с целью утилизации. Для меня, как ответственного за такие вещи, было недопустимо уничтожение такого количества материальных ценностей, вносящее разлад в экономическую жизнь.

Фюрер нашел оправдания для Геббельса, но в целом согласился со мной, что такие события в дальнейшем не должны иметь места. Я также напомнил ему, что такие события сразу после подписания Мюнхенского соглашения, негативно отразятся на внешней политике.

В полдень у меня был разговор с Фюрером. В это время Геббельс уже встретился с ним. Позднее я сказал ему в однозначных терминах и резких выражениях свой взгляд на вещи. Я сказал ему, что не собираюсь страдать от его безответственных высказываний, поскольку занят вопросами экономики.

В это время, Фюрер, находясь под влиянием Геббельса, изменил свое мнение. То, что говорил ему Геббельс, и то, что вызывало возбуждение толпы, стало произноситься публично. Я не знаю. В любом случае взгляды Фюрера, сильно изменились с момента моей первой жалобы.

Пока мы разговаривали, Геббельс, который находился в доме, присоединился к нам, и завел свой обычный разговор: что такие вещи недопустимы; что это уже второе или третье убийство национал-социалиста заграницей совершенное евреем. По этому поводу, он первым сделал предложение, что за это нужно их оштрафовать. Именно он, хотел, чтобы каждое Гау собрало этот штраф, и назвал небывалую сумму.

Я возразил ему и сказал, Фюреру, что если будет штраф, тогда Рейх должен получить его, как я сказал, господину Геббельсу большинство евреев жили в Берлине, и, следовательно он сам становился заинтересованным лицом в этом вопросе. Напротив такие меры, должны были быть приняты Рейхом.

После короткой дискуссии, насчет размера, мы сошлись на 1000000000. Я указал Фюреру, что в данных условиях следует учесть эти меры при формировании налоговых деклараций. Фюрер затем пожелал и приказал провести экономическое решение. С целью уменьшения влияния этих событий на экономику, бизнесы евреев и известные как еврейские, должны были быть ариазированы, особенно универмаги. Это являлось причиной трений, так как чиновники и служащие министерств, которые могли зайти в магазин только между 6 и 7 часами вечера, часто ходили в эти магазины и имели сложности. Он приказал, в общих чертах, что нужно сделать.

В этой связи я назначил на 12 ноября совещание, с теми департаментами, которые были ответственными за данные вопросы. К сожалению, Фюрер включил в состав комиссии Геббельса — действительно, комиссия была назначена. Он, фактически, присутствовал, но как я заметил, не разбирался в экономике. Дискуссия была оживленной. Мы спорили на протяжении всего совещания. Затем я набросал экономические законы, которые были впоследствии приняты.

Я отвергал другие предложения, лежащие вне экономической сферы, такие как ограничение передвижения, ограничение проживания, ограничение на отдых, и. т. д, я не был компетентен в таких вопросах. Такие меры позднее принимались полицейскими властями, но не мной; но благодаря мне различные послабления и поправки были внесены.

Я должен отметить также следующее, я получал устные и письменные приказы от Фюрера об обеспечении исполнения этих законов. Я несу полную и абсолютную ответственность за эти законы с моей подписью; Я их разрабатывал и впоследствии нес за них ответственность, и я не хотел бы прятаться за приказами Фюрера.

Штамер: Другая тема. Каковы были причины отказа от участия в конференции по разоружению и выходе из Лиги Наций?

Геринг: Главными причинами были, прежде всего, те, что государства, полностью разоружившие Германию, должны были также разоружиться, но не сделали этого. Второй момент заключался в отсутствии желания пойти на обоснованные предложения по пересмотру; периодически нарушались положения Версальского договора, устав Лиги наций, другими государствами, Польшей, Литвой, и. т. д., которые сначала осуждались Лигой наций, но никогда не наказывались за это, а лишь удостаивались констатации факта. В-четвертых, все жалобы Германии относительно проблем меньшинств, обсуждались, и давались многозначительные советы государствам нарушителям, но ничего не предпринималось, чтобы изменить ситуацию.

По этим причинам, мы вышли из Лиги наций, и покинули совещание по разоружению.

Штамер: Почему Гитлер решил перевооружаться и возродить воинскую обязанность?

Гитлер: Когда Германия вышла из Лиги наций и из совещания по разоружению, она одновременно предложила ведущим державам рассмотреть её предложения о взаимном разоружении. Фюрер, делал разные предложения, это подтверждено, и исторически известно: ограничение вооруженных сил, определенным числом; ограничение на использование вооружений; запрещающий определённые вооружения, к примеру, бомбардировщики; и другие положения. Каждое из этих предложений отвергалось, однако, не просто не реализовываясь, но даже не обсуждались.

Когда Фюрер понял, что остальные стороны и не собираются разоружаться, более того могучая сила на востоке, особенно, Россия, занялась программой вооружений, как никогда ранее, для нас стало необходимым, с целью обеспечения жизненных интересов немецкого народа, их жизни и безопасности, освободить себя от оков, и вооружить себя в такой степени, какая была необходима для интересов и безопасности Рейха. Это было первой причиной для восстановления всеобщей воинской обязанности.

Штамер: В какой степени Люфтваффе участвовали в перевооружение?

Геринг: В 1933, когда я создал министерство авиации, мы еще не работали, над вопросом перевооружения. Несмотря на это, я стал организовывать определенные базовые условия. Я немедленно расширил и увеличил воздушные перевозки, до уровня необходимых, чтобы можно было обучить множество пилотов. В это время, я принял многих молодых людей, кто тогда покинул Вермахт, лейтенантов, кадетов, с целью летать в частном секторе для обучения.

Я сознавал с самого начала, что воздушная оборона, была одной из необходимейших и существенных условий безопасности народа. Я рассматривал истребители вполне достаточными как оборонительное средство; но по прошествии времени я осознал — и я бы хотел, подчеркнуть сказанное свидетелем фельдмаршалом Кессельрингом по этому поводу — что проиграет тот, кто просто будет иметь истребители, в качестве средства обороны и что даже оборонительные силы должны иметь бомбардировщики, чтобы использовать их против вражеской авиации на чужой территории.

Следовательно, я имел бомбардировщики, переоборудованные из гражданских самолетов. Поначалу перевооружение шло медленно. Нужно было с нуля создавать все необходимое для перевооружения.

В 1935 я сказал Фюреру, что я считаю правильным, раз уж мы получили отказы на все наши предложения, открыто заявить миру о том, что мы создаем воздушные силы, и уже создали основу для них. Это произошло в виде интервью, которое я дал британскому журналисту.

Теперь я мог приступить к перевооружению в большем темпе; но, несмотря на это мы поначалу ограничились так называемыми «Воздушными силами риска», такой риск означал, что враг, который попытается напасть на Германию, должен будет знать, что его встретят воздушные силы. Однако, они не были столь сильны, чтобы иметь реальное значение.

В 1936 последовал известный доклад, который представил свидетель Боденшац, в котором я говорил, что ради интересов мобилизации, деньги не имеют значения, и так, вкратце, я должен был взять ответственность за разбухание бюджета.

Поскольку ничего не существовало ранее, я мог достичь успеха, только если производство самолетов с одной стороны, могло получить все ускорения, какие возможно, с максимальной отдачей для нужд мобилизации, и, с другой стороны похожие проблемы стояли перед сухопутными силами, которые тоже требовали развития на максимально возможной скорости.

Ситуация в 1936 была ясной для меня, и по докладам моих коллег становилась серьезной. Другие страны, наверняка, не собирались разоружаться, но там и здесь, страны, недооценивавшие свои воздушные силы пытались вернуть свои позиции. Жесткие дебаты шли в Англии, относительно модернизации и строительства воздушных сил; яростная активность развернулась в России, согласно достоверным сведениям — я расскажу о вопросе перевооружения России позднее.

Когда гражданская война разразилась в Испании, Франко обратился за помощью к Германии, особенно в воздухе. Нельзя забывать, что войска Франко размещались в Африке, и он не мог получить их оттуда, флот был в руках коммунистов, или, как они себя называли, полномочного революционного правительства Испании. Главным фактором, прежде всего, являлась переброска войск в Испанию.

Фюрер обдумывал этот вариант. Я убеждал его, предоставить поддержку при любых обстоятельствах, в первую очередь, чтобы предотвратить распространение коммунизма на этом театре, во-вторых, с целью проверить новые Люфтваффе, с технической точки.

С разрешения Фюрера, я послал большую часть моих транспортников и несколько экспериментальных истребителей, бомбардировщиков, и противовоздушных орудий; таким путем я имел возможность, убедиться в боевых условиях, что оборудование отвечает требованиям. Что касается персонала, он тоже мог получить определенный опыт, я видел, что к нему идет постоянный поток, посылались новые люди, а на их место приходили еще.

Перевооружение воздушных сил, требовало, как основного условия, создания большого числа новых производств. Отсутствие бензина не помогало укреплять воздушные силы. Поэтому, пришлось быстро развивать производство перерабатывающих заводов. Существовали смежные отрасли, например, алюминиевая. Так как я рассматривал Люфтваффе, как важнейшую часть Вермахта, в том смысле в каком речь шла о безопасности Рейха, и, с точки зрения на обновление технической науки, моим долгом, как главнокомандующего, было сделать все, для достижения высоких показателей; и, также, поскольку не с чем было начинать, требовалась величайшая отдача от максимума рабочей силы, для достижения этой цели. Так я и делал.

Многое было сказано, в ходе перекрестного допроса, про четырехмоторные бомбардировщики, двухмоторные бомбардировщики, и. т.д. Свидетели рассказали, конечно, все что знали, и с чем были знакомы, но они были знакомы только с узкими отраслями, и они отразили свое мнение исходя из этого. Только я был ответственным и ответственным, как главнокомандующий за Люфтваффе и министерство авиации. Я был ответственным за перевооружение, подготовку и моральный дух Люфтваффе.

Поначалу я не строил четырехмоторные бомбардировщики, не потому, что я переживал, что их будут использовать, как средство агрессии. Этот вопрос не волновал меня ни одной минуты. Единственной причиной было отсутствие необходимых технических и производственных условий. Такой тип бомбардировщика просто не мог быть разработан нашей промышленностью, чтобы я смог им воспользоваться. Во-вторых, у меня не хватало алюминия, и только эксперты знают насколько много алюминия, требовало их производство, и сколько истребителей, или двухмоторных бомбардировщиков можно было построить вместо них.

Сначала, я определился с тем, кто будет вероятным противником Германии в войне. Готовы ли технические средства Германии для отражения нападения такого противника? Из всех вероятных противников я считал Россию главным, но конечно Англия, Франция и Италия, также рассматривались. Моим долгом было рассматривать все возможности.

Поскольку рассматривался Европейский театр военных действий, я пока мог удовлетвориться бомбардировщиками которые могли действовать против важных центров вражеской военной промышленности. Поэтому, в то время, я не видел необходимости, иметь самолеты, помимо тех, которые у меня были, но важным было иметь больше самолетов такого типа.

Однако в речи к авиационным промышленникам, я дал ясно понять, что хотел бы срочно иметь бомбардировщик, способный нести необходимые бомбы, к Америке и обратно. Я просил их работать решительно, если бы Америка вступила в войну против Германии, я бы мог достать американскую военную промышленность. Это не было вопросом, следовательно, никто их не ждал. Я, даже, насколько помню, учредил награду за бомбардировщик, способный летать на больших высотах, на большой скорости, еще перед началом войны, мы стали разрабатывать беспропеллерные самолеты.

Подводя итог, я должен сказать, что я делал все возможное в тех технических и производственных условиях, для перестройки и перевооружения сильных воздушных сил. Технические знания того времени, убеждали нас, что через 5 лет войны, появятся новые технические и практические улучшения. Этот принцип базировался на опыте. Я хотел подготовить воздушные силы, которые, при любой политической ситуации, были бы достаточно сильны для защиты нации и могли бы разнести любого противника Германии. Господин Джексон совершенно прав, говоря, о том, что быстрый разгром Польши и Франции, произошел благодаря тому, что руководствуясь современными методами войны немецкие воздушные силы, сделали так много. Они были решающим фактором. С другой стороны, так как это уже не моя забота, использование американских воздушных сил было решающим фактором победы союзников.

Штамер: Имел ли место факт, что вы получили контроль за сырьем уже в апреле 1936, отношение к перестройке ВВС?

Геринг: Я не хотел бы повторять сказанное свидетелем Кёрнером вчера, или позавчера, относительно постепенного роста моего влияния на экономику. Начальной точкой был сельскохозяйственный кризис 1935. Летом 1936, военный министр фон Бломберг, министр экономики и президент Рейхсбанка Шахт, министр Керлл, прибыли ко мне и попросили, меня быть готовым принять их предложение, с которым они хотели обратиться к Фюреру, предложив, назначить меня уполномоченным по сырью и международной торговле. Мы сошлись на том, что я не должен буду выступать в качестве экономического эксперта, каковым я не являлся; но был бы тем, кто готов был разобраться с проблемами нехватки валюты, которые возрастали из-за наших растущих запросов, и в то же время создавать доступное и накапливать сырье — того кто способен принимать меры, которые вероятно не могут быть поняты многими, но требуют наличия полномочий. Во-вторых, мы решили, что в этой сфере, не являясь экспертом, я должен проявлять власть и использовать свою энергию.

Министр Шахт, будучи экспертом, имел проблемы с партией. Он не был членом партии. Он был в прекрасных отношениях с Фюрером и мною, но не в очень хороших с членами партии. Возникла опасность, того, что следующие шаги могут быть поняты неправильно, и в этой связи я был бы правильным человеком, чтобы донести эти вещи для членов партии.

Так это произошло. Но пока, я как министр авиации, как я объяснял, интересовался в сырье, я играл даже более высокую роль. Затем различия между сельским хозяйством и экономикой, становились все острее, поэтому я принял решения, ставшие более резкими. Таким образом, я вошел в круг экономического руководства. Я посвящал огромное время и работу этому вопросу, особенно использованию сырья необходимого для экономики и промышленности. После этого появился Четырехлетний план, дававший мне далекоидущие полномочия.

Штамер: Какова была цель Четырехлетнего плана?

Геринг: Четырехлетний план имел две цели: Первая, обезопасить немецкую экономику, и особенно сельское хозяйство, против кризисов; во-вторых на случай войны, Германия должна была выдержать блокаду высокой степени. Следовательно, было необходимым, во-первых, повысить производство сельскохозяйственный продууции, контролировать его и управлять им, контролировать потребление, и хранить ресурсы на случай переговоров с иностранными государствами; во-вторых, определять какое сырье, которое мы ввозим, мы могли бы находить, производить, и сохранять в самой Германии, и которые было сложно импортировать, но легче бы было заменить похожим по свойствам. Вкратце, если рассматривать сельскохозяйственную сферу: предусматривалось использование любого пространства; выращивание необходимых культур; контроль за разведением животных; создание запасов на случай неурожая; поскольку важной сферой была промышленность, создание перерабатывающей промышленности; во-первых уголь — учитывая большие запасы угля, можно было существенно повысить его добычу, поскольку уголь основное топливо, от которого зависят многие вещи; железо — наша добывающая отрасль была настолько зависимой от иностранных государств, что в случае кризиса, могла возникнуть катастрофическая ситуация.

Я вполне осознавал, что чисто с точки зрения финансов и бизнеса это было правильным, тем не менее, мы должны были добывать и сделать доступной немецкую руду, которая была в нашем распоряжении, при том, что мы знали, что она хуже шведской руды; мы должны были заставить нашу промышленность делать сплавы из немецкой рудой.

Я опрометчиво дал промышленности год. Так как промышленность так и не приступила к использованию таких руд, я основал рейхспредприятие, которому дали мое имя. Для него основной задачей было, открытие месторождений железной руды в немецких породах и её использование в добывающей отрасли. Было нужно создать, перерабатывающие заводы, производства алюминия и другие производства, с целью продвижения и развития, так называемых синтетических материалов, с целью заместить необходимое сырье, которое можно было получить только из-за границы и в любых трудностях. В сфере производства текстиля это включало конверсию и ИГ Фарбен.

Таким, в целом, была задача Четырехлетнего плана.

Естественно в связи с этим возникал третий вопрос: вопрос труда. В этом вопросе нужна была координация. Наиболее важные отрасли производства должны были получать работников; менее важные освобождать. Контроль за перемещением трудовых ресурсов, который до войны функционировал только внутри Германии, был еще одной задачей Четырехлетнего плана и Управления трудовых ресурсов.

Четырехлетний план очень скоро, с учетом своих объемов, значительно увеличился как официальная организация. Затем, после ухода Шахта, я занял на 2 месяца министерство экономики и встроил его в Четырехлетний план. Я оставил очень небольшой штат сотрудников и поставил задачу, чтобы профильные министерства, также принимали участие в этой работе.

Штамер: Являлась ли целью данных планов, подготовка к агрессивной войне?

Геринг: Нет, целью планов, было, как я сказал, обезопасить Германию от экономических кризисов, а также от блокады на случай войны, и конечно, с помощью Четырехлетнего плана обеспечить необходимые условия для перевооружения. Это было одной из важнейших задач.

Штамер: Как происходила оккупация Рейнланда?

Оккупация Рейнланда, не являлась, как было указано здесь, заранее подготовленным делом. То, что обсуждалось заранее, касалось не оккупации Рейнланда, но вопроса о мобилизационных мерах в Рейнланде на случай войны.

Оккупация Рейнланда произошла по двум причинам. Баланс, созданный в западной Европе Локарнским соглашением был нарушен, в связи с появлением нового фактора во французской системе союзов — России, уже тогда имевшей чрезвычайно большие вооруженные силы. В дополнение, существовал Русско-Чехословацкий договор о взаимопомощи. Поэтому, условия, на которых существовал Локарнский договор более не существовали, в нашем понимании. Теперь существовала опасность для Германии, или возможность такой угрозы, что было бы трусостью, со стороны правительства не предпринимать мер по обеспечению безопасности Рейха. Правительство, следовательно — пользуясь правами суверенного государства — имело суверенное право освободиться от позорной обязанности не защищать Рейх, в том числе путем строительства сильных укреплений.

Сооружение таких укреплений, таких дорогостоящих сооружений и таких обширных сооружений, оправдывалось только тем, что данная граница была значимой и решающей. Если бы я намеревался расширить границу в будущем, это было бы невозможным, отказаться от такой дорогостоящей и тяжкой ноши для всей нации, как сооружение Западного вала. Это было сделано — и я особенно хотел бы отметить — с самого начала, в интересах обороны и как оборонительная мера. Он сделал западную границу Рейха более безопасной против угрозы, потому что еще недавно мы испытывали давление держав, и новой комбинации держав как результат Франко-Русского пакт о взаимопомощи, ставшими угрозой Германии. Настоящая оккупация, решение оккупировать Рейнланд, было принято очень скоро. Войска прошли маршем по Рейнланду, в очень небольшом количестве — и это исторический факт — только с целью обозначить оккупацию. Люфтваффе самостоятельно не могло, принять участие в этом, в связи с отсутствием наземной посадочной инфраструктуры. Войска вошли в так называемую демилитаризованную зону на правом берегу Рейна, Дюссельдорф и другие города. Другими словами, это не было внезапной оккупацией Рейнланда массой войск; но, как я ранее сказал, просто несколько батальонов и батарей символически промаршировали по Рейнланду, демонстрируя, то, что Рейнланд, снова находится под суверенитетом Рейха и в будущем будет охраняться соответственно.

Штамер: Каковы были цели Гитлера, когда он создал совет имперской обороны и когда принял Закон об обороне Рейха?

Геринг: Имперский совет обороны, в течение последних месяцев играл важную роль. Я надеюсь, не ошибаюсь; я уверен, что в эти месяцы можно было сказать больше о деятельности этого органа, нежели в момент его создания. В первую очередь он был назван Имперским советом обороны, а не Имперским советом нападения. Его существование само собой разумелось. В других странах, имелись, органы имеющие такие же функции, но называемые по другому. Во-первых, ранее существовал имперский комитет обороны, до нашего захвата власти. В этом комитете эксперты из всех министерств, в целях обеспечения мобилизационной подготовки, или, лучше сказать, мобилизационных мероприятий, которые автоматически должны были реализовываться, на случай — войны, возможности войны, войны между соседними государствами и необходимости охранять свой нейтралитет. Это были обычные меры — убедиться, сколько лошадей можно реквизировать на случай мобилизации, какие заводы следует перевести на военное производство, либо введение хлебных карточек или карточек на жиры, регулирование движения и. т. д. — все эти вещи должны были быть проработаны в деталях, потому что их важность очевидна.

Такие дискуссии проходили в комитете имперской обороны — дискуссии официальных экспертов под председательством начальника аппарата Военного министерства Кейтеля. Совет имперской обороны был создан, по прошествии времени, как мера предосторожности, на период перестройки вооруженных сил, но существовал он только на бумаге. Я был, думаю, заместителем председателя или председателем — не помню точно — я услышал об этом здесь. Я могу поклясться, что никогда не принимал участие в совещаниях имперского совета обороны. Дискуссии необходимые для обеспечения безопасности Рейха, проходили в связи с совершенно другими событиями, в разных формах в зависимости от нужд. Естественно, дискуссии об обороне Рейха имели место, но не в связи с деятельностью имперского совета обороны. Он существовал на бумаге, но не никогда не собирался. Но даже если бы он собирался, было бы логичным, что он бы рассматривал вопросы обороны, а не нападения. Закон о защите Рейха, или скорее министерский совет по обороне Рейха, который вероятно вы имели в виду, был создан, только за один день на начала войны, в то время когда имперский совет обороны еще не существовал. Такой министерский совет по обороне рейха не может рассматриваться, в том же смысле, как так называемый, военный кабинет, сформированный в Англии, и вероятно в других странах. В противоположность, министерский совет по обороне Рейха был призван — используя сокращенные процедуры — решать вопросы регулирования необходимые в военное время, принимать законы, касающиеся ежедневных проблем, объяснения людям, и это относилось к Фюреру в существенной степени, с тех пор как он взял на себя руководство вооруженными силами. Министерский совет, следовательно, определял, какие законы, как я указывал, были необходимы в любой стране в случае войны. В ранний период, он собирался три или четыре раза, и после этого не всегда. Я, также, не всегда имел время для этого. Чтобы сократить процедуры, эти законы обсуждались, а затем принимались. Год, или полтора после — я не вспомню точное время — Фюрер взял подготовку законов в свои руки. Я удостоверял многие законы в качестве председателя министерского совета. Но это, также, прекратилось впоследствии. Министерский совет не проводил заседаний после 1940, я думаю.

Штамер: Обвинение представило документ, номер 2261-ПС. В данном документе упомянут закон о защите Рейха от 21 мая 1935, который в то время бездействовал. Я бы хотел показать вам этот документ?

Геринг: Я знаком с ним.

Штамер: Вы огласите ваше мнение?

Геринг: После издания закона о защите Рейха, этот закон был разработан в 1935 на случай мобилизации. Соглашение, или лучше сказать, решение, было принято правительством, и этот закон был внедрен и стал эффективным на случай мобилизации. В действительности этот закон был заменен, когда мобилизация прошла успешно, законом который я упоминал, касаясь работы министерского совета по обороне Рейха. В этом законе, до принятия Четырехлетнего плана, тогда в 1935, был предусмотрен уполномоченный по экономике, на случай мобилизации, и уполномоченная администрация; и в случае войны, все департаменты в конкретной отрасли, должны были подчиняться одному министру, как и все департаменты и отрасли ответственные за вооружение. До момента мобилизации эта администрация не функционировала. Уполномоченный по экономике, с другой стороны — это название было неизвестно для широкой публики — приступил к решению задач немедленно. Это было необходимостью. Это вероятно, самое ясное объяснение причины возникновения конфликтов после создания Четырехлетнего плана, между уполномоченным по экономике и делегатом от Четырехлетнего плана, пока оба из них более или менее выполняли одинаковые задачи. Когда, следовательно, в 1936, я ввел должность делегата для Четырехлетнего плана, деятельность уполномоченного по экономике сошла на нет.

Штамер: Господин председательствующий, могу ли я пока остановить допрос?

Председательствующий: Да, я думаю, что это подходящее время.

(объявлен перерыв)

Вечернее заседание

Штамер: Слово ранее использованное здесь: Имперский совет исследований (Reichsforschungsrat). Что это было за учреждение?

Геринг: Я уверен это было в 1943, я получил приказ сконцентрировать все научные усилия Германии, поскольку существовала срочная потребность продолжать войну. К сожалению, это случилось слишком поздно. Назначением его было избежать параллелизма в исследованиях и бесполезных исследований, чтобы сконцентрировать внимание на важных для войны исследованиях. Лично я стал председателем имперского исследовательского совета и принял распоряжения по исследованиям согласно указанной задаче.

Штамер: Существовала ли связь с исследовательским отделом воздушных сил?

Геринг: Нет, Исследовательский отдел Воздушных сил был совершенно иным, и он не имел никаких исследований, кроме касавшихся Воздушных сил. Выражение было своего рода прикрытием, когда мы пришли к власти, была существенная неразбериха по контролю за технической информацией. Следовательно, я создал на время исследовательский отдел, отдел в котором находились все необходимые средства управления радио, телеграф, телефон, и другие технические средства. С тех пор как я стал министром авиации я мог делать это только внутри своего министерства и следовательно использовал такое прикрытие. Это оборудование служило цели связи со всеми иностранными посольствами, важными лицами, у кого были телефоны, по всему миру, и затем дешифровали информацию, и передавали их в соответствующие отделы. Этот отдел не имел агентов, или разведывательной службы, но исключительно занимался перехватом беспроводной связи, телефонных разговоров, телеграмм, в случае поступления приказов, и переправлял соответствующую информацию в учреждения. В этой связи я могу сказать, что я также много читал о сообщениях сделанных, господином Мессершмитом, которые прозвучали здесь. Он был тогда главным источником такой информации.

Штамер: В чем заключалось назначение и важность секретного правительственного совета, который был создан вскоре после захвата к власти?

Геринг: В феврале 1938 произошла отставка военного министра, фельдмаршала фон Бломберга. Одновременно, по определенным причинам, главнокомандующий армией, генерал-полковник фон Фрич, также ушел в отставку, скорее даже был, уволен Фюрером. Совпадение этих отставок, в глазах Фюрера, создавало, урон престижу Вермахта. Он хотел отвлечь внимание от этих перестановок, означавших полную перестройку. В связи с этим он хотел произвести перестановки в министерстве иностранных дел, так как только такая вещь могла произвести сильное впечатление заграницей, и способствовало бы отвлечению внимания от военных дел. Я возражал Фюреру по этому поводу. В долгих, сложных личных переговорах я убеждал его отказаться от перестановок в министерстве иностранных дел. Он думал, однако реализовать свой замысел.

Встал вопрос, о том, что делать с господином фон Нейратом, отправить в отставку или переместить. Фюрер хотел оставить господина фон Нейрата в Правительстве в силу огромного личного уважения к нему. Я также всегда испытывал личное уважение к нему. С целью избежать падения престижа Нейрата заграницей, я лично сделал предложение Фюреру. Я сказал ему, что такое может получиться, если для заграницы фон Нейрат не будет совсем отдален от внешней политики. Я предложил назначить его председателем секретного правительственного совета. На самом деле, не существовало такого учреждения, но название звучало неплохо, и каждый мог представить, что за этим что-то стоит. Фюрер сказал, что мы не можем сделать его председателем, если самого совета не существует. Впоследствии я сказал, «Тогда давайте его создадим», и набросал список из нескольких имен. Насколько малое значение я придавал наличию такого совета, показывает такое обстоятельство, что себя я поставил в конце списка.

Таким образом, для публики появился крупный совещательный орган в сфере внешней политики. Когда я вернулся, я сказал своим друзьям «Это неплохое дело, но если Фюрер не советуется с министерством иностранных дел, он определенно не будет интересоваться советами другого органа; но ничего не поделаешь!» Я заявляю под присягой, что этот совет никогда не собирался; даже организационное заседание не проводилось. Некоторые члены совета даже не знали, что в нем состоят.

Штамер: Когда состоялось последнее заседание правительства?

Геринг: Насколько я помню, последнее заседание проходило в 1937, и насколько я припоминаю, я председательствовал на последнем заседании, Фюрер покинул его вскоре после начала. Фюрер не особо почитал заседания правительства; здесь было слишком много людей, и слишком много споров относительно его планов, и он хотел это изменить.

После этого имели место только отдельные совещания — совещания отдельных министров или групп министров из необходимых министерств. Но пока министров собирали, решение уже принималось, я, имея полномочия по Четырехлетнему плану, вызывал министров гораздо чаще, с целью обсудить важные вопросы с ними. Но никогда правительство или министерский совет не принимали, какое либо политическое решение, будь то, такие решения, как аннексия Австрии, Судетов, Чехословакии, — которые привели к войне. Я знал, какую важность придавал Фюрер, необходимости ставить в известность только нужных министров в последнюю минуту. И здесь я готов поклясться, что большое количество министров было проинформировано о начале войны или вступлении в Чехословакию, Судеты, или Австрию только на следующее утро по радио или из газет; как и другие немецкие граждане.

Штамер: Какое участие вы принимали в заключении Мюнхенского соглашения в 1938?

Геринг: Воссоединение с Судетскими немцами, или, лучше сказать, решение проблемы Судетских немцев, я всегда считал чем-то необходимым. Я также говорил Фюреру, после аншлюса Австрии я должен был, извиниться, если его заявления были неправильно поняты, о том, что с аншлюсом Австрии данный вопрос был снят.

В ноябре 1937, я заявил лорду Галифаксу, что аншлюс Австрии, решение вопроса Судетских немцев, и решение проблемы Данцига и коридора были неотъемлемыми частями немецкой политики. Либо они были бы разрешены Гитлером однажды, либо мной, либо кем-нибудь еще на следующий день, они все равно оставались бы политическими целями, которые должны были бы рано или поздно быть решены. Однако мы оба соглашались, что любые усилия должны быть направлены во избежание войны.

В последующем, в моих разговорах с мистером Буллитом я всегда занимал схожую позицию. И я говорил, другим лицам, публично или лично, что эти три вопроса должны быть разрешены, и разрешение только одного вопроса, не позволит решить и другие.

Я хотел отметить, в связи с этим, а также в связи с другими вещами, нас обвиняют, в несоблюдении обещаний или особенно обещаний, которые Германия давала в прошлом, включая Германию, существовавшую до нашего прихода к власти. Я бы хотел обратиться к множеству речей в которых и Фюрер и я — я не помню очень хорошо это — насколько помню, заявлял, что мы предупреждаем иностранные государства не строить планов на будущее на основе обещаний того правительства, которое мы не признаем, когда придем к власти. Поэтому это было абсолютно ясным.

Когда Судетский вопрос подошел к пику кризиса и решение было предложено Фюрером, я, как солдат и главнокомандующий Люфтваффе, согласно долгу, подготовил предварительные мероприятия, на случай непредвиденного. Как политик я был чрезвычайно рад попыткам решить вопрос мирно. Я узнал, что в это время был очень рад видеть британского премьер-министра, готового приложить все усилия. Вместе с тем, ситуация накануне подписания Мюнхенского соглашения, снова стала критической.

Около 6:30 или 7 часов утра, мне позвонил итальянский посол, Аттолико, и сказал, что он получил приказ Муссолини встретиться со мной, и что это касается Судетской проблемы. Я сказал ему, чтобы он встретился с министром иностранных дел. Он сказал, что имеет специальное распоряжение от Муссолини, встретиться сначала только со мной. Я встретил, его насколько помню, в 9 утра, и он сообщил, что Муссолини готов выступить посредником; встреча должна была быть созвана как можно быстрее между Германией (Адольф Гитлер), Англией (премьер-министр Чемберлен), Францией (премьер Даладье), и Италией (Муссолини), с целью мирно урегулировать вопрос. Он, Муссолини, видел возможность урегулировать это, и был готов предпринять все необходимые шаги и попросил меня лично использовать все мое влияние в этом направлении. Я взял с собой посла, и также господина фон Нейрата, который уже не был министром иностранных дел в то время, и отправился в Имперскую канцелярию и сообщил обо всем Фюреру, пытаясь убедить его, объяснив ему, преимущество такого шага и что это позволит в дальнейшем создать основу для ослабления противостояния. Пока еще нельзя было сказать будут ли успешны другие политические и дипломатические стремления, но если ведущие политики четырех крупнейших западноевропейских держав встретятся, многое, возможно, будет извлечь из этого.

Господин фон Нейрат поддерживал мои аргументы, и Фюрер согласился и попросил связаться с Дуче по телефону. Аттолико, находившийся за дверями, немедленно сделал это, впоследствии Муссолини официально пригласил Фюрера, позиции были согласованы и Мюнхен был выбран местом переговоров.

Позднее после полудня я был проинформирован итальянским посольством, что и премьер-министр Британии и премьер-министр Франции согласны прибыть в Мюнхен завтра.

Я попросил Фюрера, или скорее рассказал ему, что при любых обстоятельствах я буду рядом. Он согласился. Я предложил также взять с собой господина фон Нейрата в свой поезд. Он также согласился с этим.

Я принимал участие в некоторых дискуссиях и, по мере необходимости вносил в соглашение свои предложения, и прежде всего, пытался создать дружескую атмосферу. Я лично общался с Даладье и мистером Чемберленом, и я был искренне рад впоследствии, что все закончилось хорошо.

Штамер: Ранее, произошел аншлюс Австрии. По каким причинам Гитлер принял это решение, в какой мере вы принимали участие в этих событиях?

Геринг: Я вчера рассказывал Трибуналу, кратко описывая свою жизнь, что я лично чувствовал сильную привязанность к Австрии; так как я провел большую часть своей молодости в австрийском замке; так, что мой отец, даже во времена старой империи, часто говорил о близком родстве между будущими немецкими корнями Австрии и Рейхом, будучи уверенным в том, что Австрийская империя не будет в дальнейшем рядом с нами.

В 1918 прибыв в Австрию на самолете на 2 дня, я увидел революцию и крах империи Габсбургов. Земли, с преимущественно немецким населением включая Судетскую Германию, собрались тогда в Вене в парламенте. Они объявили о независимости от распавшегося государства Габсбургов и объявили, включая представителей Судетской Германии, что Австрия это часть немецкого Рейха. Это, случилось, насколько помню, при социал-демократическим канцлере, Реннере. Заявление представителей австро-германского народа желавшего стать частью Германии, не было учтено при подписании Сен-Жерменского договора под диктатом держав победительниц. Ни для меня, ни для других немцев это не имело значения.

Подошло время и условия для создания союза двух братских чистокровных немецких наций. Когда мы пришли к власти, как я говорил ранее, это стало составляющей частью немецкой политики.

Заверения Гитлера относительно суверенитета Австрии не были обманом; они были серьезными. Поначалу он не видел иных возможностей. Лично я был даже более радикальным в этом вопросе и просил его по возможности не делать каких-либо определенных заявлений относительно австрийского вопроса. Он, однако, был уверен, что для начала необходимо заручиться поддержкой Италии.

Было очевидным, что после прихода национал-социалистической партии в Германии, национал-социалистическая партия в Австрии стала также расти все больше и больше. Эта партия, однако, существовавшая в Австрии еще до прихода нас к власти в Германии, как и национал-социалистическая рабочая партия была популярна в Судетской Германии. Партия в Австрии, следовательно, не была пятой колонной в ходе аншлюса, потому что австрийский народ сам естественно желал аншлюса. Если идея аншлюса не выражалась сильно в австрийском правительстве в то время, это было не, потому что оно не хотело войти в состав Германии, но потому что национал-социалистическая форма правительства была несовместима с формой правления в Австрии.

В связи с этим в Австрии стали возникать трения, как часто указывает обвинение в своих доводах. Эти разногласия были вызваны тем, что национал-социалисты относились к идее аншлюса более серьезно, чем правительство. В результате возникла политическая борьба между ними. В этой ситуации мы были на стороне национал-социалистов, поскольку наши симпатии рассматривались как очевидные, особенно в условиях суровых преследований этой партии в Австрии. Многих помещали в лагеря, такого же типа как концентрационные только под другими названиями.

В определенный момент лидером австрийской партии был Хабихт из Висбадена. Я не знал его ранее. Видел его только однажды. Он ошибочно убедил Фюрера, до так называемого дела Дольфуса, что австрийские вооруженные силы готовы предпринять действия с целью заставить правительство пойти на аншлюс, или же свергнуть его. Если было так, и австрийская партия готова была поддержать такие действия вооруженных сил, по мысли Фюрера, это должно было получить поддержку нашей партии. Однако, все это было обманом, и речи не шло об австрийской армии, готовой действовать против австрийского правительства, а скорее о так называемом «Знамени Вермахта», организации включающей в себя бывших военнослужащих австрийской армии, которые вступили в партию.

Таким обманным маневром Хабихт получил поддержу этой акции в Вене. В то время я находился в Байройте с Фюрером. Фюрер вызвал Хабихта и отчитал его жестко, сказав, что он ложно проинформировал и запутал его.

Он сожалел о смерти Дольфуса так как с политической точки зрения это ухудшало ситуацию для национал-социалистов, и особенно вопрос с Италией. Италия мобилизовала пять дивизий, и послала их на перевал Бреннер. Фюрер желал умиротворения быстрыми и решительными действиями. Это было причиной направления господина фон Папена, в качестве чрезвычайного посла в Вене и работы по разрядке атмосферы, настолько быстрой, насколько возможно.

Не стоит забывать абсурдность ситуации, которая сложилась за эти годы, означающую, что такая чисто немецкая страна как Австрия, не находилась в зоне влияния Немецкого Рейха, а в зоне влияния итальянского правительства. Я помню то заявление господина Черчилля, что Австрия была филиалом Италии.

После акции против Дольфуса, Италия заняла отрицательную позицию в отношении Германии и ясно дала понять, что сделает все возможное для предотвращения аншлюса. Следовательно, кроме решения внутренних проблем с Австрией господином фон Папеном, Фюрер также пытался изменить отношение Муссолини к данному вопросу. По этому поводу он отправился в Венецию — или же это было ранее — в любом случае он пытался изменить отношение.

Но у меня было мнение, что, несмотря на все то общее, скажем так в философском смысле — фашизм и национал-социализм — аншлюс был важнее для меня, чем какое-либо соглашение. И если нельзя было договориться с Муссолини, следовало действовать против него.

Потом началась итало-аббисинская война. В связи с санкциями против Италии, Германия дала понять, не открыто, но достаточно ясно, что для нее будет преимуществом, поскольку стоял австрийский вопрос, принять участие в санкциях.

Это было сложным решением для Фюрера, лично выступить против Италии и достичь аншлюса таким путем или связать себя обязательствами к Италии, стать про — итальянским или исправить отношения и так исключить противодействие Италии аншлюсу. Я предложил ему в то же время, рассмотреть какую-нибудь вероятность предложения относительно Австрии в англо-французских кругах, чтобы попытаться узнать, готовы ли они придти к соглашению по этому поводу и дать гарантии того, что последствия аншлюса будут рассматриваться как внутреннее дело Германии, и не вызовут их противодействия, и.т.д.

Мои подозрения подтвердились; мы не могли получить определенных гарантий. В этих обстоятельствах; для нас стало важнее исключить Италию из числа главных противников аншлюса путем неприсоединения к санкциям против неё.

Я придерживался мнения, что величайшее дело объединения немецких народов, стоит выше, чем различия между двумя правительствами. И выглядело бы глупо если бы правительство великого немецкого Рейха подало бы в отставку и Германия была бы аннексирована Австрией; скорее аншлюс произошел бы раньше или позже.

Затем последовало Берхтесгаденское соглашение. Я не присутствовал при этом. Я не был согласен с соглашением, потому что я возражал против определенных заявлений в духе затягивания периода неопределенности; для меня союз всех немцев был единственным удовлетворительным решением.

Вскоре после Берхтесгадена прошел плебисцит по инициативе канцлера Шушнига. Плебисцит сам по себе невозможным, так как нарушал Берхтесгаденское соглашение. Это еще ладно, но способ проведения плебисцита был уникальным в истории. Можно было проголосовать только «за», любой человек мог проголосовать так много раз, сколько он хотел, пять, шесть, семь раз. Когда он разворачивал бюллетень, он видел слово «за», и все. Дальнейшее его не интересовало. Поэтому с самого начала было ясно, что даже небольшое количество сторонников Шушнига используя такие возможности, могли получить нужный результат. Это был своего рода фарс.

Мы возражали против этого. Прежде всего, член австрийского парламента, который был в тот момент в Германии, генерал фон Глез — Хорстенау, был послан в Вену, с целью разъяснить Шушнигу, или Зейсс-Инкварту — который, после Берхтесгадена, был в правительстве Шушнига — что Германия не потерпит этой провокации. В это же время войска находящиеся на границе с Австрией были подняты по тревоге. Это было в пятницу, я уверен, 11 числа. В этот день я был в рейхсканцелярии, вместе с Фюрером. Я услышал по телефону новость о том, что Глез-Хорстенау прибыл и объявил о наших требованиях ясно и безошибочно, и что эти вещи обсуждаются. Тогда насколько помню, последовал ответ, что Шушниг готов отменить плебисцит. В тот момент у меня появились инстинктивные ощущения, что ситуация развивается стремительно, и что теперь, наконец-то появилась возможность которую мы так долго ждали — окончательно решить данную проблему. И с этого момента я нес 100 процентную ответственность за все произошедшее, потому что не столько Фюрер, сколько лично я, задавал темп, и даже заставлял Фюрера преодолевать его сомнения, в достижении конечной цели.

Мои телефонные переговоры уже были зачитаны здесь. Я спонтанно требовал, даже не советуясь с Фюрером, немедленной отставки канцлера Шушнига. Когда с этим требованием согласились, я выдвинул следующее, о том, что настало время для аншлюса. И это, как известно, случилось.

Единственная вещь — и я не говорил о ней ранее, потому что она важна в связи с рассмотрением моей ответственности — которую я лично не несу, но которую вменяют лицам, которых я не знаю, но которым ответственность вменяется обвинением в последние несколько дней, была следующей: Я составил список министров, то есть, я озвучил лиц, которых рассматривал желаемыми для назначения в австрийское правительство в последующем. Я знал Зейсс-Инкварта, я мне было ясно, что он должен получить канцлерство. Затем я назвал Кальтенбруннера на безопасность. Я не знал Кальтенбрунера, и это было одной из двух должностей, по которым Фюрер озвучил мне несколько имен. Также, следом, я назвал имя Фишбока, как министра экономики не зная его. Единственный, кого я лично привел в правительство, был мой сводный брат, доктор Хубер, как министр юстиции, но не, потому что он был моим сводным братом, а потому что он уже был австрийским министром юстиции в правительстве прелата Зейпеля. Он не был членом партии в то время, но состоял в Хеймвере, и для меня было важно иметь представителя этой группы в правительстве, с которой мы сначала были едины, но затем разошлись в позициях. Я бы хотел быть уверен в своем влиянии на данных лиц, с целью окончательной реализации аншлюса. По имевшимся планам, предполагалось, что Фюрер, как глава немецкого Рейха, должен одновременно стать главой немецкой Австрии; не было места разделению. Я считал такое недопустимым. Пробил час, и мы должны были сделать это.

В разговоре с министром иностранных дел фон Риббентропом, который находился в тот момент в Лондоне, я указывал, что ультиматум был предъявлен не нами, а Зейсс-Инквартом. Что было абсолютно верно де юре; но конечно было моей волей. Понимая, что этот разговор будет прослушиваться англичанами, я использовал дипломатические выражения, и я позднее никогда не слышал о том, чтобы дипломаты в таких случаях опирались на де факто; скорее они всегда пытались акцентировать де юре; и зачем мне надо было делать исключение в нашем случае? В этом телефонном разговоре я требовал от господина фон Риббентропа, попросить британское правительство определить британских граждан, которым они полностью доверяли. Я готов был создать все условия, для путешествия этих лиц по Австрии с целью знакомства с ситуацией, в которой австрийский народ в подавляющем большинстве одобряет аншлюс и полон энтузиазма. Далее, в ходе дискуссии по австрийскому вопросу не рассматривался тот, факт — что разговор проходил в пятницу — до того, как в воскресенье, в Штирии, в одной из важнейших земель, уже практически стал реализовываться аншлюс, и население там объявило о поддержке аншлюса и стало разрушать свои связи с венским правительством.

Штамер: Я бы хотел вручить вам запись этого разговора. Она была представлена обвинением. Одна часть из него не была зачитана под запись, но вы уже озвучили некоторые части. Могли бы вы взглянуть на неё?

Геринг: Да, я привлек внимание к тем отрывкам в документе, которые указывали на факт, того, что я серьезно рассматривал необходимость отправки английским правительством в Австрию, лиц которым они имели доверие, с целью того, чтобы они сами могли увидеть действительное положение дел; и, во-вторых, эти отрывки, в которых я упоминал, что плебисцит должен проводиться согласно порядку примененному при проведении Саарского плебисцита и в таком, случае, какой бы результат не произошел, мы бы его приняли. Я мог спокойно говорить об этом, так как был уверен, что подавляющее большинство проголосовало бы за аншлюс.

Теперь я подхожу к решающей части, касающейся ввода войск. На этом настаивал Фюрер, но мы не разделяли такую позицию. Фюрер хотел ввести войска в Австрию, как ответ на просьбу правительства Зейсс-Инкварта, правительства которое импонировало нам — что они просят ввести войска для поддержания порядка в стране. Я выступил против этого, не против того, чтобы войска промаршировали по Австрии — я был за это в любом случае — но против повода, по которому это должно было быть сделано. В этом было отличие в моей позиции. Конечно, могли возникнуть беспорядки, особенно в Вене и Винер-Нойштадте, потому что некоторые австромарксисты, которые уже поднимали вооруженный мятеж, были вооружены. Однако, это не имело такого решающего значения. Гораздо более важным было то, что немецкие войска должны были вступить в Австрию немедленно в значительном количестве, что бы отбить желание у любой соседней страны вмешаться в ход развития событий и забрать по такому случаю даже маленькую деревушку.

Я бы хотел отметить, что отношение Муссолини к австрийскому вопросу еще не до конца прояснилось, при том, что я работал над этим в течение года до этих событий. Итальянцы все еще жадно смотрели на восточный Тироль. Я не забывал про те пять дивизий на перевале Бреннер. Венгры много говорили о Бургенланде. Югославы однажды упоминали Каринтию, но я был уверен, что мы ясно показали им, что это абсурдные мечты. Чтобы предотвратить возникновение таких мыслей раз и навсегда, которые бы могли возникнуть в такой ситуации, я определенно хотел, чтобы немецкие войска прошли маршем по Австрии обозначив: «Аншлюс произошел; Австрия это часть Германии и следовательно находится под защитой немецкого Рейха и его вооруженных сил»

Фюрер не хотел такой решительной демонстрации, исходя из соображений внешней политики, и наконец, попросил меня сообщить Зейсс-Инкварту, чтобы тот послал такую просьбу. Тот факт, что мы согласились на проведение марша по Австрии, помогает объяснить содержание телефонного разговора, в котором я сказал Зейсс-Инкварту, не посылать телеграмму, а позвонить; это было значимым. Этому была причина. Муссолини не выражал свое несогласия до 23:30. Хорошо известно, как это облегчило ситуацию для Фюрера.

Вечером того же дня, после того как все стало ясно, и можно было подумать о дальнейшем развитии событий, я отправился на бал в Flieger Club, куда меня пригласили несколькими неделями ранее. Я отмечаю это потому что, эти действия расценивались как обманный маневр. Но приглашение действительно было получено, я уверен, еще до проведения Берхтесгаденской конференции. Там я встретил многих дипломатов. Я сразу же отвел в сторону сэра Невила Гендерсона. Я беседовал с ним 2 часа рассказал ему обо всех причинах, а также просил передать его ту же просьбу, — о которой я ранее говорил Риббентропу — кому может навредить наш союз с Австрией? У кого мы, что-то забрали и кому навредили? Я сказал, что это восстановление исторической справедливости, веками обе страны были частями Немецкой Империи, и их разделили, только в силу политического развития австрийской монархии.

Когда Фюрер вылетел в Австрию следующим утром, я занимался всеми делами в Рейхе в его отсутствие. В то время я запретил так называемый Австрийский легион — группу людей, которые покинули Австрию, в годы начала борьбы — потому что мне не нужны были беспорядки. Во-вторых, однако, я убедился, что к северу от реки Дануба, должен промаршировать только один батальон, чтобы ясно показать Чехословакии, что речь идет об австро-немецком деле. Этот батальон, прошедший по городам к северу от Дануба, также мог принять участие в праздновании.

В этой связи я бы хотел отметить два момента в заключение: если господин Мессершмит пояснил в письменных показаниях, что до аншлюса я посещал Югославию и Венгрию с целью убедить их поддержать аншлюс, и что я обещал Югославии часть Каринтии, я могу сказать в ответ на эти заявления, что они мне не понятны. Мои визиты в Югославию и другие балканские страны, были направлены на развитие наших отношений, особенно торговых отношений, особенно важных для Четырехлетнего плана, если бы в любое время Югославия потребовала бы хотя бы одну деревню в Каринтии, Я бы даже не стал рассматривать такой вариант, потому что Каринтия принадлежала к ядру немецких земель.

Второй момент: в обвинительном заключении упоминается подготовка агрессивной войны против Австрии. Агрессивная война означает стрельбу, бомбардировки, и так далее; но в то время бросалась только одна вещь — цветы. Но если обвинение подразумевает, что — еще, то я соглашусь. Лично я всегда заявлял, что мы должны сделать все возможное, чтобы в ходе аншлюса не был нарушен мир, но если бы такая ситуация продолжалась. Лично я мог бы рассматривать, войну как средство достижения данной цели; чтобы немцы могли вернуться в свое отечество — войну с Австрией, но не с австрийцами.

Я уверен, что кратко обрисовал, картину событий происходивших в Австрии. И я не ошибся с заявлением о том, что в этом вопросе, не столько Фюрер, сколько лично я был ответственным за все происходящее.

Штамер: Вечером перед вступлением войск в Австрию, у вас также был разговор с доктором Мастным, чехословацким послом. В этой связи упоминается слово чести. Что вы можете рассказать об этом разговоре?

Геринг: Я особенно благодарен, что могу прояснить вопрос об этом «слове чести», которое так часто упоминается в последние месяцы с целью опорочить меня.

Я отмечал, что на том вечере присутствовали практически все дипломаты. После разговора с сэром Невилом Гендерсоном и возвращения в бальный зал, чехословацкий посол, подошел ко мне в крайне возбужденном состоянии, он даже трясся, и спросил меня, о событиях минувшей ночи, и о том, не собираемся ли мы вступить в Чехословакию. Я дал ему, краткие объяснения и сказал: «Нет, этот вопрос касается только аншлюса Австрии»; он не имеет никакого отношения к вашей стране, если вы смешиваете эти события»

Он поблагодарил меня, и пошел, скорее всего, к телефону. Однако через некоторое время он вернулся еще более возбужденный, и тогда я сказал, хорошо понимая его возбуждение, при всех: «Ваше превосходительство, послушайте хорошенько. Я даю вам личное слово чести, о том, что вопрос аншлюса, касается только Австрии, и что ни один немецкий солдат, нигде не перейдет чехословацкую границу. Как было видно, в пограничной зоне с Чехословакией не проводилось мобилизации, которая бы могла вызвать трудности». Он согласился с этим.

Я никогда не говорил ему, «Я даю вам слово чести, что мы никогда ничего не будем делать с Чехословакией». Все что он хотел, получить объяснения об этом событии, потому что как я уже говорил ранее, решение вопроса Судетских немцев должно было свершится, каким-либо путем. Я никогда не объявлял ему о своем слове чести относительного окончательного решения, такое было бы невозможным для меня, потому что ранее, я уже заявлял о другой позиции. Объяснение было вызвано ситуацией и связью с австрийскими событиями. Я мог осознанно заверить его в своем слове чести, что Чехословакию не затронут, потому что тогда нами еще не было принято решений, поскольку требовалось определенное время для решения вопроса Судетской проблемы с учетом уважения Чехословакии.

Штамер: 15 марта 1939 происходил разговор между Гитлером и президентом Гахой. Вы присутствовали при данном разговоре? В чем выражалось ваше участие?

Геринг: Это было начало создания протектората в Чехословакии. После Мюнхена — то есть, Мюнхенского соглашения и решения проблемы Судетской Германии — Фюрером и некоторыми его приближенными рассматривалось военное решение, что если бы возникли проблемы при реализации мюнхенского соглашения, или бы потребовалась оккупация территорий, определенные меры предосторожности требовалось предпринять военным властям, чтобы в случае оккупации, войска находились в состоянии готовности для «Зеленого Плана» и демобилизации. Но события могли развиваться, таким образом, который угрожал бы Германии. Стоит вспомнить, какую интерпретацию в то время давали русская пресса и радио мюнхенскому соглашению и оккупации Судетов. Использовались только грубые слова. Существовала вещь связующая Прагу и Москву. Прага, разочарованная Мюнхенским соглашением, могла усилить связи с Москвой. Признаки этого стали появляться в офицерском корпусе, нам сообщали об этом. И в подтверждение этому, были даны указания в различные военные учреждения, согласно их обязанностям, с целью организации превентивных мер. Но наши приказы не были связаны со стремлением оккупировать остальную Чехословакию через некоторое время.

Я находился в своём первом длинном отпуске в Ривьере в конце января и в это время я забросил все свои дела. В начале марта, к моему удивлению, прибыл курьер с письмом от Фюрера, сообщавшем в нем о приготовлениях в Чехословакии которые он не мог оставить безнаказанными. Они становились нарастающей угрозой Германии, и он намеревался решить их путем устранения Чехословакии, как источника угрозы в центре Германии, и следовательно обдумывал оккупацию.

В то время я встречал в Сан Ремо многих англичан. Я заметил, что они считают Мюнхен лучшим из сделанного, и даже считали его удовлетворительным, но любые другие инциденты или требования к Чехословакии могли вызывать существенное раздражение.

С курьером я отправил ответное письмо. Возможно, оно находится среди кучи документов обвинения. Я могу понять, почему оно не представлено, поскольку показывает смягчающий характер моего участия. В том письме я сообщал свои взгляды Фюреру и писал приблизительно следующее: что если это будет иметь место сейчас, это повлечет за собой утрату престижа британским премьер-министром Чемберленом, и я не был уверен, что он сможет это пережить. Тогда вероятно придет господин Черчилль, а Фюреру известно об отношении Черчилля к Германии. Во-вторых, это будет непонято, спустя такое короткое время после удовлетворительного соглашения по таким вопросам. В-третьих, я думал, что смогу успокоить его, сказав ему следующее: я уверен, что устранения опасностей, исходящих от Чехословакии, можно достичь более длительным путем, в то же время, избежав чего-нибудь, что вызовет раздражение Чехословакии и других стран. Я был убежден, что после отделения Судетов и Австрии, как части Германии экономическое влияние Чехословакии станет вопросом времени. То есть, я надеялся на развитие сильных экономических связей, таможенного, валютного союза, которые бы служили экономическим интересам обоих стран. Если бы это произошло, тогда бы суверенная Чехословакия была бы политически связана с Германией и немецкими интересами, и угрозе неоткуда было бы возникнуть. Однако, если бы Словакия выразила желание получить независимость, нам не следовало бы препятствовать этому. Напротив, мы могли поддержать её, путем экономического сотрудничества, которое стало бы еще ближе, чем раньше; если бы, Словакия отделилась, обе страны шли бы за Германией по экономическим причинам, и по этим причинам обе страны были бы заинтересованы в Германии и были бы еще теснее связаны с Германией.

То письмо — я воспринял это как жест — курьер вернул обратно. После этого я несколько дней не слышал ничего.

Председательствующий: Не подошло ли время прерваться?

(объявлен перерыв)

Штамер: Вы, продолжите?

Геринг: Затем очень быстро я был вызван в Берлин. Я прибыл в Берлин утром, а вечером того же дня туда прибыл президент Гаха. Я устно представил Фюреру свои взгляды, которые ранее описал в письме. Фюрер представил мне определенные доказательства, которые указывали, что положение в Чехословакии может развиваться серьезно. Это государство могло распасться, в случае отделения Словакии, но не это было решающим. Он показал мне документы от разведки, которые указывали, что русские авиационные комиссии присутствуют на аэродромах Чехословакии, или некоторые из них, проходят подготовку, такие вещи не являлись соблюдением Мюнхенского соглашения. Он сказал, что опасается, что Чехословакия, особенно если бы Словакия отсоединилась, могла быть использована как русская воздушная база против Германии.

Он сказал, что готов устранить эту угрозу. Президент Гаха попросил приема, как он мне сказал тогда, и прибыл вечером; он пожелал, чтобы я присутствовал на встрече в рейхсканцелярии.

Президент Гаха прибыл, и сначала побеседовал с министром иностранных дел. Ночью он явился к Фюреру; мы встретили его холодно. Сначала он общался с Фюрером наедине; затем позвали меня. Я беседовал с ним в присутствии посла и требовал от него, так быстро как возможно, выполнить требование Фюрера, отвести войска от границы, чтобы немецкие части могли пройти, с целью избежать кровопролития. Я сказал, что уже ничего нельзя изменить. Фюрер принял решение и считал его необходимым, и будет только бессмысленное кровопролитие, так как длительное противостояние нам невозможно. В этой связи я заявил, что был бы огорчен, если бы мне пришлось бомбить прекрасную Прагу. Намерения бомбить Прагу пока не было, как и не было других приказов такого рода, даже на случай сопротивления — сопротивление могло быть сломлено и без бомбежек. Но такая постановка вопроса, могла, я считал, подтолкнуть решение проблемы.

Я добился своего, он связался по телефону с правительством в Праге, он отдал приказ, оккупация и марш в Праге прошли на следующий день.

Штамер: Вы сопровождали Фюрера в Прагу?

Геринг: Нет, я не сопровождал его в Прагу. Я был скорее раздражен. Я не появлялся ни в Чехословакии, ни в Судетской Германии в дальнейшем, за исключением 21 апреля 1945, когда я проезжал по части Чехословакии.

Штамер: Почему вы были раздражены?

Геринг: Потому что в целом проблема, была решена более или менее через мою голову.

Штамер: Другие державы принимали участие в оккупации Чехословакии?

Геринг: Да. Польша получила территорию Ольза в то время.

Штамер: Обвинение представило документ, из которого следует, что убийство немецкого посла имело место в связи с антинемецкими демонстрациями в Праге. Это было интерпретировано так, как будто убийство немецкого посла, было использовано с целью найти повод для аннексии.

Геринг: Это случилось еще до решения проблемы Судетской Германии, и я слушал очень внимательно, когда об этом говорили. Я также вспомнил, о том, что происходило. Это не обсуждалось в таком русле и не может быть интерпретировано, так как будто мы хотели убийства нашего посла, или даже рассматривали бы такую возможность, с целью найти повод для разрешения проблемы. Но мы рассматривали возможности, которые могли привести к немедленному столкновению. В свете трений существовавших между Чехословакией и Германией относительно Судетской Германии, рассматривалась возможность того, что немецкий посол в Германии может быть убит чехами, и в таком случае придется немедленно реагировать при любых обстоятельствах, совершенно независимых от других политических действий.

Эта возможность вытекала из факта, что снаружи немецкого посольства в Праге проходило множество демонстраций, которые не запрещались, по этой причине мы отправили в посольство оружие для самообороны, в силу угрожающего положения. По этим причинам мы обсуждали такую возможность. Это было неправильно понято здесь. Нам не нужна была, провокация в виде убийства посла, или возможная провокация, но мы считали возможной совершение убийства с другой стороны; и тогда Фюрер приказал действовать немедленно.

Штамер: В какой степени проводились конфискации в Чехословакии?

Геринг: До войны конфискации в Чехословакии не проводились, то есть, экономические ресурсы не изымались. Напротив, чехословацкая крупная и развитая экономическая система была объединена в полной степени с экономической системой Германии. То есть, мы придавали большое внимание факту того, что теперь мы объявили Протекторат и это включало такие действия, как включение заводов Шкода и Военных заводов Брюнна, в военный потенциал Германии. Это означало, что были отданы распоряжения на некоторое время, в существенной степени. Более того мы даже создавали новые производства и оказывали им поддержку.

Обвинение среди прочих вещей называет демонтаж новых рельс и замену их старыми из Германии. Я убежден, что это полная чушь, транспортная система Чехословакии, Протектората, была важнейшей для Германии. Юго-восточное направление с Балкан проходило через Протекторат, сначала в направлении Вена, Прага, Дрезден, и Берлин; и во-вторых, главная линия Вена — Люнебург — Одерберг — Бреслау. И до тех пор, пока канал не был построен, все перевозки материальных ценностей не объезжали границу, а перемещались по кратчайшему пути. Мы бы очень разозлились, если бы эта транспортная система ослабла. У меня есть только одно объяснение, в ходе расширения существующей транспортной системы, вероятно, многие рельсы из хранилищ Германии были также использованы, появившись в правительственных отчетах под названием «старые». Но чтобы менять новые рельсы на старые это нонсенс.

Более того, очевидно, что, так как Судеты были включены в состав Рейха, обвинение, что государственная собственность и леса были переданы во владение немецкому государству не имеют никакого отношения: естественно, если государство берет что-то, тогда государственная собственность также становится собственностью нового государства.

Согласно обвинению, поскольку рассматриваются Судеты, банки были аффилированными с немецкими банками то очевидно незаконно, то что немецкая валюта была введена в стране, и следовательно отделения банков, должны были провести конвертирование.

Поскольку рассматривается поздний Протекторат, я уже отмечал, что даже до создания Протектората сильное экономическое влияние в Чехословакии было подготовлено мною , с одной стороны покупкой акций у других владельцев имевших голоса в чешских и словацких предприятиях, и в дальнейшем я уверен, путем реструктуризации займов выданных ранее западными державами.

В связи с этим Герман Геринг Верке выдвинулась, поскольку имело большое количество акций заводов Шкода, с целью использования обрабатывающей промышленности для обработки продукции их прокатных станов и металлургических заводов, также как и использование производств в Германии.

Более того, после создания Протектората, общая экономическая емкость Протектората была, конечно, поглощена общим объемом Немецкой экономики.

Штамер: 15 ноября 1937 происходила дискуссия с Фюрером в рейхсканцелярии, запись которой проводил некто полковник Хоссбах, и она касалась последней воли Гитлера. Она часто упоминается на настоящих слушаниях. Могли бы вы дать короткое пояснение, в чем было значение этого совещания. Я хотел бы показать вам документ. Номер документа 386-ПС.

Геринг: Я уже видел этот документ здесь, и я хорошо знаком с его содержанием. Этот документ играет важную роль в обвинительном заключении, поскольку озаглавлен «Завещание Фюрера». Хотя слово «завещание», фактически, использовано Хоссбахом только в одном месте.

Если рассматривать технический аспект этой записи, я бы хотел сказать следующее: Хоссбах был адъютантом Фюрера, главным адъютантом. Поэтому, он присутствовал на встрече и вел записи. Пять дней спустя, насколько помню, он подготовил запись на основании своих заметок. Следовательно, эта запись содержит все ошибки, которые могли оказаться в заметках, которые не могли быть сверены с другими стенографами, и которые при определенных обстоятельствах несли на себе субъективные мнения или его личные интерпретации.

В ней есть множество положений, как я уже говорил, о которых Фюрер говорил постоянно; но о других положениях и выражениях, я не могу сказать, чтобы я слышал их от Фюрера.

В течение последних месяцев я видел слишком много записей и допросов, которые не касались бы ни его, ни его интерпретации; по этой причине я также хотел бы указать на наличие ошибок.

Поскольку рассматривается слово «завещание», использование этого слова противоречит полностью взглядам Фюрера. Если кто и знал, что-нибудь об этих взглядах то это я.

Решение о том, что я буду преемником было принято впервые не 1 сентября 1939, но уже поздней осенью 1934. Я имел частые возможности обсудить вопрос так называемого политического завещания с Фюрером. Он отвергал такую идею, поясняя свою причину тем, что у одного человека никогда не получится, назначить преемника в смысле политического завещания, и развитие политических событий должно было обеспечивать ему свободу действий в любое время. Вполне возможно, что кто-то может объявлять о своей воле или взглядах, но не может делать заявления, стесняющие его волю. Такого взгляда он придерживался, настолько долго, насколько я имел его доверие.

Итак, в чем же заключался смысл дискуссии? Военный министр, главнокомандующий армией, главнокомандующие флотом и Люфтваффе и тогдашний министр иностранных дел были совместно вызваны. Незадолго до этого Фюрер проинформировал меня, так как я пришел заранее, что он созвал, данное совещание в основном с целью, оказать давление на генерала фон Фрича, поскольку он не был удовлетворен перевооружением армии. Он сказал, что не составит особого труда, если господин фон Бломберг также окажет определенное давление на фон Фрича.

Я спросил, зачем в таком случае приглашен Нейрат. Он сказал, что не хотел бы придавать этому совещанию исключительно военный характер, поскольку рассматривались вопросы главнокомандующих это не было так важно, но он хотел ясно продемонстрировать главнокомандующему Фричу, что внешнеполитическая ситуация требовала ускорения темпов перевооружения и именно по этой причине он позвал министра иностранных дел, который ничего не знал об этом в деталях, присоединиться.

Затем последовали заявления в таком духе, в котором Фюрер обыкновенно произносил свои речи. Он давал развернутую картину событий в крупном политическом масштабе и говорил о ситуации в целом в мире с разных углов; для каждого кто знал его хорошо, цели которые он преследовал, были очевидны. Он вполне ясно сказал нам, что у него великие планы, что политическая ситуация была такой и такой, и что вопрос должен быть решен в духе завершения программы перевооружения. Я должен сказать, что Фюрер, несколько часов спустя, беседовал с другой группой, вроде, дипломатами из министерства иностранных дел, или партийными функционерами, тогда он, вероятно, использовал иные доводы для обоснования своей позиции.

Несомненно, некоторые из этих заявлений естественно отражали основное отношение Фюрера, но исходя из своих соображений я не могу придавать ту же степень достоверности к документу представленному здесь.

Штамер: Вы сказали, что считались преемником Фюрера. Означало ли это, что вы посвящались Гитлером во все политические проблемы?

Геринг: Я рассказывал о периоде моих хороших отношений, которые ухудшились в годы войны. Конечно, он информировал меня обо всех важных политических и военных проблемах. Он знакомил меня с этими проблемами большей частью в ходе долгих дискуссий, которые могли занимать часы, день за днем. Иногда я определенно удивлялся, рассматривая внешнеполитические вопросы, но всегда когда возможно я находил способы для их решения, и по одному случаю, он сказал, фактически, что с моими решениями по внешнеполитическим вопросам ему не всегда легко соглашаться. Но я бы хотел отметить, что по всем важным политическим вопросам я был, конечно, всегда информирован.

Штамер: 23 мая 1939 проходило совещание с Фюрером, которое было кратко обсуждено в ходе допроса свидетеля Мильха.

Доклад о нём также содержится в документе номер Л-79. Согласно словам этого доклада, вы принимали участие в этом совещании, однако свидетель Мильх заявил, что вас там не было.

Геринг: Действительно я там не присутствовал. Мильха вызвали в последний момент, чтобы он представлял меня. Но, конечно, если свидетель сказал, что он не получал разрешения от Фюрера информировать меня, тогда вам следует понимать, что это значит, что Фюрер не хотел меня информировать через моего заместителя, но хотел сделать это лично. Но нет, я действительно присутствовал на этом совещании — я вспомнил об этом в другом ключе. Но даже если бы я не присутствовал, я думаю Мильх имел в виду другое совещание. Оно могло не иметь такой важности, возможно, поэтому Фюрером не ставился вопрос о моем уведомлении до, или после в случае моего отсутствия. Все это, следовательно, не так важно. Вполне очевидно, что в таких случаях я или заранее, или, если я не мог присутствовать, после ставился в известность Фюрером. Но теперь мне понятно, что Мильх здесь ошибся, и он, вероятно, думал про другое совещание, под самый конец я поставил несколько вопросов относительно программы перевооружения, которые я теперь вспомнил.

Штамер: В чем заключалось значение совещания?

Геринг: Это было совещание проводимое Фюрером, на котором он изложил свои взгляды относительно ситуации и задач, стоящих перед Вермахтом исходя из данной ситуации. Главной задачей было проинформировать вооруженные силы относительно вооружений и подготовки, для чего он рассматривал все возможные развития, политические и другие, и что он лично хотел бы полной свободы действий.

Оглядываясь назад, относительно событий, которые проходили тогда — и я не хотел бы отмечать простоту вопроса ясную в ретроспективе, в свете их развития, выглядящих и получившимися отличными от того, каковыми они были в тот момент, когда они случились — но теперь я могу сказать, что даже если бы в то время я хотел того или иного, смогли бы я этого достичь. Я также могу легко так сказать — это непроизвольно предлагало себя — что это или то было всегда моим стремлением, даже если бы кто-нибудь знал прекрасно, о том, что что-то зависело от других факторов, и при тех обстоятельствах чье-либо стремление в то время могло вполне отличаться.

В целом, это был еще один случай, где непонимание адъютанта имело место; но, в целом, это было типичным для таких совещаний, которым Фюрер придавал определенное значение, с определенной целью, к которой стремился и хотел, чтобы его цели получили должную оценку.

Штамер: В период с 1935 по 1938 вы совершили много государственных визитов в Польшу. Каковы были цели этих визитов?

Геринг: После того, как немецко-польские отношения прояснились в 1934, Фюрер желал укрепить пакт и создать лучшую атмосферу. Он просил меня заняться этим вопросом, потому что верил, что я смогу найти общий язык с польскими господами, что было необходимо для дела.

Президент польского государства приглашал меня. Это было в 1935, и затем в 1935, 1936, 1937 — я проводил в Польше более 1 или 2 недель в год. Я имел долгую дискуссию с маршалом Пилсудским, и после всегда с министром иностранных дел и маршалом Рыдз — Смиглым.

В то время Фюрер поручил мне серьезное задание — не с целью обмана — в духе улучшения отношений, сказать, что мы заинтересованы в сильной Польше, потому что Польша прекрасная преграда между Россией и Германией. Фюрер отмечал решение Данцигского вопроса и вопроса коридора говоря мне в то время, что настанет время для этого, но тогда, когда, появится возможность придти к соглашению с Польшей по данной проблеме. Литовская проблема играла свою роль в этом. Но решающим фактором было то, что он не говорил «Усыпи внимание Польши. И после этого я нападу на Польшу». Это никогда не было на повестке дня, как представлено здесь, что мы собирались вместе, и сговаривались, раскладывая по полочкам наши планы. Скорее, все вытекало из игры политических сил и интересов, как всегда бывает в таких случаях, во всем мире, исходя из целей государственной политики. Я принял участие в реализации этой задачи, и ответственно в данной задаче проводил её с честной уверенностью. Впоследствии, когда произошло столкновение с Польшей это была не очень приятная ситуация для меня.

Штамер: Каково было ваше отношение относительно Мемеля, Данцига и польского коридора?

Геринг: Мое отношение не было одинаковым. Относительно Данцига и вольного города, чисто немецкой территории, они должны были бы в ближайшем будущем вернуться Германии. С другой стороны, мы определенно сознавали, что Польше необходим доступ к морю, и порт. Соответственно, нашей первой мыслью было, чтобы вольный город и Данциг были возвращены нам и через польский коридор проходил бы немецкий транспортный путь. Это было очень малым и очень умеренным требованием, которое долгое время считалось абсолютно необходимым, и выглядевшим вполне возможным.

Штамер: Еще одно совещание с Фюрером проходило 23 ноября 1939. Запись совещания в документе номер 789-ПС, который был представлен Трибуналу. Я попрошу вас посмотреть на этот документ и кратко рассказать о вашем отношении к предмету совещания.

Геринг: Про это я могу сказать сравнительно кратко. Было послано приглашение главнокомандующим и командующим групп армий и армий, которые должны были подготовить атаку на Западе после поражения Польши. Это было вполне понятно для меня и не требовало объяснений, что верховный главнокомандующий вооруженных сил, который действительно возглавлял эти силы, решил прояснить стратегические и широкие тактические операции, как в этом случае после завершения Польской кампании. Фюрер хотел при любых обстоятельствах, и был совершенно прав, перемещая войска осенью и зимой 1939 в конце операции. Единственное, что ему мешало, погода, поскольку без использования воздушных сил он не мог гарантировать успеха операции, особенно прорыва линии Мажино у Седана. Ему требовалась хорошая летная погода хотя бы на 4 или 5 дней, на момент начала атаки. Просто, потому что мы не могли заверить его о погодных условиях на недели и недели, события сначала откладывались на зиму, зима постепенно проходила, затем после Рождества и Нового года, вплоть до начала весны.

Но в то время, он еще верил, что может преодолеть это. Следовательно, он собрал главнокомандующих вместе и проинформировал их о приказах к нападению. Это была одна из тех речей, специально сделанных в таком случае. Естественно, поскольку Фюрер был не только военным, но прежде всего политиком, всегда в таких военных речах, которые солдат рассматривал с военно-стратегической точки зрения, он всегда в большой степени использовал отсылки к своим политическим взглядам и его стремлениям и целям. Никогда не следовало забывать, что он выступал не только как верховный главнокомандующий вооруженных сил, но также как глава немецкого государства; и вот почему он так часто придавал сильный политический акцент даже в своих военных речах.

Но никогда генералов не спрашивали, каковы их мнения относительно поддержки принципиальных моментов политики. В таких речах он даже не спрашивал, поддерживают ли они его военные планы или нет; это происходило в другое время. Если ставился вопрос, то чисто стратегически-тактические вопросы обсуждались с отдельными командирами, а затем подводя итог, также определенно политический, окончательные выводы сформулированные Фюрером представлялись генералам. И если — это я отмечаю, поскольку это часто играет роль здесь — если генерал говорил, «Мой Фюрер, я рассматриваю заявления неправильными и не соответствующими нашему решению», или «Это не та политика, которую мы можем одобрить», это не могло быть понято. Не потому, что этот отдельный генерал был бы расстрелян; но я бы усомнился в его психическом здоровье, потому что нельзя себе представить того, кто возглавляет страну, во время войны, или перед её началом, который принимает решения, либо верно либо нет, и при этом отдельный генерал мог бы решить пойдет ли он в бой или нет, останется его корпус вместе либо вернется домой, или мог сказать «Я должен сперва спросить свою дивизию». Вероятно, кто-либо из них остался бы с ними, а другие остались бы дома! Такое преимущество могло бы быть и у обычного солдата. Вероятно, так можно было бы избежать войн в будущем, если кто-либо спрашивал бы каждого солдата хотел бы он пойти домой! Возможно, но не государстве Фюрера. Я должен это отметить, что в каждом государстве мира военная формула ясно определена. Когда шла война, или когда государственное руководство решало задачи перед войной, военные руководители получали свои задачи. Уважалось их право на высказывание мнения, в духе того как им лучше атаковать слева или справа или в центре. Но вопрос о том, идти ли им через нейтральное государство или нет, это не дело военного руководства. Это целиком ответственность политического руководства государства. Следовательно, не могло быть возможности о споре в правы или ошибочны намерения; генералы просто получали свои приказы. Верховный главнокомандующий решал, следовательно, что ничего не оставалось солдату для обсуждения; и это относилось как к фельдмаршалу так и к солдату.

Штамер: Указ Фюрера от 7 октября 1939 содержит вашу подпись. В этом указе Гиммлеру было дано распоряжение о германизации. Этот указ представлен под номером 686-ПС. Посмотрите на него и скажите в чем была важность данного указа?

Геринг: Указ от 7 октября 1939 был издан после завершения польской кампании. Польша в то время была завоевана и польского государства более не существовало. Я бы хотел обратить ваше внимание на ноту Народного комиссара иностранных дел России, Молотова, который выразил свое мнение по данному вопросу, согласно которому чувствовалась несправедливость по отношению к Германии, после Версальского договора, когда немецкие провинции были переданы Польше, как компенсация после военной победы. Следовательно, существовала причина для нас, что часть Польши 1918, бывшая нашей, должна была быть возвращена нам. Но на данной территории, по прошествии лет, более миллиона немцев проживавших здесь, у кого была собственность, фермы, поместья, и. т. д., были выброшены, высланы или лишены прав. Поэтому вполне ясно, что было множество жалоб, начиная с 1919 в Лигу Наций по этому поводу; расследование этих жалоб и всех этих событий о которых сообщалось, должны и сейчас хранится в Женевских архивах, подтверждают какое колоссальное ополячивание этих немецких территорий имело место. Указ должен был положить конец этому, с целью вернуть немцам то, что было у них отобрано, те фермы и поместья изгнанных немцев, должны были вернуться в руки немцев. Факт того, что это поручение было дано Гиммлеру, не встретило моего полного согласия; но в тот момент это не имело решающего значения. Он получил данное задание, не как глава полиции, но, потому что, как известно, он всегда особенно остро интересовался вопросом нового расселения немецкого народа, и для этих целей имел учреждение «Folkdom», или как то так — без разницы, — в любом случае Гиммлеру поручили это. Фюрер издал данный закон. Я естественно, был подписантом, в силу того, что был председателем министерского совета в то время, он также был подписан начальником канцелярии, Ламмерсом. Эти подписи, имели значение. У меня было положительное отношение к этому; закон был вполне схож с моими взглядами, чтобы немцы изгнанные со своих территорий, вернулись туда. Но я бы хотел обратить ваше внимание на данный факт, как вопрос немецких провинций.

Штамер: Вы имеете в виду оккупированные западные польские провинции?

Геринг: Да. Правительство, как орган, не занималось вопросами германизации. Если немцы заселялись там — я не уверен в этом — это происходило не из-за указа. Вы спрашивали о моем отношении к Мемельскому вопросу, я уверен. Данциг и польский коридор, я хотел отметить. Мемель был сравнительно небольшим вопросом. В Мемеле, согласно Версальскому договору или Лиге Наций, должен был пройти плебисцит. Незадолго до этого, литовцы оккупировали Мемель и Мемельскую территорию. С целью предотвратить плебисцит Литва включила и соответственно совершила fait accompli. Жалобы немецкого правительства в то время естественно спускали на тормозах, как и все остальные поданные в Лигу Наций. То чем гордились литовцы, рассматривалось лживым и ошибочным, но речи о возврате обратно не шло, или же проведения предписанного плебисцита. После нарушения литовцами, всех соглашений, и оккупации Мемеля, нашим естественным национальным правом, чтобы исправить это нарушение было право оккупировать Мемель самим.

Штамер: 19 октября 1939 вы опубликовали указ, который приказывал вывозить из Польши материальные ресурсы. Этот указ был представлен как документ ЕС-410. Я хотел бы узнать ваше мнение относительно этого указа.

Геринг: В этом указе давались общие инструкции о том, какие экономические процедуры должны проводиться на оккупированной нами польской территории. Они определяли получение и управление собственностью польского государства на территориях оккупированных немецкими войсками, вопросы кредита, порядок принятия экономических мер, подготовка расчетов с иностранными кредиторами, которые были необходимы и.т.д. Конфискации проводились только главным штабом «Восток», и.т.д. Это был не столько вопрос изъятия ресурсов. Это не было делом. Напротив, даже генерал-губернаторство, при существующей там экономике, которая должна была, конечно, быть использована для военных нужд, усиливалась и расширялась. Сокращались отрасли экономики, не имеющие такой важности для войны, как и в самой Германии, также как это происходит и в других странах в случае войны. Поскольку рассматривается сырье, которое было доступно и важно для продолжения войны, такое как сталь, медь или олово, на мой взгляд, или лучше сказать моим стремлением, было желание, чтобы эти материалы были, как можно скорее предоставлены обрабатывающей промышленности, где бы из них сделали конечный продукт. Если местность и транспортные возможности позволяли сделать это, их использовали на месте. Если их не возможно было обработать на месте, я бы конечно не позволил бы лежать им без дела, а направил бы их на нужды войны. Вот в целом, о чем говорил указ. В этом состоит мое отношение и основное руководство. Целью было скорейшее и наиболее целесообразное использование производственных мощностей.

Штамер: 19 ноября 1945 доктор Кайтан Мюльман представил письменные показания, которые были представлены обвинением в качестве документа номер 3042-ПС. В трех коротких предложениях там сказано следующее:

«С октября 1939 по сентябрь 1943 я был специальным заместителем генерал — губернатора Польши, Ганса Франка, по вопросам сохранения культурных ценностей в генерал-губернаторстве. Эта задача была поставлена мне Герингом, находившимся в должности председателя комитета имперской обороны. Я подтверждаю, что официальной политикой генерал — губернатора, Ганса Франка, был сбор всех важных предметов искусства, которые находились в польских публичных учреждениях, частных коллекциях, церквях. Я подтверждаю, что указанные предметы искусства были конфискованы, и я осознавал, что в случае победы Германии, их совсем не останется в Польше, и они будут переданы в немецкие художественные коллекции».

Геринг: На самом деле я прямо не касался вопроса сохранения культурных ценностей в Польше, в своей должности председателя министерского совета имперской обороны. Однако, Мюльман, которого я знал, докладывал мне, о предпринимаемых мерах по сохранению культурных ценностей. На мой взгляд, эти культурные ценности должны были быть сохранены во время войны, независимо от того, что должно было быть сделано с ними позднее, в связи, с чем требовалось их защита от огня, бомбежек и. т. д. Я бы хотел отметить теперь — я обращусь к этому вопросу снова в связи с Францией — что ничего из этих культурных ценностей не попало в так называемую мою коллекцию. Я как то об этом говорил. Охрана этих культурных ценностей была правильной вещью, и определенно была необходима, так как у неё не было владельцев. В случае, когда владельцы присутствовали — я вспоминаю графа Потоцкого Линкута, — эти собрания искусств оставались у них. Фюрер не имел окончательного решения, что делать с такими культурными ценностями. Он дал мне приказ — и я, связался с Мюльманом, и также, насколько помню с Франком — чтобы эти культурные ценности были перемещены в Кёнигсберг. Четыре картины были перевезены в безопасный «бункер» или безопасную комнату Немецкого музея в Берлине или в музей Кайзера Фридриха в Берлине. Полотна Дюрера в Лемберге, также упоминались здесь. В этой связи я бы хотел отметить теперь, поскольку обвинение уже касалось их. Полотна Дюрера в Лемберге не были конфискованы нами тогда, потому что Лемберг стал русским. Даже после нашего выступления против России их там не было — насколько помню из рассказа Мюльмана — они были спасены из горящего города польским профессором, который прятался от русских все это время, а затем передал их ему. Это были полотна и с ними он явился ко мне. При том, что я обычно сильно интересовался подобными вещами у меня, к сожалению не было времени хорошенько их осмотреть, я как раз был вызван к Фюреру в тот момент. Я оставил их у себя, как утверждает Мюльман, и немедленно доставил их туда. Куда они попали после этого мне неизвестно. Я уверен, что смог ответить на вопрос о польских культурных ценностях. Помимо этого есть еще алтарь Вита Ствоша, который был изготовлен в Нюрнберге, чисто немецкая работа. Фюрер хотел, чтобы это алтарь находился в музее германцев в Нюрнберге — этого я не касался. Я просто знал об этом. О том, что должно было быть сделано не всегда заявлялось. Определенно ясно, что это упоминалось бы в случае мирных переговоров.

Штамер: Какие связи у вас были с Квислингом?

Геринг: Первый раз я встретил Квислинга после оккупации Норвегии, первый и последний раз. Он был в Берлине, посетил меня, у нас был короткий, малозначительный разговор. До этого, еще до начала войны, один из его людей, которого я лично не знал, послал мне письмо, которое я видел, но не вспомню сейчас о чем оно было, как и другие письма, в нашей практике, посвященное мне — но беспредметное. В этом письме он, заручившись именем Квислинга, просил финансовой поддержки движению Квислинга, он описывал возрастающие денежные вложения, с одной стороны России — для коммунистической партии — и другие от Англии, сильно влияющие на политические учреждения. Тогда я — позднее ставил вопрос по случаю обсуждения способов поддержки Квислинга с помощью поставок угля. Моя точка зрения заключалась в том, что с учетом международной финансовой ситуации и других факторов — мы не были такими богатыми, мы не могли тягаться с Россией или Англией во вложениях — чтобы мы выяснили у компетентных лиц стоит ли оказывать Квислингу финансовую поддержку или нет. Если бы они ответили утвердительно, тогда бы для меня было ясно, что Квислингу нужно дать денег. Рассматриваемая сумма, которую также должен был предоставить я, была гораздо больше той суммы, которую я уверен, выделял Фюрер через министерство иностранных дел.

Я никогда не задумывался о таких небольших денежных вложениях; если кто-либо давал деньги, значит нужно было выделять деньги правильно, чтобы получить соответственную выгоду. С последней мировой войны я помнил о связях денег поступавших в румынский парламент, но которые были достаточно небольшими. На основе этого опыта, мои советом было, если мы даем деньги, мы должны давать нужное количество. Исходя из этого, как я сказал, я не стал знакомиться с Квислингом позднее, мы ограничились малозначительным разговором, который я даже не запомнил.

Штамер: Каким было ваше отношение к норвежскому проекту?

Геринг: Норвежский проект скорее удивлял меня, при том, что меня достаточно долго не информировали о нем. Фюрер зашел очень далеко в своих указах, которые я уже отмечал в начале, и очень поздно призвал воздушные силы, я выразил свое мнение, что такие поступки выглядят небезошибочно и недружественно. С военной точки зрения, я был определенно против наступления, поскольку как главнокомандующий воздушных сил, был независим от политических соображений, я в первую очередь руководствовался стратегическими соображениями. Это усиливало мои позиции, поскольку воздушные силы рассматривались, как способные наносить удары по Англии с норвежских баз, и это было очевидно для любого военного эксперта. Исходя из стратегической точки зрения, я как главнокомандующий Люфтваффе, мог занимать только четкую позицию против этого. Мое возражение, сводилось, во-первых, к тому, что меня слишком поздно поставили в известность, и во-вторых, что такие планы не были подходящими для меня.

Штамер: Опасался ли Гитлер осложнений со Швецией после оккупации?

Геринг: Да, но не, потому что немецкие войска осуществили оккупацию; но когда мы, и Фюрер, решили оккупировать Норвегию, мы уже имели содержательную и детальную информацию относительно намеченной оккупации англичанами и французами, которая позднее подтвердилась документами английского и французского генеральных штабов, которую мы захватили. В связи с этим, мы также знали, что стремление было не просто в оккупации Норвегии, но и перерезке идущих через Нарвик, шведских поставок руды в Германию, и более того, интервенция на стороне Финляндии в русско — финском конфликте, который имел место в то время. Фюрер опасался, что Швеция полностью попадет под влияние Англии, под предлогом помощи Финляндии, позволит разместить свои войска, соответственно было возможно прекращение поставок из шведского рудного бассейна. Я взял на себя большую ответственность, убеждая Фюрера, что знаю шведский народ, его короля, так, что если кто-либо будет оказывать давление на Швецию, независимо какая держава — Швеция при любых обстоятельствах будет защищать свой нейтралитет, с оружием против любой державы, которая попытается его нарушить, независимо от причин этих нарушений. Я сказал, что сознательно и лично несу ответственность за это, и что мы можем быть убеждены в этом. Так вопрос был разрешен.

Председательствующий: Суд откладывает слушания.

( слушания были отложены на 1000 15 марта 1946)

Восемьдесят второй день
Пятница — 15 марта 1946
Утреннее заседание

Штамер: Какие причины были решающими для вторжения в Бельгию и Голландию?

Геринг: Вопрос рассматривался исключительно с военной и стратегической точки зрения. Для начала нужно было определиться являлась ли нейтральность двух стран абсолютно гарантированной.

Председательствующий: Произошли неполадки в работе оборудования. Слушание откладывается.

(объявлен перерыв)

Штамер: Продолжайте, пожалуйста.

Геринг: Повторюсь. Сначала, нам нужно было определиться будет ли в случае конфликта на Западе, при любых обстоятельствах обеспечена нейтральность Голландии и Бельгии, Поначалу нам казалось, что будет. Затем стала поступать информация о переговорах между Бельгией и Францией, а также между Англией и Голландией. Произошел инцидент в Венло, где голландский офицер генерального штаба был захвачен на немецкой территории, и я уверен другой был застрелен на границе в ходе этого происшествия, это дало нам понять, что нейтралитет в данных условиях, не сможет сохранится, с учетом давления с вражеской стороны.

Теперь, когда нейтралитет, не мог быть обеспечен при любых обстоятельствах, постоянная угроза появлялась в случае войны на нашем правом фланге. Именно военные деятели, озабоченные только стратегическими вопросами, когда их попросили, озвучить мнение только с военной точки зрения; так, если бы мы не оккупировали эти страны, то чисто военная и стратегическая ситуация сильно отличалась бы от той, если бы мы пошли на это, и такую оккупацию мог осуществить противник.

Дополнительный элемент, который вызывал сомнения в абсолютной нейтральности данных стран заключался, в том, что все полеты из Великобритании в Германию, которые были в то время, проходили над голландской и бельгийской территориям. Была достоверная информация о том, что бельгийская армия, которая вначале войны укрепилась на юго-западной границе, была перегруппирована и растянута вдоль всей немецкой границы в состоянии полной боеготовности.

Дальнейшая информация указывала на изменение взглядов французского и бельгийского генеральных штабов, и о том, что под давлением французского генерального штаба, Бельгия, обещала усилить работы по укреплению линии на Маасе против Германии.

Другие сведения показывали, что французский генеральный штаб, Гамелен, как и адмирал Дарлан и начальник воздушных сил, Вюльмен, стремились оккупировать Бельгию при любых обстоятельствах, с целью обеспечения безопасности Франции, и такие переговоры об этом предмете шли между французским и британским правительствами. Информация в то время постоянно менялась. Насколько она была верной и четкой стало известно позже, когда мы вошли во Францию, и обнаружили секретные документы французского генерального штаба, а также записи совещаний проходивших между французским и британским правительством в так называемом верховном военном совете.

По мнению Фюрера, неспособность этих стран сохранить нейтралитет перед лицом нарастающего давления французов и британцев в дальнейшем создавала чрезвычайную опасность для Рура, который был жизненно важным для нас. Насколько оправдано это мнение, мы могли понять из докладов главы британского правительства, и пояснений экспертов военного совета, о том как хорошо долина Рура подходит, для атак низколетящих британских самолетов, которые бы приближались со стороны Бельгии, и затем в последний момент, после короткого полета над Бельгией могли бы атаковать важные производства в долине Рура.

Если этого еще и не произошло, это из-за озабоченности французского премьера, со своей стороны волнующегося за французскую промышленность и желавшего, чтобы другая сторона первой ударила по промышленным объектам. Однако, Англия, заявляла, что она способна атаковать долину Рура в любое время через Бельгию.

Если посмотреть насколько коротко расстояние между бельгийской границей и важными производствами в долине Рура, требовалось несколько минут, чтобы понять насколько будет опасным, если нейтралитетом Бельгии пренебрежет наш противник. С другой стороны, если бы нейтралитет был соблюден, британским воздушным силам пришлось бы проделывать долгий полет от Гельголандской бухты к северу от долины Рура, и для нас было бы возможно предотвращать такие атаки. Если же они осуществлялись через Бельгию, это становилось почти невозможным.

В такой сложной борьбе нужно было в первую очередь, думать о наших военных интересах и нашем выживании, не оставляя противнику преимущества. В тот момент любой был искренне убежден в наличии опасности нашему народу, и прежде всего вооруженным силам; в связи с этим такую опасность следовало исключить, и мы собирались обезопасить себя от предполагаемых неприятностей.

Штамер: По какой причине офицеры оставались интернированными во Франции даже после завершения боевых действий?

Геринг: Для начала я бы хотел уточнить использованное выражение, относительно данного вопроса. Во Франции война не получила в целом такого четкого выражения. Было заключено перемирие. Перемирие было щедрым. Даже в преамбуле перемирия выражалось стремление прийти к согласию, в отличие от перемирия, подписанного на том же месте в 1918.

Когда, маршал Петэн попросил перемирия, первый наш ответ заключался в требовании безоговорочной капитуляции. Позже, однако, мы дали им вполне понять, что пожелания относительно флота, части неоккупированной территории, и уважение колониальных прав могли быть рассмотрены нами. Ситуация была тогда такой, что Германия могла требовать абсолютно безоговорочной сдачи, поскольку не существовало более французских войск, или иной помощи, способной предотвратить военную катастрофу во Франции, которая могла бы прийти из Англии,

Не было линии, не было французских подразделений способных остановить прорыв немецких войск в Средиземноморье. В Англии не было доступных резервов. Все доступные силы экспедиционного корпуса были окружены в Бельгии и северной Франции и наконец, в Дюнкерке.

В этом перемирии были выражены те условия, с учетом воли, которые были выражены нами. Фюрер, исходя из этого, также предложил определенное общее решение, особенно касательно вопроса пленных офицеров. Напротив, когда, далеко идущему удовлетворению, на которое мы надеялись, и ощутили вначале, стало возникать движение сопротивления пропорционально выпадам пропаганды, идущим через канал, и создавшее новый центр сопротивления генерала де Голля, стало совершенно понятно, с моей точки зрения, что французские офицеры с учетом их патриотизма присоединяться к такому движению. Но в то же время естественным для Германии, осознавая такую опасность попытаться избежать её, снова взяв в качестве военнопленных лиц, которые были лидерами и экспертами в таких отрядах сопротивления, стоит сказать, что остальные офицеры свободно перемещались по Франции. Это было необходимым условием с целью избежать войны в нашем тылу и возобновления вспышек во Франции. Я уверен, что это был уникальный случай в истории, что во время войны, бушевавшей на других фронтах, офицерам страны потерпевшей поражение было разрешено свободно перемещаться. Насколько я знаю, это был первый такой случай в истории военного дела.

Штамер: Чем вы можете объяснить, что борьба во Франции, которая проходила во взаимном уважении в 1940, позднее приняла такой ожесточенный характер?

Геринг: Следует рассматривать две стадии войны с Францией отдельно. Первая стадия была крупным военным конфликтом, то есть, наступлением немецких войск против французской армии. Эта борьба протекала быстро. Нельзя сказать, что она была во всем рыцарским боем, потому что мы знали о фактах жестокости французов в отношении наших пленных, которые были отражены в Белых Книгах и позднее представлены Международному Красному Кресту в Женеве, но в целом, они проходили в рамках обычаев войны, за исключением эксцессов имевших место здесь и там, как всегда бывает в такой борьбе.

После завершения, на время настало умиротворение. Только позднее, когда борьба продолжалась и расширялась, особенно борьба против России, и как я говорил ранее, когда была создана оппозиция против нового французского руководства, тогда в странах Запада, которые до того были спокойными и в которых не случалось серьезных инцидентов, стала проявляться определенная интенсификация движения сопротивления. Происходили нападения на немецких офицеров и солдат; гранаты и бомбы бросались в рестораны, где находились немецкие офицеры и солдаты. Бомбы бросали даже в женщин, членов Добровольной службы женщин связистов и сестер Красного Креста. Обстреливались машины, перерезались линии связи, взрывались поезда, во все возраставшем количестве.

Война в тылу, в период господства наземной техники представляла сложности, но с появлением авиации, появились новые возможности и методы в этом направлении. Ночь за ночью большое число самолетов прилетало и сбрасывало большое количество взрывчатки, инструкций, и.т.д. для движения сопротивления, с целью усилить и расширить его. Немецкая контрразведка противостояла этому, используя обманные коды для авиации, и в наши руки попадало большое количество материалов; но существенная их часть все же попадала в руки движения сопротивления. Жестокости в этой связи усиливались. Поэтому, могут быть представлены документы. Конечно…

Джексон: Если Трибунал разрешит, я бы конечно не хотел прерывать этот допрос, но я должен спросить, не воспользуется ли Трибунал свои правом предоставленным Уставом запросить у защитника объяснения, каким образом это относится к предъявленным обвинениям.

Он поднимает скорее большой и важный вопрос, и вопрос этот, как я вижу: вопрос, который требует большого времени, а время важный элемент настоящих разбирательств.

Для целей этого заявления, я могу признать, что на оккупированных территориях имели место действия партизан, которые были очень раздражительными и очень нежелательными и тяжелыми для завоевателя. Если он пытается представить свидетельства действий партизан против оккупационных войск, согласно теории репрессалий, тогда я бы хотел отметить, что защитник идет по обратному пути, то есть, если защитник говорит «Да, мы совершали определенные жестокости; мы нарушали международное право, тогда для этого были свои мотивы» — я должен возразить нет, не было — с учетом Гаагской конвенции, но тогда бы, по крайней мере, был поставлен вопрос.

Вместо этого, представляются свидетельства, оправдывающие теории репрессалий, которой не место, я подчеркиваю, в нашем деле. Если брать за основу теорию репрессалий, нашим первым вопросом будет, какими были эти репрессалии? Другими словами, доктрина репрессалий может быть принята, если вы допускаете, что совершили нарушения некоторых определенных актов международного права. Тогда ваш вопрос, как вы будете оправдываться. Я подчеркиваю, что это может прояснить и сократить наше разбирательство, если защитник определенно заявит о том, какие акты совершенные немецкими войсками он имеет в виду на допросе, и полагаю, извиняет их; и, поскольку теория репрессалий требует ясной определенности, чтобы мы могли определить нарушения со стороны Германии, которые она считала оправданными путем репрессалий, такой допрос не может помочь в разрешении вопроса в целом.

Вопрос сейчас не о том, что оккупированные страны сопротивлялись. Конечно, они сопротивлялись. Вопрос в том, какие акты можно продемонстрировать нам, как оправдывающие репрессалии; и если так, следовательно, должно быть оправдание таким актам, и доктрина репрессалий должна быть изложена более конкретно.

Председательствующий: Да, доктор Штамер.

Штамер: Я не смог понять все заявление целиком, потому что перевод не полностью передал смысл, но я уверен, что по следующим причинам, которые мы обсуждаем, вопрос допустим:

Подсудимые обвиняются в связи с фактами взятия большом количестве заложников и их расстрелах и, заявляется, что это неоправданно; в любом случае, мотивы, которые привели к взятию заложников, не сейчас, но ранее обсуждались, хоть и не очень значительно. Чтобы прояснить данный вопрос, который очень важен для Трибунала, по моему мнению, абсолютно необходимо прояснить, что эти указы рассматривали арест и содержание заложников в связи с отношением к движению сопротивления. Следовательно, по моему мнению, можно говорить об обосновании таких акций движения сопротивления, которые вызывали, к их большому сожалению, меры, позднее применявшиеся немецкими военными властями.

Джексон: Могу я сказать слово в ответ на предположение доктора Штамера, если это было предположение.

Мнение доктора Штамера, что следует судить по мотивам, могут увести нас очень далеко. Если он хочет применять международно — правовую доктрину репрессалий, тогда он должен познакомится с условиями доктрины, статья 2 Женевской конвенции от 27 июля 1929 предусматривает, что специальные меры репрессалий против военнопленных запрещаются. Он, следовательно, должен связать их с кем-то другим, но не с военнопленными. Согласно доктрине репрессалий, как мы её понимаем, любое действие призванное оправдать репрессалии должно относится к особенному и продолжающемуся нарушению международного права другой стороной. Так, что, не всякое отдельное и случайное нарушение будет оправдывать всеобъемлющие репрессалии. Если бы, так не было, тогда бы международное право, не имело бы оснований, для установления нарушений правил ведения войны.

Во-вторых, что-либо объявляемое для оправдания репрессалий, должно отвечать разумному времени и должно разумно соотносится со степенью нарушения, которые они предотвращают. Так, что вы не можете путем репрессалий организовать полномасштабную резню с целью найти убийцу одиночку. Далее следует показать, что репрессалии применяются, в ответ на вызов репрессалий. Вы не можете применять репрессалии без уведомления. О репрессалиях следует объявлять, и такое уведомление лежит на правительстве.

И следующее, наиболее важное, определенный курс на нарушение международного права не может быть защищен как репрессалия. Специфические акты могут быть репрессалиями, при условиях на которые я указал. Вы не можете устанавливать режим террора, оправдывая, их доктриной репрессалий; и я уверенно могу отметить, что предложение доктора Штамера узнать об индивидуальных мотивах Геринга, или всех подсудимых коллективно, или Германии, не может быть измерено в правовом русле. Это может указать Трибуналу на путь для смягчения приговора, но не даст надлежащий ответ относительно виновности или невиновности подсудимых.

Председательствующий: Господин Джексон, насколько я вас понимаю, вы согласны с тем, что такие доказательства могут выступать обстоятельствами смягчающими наказание?

Джексон: Я думаю если Уважаемый Суд, сочтет подсудимых виновными, тогда встанет вопрос приговора, как следует из нашей практики. Вы можете обнаружить все, что необходимо для вынесения приговора, но я не думаю, что доктор Штамер поднял этот вопрос, не относительно этого предмета. Если же так. Я должен согласиться с тем, что любое смягчающее обстоятельство должно быть выслушано. Это было предложено, как я это понял, с целью оценки виновности.

Председательствующий: Может быть и так, но если Трибунал посчитал более подходящим услышать доказательства сейчас. Устав, насколько я вижу, не предусматривает, чтобы какие-либо доказательства можно было представлять, когда подсудимый будет признан виновным. Следовательно, любое доказательство, которое может выступать в качестве смягчающего может быть представлено.

Джексон: Сложность в том, я думаю: что если подсудимый будет признан виновным по одним обвинениям, но не по другим. Может, потребоваться время для вынесения приговора, две — трети которого в таком случае не будут иметь отношения к предъявленному обвинению, с целью квалификации действий подсудимого.

Я бы хотел отойти в сторону практики, с которой я имею дело, и о которой имею представление. В нашей процедуре, прежде всего, разрешается вопрос вины. Вопрос приговора это отдельный предмет, определяемый в вердикте. Я предполагаю такой путь логически обоснованным. И я понимаю что так — и я думаю, доктор Штамер подтвердит мое мнение — что это не рассмотрение вопроса приговора. Я не думаю, что он дошел до этого момента.

Штамер: Могу ли я кратко прокомментировать правовой вопрос? Поддерживается, или, по крайней мере, утверждается, что нарушения международного права совершались во Франции в большой степени организованной партизанской войной. Борьба с данными действиями, которые не предусмотрены международным правом, могла сопровождаться репрессалиями, о которых рассказал господин Джексон. Будет верным сказать, что существовали определенные причины для этих репрессалий, но, по моему мнению, такой вопрос…

Председательствующий: Могу ли я спросить, вы согласны с условиями, которые озвучил мистер Джексон?

Штамер: Да, но разбираясь здесь, по моему мнению, с чрезвычайными фактами, вызванными продолжающимся нарушением международного права, из-за неограниченной партизанской войны. Такой факт оправдывает действия армейских командиров принимавших в целом меры с целью устранить такие условия незаконным путем. Следовательно, в любом случае, эти факты важны для вынесения вердикта.

Председательствующий: Трибунал не планирует заслушивать неограниченное число защитников обвиняемых, но я вижу, что доктор Экснер присутствует, и он готов выслушать его позицию — если защитник не возражает, доктора Экснера — относительно предмета.

Франц Экснер (защитник подсудимого Йодля): С разрешения Трибунала. Мы заинтересованы в вопросе репрессалий, и я бы хотел сказать несколько слов.

Десять лет я читал международное право в университете и уверен немного разбираюсь в вопросе. Репрессалии для нас одно из самых спорных понятий международного права. Кто то может сказать, что только одно положение абсолютно точно определено, напомню это положение, которое господин Джексон упомянул в первую очередь — «репрессалии в отношении военнопленных запрещены». Остальные моменты это предмет спора, и не всегда они расцениваются как международное право. Не совсем верно, что в обшей практике всех государств, и, следовательно, согласно международному праву, что протест является поводом для принятия репрессалий. Неправильно и то, что необходимо так называемое разумное основание. Утверждалось, что должно быть соотношение относительно времени, и прежде всего пропорциональность между возможными и фактически совершенными нарушениями международного права. Существуют исследователи, которые убеждены, что, необходимо устанавливать пропорциональность в каждом случае. Но в существующем международном праве, в смысле соглашения заключенного для его исполнения всеми сторонами, это не тот случай. Следовательно, можно сказать, что на основании нарушений международного права другой стороной, при том, что не будут предприняты военные репрессалии против военнопленных, применение их в других формах, оправдано.

Я просто хотел заявить в общих понятиях; и вероятно я также могу сказать, что на этом основании мы не говорим об обстоятельствах смягчающих наказание. Я бы хотел напомнить Трибуналу, что мы можем делать только одно обращение, и если в данной речи, которая имеет место быть еще до определения виновности, мы не можем говорить о смягчающих обстоятельствах, то в дальнейшем у нас просто отсутствовала бы такая возможность.

Председательствующий: Трибунал откладывается.

(объявлен перерыв)

Председательствующий: Трибунал решил, что вопрос о репрессалиях является допустимым доказательством, и что в дальнейшем похожие доказательства также будут рассматриваться.

Штамер: Вы продолжите?

Геринг: Я уверен, что заявление, которое я почти завершил, полностью отвечало условиям названным Джексоном: я не спорю, что имели место вещи, которые являются спорными с точки зрения международного права. Также другие вещи также можно рассматривать при любых обстоятельствах, как эксцессы. Я хотел только объяснить, как это случалось, не с точки зрения международного права, относительно репрессалий, но рассматривая их с точки зрения солдата которому угрожает опасность, кто постоянно рискует при исполнении своей задачи, быть убитым не от регулярных войск в открытом бою, но от партизан в тылу.

Из всех вещей в подробности, которых я не хотел бы вдаваться, враждебность, которая могла вспыхивать спонтанно — или в некоторых случаях была вызвана чрезвычайной национальной необходимостью — такие частные эксцессы совершались там и тут войсками. Просто нужно вернуться в тот период решающих битв. Сегодня, по прошествии лет, в спокойной дискуссии о правовых основаниях, эти вещи звучат сложными и даже недоступными. Выражения, сделанные в момент озлобленности, сегодня, без понимания той ситуации, звучат достаточно неуместно. У меня было намерение обрисовать Трибуналу состояние атмосферы, в которой, и из-за которой случались такие действия, даже если их нельзя было оправдать, можно было их понять, и в такой же ситуации находились и остальные. Таков был мой ответ на вопрос, почему условия Франции потребовали двух совершенно разных стадий войны — первую, когда проходили обычные бои, о которых я рассказал; второй, когда борьба, которая проводилась не обычными войсками, но теми которые нападали из засады, из подполья, которые всегда желали и все время вызывали жестокости и крайности от регулярных войск. Это часто случалось, когда происходили одиночные акции, отдельными солдатами или частями, которых верховное командование, не всегда могло контролировать или держать в руках.

Штамер: Какие меры предпринимались немецкими оккупационными властями во Франции для помощи французскому сельскому хозяйству.

Геринг: На этот вопрос я отвечу очень кратко, и я обращаюсь к показаниям свидетеля Кёрнера, которые я могу только подтвердить. Под этим я подразумеваю, что во Франции сельское хозяйство было продвинуто и выросло за период оккупации. Большому числу залежных земель или тех, у которых отсутствовало удовлетворительное состояние, было проведено дополнительное окультуривание; другие земли, с помощью увеличения использования удобрений или других способов окультуривания, были сделаны существенно продуктивнее.

Я не могу дать специфические объяснения, как это осуществлялось и я не владею цифрами показывающими рост сельскохозяйственной продукции в течение периода оккупации, которые могут дать только ответственные эксперты.

Штамер: Какими были причины введения банкнот Reichskreditkasse в оккупированных странах?

Геринг: Меры, которые вероятно вводит каждое оккупационное командование с целью регулирования денежного обращения, чтобы сохранить его в приемлемых объемах, и удержать валюту страны на определенном уровне, похожие мероприятия проводятся сейчас в оккупационных зонах Германии.

Штамер: Документ номер 141-ПС это ваш указ, принятый 15 ноября 1940 в котором вы вводите регулирование относительно объектов хранящихся в Лувре. Вам знаком этот указ или мне нужно дать вам его?

Геринг: Я помню этот документ очень отчетливо, так как он играет важную роль здесь. Эти предметы искусства были сначала взяты в Лувре и позднее были в выставочном зале, я уверен в «Salle du Jeu de Paume». Эти объекты искусства, которые были конфискованы, являясь собственностью евреев, они были бесхозными, так как их владельцы покинули страну. Такой порядок не был установлен мной, я был не знаком с ним; это был указ Фюрера. Тогда, когда я был в Париже я слышал об этом, и слышал также, что это было намерением чтобы большинство этих предметов искусства были — поскольку они имели музейную ценность — доставлены в музей Линца, который Фюрер предлагал построить. Лично, я выражал это открыто, я был заинтересован в том, чтобы ничего не было перемещено в южную Германию. Я решил еще до этого, и информировал об этом министра финансов, что после войны, или при первой представившейся мне возможности, я хотел основать галерею искусств, составленную из предметов искусства, которые находились в моем владении, еще до начала войны, а также купленные мною, полученные как подарки, или через наследование, чтобы передать их немецкому народу. Именно таким был мой план, чтобы в этой галерее были представлены разные направления, как это бывает в музеях. Планы по строительству этой галереи, которая являлась бы дополнением к Каринхалле в большом лесу Шорфхайде, и в котором предметы искусства выставлялись бы согласно их исторической обстановке, и времени, в духе подлинной атмосферы, не были реализованы из-за начала войны. Картины, скульптуры, гобелены, ручные работы, выставлялись некоторое время. Затем, когда я увидел вещи на Salle du Jeu de Paume и услышал, что большая часть из них была в Линце, что эти предметы, хранящиеся музеем как не имеющие ценности, тогда, я сделал подчеркиваю, моя страсть коллекционера подсказала мне; и я сказал, чтобы эти вещи, которые были конфискованы и хранились здесь, я хотел хотя бы получить небольшое количество из них, чтобы я мог включить их в северо-германскую галерею составленную мной.

Фюрер согласился с этим, с одним условием, что он лично по крайней мере посмотрит на фотографии этих предметов, которые я намеревался приобрести. Во многих случаях, конечно, он желал получить эти объекты для себя, не в смысле лично для себя, но для музея в Линце, и я возвращал их обратно. С самого начала, я хотел бы сделать ясное заявление, что я платил за те объекты, которые хотел иметь в своей галерее. Следовательно, я нанял эксперта в области искусства не немецкого, а французского — это был профессор, чье имя я не помню, и с которым ни разу не разговаривал — оценить эти вещи. Я затем решал, устраивает ли меня цена, либо она слишком высока для меня. Одна часть, первая часть была получена таким образом, но затем эта затея остановилась, потому что некоторые объекты были отправлены обратно; то есть, они были возвращены Фюрером и не остались у меня, и не имело значения, было ли за них заплачено. В том указе , который я назвал «предварительный указ» и который Фюрер одобрил, я отмечал что часть вещей были оплачены мною, и эти вещи которые не представляли музейную ценность, были проданы с аукциона французскими или немецкими продавцами, любому кто присутствовал на торгах; по прошествии этого, поскольку вещи не были конфискованы, но были оплачены, деньги шли семьям французских жертв войны. Я периодически интересовался, куда идут эти деньги и сказал, чтобы в сотрудничестве с французскими властями был открыт банковский счет. Мы всегда прибегали к открытию банковского счета. Количество денег на счете было всегда доступно к моему сведению до самого конца. Однажды, я запросил сведения снова, и получил удивительный ответ. Ответ поступил от Казначейства партии, чтобы я не платил больше денег. Я спрашивал однажды, и мой секретарь сможет подтвердить это под присягой, что я не мог понять, почему Казначейство партии имело к этому отношение, и я хотел бы знать на какой французский счет я переводил эти деньги. В таком случае, партия, то есть, Казначейство Рейха, не имело бы полномочий проверять меня, плачу я или нет, потому что лично я хотел сделать платеж. Даже после оккупации нами Франции, я снова запросил счет, который я мог бы иметь для таких целей.

Подводя итоги и выводы, я хотел бы заявить, что согласно указу я рассматривал эти вещи конфискованными в пользу Рейха. Следовательно, я считал правомерным для себя приобрести некоторые из этих предметов, я никогда не делал из этого секрета, — ни для министра финансов ни для кого-еще — что предметы искусства имеющие музейную ценность, как я ранее отмечал уже находились в моем владении, собирались для галереи, которую я описал ранее.

Поскольку рассматривался обмен, я бы хотел прояснить этот момент. Среди конфискованных картин были картины современного искусства, картины которые лично мне никогда не нравились и, которые, однако, как я говорил, были затребованы французским рынком предметов искусства. Я рассматривал эти картины ценными и годными, в целях обмена на картины старых мастеров, которыми я интересовался. Я никогда не оказывал, какого-либо давления в этом направлении. Я принимал участие лишь в вопросе подходит ли мне цена; если я не хотел вступать в переговоры, но в каждой сделке, если предложение подходило для меня я проверял аутентичность предложенного. Это что касается обмена; ни при каких обстоятельствах я не оказывал давления.

Позже, когда я получал эти предметы, я естественно использовал некоторые из них в своей торговле с музеями. Другими словами, если определенный музей был заинтересован в одной из этих картин, а я был заинтересован, для своей галереи, картиной, которая имелась в музее, мы совершали в обмен. Обмен также проходил между торговцами искусством из заграницы. Это не касалось только картин и предметов искусства, но также того, что я покупал на открытом рынке, в Германии, Италии, или других странах или ранее находившихся в моем владении.

Исходя из этого, я бы хотел добавить, что эти приобретения — я имею виду Salle du Jeu de Paume, где находились конфискованные предметы — Я, конечно, приобретал предметы искусства на открытом рынке во Франции, как и в других странах до войны и после войны, или скорее в ходе войны. Я обычно приобретал их, если посещал Рим, или Флоренцию, Париж, или Голландию, если заинтересованным людям было известно о моем прибытии, я всегда имел возможность в кратчайшее время получать список предложений от разного рода учреждений, торговцев живописью, и частных лиц. И даже если большинство из них не были шедеврами, некоторые из этих предложений были хорошими и интересными, и я приобретал много предметов искусства на открытом рынке. Отдельные лица особенно часто делали мне предложения поначалу. Я должен отметить, что, особенно в Париже, меня скорее обманывали. Поскольку становилось известно, что покупатель я, цена подскакивала на 50 или 100 процентов. Вот все, что я хотел кратко рассказать по данному предмету.

Штамер: Вы предпринимали меры по охране французских художественных галерей и памятников?

Геринг: Я бы хотел, прежде всего, обратиться к государственным культурным ценностям Франции, тем, которые находились во владении государственных музеев. Я не конфисковал ни один предмет оттуда, или каким-либо путем переместил, что-либо из государственных музеев, за исключением двух договоров по обмену с Лувром на добровольной основе. Я купил статую, которая в истории искусства известна, как La Belle Allemande, резную деревянную статую, первоначально привезенную из Германии, на другую деревянную статую, находившуюся в моем владении за многие годы до войны, и двух картин — обмен такой же, который бывал еще до войны обмен с другими музеями, и музеев друг с другом. Более того я всегда инструктировал всех чиновников, чтобы они делали все возможное для защиты предметов искусства от уничтожения в ходе бомбардировок и от другого ущерба. Я запомнил, что когда директора Лувра говорили, что большую часть предметов нужно поместить в комнаты, так называемого замка Лауры, я говорил им что готов помочь им в их просьбе, если было нужно защитить предметы от нарастающих бомбежек, поместив их в безопасные места указанные ими, поскольку они жаловались на нехватку транспортных возможностей.

Теперь я бы хотел рассказать о памятниках, к которым я отношу здания, церкви, и другие памятники — имеющим стационарный характер. Я могу сказать, что вероятно я давал приказы, которые шли вразрез исключительно с моими военными обязанностями, потому что я строго указывал своим летчикам, что потрясающие готические кафедральные соборы французских городов, при любых обстоятельствах, нельзя атаковать, даже если войска противника сконцентрированы рядом с ними; а если атаки производились, то только точечно, с использованием Штук. Каждый француз, кто застал это сможет подтвердить это, что несмотря на ситуацию, будучи в Амьене, Руане, Шартре или других городах, имеющих кафедральные соборы — памятники искусства великой важности и красоты — мы их спасали, в отличие от того, что потом происходило в Германии. Конечно, иногда разбивались окна в соборах, из-за взрывов бомб, но наиболее важные витражи, слава богу, были демонтированы. Насколько помню, маленький кафедральный собор в Бельвю стал жертвой атаки на соседние дома, а крупный собор стоит до сих пор. Французское правительство периодически подтверждало мне этот факт. Больше мне нечего сказать об этом.

Штамер: По какой причине вы назначили полковника Фельтьенса ответственным за черный рынок во Франции?

Геринг: Полковник Фельтьенс, был полковником в отставке. Он был летчиком в первую мировую войну. Затем он стал предпринимателем. Следовательно, он был поставлен туда не как полковник, а как экономист. Он был ответственным за черный рынок не только во Франции, но и в Голландии и Бельгии. Это произошло следующим образом: через некоторое время после начала оккупации, мне стали сообщать, что многие вещи, которые особенно интересовали меня, с точки зрения войны, можно было найти только на черном рынке. Это был первый раз, когда я узнал, что на черном рынке можно найти медь, олово, и другие важные материалы, которые были доступны, но которые были закопаны в каналах Голландии, и также спрятаны в других странах. Однако, если у вас были необходимые деньги, вы могли, получит данные ресурсы, при этом, если бы мы проводили конфискацию, мы смогли бы получить очень малую часть материалов необходимых для ведения войны. Я тогда руководствовался целями и идеалами тотальной войны, победе в войне. Для меня было важнее получить медь и олово, просто приведу пример, получить их любым способом, неважно по какой цене. Я следовательно сказал Фельтьенсу в общих фразах «Вам известно в чем нуждается немецкая военная экономика. Где и как вы достанете эти ресурсы меня не волнует. Если вы получите их в результате конфискаций, хорошо. Если нужно будет заплатить за них кучу денег, мы пойдем и на это». Огорчающей вещью было то, что другие учреждения без моего ведома — как правильно указало французское обвинение — пытались делать то же самое, в отношении предметов, которые были им необходимы. Для было уже слишком, думать о том, что нам придется соревноваться друг с другом. Поэтому я дал Фельтьенсу полномочия быть единственным органом осуществляющим контроль за гражданской торговлей, которая рассматривались источником добычи этих ресурсов, и быть посредническим учреждением, с моего разрешения закрыв другие такие учреждения.

Сложность борьбы с черным рынком это следствие многих факторов. Впоследствии по запросу премьера Лаваля, я полностью запретил черный рынок, в том числе для Фельтьенса и его учреждения. Но конечно, рынок не был уничтожен после этого, и заявление французского обвинения подтверждает мое мнение, о том, что черный рынок существует даже после войны. И насколько я знаю, он снова расцвел в Германии, в широчайших масштабах. Такие симптомы всегда возникают в ходе и после войны, когда с одной стороны есть огромная жадность и стремление скрыть товары, а с другой стороны желание их получить.

Штамер: Должен ли я прерваться?

Председательствующий: Доктор Штамер, Трибунал понял вас так, что ваш свидетель вероятно — что подсудимый завершит допрос в середине дня. Могли бы вы пояснить, как долго будет продолжаться его допрос?

Штамер: Я рассчитывал завершить этим утром, но из-за нескольких перерывов, я надеюсь завершить его в течение дня.

Председательствующий: У нас не было перерывов, за исключением, возражений мистера Джексона относительно репрессалий. Насколько помню других перерывов не было.

Штамер: Были, перерыв из-за неполадок в технике.

Геринг: Да. В таком случае завтра Трибунал будет заседать с 10 до 13.

(объявлен перерыв до 14 часов)

Вечернее заседание

Штамер: Какие причины привели к нападению на Югославию?

Геринг: Германия, на протяжении всех лет до начала войны, имела прекрасные отношения с югославским народом, югославским правительством. Это было моей внешнеполитической задачей развивать такие отношения. Пока регент, принц Павел, и премьер-министр Стоядинович были моими личными друзьями, я часто посещал эту страну и даже проводил долгие отпуска в ней.

Моим намерением было не только установление хороших экономических отношений, дополняющих друг друга, но также создание политического взаимопонимания и дружбы. Успех этого в полной степени вышел на свой пик, когда регент, принц Павел, совершил ответный визит в Германию.

С того же времени я имел схожие дружеские отношения с болгарским королем Борисом, я смог применить свое стабилизирующее влияние, также на Италию. Мое выступление относительно Югославии даже вызвало здесь, временно, определенное недопонимание, которым я был озабочен.

После начала войны мы избегали вещей, которые бы могли испортить дружеские отношения с Югославией. К сожалению, премьер-министр Стоядинович подал в отставку, однако его преемник проводил такую же политику.

Присоединение к пакту Трех Держав имело целью сохранить нейтральную Югославию любой ценой и не вовлекать её в войну. Даже когда пакт был подписан, мы сознавали необходимость отправки войск в Румынию, в качестве меры предосторожности, а также, потому что в Греции высадились англичане или планировалась высадка англичан. В свете соглашения было решено, что никакие войска не смогут проходить через Югославию, в силу чего присоединение страны к пакту Трех Держав подтверждало ее нейтралитет.

Когда к власти пришел премьер Цветкович, генерал Симович совершил переворот против правительства принца-регента и привел на трон короля, который был еще молод. Мы быстро поняли, что стоит за мятежом генерала Симовича. Вскоре после этого, мы получили подтверждение информации из Югославии о присутствии сильного русского влияния, а также о крупных финансовых вливаниях Англии, которым нашли подтверждения позднее. Было ясно, что такой подход направлен против дружественной политики бывшего югославского правительства к Германии. Здесь следует упомянуть о последующих заявлениях, в прессе указывающих на наличие сильного русского влияния и целей которых оно стремилось достичь.

Новое югославское правительство, вполне очевидно и бесспорно, видимо находилось в близких отношениях с нашими врагами в то время, то есть, с Англией, и в этой же связи с нашим будущим врагом Россией.

История с Симовичем была окончательным и бесповоротным фактором, который развеял последние остатки сомнений Фюрера в отношении России, и заставила его предпринять превентивные меры в этом направлении в любом случае. До инцидента с Симовичем, вполне вероятно, также проводились подготовительные мероприятия, существовали сомнения в безусловной необходимости нападения на Советскую Россию или отложения рассмотрения данного вопроса. Такие ясные отношения между Москвой и Белградом, однако, развеяли последние сомнения Фюрера. В то время было очевидно, что новое правительство, просто пыталось выиграть время для концентрации своих войск, в ночь мятежа были секретно подготовлены и вскоре отправлены официальные приказы по мобилизации югославской армии.

В свете заверений Симовича данных Берлину, что он собирается соблюдать договоренности или что-то вроде того, легко можно было разгадать его маневры.

Ситуация складывалась тогда следующим образом: Италия, наш союзник, в тот момент атаковала Грецию, выдвинувшись из Албании в октябре или сентябре 1940, если мне не изменяет память. Германия не была проинформирована об этой авантюре. Фюрер услышал об этом от меня, которому удалось об этом узнать, а также от министерства иностранных дел, и немедленно изменил маршрут своего поезда следующего из Франции в Берлин, с целью обсудить ситуацию с Дуче во Флоренции.

Итальянское правительство, или Муссолини лично, прекрасно понимали, зачем Фюреру необходима встреча с ними, и насколько я помню, приказал итальянской армии выступить из Албании через 24 часа, а не через 48, как было запланировано ранее. Было известно, что Фюрер, в любом случае не желал распространения конфликта на Балканы и восточное Средиземноморье, требуя от Дуче воздержаться от таких планов, для которых не было необходимости, но только стоял вопрос престижа.

Встреча проходила в 10 часов утра и Фюрер указал на свои сомнения, Муссолини действительно подтвердил о том, что с 6 часов утра итальянские войска уже продвигаются в Грецию и, по его мнению, скоро будут в Афинах. Фюрер снова указал на то, что в любом случае будут поставлены под угрозу отношения с Турцией и может возникнуть новый театр военных действий, поскольку он знал, хоть и не сказал об этом тогда, что итальянский театр военных действий рано или поздно потребует помощи Германии.

Такая ситуация предшествовала началу атаки на Югославию. Италия, была остановлена и отброшена назад, оказавшись в самой невыгодной стратегической и тактической позиции после столкновения с греческим противником. Даже если бы часть югославской армии обошла бы с фланга и тыла позиции итальянцев на Скутари, тогда была не только бы Италию уничтожили бы там, но и значительную часть итальянских боеспособных частей. Было ясно, что положение итальянских войск вскоре станет безнадежным, поскольку вскоре ожидалась высадка Британских экспедиционных сил в Греции, следовало ожидать, что если они придут на помощь грекам, итальянская армия будет не только выбита из Греции, в которой она просто топталась на границе, но и из Албании; и тогда британские войска окажутся в опасной близости от Италии и Балкан, которые имели решающее экономическое значение для нас.

Это значило, что после мятежа Симовича и мобилизации в Югославии уничтожение итальянских армий на Балканах могло случиться. Только решительные действия могли предотвратить двойную опасность: во-первых крах итальянской армии; и во-вторых, британское наступление на Балканах, которое могло бы сорвать подготовку к конфликту с Россией.

Немецкие войска в ходе марша в рамках «Операции Марита», по Греции, которые выступили против Греции с целью сбросить в Средиземноморье те британские дивизии, которые высадились, могли обойти итальянскую армию, были развернуты направо, и в ускоренном, срочном порядке, были подготовлены для атаки, они были направлены во фланг скопления югославских войск. Воздушные силы были подняты с аэродромов Германии за очень короткое время и сконцентрированы на юго-восточном направлении, с которого можно было, оказывать поддержку наступлению. Только, благодаря таким быстрым действиям, и в силу факта того, что, основные условия были подготовлены в ходе «Операции Марита», Германия смогла ликвидировать чрезвычайную опасность своим позициям на Балканах и на юго-восточном направлении в то время. С политической и военной точки зрения было бы преступлением против государства, поскольку стояли вопросы выживания Германии, если бы Фюрер не предпринял этих действий.

Штамер: Какие цели в первую очередь подверглись воздушным атакам в Югославии?

Геринг: Я уже объяснял, что немецкие вооруженные силы находились в особенном положении к началу войны им приходилось решать проблемы с чрезвычайной скоростью и добиваться чрезвычайных результатов, для достижения которых они создавались, которым в данном случае был прорыв — я не помню точное название сейчас — линию Метаксаса в северной Греции, до того, как английские войска, уже высадившиеся возле Афин, смогут придти на помощь греческим гарнизонам вдоль линии Метаксаса.

Следовательно, прежде всего с целью того, чтобы меньшая часть немецких войск смогла прорвать эту линию, пока остальная часть, как было запланировано, должна была прорваться к югославской армии, и там с меньшими силами в максимально кратчайшие сроки, уничтожить эту армию. Это было необходимым условием успеха в целом. В противном случае не только бы итальянская армия была бы разбита, но и немецкая армия, в силу разделения, частью сил продвигающаяся в Югославию — болгарская поддержка подошла позднее — другой частью прорывающая сильные укрепления линии Метаксы с целью предотвратить английское развертывание на ней, могла завести себя в очень сложное и критическое, и возможно катастрофическое положение. Следовательно воздушные силы, должны были оказать сильный эффект, с целью предотвращения развертывания югославской армии против Германии и её союзника.

Следовательно, прежде всего, было приказано нанести массированный удар по военному министерству Югославии, и, во-вторых, по железнодорожной станции, которая, особенно в Белграде, в силу слабой развитости югославских железных дорог, играла роль центра развертывания. Имелось также несколько важных центров, здание генерального штаба, и. т. д., включая, находившиеся в Белграде, политические и военные центры. Там были размещены такие учреждения, и их бомбардировка в самом начале могла оказать парализующий эффект на дальнейшее сопротивление.

Уведомление Югославии не являлось необходимым по следующим причинам. Строго говоря, можно сказать, что мы не объявили о начале войны с Югославией или делали предупреждения. Однако, никто из руководства Югославии не имел сомнений в том, что Германия нападет. Это было понятно, поскольку они отчаянно предпринимали развертывание, а не только мобилизацию. Более того атака немецкой армии последовала после бомбардировки Белграда. Но, даже признавая, что воздушные силы совершили первую атаку, а затем армия — без предупреждения — югославские действия и чрезвычайная опасность военного положения требовали этого. Мы находились в эпицентре борьбы. Стоял вопрос об овладении Балканами обоими сторонами. Цели — и я отмечаю это снова — были, помню именно такими — военное министерство, железнодорожная станция, здание генерального штаба, и два или три других министерства. Город, конечно, в силу того, что эти здания были разбросаны по городу, также подвергся бомбардировке.

Штамер: В последние дни мы слышали периодически о воздушных атаках на Варшаву, Ковентри и Роттердам. Были ли эти атаки обусловлены военной необходимостью?

Геринг: Свидетели, и особенно фельдмаршал Кессельринг, частично говорили об этом. Но в этих заявлениях отсутствует то, что естественно, командующий армией, или армейской группой или воздушного флота видели ситуацию только на узком участке. Как главнокомандующий воздушных сил, однако, я могу обозреть вопрос в целом, поскольку я, прежде всего, был лицом ответственным за отдачу приказов, и согласно моим приказам и моему мнению командующие воздушными флотами получали инструкции и директивы о том, что они должны делать.

Варшава: Прежде всего, я хотел бы ясно сказать, что в утро начала войны с Польшей, много польских городов, я уверен британский обвинитель указывал их названия, были атакованы. Я уже не помню их названия. Согласно моим приказам в первый день атаки на Польшу я обозначил, первую цель: уничтожение и разрушение вражеских воздушных сил. После достижения этого другие цели можно было атаковать в дальнейшем. Следовательно, я отдал приказ атаковать следующие аэродромы — некоторые, не имея названий на руках, 80 процентов из них, располагались рядом с городами, которые уже упоминались здесь, они являлись авиабазами. Второй главной целью, которую, однако, атаковали в небольшой степени в первый день, или в ходе первого налета, были железнодорожные узлы, предназначенные для перевозок крупных военных подразделений. Я отмечаю, что незадолго до последней и решающей атаки на Варшаву, воздушная атака, о которой я говорил, в записке, которую французский военный атташе в Польше послал своему правительству, которую мы могли бы представить здесь, мы обнаружили позднее в Париже, из которого следовало, что даже противник заявлял, что немецкие воздушные силы, он подчеркивал, атакуют исключительно военные цели в Польше, «исключительно» отмечаю особо.

Во-первых Варшава имела только одну, две цели, задолго до — «задолго до», неправильное выражение, потому что это происходило быстро — другими словами, до окружения Варшавы. Там был аэродром Окенце, на котором были сконцентрированы вражеские польские военные подразделения, и варшавская железнодорожная станция, одна из главных стратегических железнодорожных станций в Польше. Однако, эти атаки спорны с точки зрения решающего значения; после окружения Варшавы, ей предложили сдаться. Сдача была отклонена. Напротив я помню, призывы, обращенные к мирному населению Польши, как и к остальным жителям Варшавы, продолжать сопротивление, не только военное, но и гражданское, которое как известно, противоречит международному праву. Мы сделали следующее предупреждение. Мы сначала сбрасывали листовки, не бомбы, в которых мы угрожали населению не сопротивляться. Во-вторых, когда же командный состав остался на своих позициях, мы предупредили гражданское население, чтобы оно покинуло город до бомбардировки.

Когда мы получили радиосообщение от командного состава, о намерении направить переговорщика, мы согласились, но только напрасно его ждали. Но, когда мы потребовали, по крайней мере, предоставить коридор для дипломатического корпуса и нейтральных лиц для выхода из Варшавы по дороге, которую мы обозначили, это было сделано.

Затем, после того, как мы ясно заявили, в своем последнем призыве, что мы начнем мощную атаку на город, если не последует капитуляции, мы сначала атакуем форты, затем батареи расположенные в городе и войска. Такой была атака на Варшаву.

Роттердам: в Роттердаме ситуация была совершенно иной. С целью завершить кампанию в Нидерландах, настолько быстро насколько возможно и соответственно избежать последующего кровопролития для людей, с которыми мы не имели больших различий, но стремились осуществить такую кампанию, по ранее указанным причинам, я предложил использовать десантную дивизию в тылу голландских сил развернутых против Германии, особенно с целью захватить наиболее важные мосты, один рядом с Моердийком через Рейн, другой рядом с Дордрехтом, и третий рядом с Роттердамом. Соответственно с самого начала мы планировали нанести удар в тыл развернутой группировки, и если бы мы были успешны, голландская армия, при всей своей доблести смогла бы продержаться несколько дней. Та атака или высадка моей парашютной дивизии в районе трех мостов оказалась полностью успешной.

В то время как у Моердийка и Дордрехта сопротивление было быстро сломлено, у подразделения в Роттердаме возникли сложности. Во-первых, его окружили голландские войска. Все упиралось в то обстоятельство, что железнодорожный мост и обычный, которые располагалась рядом друг с другом, и в любом случае, должны были попасть в наши руки целыми, потому что только один проход к крепости Голландия оставался открытым. Пока большая часть подразделений находилась в южной части Голландии, несколько отчаянных десантников пересекли мосты и закрепились на их северной части, в одном месте на железнодорожной станции, прямо за железнодорожным мостом к северу от реки, а вторая внутри зданий, которые примыкали к северной части дорожного моста, напротив станции и рядом с известной маслобойной и маргариновой фабрикой, которая позднее сыграла важную роль. Этот ударный отряд занял позицию находясь под мощными и превосходящими атаками.

В это же время немецкая танковая дивизия приближалась к Роттердаму снаружи через мосты у Моердийка и Дордрехта, и здесь я хотел бы поправить недопонимание, которые возникло из перекрестного допроса фельдмаршала Кессельринга сэром Дэвидом Максвеллом-Файф относительно вовлеченных лиц. Генерал-лейтенант Шмидт входил в группу, которая приближалась снаружи, и возглавлял танковые войска. Генерал Штудент возглавлял десантную дивизию, которая находилась в Роттердаме, то есть, внутри, и это объясняет тот факт, что одно время проходили переговоры о капитуляции с немецким командиром войск идущих снаружи, и в тоже время переговоры о сдаче с главным командованием десантных частей внутри города. Оба были позднее скоординированы. Я не хочу вдаваться в детали, относительно того, существовали ли четкие соглашения — рассматривая это в хронологическом порядке, думаю можно будет восстановить каждую минуту — возможна ли была капитуляция или нет; это конечно, отдельно касалось Роттердама. В то время группа к северу от мостов была в очень неблагоприятном и сложном положении. Подтянуть подкрепления между двух мостов было исключительно трудно, потому что они находились под мощным пулеметным огнем. По сей день, я могу обрисовать картину положения. Они находились под артиллерийским огнем, таким, что только несколько отдельных человек, сражаясь врукопашную, смогли пробиться через него, с целью выйти с линии огня — я еще помню ту ситуацию, на том мосте.

Им было приказано, что батареи расположенные к северу от станции, а также голландские части на дороге, ведущей на север между станцией и маслобойней, которые имели преимущество перед нашими шокированными войсками, были разбомблены. В тот момент парашютные части не имели артиллерии, и бомбардировка была своего рода артиллерийской поддержкой парашютных частей, и я заверил перед операцией своих десантников, что в любом случае, они получат поддержку бомбардировщиков против мощного обстрела. Три группы эскадрилий были использованы. Сигнал бедствия поступил по радио от десантников в Роттердаме, которые не справились с задачей, как заявлено здесь, и также из четко опознанных и согласованных наземных сигналов, о которых докладывали самолеты — разведчики. Появились знаки в виде стрел, индикаторов, и букв, которые были идентифицированы пилотами разведывательных самолетов как: «Находимся под огнем артиллерии с севера, востока, юга, и. т. д.»

Сразу же я приказал воздушному флоту использовать одну эскадрилью. Эскадрилья состояла из 3 групп, около 25 и 30 или 36 самолетов. Когда подходила первая группа, насколько я знаю, шли переговоры о сдаче, но четкого решения не было. В связи с чем, подавались красные сигналы. Первая группа не распознала значение этих сигналов, но сбросила свои бомбы, как было запланировано, именно туда, как и было приказано. Если я помню цифры, верно, там было 36 двухмоторных самолетов, сбросивших в основном 50 килограммовые бомбы. Вторая и третья группа, которые распознали красные сигналы, развернулись и не сбросили свои бомбы.

Радиосвязь между самолетами и Роттердамом отсутствовала. Радиосвязь Роттердама с ними осуществлялась через штаб второго воздушного флота, дивизии, из дивизии с наземной станцией эскадрильи, и оттуда велась радиосвязь с самолетами. Это было 10 мая 1940, когда в целом радиосвязь между наземной станцией и самолетами, была, приемлемой, но не в такой степени, как связь, разработанная в ходе войны. Но главным во всем этом, было то, что Роттердам не мог напрямую связаться с самолетами и следовательно посылал сигналы, красными огнями, которые распознали группы 2 и 3, но не группа 1.

Большое число разрушений было вызвано, не столько бомбами, сколько, как было сказано, огнем. Это подтверждается тем фактом, что здания, возведенные из кирпича и бетона стоят и сейчас в разрушенной части, в то время как старые дома были уничтожены. Распространение огня было вызвано большим количеством жира и масла. Во-вторых — я хотел бы отметить особенно — распространение огня могло бы быть предупреждено энергичными действиями пожарников Роттердама, поскольку приближался ураган.

Окончательные переговоры о капитуляции, насколько помню, не начинались раньше 6 часов вечера. Я знаю это, потому что в ходе переговоров о сдаче продолжалась стрельба и десантный генерал Штудент, выглянув в окно в ходе переговоров был ранен в голову, что привело к травме мозга.

Вот, что я хотел бы сказать о Роттердаме в объяснения двух генералов и их переговорах о сдаче, одного изнутри, другого снаружи.

Ковентри: После периода с 6 по 7 ноября, после повторяющихся предупреждений английскому правительству, и после того, как Фюрер оставил за собой право отдавать приказы на ответные атаки Лондона — и затем долго тянул с такими приказами — и после того, как немецкие города, не являющиеся военными объектами, бомбардировались снова и снова, Лондон был выбран целью атаки. С 6 и 7 сентября — первая атака была 6 сентября в полдень — немецкие Люфтваффе продолжительно бомбили Лондон. Хотя это представлялось целесообразным с точки зрения мести и политического давления на политическое руководство, я не рассматривал их имеющими решающее значение.

Я не ошибусь, если скажу, что с первой мировой войны мне было известно, о том, что жители Лондона, могли преодолевать трудности и таким способом невозможно было сломить их военное сопротивление. Для меня было важным, прежде всего, предотвратить рост мощи британских воздушных сил. Как для солдата, или, лучше сказать, как главнокомандующего немецких Люфтваффе, ослабление и уничтожение вражеских воздушных сил имело решающее значение для меня.

Хотя Фюрер хотел, как и ранее, продолжать атаки на Лондон, я проявил свою инициативу, обосновав в качестве цели Ковентри, потому что согласно моим сведениям, там и вокруг Ковентри располагались важные авиасборочные и авиакомплектующие заводы. Бирмингем и Ковентри были целями имевшими для меня решающее значение. Я выбрал Ковентри, потому что большинство целей могли быть уничтожены на небольшой территории.

Я лично готовил атаку обоих воздушных флотов, которые регулярно проверяли информацию о целях — и тогда, при первой подходящей погоде, в лунную ночь, я приказал атаковать и отдал указания, чтобы они продолжались так долго и часто, насколько было необходимо для достижения решающего воздействия на британскую авиационную промышленность. Затем переключиться на следующие цели в Бирмингеме и крупной двигателестроительной фабрике к югу от Вестона, после авиационной промышленности, частично возле Бристоля и к югу от Лондона они были атакованы.

Так проходила атака на Ковентри. Город оказался под таким мощным воздействием, потому что промышленные объекты раскинулись по всему городу, за исключением двух новых заводов вне города, и снова в данном случае основной ущерб был нанесен огнем. Если мы посмотрим теперь на немецкие города, мы поймем насколько разрушительно влияние огня. Такова была атака на Ковентри.

Штамер: В 1941, проходили переговоры о сотрудничестве с Японией. Вы присутствовали на этих переговорах?

Геринг: Лично я не принимал участия в этих переговорах с Японией, потому что с военной точки зрения меня мало, что связывало с Японией и я редко видел японцев. В ходе всей войны только однажды, и ненадолго, я принимал делегацию японских офицеров и атташе. Следовательно, я не могу сказать, что-нибудь о сотрудничестве с Японией. Нас инструктировали обмениваться опытом, боевым опытом, с японцами, но это реализовывалось, через другие учреждения. Лично я не имел дел с японцами.

Штамер: Когда Фюрер впервые высказал мысли о необходимости войны с Россией?

Геринг: Такого не было до поздней осени 1940, в Берхтесгадене, я был проинформирован о намерениях Фюрера вступить в конфликт с Россией при определенных обстоятельствах.

Штамер: Вы присутствовали при разговоре, проходившем в Берлине в ноябре 1940 с русским министром иностранных дел.

Геринг: Лично я не присутствовал при разговоре Молотова с Гитлером. Господин Молотов однако, нанес мне визит, и мы обсуждали общее положение. Я знал, конечно, о разговоре с Молотовым, потому что Фюрер сообщил мне о нем в деталях. После этого разговора сильно возросли подозрения Фюрера о том, что Россия готовится напасть на Германию, это было замечено в ходе дискуссии по замечаниям и требованиям, которые делал мистер Молотов.

Там были, во-первых, гарантии Болгарии, и пакт о помощи Болгарии, такой же какой Россия заключила с тремя балтийскими государствами.

Во-вторых, они включали полное оставление Финляндии Германией, таким образом, Россия, подписавшая мир с Финляндией недавно, считала себя вправе напасть на Финляндию снова с целью не утратить результаты, полученные в предыдущем соглашении, Ханко, и.т.д.

В-третьих, они касались споров вокруг Босфора и Дарданелл; и в-четвертых высказывалась возможность проникновения в Румынию через Бессарабию.

Это были положения, которые мы обсуждали с Фюрером. Также было замечание от министра иностранных дел об оккупации, или обеспечению интересов, на выходе в Балтику.

Фюрер рассматривал эти требования в ином свете. Хотя Россия была правомочна делать требования к Германии относительно Финляндии, он верил, что в связи с другими сообщениями о русской подготовке и развертыванию войск, Россия хотела усилить свое положение в Финляндии, с целью обойти Германию с севера и находится вблизи шведских рудных шахт, которые были жизненно важны или, по крайней мере очень значимы для Германии в этой войне. Во-вторых, продвижение, как требование, в Румынию и Болгарию, Фюрер не был уверен, что такое давление будет направлено на юг, то есть, Дарданеллы, или ближневосточное направление, но скорее в западном направлении; то есть, что здесь Россия также может давить на южный фланг Германии и, получить контроль над румынскими нефтяными месторождениями, сделав Германию абсолютно зависимой от России в поставках нефти. В этих требованиях он видел скрытые попытки развернуть войска и обеспечить позиции войск протии Германии. Предложение об обеспечении выхода к Балтике, даже не обсуждалось, поскольку Германия, была занята в то время. Весь этот разговор заставил Фюрера почувствовать, что отношения в дальнейшем будут подвержены опасности со стороны России.

Уже в своем разговоре со мной Фюрер сказал мне, почему он думает о противодействии России возможной при определенных обстоятельствах. Информация об огромных работах по развертыванию на вновь приобретенных территориях России, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии, и Бессарабии, делали его чрезвычайно подозрительным. В то время как мы иногда имели только 8, позже 20 и 25 дивизий вдоль всей восточной границы. Дальнейшие доклады показывали, что Россия может готовить атаку в наш тыл, вскоре после того, как Германия начнет войну на Западе, или потому что произойдет вторжение Британии или, потому что Германия со своей стороны решит вторгнуться в Англию. Его аргументы усиливались еще больше, так как незадолго до этого, в отличие от практики распространенной в России ранее, инженерам, и, я уверен, также нашим офицерам, то есть, немцам, были внезапно показаны колоссальные русские военные производства авиации и танков. Эти доклады об удивительно высоких производственных возможностях военной промышленности усиливали убеждение Фюрера. Он был определенно убежден, потому что, он сказал — и это было его политическое размышление — если Англия все еще не рассматривает соглашение с нами, хотя она осталась одна против нас, она должна иметь, что-нибудь в запасе. Он имел информацию о том, что премьер — министр Черчилль отмечал две вещи, как волнующие Англию.

Первое, возрастающая поддержка Соединенных Штатов могла ожидаться, прежде всего, в технической сфере, то есть, относительно вооружений, затем расширившись на другие сферы; и, Во-вторых, которую он рассматривал даже более вероятной, что Черчилль нашел взаимопонимание с Россией в этом направлении, а, следовательно, рано или поздно будет столкновение. Его расчеты были следующими: До того, как Соединенные Штаты смогут подготовить свои вооружения и провести мобилизацию армии, он разобьет русские скопления войск, и разобьет и ослабит русские силы до такой степени, мощными сконцентрированными атаками, что они не смогут представлять угрозы в тылу, если нам придется вступить в конфликт с англо-американцами на континенте. Такими были объяснения Фюрера.

Затем последовал визит Молотова, который я упоминал и который существенно усилил такую точку зрения.

Штамер: Каким было ваше отношение к атаке на Россию в то время?

Геринг: Поначалу я был очень удивлен и спросил Фюрера дать мне несколько часов, чтобы выразить мое мнение. Это полностью удивило меня. Затем вечером, после этого разговора, который проходил утром, я сказал Фюреру следующее:

Я предупреждал его особенно не начинать войну против России в тот момент, или даже через некоторое время спустя; не потому что я руководствовался соображениями международного права или похожими причинами; моя позиция определялась только политическими и военными причинами. Во-первых, все время после прихода к власти, я вероятно один из руководства Германии, был тем, кто рассматривал конфликт с Россией, как угрозу Германии. Я знал — и другие тоже — что более 10 лет в России действует мощная программа перевооружения и подготовки, такая, что даже уровень жизни во всех других областях был снижен, для обеспечения цели грандиозного перевооружения. Поставки, производившиеся немецкой промышленностью, и анализ поставок делавшихся британской, американской, и другими промышленностями всегда четко показывали, что они составляют машины, которые определенно и немедленно могли, были быть использованы гигантской программой перевооружения. Всякий мог оценить скорость и масштаб русского перевооружения. Если бы Германия пошла по пути коммунизма, тогда, конечно русское перевооружение, по моему мнению, было бы направлено против других опасностей. Но поскольку мы пришли к власти, внутриполитические и идеологические различия естественно играли, по моему мнению, угрожающую роль. Я понимал, что такие различия не обязательно должны были приводить к конфликтам между странами, потому что политические интересы нации и государства всегда сильнее и важнее, чем все идеологические различия или соглашения. Но я также видел угрозу, потому что бы могло сделать это огромное русское перевооружение в то время, когда Германия, до нашего прихода к власти, была беспомощной? Я говорил Фюреру, что в свете этого основного отношения я всегда опасался России и всегда осознавал опасность, но просил его скорее оставить эту опасность в состоянии бездействия, и если возможно, направить русские интересы против Англии.

Я сказал ему следующее:

«Мы столкнулись с противостоянием с одной из величайших мировых держав, Британской Империей. Если вы, мой Фюрер, не разделяете мое мнение, тогда я должен возразить вам, потому что определенно разделяю мнение, что рано или поздно вторая великая держава, Соединенные Штаты, выступит против нас. Это не зависит от избрания или не избрания президента Рузвельта; другой кандидат, также не сможет предотвратить это. Тогда мы будем должны вступить в войну против двух крупнейших мировых держав. Благодаря вашему мастерству в начале войны, мы всегда имели войну с одним фронтом; вы всегда указывали на это в своей Борьбе. В случае столкновения с Россией, третья великая мировая держава будет вовлечена в борьбу против Германии. Мы снова останемся одни, практически против всего мира; другие страны не считаются. И снова будем иметь два фронта»

Он ответил:

«Я полностью принимаю ваши аргументы. Я учитываю русскую угрозу, как никто, но если мы должны быть успешными в осуществлении наших планов по подготовке борьбы против Британской Империи, если они хотя бы наполовину будут успешны, Россия не нападет. Только если мы глубоко увязнем в конфликте на Западе, следуя вашему мнению, русская угроза резко возрастет»

Я даже разделял мнения, что быстрое согласие русских на заключение соглашения в ходе польского кризиса было дано с целью, того, чтобы Германия, свободная с этой стороны, была бы вовлечена в такой конфликт, потому что германо — франко — британский конфликт, возникнувший соответственно, было бы понятно, с точки зрения русских интересов, держаться дальше от этого конфликта как и раньше. Я далее сказал Фюреру, что согласно моим сведениям, русское перевооружение должно выйти на максимум в 1942–43, или вероятно даже в 1944. До этого момента, однако, невозможно было недостижение мира победой с нашей стороны, по крайней мере, касающейся Англии. Если бы теперь новый фронт открылся против России, существенная часть этих воздушных сил, более половины, две трети, могли быть направлены на восток. Для практических задач энергичных атак на Англию их число соответственно сократилось бы. Все жертвы принесенные до того, растворились бы; Англии был бы дан шанс перестроится и оставить её производство авиации нетронутым.

Более решающим, чем эти соображения, был факт, того, что развертывание такого рода против России, шло против моего плана, который я обозначил Фюреру, атаковать Англию в Гибралтаре и Суэце, был, отвергнут более или менее окончательно. Атака на Гибралтар методично подготавливалась воздушными силами, там согласно нашим ожиданиям, не могло быть неудачи. Британские воздушные силы, размещавшиеся на небольшом аэродроме к северу от скалы Гибралтар не имели значения. Атака моих десантников на скалу могла иметь успех. Одновременная оккупация с другой стороны, Африки, и дополнительное выступление на Касабланку и Дакар могли бы обезопасить нас от американской интервенции — кампании, которая позже имела место в Северной Африке. В какой степени, по соглашению могли, были быть использованы, острова Кабо Верде, было открытым вопросом. Было очевидным, что создание авиацией и подводными лодками с северо — африканских баз и атаки конвоев идущих из Кейптауна и Южной Америки с таких удачных позиций. Если бы мы закрыли Средиземноморье на западе, нам бы не составило труда, наступая от Триполи, реализовать Суэцкий вариант, время и успех которого можно было просчитать заранее.

Исключение Средиземноморского театра военных действий, ключевая точка Гибралтар — Северная Африка далее Дакар — Суэц, и возможно расширение на юг, требовали бы немного сил, множество дивизий на одной стороне и множества дивизий на другой, требовались с целью обезопасить длинную итальянскую береговую линию от возможной атаки.

Я призывал его сначала рассмотреть эти соображения, а затем оценить дальнейшую военную и политическую ситуацию относительно России. Если бы эти условия были приняты, мы оказались бы в благоприятном положении, на случай интервенции Соединенных Штатов, имея охватывающую позицию. Я объяснил ему все эти причины в подробностях и указыва ему снова и снова, что так мы добьемся относительной безопасности того, что небезопасно, и после обеспечения безопасности там, у нас будет больший простор, при определенных обстоятельствах, для договоренности с Англией, в то время как две страны, обе вооруженные, будут стоять друг против друга, одна на одной, другая на другой стороне канала. Такими были мои причины для отложения даты, и я также сказал ему, что повысить шансы на успех в этом направлении, можно направив русские политические приготовления, где возможно, по другим каналам, против наших врагов в тот момент. Однако я отмечаю, что Фюрер, руководствуясь соображениями предосторожности, делал только общие приготовления и держал в резерве, как он мне говорил в то время, действительное начало атаки; окончательное решение не наступало до мятежа Симовича в Югославии.

Председательствующий: Мы отложимся сейчас.

(объявлен перерыв)

Штамер: Обвинение представило документ номер 376-ПС, записка от 29 октября 1940, параграф 5, в котором говорится следующее: «Фюрер озабочен вопросом дальнейшей войны с Америкой и рассматривает оккупацию атлантических островов»

Что вы можете сказать об этом?

Геринг: Я очень хорошо знаком с этим документом, потому что он был представлен мне здесь. Он касается письма, которое представитель Люфтваффе в ОКВ, тогда подполковник фон Фалькенштейн, написал начальнику генерального штаба моих воздушных сил. Это исследование, оно касается моих соображений, которые я изложил выше, называющие оккупацию Гибралатара, Северной Африки, и вероятно атлантических островов — прежде всего как боевую базу против Англии, нашего врага в то время, и во-вторых, в случае, вступления Америки в войну, обеспечивающими фланговую позицию против её конвоев. Но это была просто записка в генеральный штаб. В то время по своей инициативе, не ставя в известность Фюрера, я проводил военное исследование вопроса о возможности таких действий. Поэтому оно не имеет значения.

Штамер: В связи с этим, у меня еще один вопрос. Организационный план до 1950 года, подготовленный майором Каммхубером был представлен здесь.

Геринг: На этот вопрос также можно ответить кратко. Я знаком с этим документом, в связи с двумя или тремя случаями он упоминался обвинением. Консультация эксперта генерального штаба могла бы показать, что представленный документ определяет распределение полномочий, и носит второстепенный характер. Это просто исследование генерального штаба, подчиненного ему организационного отдела, с целью разработать лучшую схему для организации руководства. Вопрос заключался в том, стоит ли отдельно концентрироваться на воздушных флотах или наземных укреплениях. Обсуждался вопрос смешанных эскадрилий включающих бомбардировщики и истребители, или эскадрильи включающие только бомбардировщики, или истребители, следует использовать, и другие вопросы всегда рассматриваемые в учреждениях генерального штаба, независимо от войны или мира. Такие исследования, конечно основывались на определенных уверенностях, которые являлись реальной стратегической возможностью, и должны были быть одобрены. В этом случае майор, за основу ситуации взял с учетом 1950, войну на два фронта, которая являлось вероятной, назвав, войну с одной стороны с Англией и Францией на западе, и с Россией на востоке. Основное убеждение было, что Австрия и Польша были уже в наших руках и так далее. Я не получал это исследование. Я только сейчас познакомился с ним. Но оно не имело значимости, потому что оно было подготовлено в моем министерстве и моим генеральным штабом и следовательно, с учетом моих целей. Я давал такие задачи для общего развития организации, руководства, и целой череды маневров и примеров. Оно абсолютно не относится к политическому развитию и только займет внимание этого суда.

Штамер: Несколько дней назад, делались отсылки к вашей речи, в которой вы обращались к офицерам воздушных сил, в которой вы сказали, предагали такие воздушные силы, которые в час борьбы, будто разъяренный хозяин навалились бы на противника. Противник должен был чувствовать, что он уже проиграл, начав бороться с вами. Я бы хотел, передать эту речь вам, и попросить вас сказать была ли эта речь известна вам и какой была её цель?

Геринг: Эта цитата была использована обвинением дважды. Первый раз, в начале и второй раз, в другой день, в ходе перекрестного допроса фельдмаршала Мильха. Рассматривалась речь, которая появилась в моей книге «Речи и Сочинения», которая представлялась Трибуналу в качестве доказательства. Речь называлась «Товарищество, Исполнение Долга, и Самопожертвование», обращенное к 1000 лейтенантов летчиков в день принятия присяги 20 мая 1936.

Там я объяснял строю тысячи молодых летчиков, в день, когда они стали настоящими офицерами, концепции товарищества, исполнения долга, и самопожертвования. Эта цитата была полностью вырвана из контекста. Я следовательно просил бы разрешения Трибунала, зачитать короткий предшествующий абзац, так, чтобы был понятен правильный контекст, и также просил бы описать ту атмосферу. Передо мной стояли 1000 молодых лейтенантов полных надежд, которых я хотел зарядить соответствующим духом борьбы. Это не имело ничего общего с наступательной войной, но было важной вещь для моих ребят, которые независимо от того, будет война или нет, должны быть храбрыми парнями с волей к действию. Цитата предшествовавшая предыдущей такова:

«Я не требую ничего невозможного. Я не требую, чтобы вы были примерными мальчиками. Я предпочитаю быть щедрым. Я понимаю, что молодость должна иметь свои причуды, иначе она не была бы молодостью. Вы можете делать свои выкрутасы, и получать за них наказания. Но все это не имеет решающего значения. Решающее значение имеет скорее, то, что вы должны оставаться уважаемыми, достойными молодцами, должны быть мужчинами. Вы можете развлекаться, как пожелаете, но сев в самолет, вы должны быть мужчинами, с решимостью разбить любое сопротивление»

Затем следовал абзац, который уже зачитывали. «Я имею взгляды…», «владение оружием…», «который должны обрушиваться с мстительностью на голову неприятеля» это технический термин, обычный термин, в Германии. Я мог бы сказать, что противник, точно также, использовал бы такие же слова, чтобы выразить то же самое. Я не буду читать, что либо подобное, но если бы я прочитал это, было бы вполне понятно о чем я говорю.

Штамер: В какой степени вы участвовали в экономических и военных приготовлениях к плану Барбаросса?

Геринг: Как главнокомандующий воздушных сил я естественно принимал меры, которые были необходимы с чисто военной точки зрения для подготовки такой кампании. Соглашаясь или несоглашаясь, как я только, что объяснял…я, осуществлял очевидные военные приготовления, которые являются необходимыми в связи с новым стратегическим развертыванием, которые входят в обязанности каждого офицера, кому я поручил командование. Я не уверен, что Трибунал интересует в деталях, как я проводил развертывание своего воздушного флота. Решающей вещью, в первых атаках, как и ранее, было уничтожение вражеских воздушных сил, как главной цели. Независимо от чисто военных приготовлений, которые вытекали из моих обязанностей, экономические приготовления строились на основе нашего опыта войны с Польшей, и войны на Западе; спорным моментом было то, что мы должны были столкнуться с абсолютно отличной системой экономической жизни, чем в других странах континента. Предметом была государственная экономика и государственная собственность; можно упомянуть, что здесь не существовало частной экономики или частной собственности. В этой ситуации, я снова сталкиваюсь с обвинениями, в результате того, что я, как представитель Четырехлетнего плана, управлял всей экономикой и давал необходимые инструкции. Следовательно, я давал инструкции Штабу военной экономики с целью разработать общий экономический план вторжения, после консультаций с экспертами по России, особенно с учетом, того, что мы ожидали от нашего продвижения в России, что Россия, с учетом давней практики начнет уничтожать большие части своей экономики. Результатами такой подготовки стало исследование экономической мобилизации, так называемая «Зеленая папка». Я убежден, что во всех войнах будущего, как и войнах прошлого, противные стороны разрабатывают планы экономической мобилизации помимо военной и политической мобилизации; иначе можно попасть в неудобное положение.

Зеленая папка часто упоминается, и также несколько цитат было вырвано из контекста. С целью экономии времени я не хотел бы зачитывать следующие абзацы из Зеленой папки. Это можно будет представить на стадии представления документальных доказательств. Но если я прочту Зеленую папку от начала до конца, от А до Я, Трибунал увидит, что это очень полезная и подходящая работа для вооруженных сил, которые продвигаются по территории имеющей принципиально иную экономическую структуру; Суд также поймет, что она могла была быть разработана только таким образом. Зеленая папка содержит много полезного материала, здесь и там, предложение, рассматриваемое в одиночку, как было сделано, создает искаженную картину. Она предусматривала, все для того чтобы компенсировать это. Если в государстве существует экономика, когда кто-то начинает войну с этим государством, и если кто-то владеет такой экономикой, интерес одного в том, чтобы сохранить эту экономику, постольку, поскольку интерес другого, конечно, подчинен интересам ведения войны — это подразумевается. Но с целью сэкономить время я должен отказаться от чтения тех страниц, которые могли бы меня значительно реабилитировать, я заявляю, что предъявление к нам требований, об использовании русской экономики Германией, после завоевания этих территорий, являющейся нашим долгом, как это делает Россия после оккупации Германии, но только с тем различием, что мы не демонтировали и не вывозили всю русскую экономику, вплоть до последнего болта и заклепки, как происходит сейчас. Это были меры вызванные продолжением войны. Я естественно несу за них ответственность.

Штамер: Документ, представленный обвинением номер 2718-ПС, гласит следующее:

«Меморандум, содержащий результаты сегодняшнего совещания государственных секретарей относительно Барбароссы.

«1. Война может быть продолжена, только если полностью обеспечивать вооруженные силы продовольствием из России, на третий год войны.

«2. Миллионы людей будут голодать если мы будем забирать из этой страны то, что необходимо нам»

Вам сообщали о предмете этого совещания государственных секретарей из этого документа.

Геринг: Я узнал об этом документе только сейчас. Этот скорее недопустимый документ. Мы не можем четко сказать, кто присутствовал там, где оно проходило, и кто был ответственным за высказывания такой бессмыслицы. Конечно, фактом, было то, что в ходе частых совещаний официальных экспертов, многие обсуждавшиеся вещи, оказывались абсолютной бессмыслицей.

Прежде всего, немецкие вооруженные силы были бы накормлены, даже если бы война против не России не началась. Следовательно, не было причины, чтобы Кто-либо мог сделать вывод, что с целью накормить немецкие вооруженные силы, на нужно было нападать на Россию. Еще до момента атаки на Россию немецкая армия была накормлена, и так бы и продолжалось бы. Но если бы мы вступили в Россию и продвигались по её территории было бы основание, чтобы как всегда и везде армия кормилась бы с этой территории.

Обеспечение продовольствием миллионов людей, то есть двух или трех, если я беру все войска развернутые в России со всем составом, не могло стать причиной голода многих, многих миллионов с другой стороны. Невозможно, чтобы один солдат на одной стороне ел бы так много, чтобы с другой стороны не хватало прокорма для количества людей в три раза больше. Фактом является то, что население не голодало. Однако, недоедание было возможно, не потому что Россия кормила немецкие войска, но потому что русские уничтожали либо вывозили все сельскохозяйственные орудия, и все запасы семян. Прежде всего, это вело к невозможности собрать урожай, который был частично уничтожен отступающими русскими войсками, в такой степени, что собиралось только самое необходимое, в силу нехватки орудий труда; и, во-вторых, весенние и осенние культуры находились под угрозой из-за нехватки орудий труда и семян.

Если и удалось справиться с кризисом, то не потому, что русские войска не уничтожили или вывезли все, но потому что Германия имела крупные собственные запасы. Трактора, сельскохозяйственные машины, косы, и другие вещи предоставлялись, даже семена, поэтому в то время войска не кормились от страны, а продовольствие посылалось из Германии — даже сено и солома. Только благодаря большим организационным усилиям и управлению, в сотрудничестве с местным населением, был, постепенно достигнут баланс в сельскохозяйственном секторе, а также прибыль для немецких территорий.

Насколько я знаю, недоедание случилось только в Ленинграде, как указывалось здесь.

Но Ленинград был осажденной крепостью. В истории войн мне не известны примеры, когда осаждающий щедро снабжает осажденного продуктами с целью продолжения сопротивления; скорее мне известны примеры из истории войн, когда осаждающий делает все, чтобы принудить осажденного сдаться, лишив его продовольствия. Ни с точки международного права ни с точки военных соображений у нас не было обязательств предоставлять осажденным крепостям или городам продовольствие.

Штамер: Какую роль играли воздушные силы в атаках на Ленинград?

Геринг: Воздушные силы под Ленинградом были слабыми. Большая часть северного сектора наших позиций имела самое слабое воздушное прикрытие, так, что воздушные силы выполняли очень много задач одновременно. Никогда не производились концентрированные атаки воздушных сил на Ленинград, такие какие мы проводили на другие города или же с которыми столкнулись при налетах на немецкие города в еще большей степени. Фюрер периодически, в присутствии других господ на совещаниях, с укором говорил, о том, что немецкие Люфтваффе не рискуют прорываться к Ленинграду. Я отвечал:

«Поскольку мои самолеты способны летать в аду над Лондоном, они в равной степени готовы атаковать такой менее защищенный город, как Ленинград. Однако у меня не хватает сил, для выполнения такого большого числа задач моими воздушными силами на севере фронта, как предотвращение подвоза подкреплений идущих по Ладожскому озеру и других задач»

Атака, следовательно, осуществлялись только на Кронштадт и флот, который оставался на рейде Ленинграда, и другие цели, такие как тяжелые батареи.

Я с интересом услышал клятвенные заверения русского профессора по музеям, что его потрясло, то что немецкие воздушные силы в основном уничтожали музеи, а затем, из других показаний — не клятвы — я уверен того, кто называл себя митрополитом, которого потрясло, что мои воздушные силы в основном выбирали целями его соборы. Я хотел бы обратить внимание на противоречие — вероятно недоступное для лиц, не являющихся специалистами. Санкт-Петербург фактически находился на линии фронта, и не было необходимости совершать атаки с воздуха, так как он находился в зоне досягаемости, средней и тяжелой артиллерии достававшей до центра города.

Штамер: Ограничивалась ли конфискация имущества оккупационными властями, только государственным имуществом?

Геринг: Здесь было много разговоров об огромных разрушениях в России. Показывались фотографии и фильмы впечатляющие сами по себе, но не впечатляющие немцев, так как они показывают относительно небольшие разрушения, чем те, которые мы испытали на своих городах. Но я бы хотел, отметить, что большинство этих разрушений были вызвано боями, другими словами, что разрушения, воздушными силами и артиллерией были не намеренными, но города, исторические города или памятники искусства очень часто уничтожались в ходе боев.

Также, и в Германии могилы людей уровня музыканта и композитора Чайковского, и поэтов Толстого и Пушкина, были разрушены.

Теперь к вопросу о том, только ли государственная собственность конфисковывалась; насколько я знаю, да. Частная собственность, как указывалось здесь в объявленных документах — я легко могу представить, что в холодную зиму 1941–42 немецкие солдаты брали меховую обувь, валенки и овечий мех там и там, у местного населения — это возможно было; но по большому счету частной собственности там не существовало, следовательно, она не могла быть конфискована. Я лично могу говорить об очень узком секторе, включающем пригороды Винницы и сам город Винница. Когда я останавливался в нем, на своем специальном поезде — штабе, я часто посещал крестьянские избы, деревни, и город Винницу, потому что меня это интересовало.

Я видел такую крайнюю нищету, которую невозможно представить. Как несущественный, но показательный пример я бы хотел указать, что за пустые банки от мармелада, консервы, или даже пустые коробки от сигар или сигаретные пачки, люди предлагали значительное количество яиц и масла, потому что они очень желали иметь такие примитивные штуки.

В этой связи я также хотел бы отметить, что ни один театр сознательно не уничтожался не по моему указанию, ни по указанию, какого-либо другого немца. Мне был известен только театр в Виннице, который я посещал. Я видел актеров и актрис и балет. Первую вещь, которую мне пришлось сделать это добыть материалы, платья и остальные вещи для этих людей, у которых ничего не было.

Второй пример, уничтожение церквей. У меня есть личные впечатления от Винницы. Я был там, когда там проходила служба в крупнейшей церкви, которая на протяжении лет была оружейным складом, и теперь при немецких властях, снова стала церковью. Священник попросил меня присутствовать на богослужении. Там все было украшено цветами. Я отказался, потому что не принадлежал к Православной Церкви.

Если рассматривать разграбление магазинов, то лично я видел только один пустой магазин в Виннице.

Штамер: В чем заключалась значимость для воздушных сил рабочего лагеря Дора, который упоминался французским обвинением?

Геринг: Прежде чем я продолжу, я должен добавить, что обвинение, что мы повсюду уничтожали промышленность неверно, но скорее для своих целей мы восстанавливали большую часть промышленности. Так я хочу напомнить знаменитую дамбу Днепропетровска, которая была взорвана и которая была важна для электроснабжения всей Украины и даже Донецкого района.

Поскольку промышленность и сельское хозяйство рассматривалось, я говорил ранее и отмечал, что проводилась политика выжженной земли, как предписывал русский приказ. Политика выжженной земли, уничтожение запасов, всего, создавало трудную экономическую ситуацию, которую было трудно преодолеть. Следовательно, с экономической точки зрения, нам требовалось многое восстановить.

Поскольку упоминалось разрушение городов, я бы хотел добавить, что помимо разрушений в ходе боев, во время отступления, существенная часть важных зданий минировалась и в нужный момент подрывалась, вызывая, конечно, немецкие жертвы. Я могу вспомнить Одессу и Киев в качестве двух примеров.

Теперь я подошел к вопросу о лагере Дора. Я также впервые услышал здесь про лагерь Дора. Конечно, я знал о подземных производствах расположенных рядом с Нордхаузеном, однако лично там не бывал. Но они появились скорее даже ранее. Нордхаузен производил в основном Фау-1 и Фау-2. С условиями лагеря Дора, как было описано, я не был знаком. Я также уверен, что они преувеличены. Конечно, я знал, что подземные фабрики были построены. Я также интересовался создание последующих заводов для Люфтваффе. Я не считал, что сооружение подземных производств должно быть чем то особенно нечестным или разрушительным. Я приказал создать важное подземное производство в Кале в Тюрингии для производства самолетов на котором, работали в большей степени, немецкие рабочие и, отчасти русские рабочие и военнопленные. Я лично приезжал туда, для контроля за работами и тогда мне показалось, что там нормальные условия. По случаю моего визита я привез для работников дополнительные пайки напитков, сигарет и других вещей, как для немцев так и для иностранцев.

Другое подземное производство, которое строили, содержащиеся в концентрационном лагере, так и не было закончено. То, что я запрашивал заключенных концентрационных лагерей для авиационной промышленности верно, и это было вполне естественно тогда, так как в то время я не был знаком в деталях с концентрационными лагерями. Я знал, что многие немцы находятся в концентрационных лагерях — люди, которые отказывались идти в армию, кто был политически неблагонадежен, или кто был наказан за другие вещи, как это происходило и в других странах в ходе войны. В то время каждый работал на Германию. Женщины были взяты в ряды рабочей силы, включая тех, кто никогда ранее не работал. В своем доме я организовал производство парашютов, в котором участвовали все. Для меня не было понятно, если весь народ принимает участие в работе, то почему заключенные тюрем, концентрационных лагерей, и всего чего возможно, не должны были также работать в условиях войны.

Более того моё мнение, исходя из того, что я знаю сейчас, что для них было определенно лучше работать и проживать на каком-нибудь авиационном заводе, чем в концентрационном лагере. Факт в том, что они сами по себе работали, на военную промышленность, следует воспринимать, как само собой разумеющейся. Но если работа означает уничтожение это новая идея. Возможны были строгости там и здесь. С моей стороны я был заинтересован, чтобы этих людей не уничтожали, но чтобы они работали и производили. Работа была такой же какую выполняли немецкие рабочие — такая как, производство самолетов и моторов — но соответственно не уничтожение.

Штамер: При каких обстоятельствах военнопленные использовались в действия противовоздушной обороны?

Геринг: Военнопленные использовались в основном в действиях стационарных батарей противовоздушной обороны на месте для защиты заводов и городов. Именно эти были добровольцами. В основном они были русскими военнопленными, но не все насколько помню. Не следует забывать, что в России существуют различные расовые группы, и не все из них одинаково относились или не все имели одинаковое отношение к своей системе. Существовали так называемые Восточные Батальоны, созданные из добровольцев, было большое число добровольцев, после наборов в лагерях, пожелавших служить в противовоздушных батареях. Мы также имели целую роту русских военнопленных, кто вызвался воевать против своей страны. Я не думаю, что таких людей было много, но во время войны даже один лучше, чем ничего. Другая сторона делала то же самое.

Добровольцы хотели идти в противовоздушные части, потому что, работа была существенно легче, а продовольствия больше, так как они получали солдатские пайки; возможно, они имели другие причины, не знаю. Однако, если бы вы посмотрели на местную немецкую противовоздушную батарею в 1944 или 1945, это бы произвело, я подчеркиваю, странное впечатление. Там были немецкие юноши от 15 до 16 и пожилые люди от 55 до 60, некоторые женщины и некоторые добровольцы всех национальностей, я всегда называл их мои «цыганские батареи». Но они стреляли и это имело значение.

Штамер: Какие официальные отношения были у вас с Заукелем?

Геринг: Я отмечал, что Четырехлетний план уже в 1936 имел отдел по перемещению труда. В 1942, после того, как его рукодитель заболел и временно его представлял кто-либо другой, я был удивлен прямым назначением нового генерального уполномоченного по перемещения труда — назначение сделал лично Фюрер, не спрашивая у меня.

Но в то время Фюрер уже начал вмешиваться сильнее и лично в такие вопросы. В моем случае, это значило, что проблема трудовых ресурсов становилась актуальней день ото дня. Ему было предложено, чтобы он назначил нового заместителя, возможно какого-нибудь Гаулейтера, из Силезии. Но Фюрер решил, что это будет Гаулейтер из Тюрингии, Заукель, и назначил его уполномоченным. Этот приказ был согласован Ламмерсом, не мной, но это не существенно; и его формально включили в Четырехлетний план, потому как Четырехлетний план занимался всеми вопросами экономики. По этой причине, до самого конца, даже назначение Геббельса как генерального уполномоченного по тотальной войне, который совсем не был связан со мной, было включено в Четырехлетний план, пока в целом законодательная работа Четырехлетнего плана, которую я постепенно выстроил с его полномочиями, не рухнула и нам не пришлось работать в совершенно других условиях.

Если Заукель и получал приказы напрямую от Фюрера, это потому что Фюрер теперь вмешивался во все такие вопросы; но я приветствовал назначение Заукеля, считая его одним из самых спокойных и наиболее подходящих Гаулейтеров и также был убежден, что он полностью посвятит себя новой задаче. Связи с учреждениями Четырехлетнего плана, конечно поддерживались, и в случае важных законодательных предложений указов Заукель и мои учреждения работали совместно, насколько я знаю.

Заукель лично разговаривал со мной по нескольким случаям после посещений Фюрера, и посылал мне некоторые доклады, которые он направлял Фюреру. Даже если и не детально, я был в целом информирован.

Штамер: В марте 1944, 75 офицеров английских воздушных сил сбежали из лагеря военнопленных Stalag Luft III. Вероятно, вы узнали на слушаниях, что 50 из них были схвачены и расстреляны СД. Исходил ли приказ о расстреле от вас, и знали ли вы о таких намерениях?

Геринг: Я узнал об этом по ходу событий, но, к сожалению, когда было уже поздно. Когда эти 75 или 80 офицеров английских воздушных сил попытались спастись в последние 10 дней марта, меня не было на месте, что я могу подтвердить. Одним или двумя днями спустя я услышал об этом побеге. Однако, до того, несколько крупных побегов уже случались, и каждый раз несколько дней спустя сбежавшие заключенные снова доставлялись в лагерь, я был убежден, что так произойдет и в этот раз.

По возвращению, начальник моего генерального штаба сказал мне, что часть бежавших офицеров, он не назвал точных цифр тогда, была расстреляна. Это в определенной степени вызвало разговоры в Люфтваффе; некоторые опасались возмездия. Я спросил его от кого он об этом узнал и, что же случилось в действительности. Он сказал, что знал, о том, что только часть сбежавших была поймана охраной лагеря в окрестностях лагеря, и полицией ближайшего поселения, и была возвращена в лагерь. С ними ничего не сделали. С другой стороны, о судьбе тех, кто был схвачен на большом расстоянии от лагеря, он знал, что некоторые из них были расстреляны.

Я направился к Гиммлеру и спросил его. Он подтвердил это без указания на конкретные цифры, и сказал мне, что он получил на это приказ от Фюрера. Я обратил его внимание на такой факт, что такие вещи недопустимы, и что английские офицеры в особенности планировали один или два побега, и мы об этом знали. Он сказал, я уверен, что он, по крайней мере, возражал Фюреру по этому поводу, но Фюрер совершенно на этом настаивал, поскольку продолжающиеся побеги в такой степени представляли серьезную угрозу безопасности.

Я сказал ему тогда, что такие меры только приведут к еще более жесткой агитации в моих войсках, и никто не поймет смысл такой акции, и что если он отдает такие приказы, он, по крайней мере, должен был проинформировать меня, прежде чем поступать таким образом, чтобы у меня была возможность попытаться их отменить.

После дачи таких инструкций я лично разговаривал с Фюрером об этом, и Фюрер подтвердил тот факт, что он отдал приказ и объяснил мне почему — причины уже указывались. Я объяснил ему, почему такой приказ, согласно моему мнению, был совершенно невозможен и, что ответные меры могут быть приняты против моего летного состава на Западе.

Фюрер — наши отношения были тогда чрезвычайно плохими и натянутыми — ответил скорее жестоко, что летный состав, воющий против России осознает, что его ждет немедленное избиение до смерти в случае вынужденной посадки, и что летный состав, воюющий на Западе не должен жаловаться и иметь, какие-либо привилегии. Я тогда сказал ему, что эти вещи не связаны друг с другом.

Затем я говорил с начальником своего генерального штаба и просил его — я уверен он был генерал — квартирмейстером — написать в ОКВ сказать, что я прошу, что воздушные силы просят, забрать эти лагеря из их ответственности. Я не хотел больше иметь ничего общего с лагерями военнопленных, если бы такие вещи произошли снова. То письмо, спустя несколько недель после этих событий было тесно связано с теми событиями. Вот, что я знаю об этом вопросе.

Штамер: Свидетель фон Браухич свидетельствовал о том, что в один день мая 1944 Фюрер распорядился принять жесткие меры против так называемых террористических налетов. Вы, согласно этому указу Фюреру, издавали инструкции расстреливать вражеских террористических лечиков или перепоручили это СД?

Геринг: Понятие «террористические налеты» было непонятным. Часть населения, а также пресса, называли все атаки городов «террористическими налетами», более или менее. Огромное возбуждение росло в немецком народе, в силу очень крупных и продолжающихся атак на немецкие города, в результате чего население видело, что в определенной степени действительно важные промышленные цели менее страдали, чем дома и невоенные объекты. Некоторые немецкие города испытали ужас прямо в жилых районах, в то время как промышленные объекты в тех же городах оставались в целом нетронутыми.

Затем последовали дальнейшие налеты вражеских сил на Германию, когда так называемые низколетящие самолеты атаковали как военные, так и невоенные цели. Доклады часто поступали Фюреру, и я также слышал эти доклады, что гражданское население было атаковано пулеметами и пушками; даже отдельные гражданские автомобили, которые легко опознавались, машины скорой помощи на которых был красный крест, атаковались. Один доклад — я отлично его запомнил, потому что Фюрер был особенно взбешен этим-говорил о том, что группа детей была расстреляна. Мужчины и женщины перед магазинами также расстреливались. И такие действия мы стали называть террористические налеты. Фюрер был крайне разозлен.

Население в гневе пыталось поначалу линчевать, и мы сперва пытались предпринять меры с целью предотвращения этого. Я услышал затем, что через полицию и Бормана поступило распоряжение не препятствовать этому. Доклады множились, и Фюрер затем распорядился, или сделал заявление о том, что террористические летчики должны расстреливаться на месте.

Убеждение о том, что такие налеты запрещены высшими начальниками, и что в действительности они должны были атаковать цели опознанные как военные, я подтвердил впоследствии после допроса летчиков.

Теперь, как часто бывало в таких случаях такого рода, все учреждения которые были связаны с этим, и были ответственны за это, как уже заявлял Браухич — не только наши в воздушных силах, но также те в ОКВ и других военных учреждениях — им было очень трудно сформулировать и поддержать приказ относительно этого вопроса. Прежде всего, понятие «террористический налет» не имело однозначного смысла. В этой связи были разработаны четыре положения и эти положения были ранее зачитаны здесь.

Споры по этому поводу шли здесь и там. В целом я выражал мнение, что эти летчики, поскольку их действия запрещены их начальниками, могут быть преданы военным трибуналам. В любом случае мы смогли согласовать единый порядок; и ни одно учреждение воздушных сил никогда не давало инструкций по этому вопросу.

Документ, о котором говорилось 6 июня 1944 на совещании между Гиммлером, Риббертропом, и мной и которое проходило в Клессхайме и который подписан Варлимонтом, заявлял, что Варлимонт сказал, что Кальтенбруннер говорил ему, что он знал о таком совещании. Он даже не сказал, в каком месте. Теперь день, 6 июня 1944, очень важный, как Браухич уже объяснял, день вторжения во Францию. Я не имел представления кто именно приезжал в Клессхайм. Клессхайм это замок рядом с Берхтесгаденом и использовался иностранными делегациями во время их визитов.

Уже долгое время было установлено так, что когда следовали визиты союзников, я, как главнокомандующий воздушными силами, не присутствовал на каждом, посетители естественно хотели, прежде всего, по случаю таких переговоров, просить помощи от немецких воздушных сил и всегда просили немецких истребителей и машин, независимо от того, была ли это Болгария, Румыния, Венгрия, Финляндия, или Италия или еще кто. Я взял за привычку не попадать в такие ситуации, так что Фюрер мог отвечать уклончиво: «Я должен сначала посоветоваться с главнокомандующим воздушными силами»

Следовательно, я уже покинул Берхтесгаден четвертого или третьего, насколько я помню, и был в своем поместье в Нюрнберге. Офицер Генерального штаба, который сопровождал меня, врач и другие могут свидетельствовать об этом при необходимости. В утренние часы я узнал о вторжении, Браухич, ошибся только в одном, что тогда сообщили о вторжении. Напротив, в ответ на мой запрос мне было сказано, что достоверно, не известно обманный ли это маневр или действительно вторжение. Впоследствии я вернулся в Берхтесгаден и поздним вечером или после полудня — я помню точно. Я уехал после ланча и все это заняло 4 ½ часа. Я, следовательно, не принимал участие в совещании по данному вопросу с Риббентропом или Гиммлером в Клесхайме или где-либо еще, и я хотел бы особо это отметить.

Это совещание проходило с участие моего адъютанта, фон Браухича, то есть офицера моего Генерального штаба, и он был тем, кто рассказал ОКВ, без обсуждения со мной, что моим мнением было стремление о предании суду в таких случаях. Решающая вещь, я думаю, однако, такого приказа не отдавал Фюрер, или я, либо любое учреждение Люфтваффе или транзитный лагерь или лагерь для допросов в Оберрурзеле, или любая другая часть войск.

Документ, который был прочитан здесь содержит доклад из Luftgau XI, который указывал на расстрелы американских летчиков. Я уверен это были американцы, и это рассматривалось в связи с тем, что об этом было доложено Luftgau XI. Я внимательно посмотрел на документ — там два очень подробных приложения. Они говорят очень ясно и четко, что Luftgau XI докладывало о том, что экипаж который выбросился и был спасен из озера войсками, которые не относились к воздушным силам, был расстрелян полицией по пути на аэродром — конкретное название полицейского учреждения приводилось — что они следовательно не достигли аэродрома, но были расстреляны до того полицией. Luftgau XI надлежащим образом доложило, как было положено. В дополнительном докладе названы имена каждого человека и, что с ним случилось. Некоторые попали в госпитали, другие, как я уже сказал, были расстреляны. И во всех этих докладах и в каждом отдельном докладе списки можно объяснить тем фактом, что учреждения Luftgau, как ответственные учреждения, были проинструктированы автоматически сообщать в напечатанном виде было ли это катастрофой или вынужденной посадкой или результатом действий наших или вражеских самолетов; в то время; либо экипаж выбросился; либо экипаж погиб, или половина погибла; либо они отправлены в лагерь или в госпиталь. И в этом случае правильный доклад: «Застрелены полицией при попытке побега; похоронены в таком-то месте»

Записи такого типа можно измерить сотнями; я подразумеваю, записи о наших и вражеских самолетах, которые были сбиты вместе с экипажами, в сложных воздушных боях. Записи направлялись из Luftgau в компетентные учреждения. Воздушные силы сами не имели ничего общего с этим; это очень ясно из оригинального немецкого документа, который был простым докладом.

В связи с этим проходили жаркие дискуссии. Все те господа, которые принимали участие в ежедневных планерках Фюрера, вспомнят, что Фюрер периодически говорил мне в очень неприятных выражениях, что он определенно желает знать имена и наказать тех офицеров кто снова и снова защищает пилотов от населения. Я не собирался, ни искать ни арестовывать, ни наказывать этих людей. Я всегда указывал Фюреру, что это происходит из-за того, что наши летчики, которые будут выбрасываться, могут жестоко пострадать от наших же людей, кто поначалу, находились в шоке, и следовательно настойчиво отмечал убеждение воздушных сил прекратить такие вещи.

Были острые противоречия, снова в присутствии многих господ, на том совещании на котором, я снова обратился у этой теме, Фюрер оборвал меня словами: «Я хорошо понял, что обе воздушных армии заключили соглашение о трусости». Тогда я сказал ему: «Мы не заключали соглашение о трусости, но поскольку летчики всегда остаются товарищами, не важно, что мы сражаемся друг с другом» Все господа присутствовавшие там помнят это.

Штамер: Каким было ваше отношение как высшей судебной инстанции Люфтваффе относительно наказания за действия ваших солдат на оккупированных территориях?

Геринг: Как высший судебный орган я сталкивался с такими плохими делами и посвящал их проверке много времени. Вот почему я уделял особенное внимание важности высшего юриста воздушных сил, которого заслушивали здесь. Во многих случаях я изменял наказание, если оно было мягким, особенно если речь шла об изнасилованиях. В таких случаях я всегда утверждал смертные приговоры вынесенные судом, за исключением случаев если пострадавшая сторона просила помиловать осужденного в отдельных случаях. Я также утверждал многие смертные приговоры множеству военнослужащих воздушных сил, которые принимали участие в убийствах мирных жителей на оккупированных территориях востока, так же как и запада.

Я не хотел бы отнимать время у Трибунала, перечисляя множество отдельных дел подтверждающих это. Кроме этого я был судебным органом, относительно таких жителей оккупированных территорий представших перед судом воздушных сил. Например, когда во Франции, Голландии, или России или в другой стране, местное население помогало вражеским летчикам спастись, или было виновно в актах саботажа на самолетах, или вовлечено в шпионаж в отношении воздушных сил, то есть, все наказуемые акты, которые могли касаться воздушных сил. Военное положение требовало, конечно, чтобы предпринимались в целом строгие меры.

В этой связи я бы хотел сказать, что были, конечно, смертные приговоры, возможны были и суды над женщинами. Во всех таких случаях с участием женщин, за всю войну, я никогда не утвердил ни одного смертного приговора к женщине, даже в случае если их действия приводили к жертвам, или к жертвам в Люфтваффе; даже в самых жестоких случаях я всегда применял отсрочку.

Штамер: В своих экономических и военных мерах на оккупированных территориях учитывали ли вы, что они соответствуют Гаагской конвенции?

Геринг: Я впервые стал изучать регулирование ведения войны, установленное Гаагской конвенцией незадолго до начала войны с Польшей. Начав изучать её, я с сожалением отметил, что ранее не познакомился с ней. Если бы я сказал об этом Фюреру, что, в связи с этими Гаагскими конвенциями, современная война не может проводиться любыми способами. Нам пришлось бы вступить в конфликт исходя из условий, установленных в 1906 или 1907, в находясь на уровне технологического развития современной войны. Либо эти положения должны были быть отменены, либо с учетом технического развития в них следовало внести изменения. Мои доводы были следующими:

Регулирование войны Гаагской конвенцией, в том виде, в каком они существовали, я вполне ясно понимал их, как правила для сухопутной войны в 1907. Но с 1939 по 1945, у нас не просто была сухопутная война, но также и воздушная война, которая не рассматривалась ранее и создавала абсолютно новую ситуацию, и во многом сильно меняла правила установленные Гаагской конвенцией. Но не это было решающим положением; скорее, появилась современная и тотальная война, как я вижу появились три направления: война оружия на суше, море, воздухе; экономическая война, которая стала неотъемлемой частью современной войны; и в третьих, пропагандистская война, которая стала существенной в этой войне.

Если исходить из принципов логики, определенные отклонения ставшие результатом, согласно букве, могли нарушать логику, но следовать духу. Если правила Гаагской конвенции предоставляли право на трофеи, тогда я должен сказать сегодня, что в современной войне оружие противника может играть роль разве, что металлолома, но экономические ресурсы, однако, сырье, высокопрочная сталь, алюминий, медь, олово, выглядят более ценными как трофеи, чем оружие, которое можно забрать у противника. Но поскольку это вопрос ресурсов, не ставится вопрос о собственности. Правила Гаагской конвенции предусматривали одно положение — я не помню сейчас — что необходимое имущество может быть конфисковано, с компенсацией, конечно. И это также не решающий фактор я уверен. Решающий, однако, факт, в том, что современная война, и экономическая война, которая основывается на основе продолжения войны, поставок, прежде всего продовольствия, должна рассматриваться абсолютно необходимой для войны и должна быть доступной в войне, и далее сырье. Более того производства и техника это также часть экономического вооружения. Если они теперь служат противнику — поскольку они прямо или косвенно помогают производству вооружений и ведению войны — они также должны служить тому, в чьем владении они находятся, и означают влияние на военные решения, даже временно, в ходе перемирия на оккупированных территориях. В этой связи рабочий вопрос естественно играет все большую роль в экономической войне более чем в других войнах, которые служили примерами, когда были приняты правила ведения войны Гаагскими конвенциями. В 1907 большинство былых войн, русско-японская, и вероятно английская бурская война, которые были, однако, проведены в совершенно других условиях — войны, которые практически длились одну декаду — могли служить примером тогда. Война между одной армией и другой в то время, в которых население более или менее не участвовали, не могут быть сравнены с тотальной войной сегодняшнего дня, в которой каждый, даже ребенок, получает опыт войны, подвергаясь воздействию воздушного вооружения.

Согласно, моему мнению, людские ресурсы и соответственно рабочие и их использование в момент, также часть неотъемлемой экономической войны. Но это не значит, что рабочий должен эксплуатироваться и страдать физически, но его труд должен быть использован в полную силу.

Один из свидетелей указывал недавно, что значит быть на оккупированной территории, когда там идут бои, и где это происходит годами, пока один, два, три, четыре, или пять новых военных поколений вырастают, и если они не находят работы в своей стране…

Председательствующий: Доктор Штамер, есть ли шанс, что подсудимый завершит до ночи?

Штамер: Это последний вопрос.

Председательствующий: Продолжайте, пожалуйста.

Геринг: Вопрос депортации рабочих, следовательно, также касается таких вопросов безопасности. Мы были обязаны кормить, насколько возможно, всю оккупированную территорию. Мы также размещали рабочую силу, и в то же время рассматривали вывоз тех, кто не имел работы в своей стране и представлял опасность возможностью вступить в ряды подпольного сопротивления против нас.

Если эти группы отбирались в Германию на работы, это происходило из основных соображений безопасности, с целью того, чтобы их не повернули против нашей страны — и поэтому были бы доступны для работы и борьбы против нас — но должны были быть использованы на благо нашей экономической войны.

Третье — я хочу упомянуть эти вещи очень кратко — в качестве вывода, военная пропаганда. В одном положении обвинительного заключения оно упоминает, что мы изымали радиоприемники, которые, конечно играют значение. В связи с важностью пропагандистского вооружения, никто не испытывал вражеской пропаганды, распространявшейся с помощью радио, как Германия. Все крупные опасности подпольных движений, партизанской войны, движения сопротивления и саботажа, и все что связано с ними, и наконец, также в этой войне, разложение и та атмосфера, приводили к крайним мерам во взаимной радиовойне.

Также, чтобы ни происходило относительно жесткостей и похожих актов, которые не допускались, есть военные исследования, если кто-либо о них даже думал, это тоже относилось к пропагандисткой войне.

Следовательно, правила Гаагской конвенции, по моему мнению, не могли быть инструментом, который можно было использовать в современной войне, потому что они не рассматривали существенные принципы этой войны; войны в воздухе, экономической войны, и пропагандисткой войны.

На этом месте я должен сказать похожие слова, которые один из величайших, наиболее важных, и сильнейших противников, британский премьер-министр, Уинстон Черчилль, сказал «В борьбе не на жизнь, а на смерть нет правых»

Председательствующий: Судебное заседание отложено.

(Трибунал отложен до 1000 часов 16 марта 1946)

Восемьдесят третий день
Суббота — 16 марта 1946
Утреннее заседание

Штамер: Ваша честь, я хотел бы прояснить только один вопрос и пока не разобрался с ним, он касается попыток Геринга сохранить мир в июле и августе 1939, до начала войны. Я не задал вопрос по следующим причинам: Сначала, я намеревался вызвать Геринга для дачи показаний, после допроса свидетеля Далеруса. Но так как Далерус пока не прибыл, я хотел бы избежать прерывания слушаний, и решил вызвать Геринга первым.

Я прошу вашего решения о том, могу ли я снова вызвать Геринга на допрос после допроса свидетеля Далеруса, который скоро прибудет — я рассматриваю это исходя их экономии времени, потому что, по моему мнению, много вопросов не придется задавать — или, либо я могу задать этот вопрос после перекрестного допроса снова. Если это невозможно, я хотел бы решить это вопрос незамедлительно. Это выглядит необходимым, однако, поставит такой вопрос после допроса Далеруса.

Сэр Дэвид Максвелл-Файф: Ваша честь, я могу помочь в этом. Если Трибунал может рассматривать это обращение без создания прецедента для других дел, я не возражаю, потому что Далерус знает о событиях предшествующих событиям ночи длинных ножей. Это сохранит время, если такие детали будут выяснены один раз, и будет сложнее доктору Штамеру допрашивать свидетеля Далеруса не входя в детали. Я разделяю позицию Трибунала, что подсудимого не стоит повторно вызывать за исключением исключительных обстоятельств. Думаю, в этом случае это уместно для экономии времени.

Председательствующий: Вы считаете, что вызов свидетеля Далеруса, вызовет необходимость повторного вызова подсудимого Геринга?

Сэр Дэвид Максвелл-Файф: Это может быть вызвано необходимостью, я думаю, что подсудимый Геринг ответит тогда всего на несколько вопросов; но если мы начнем сейчас сложно будет избежать того, что свидетели будут рассказывать об одном и том же.

Председательствующий: Трибунал руководствуясь только экономией времени информирует защитника подсудимого доктора Штамера, что это может сберечь время, и позволяет свидетелю Далерусу, быть вызванным до постановки вопросов подсудимому Герингу; но это не будет являться прецедентом для вызовов других свидетелей.

Штамер: Спасибо вам, Господа. Тогда у меня больше нет вопросов к подсудимому.

Нельте: Обвинение, в ходе оглашения, часто упоминало, подсудимого Кейтеля в связи с приказами, директивами, и так далее. Они всегда цитировались, как приказы Кейтеля, указы Кейтеля, и на всем этом, обвинение основывало остальные положения обвинительного заключения в отношении подсудимого Кейтеля. Я бы хотел прояснить у вас вопрос о позиции, которую занимал фельдмаршал Кейтель, какой властью и ответственностью он обладал как начальник ОКВ или в других своих функциях. Вам знаком указ от 4 февраля 1938, которым, Высшее командование вооруженных сил, ОКВ, было создано и фельдмаршал Кейтель был назначен его начальником.?

Геринг: Конечно, я знаком с этим указом, потому что участвовал в подготовке указа, и Фюрер обсуждал со мной кадровые перестановки 8 февраля, и последствия организационных изменений своего аппарата

Нельте: Вы могли бы вспомнить схему, которая была представлена обвинением, рассматривающую организацию немецких вооруженных сил?

Геринг: Да, я помню, что ее показывали на доске.

Нельте: Я бы хотел продемонстрировать её вам.

Как вы думаете, место ОКВ, правильно показано на схеме.

Геринг: Нет не правильно. Там написано наверху «Главнокомандующий вооруженными силами» и затем линия, и ниже неё «начальник высшего командования вооруженных сил». Отсюда линии идут прямо к главнокомандующим армией, флотом и воздушными силами. Это неверно.

Высшее командование вооруженных сил, а также начальник высшего командования вооруженных сил, не могут быть помещены таким образом, но должны размещаться отдельно на одной стороне, то есть, три главнокомандующих трех родов войск были непосредственно подчинены Фюреру, как верховному главнокомандующему вооруженных сил, и не подчинялись как-либо высшему командованию вооруженных сил, или начальнику высшего командования вооруженных сил.

Фюрер в то время, в феврале, полностью реорганизовал свой аппарат, который находился в его ведении как главы государства и государственной канцелярии. Он назначил Мейснерра, который был тогда государственным секретарем, государственным министром и сделал государственную канцелярию своим административным учреждением. Мейсснер, в сотрудничестве отделом делопроизводства министерства иностранных дел, был ответственным за вопросы, касающиеся только главы государства. В качестве рейхсканцлера и главы правительства, он постановил, что его административным аппаратом будет рейхсканцелярия, и государственный секретарь рейхсканцелярии стал в тот же день рейхсминистром и начальником рейхсканцелярии. Функцией этого учреждения была координация работы министерств и в целом аппарата Рейха. Функцией этого министра, как органа Фюрера, было не столько законотворчество, сколько исполнение приказов и указов Фюрера.

В-третьих, Фюрер, как лидер партии, имел партийную канцелярию, которую возглавлял заместитель Фюрера, Рудольф Гесс, ответственный в то время и занимавший высшую позицию внутри этой организации. После его побега, Борман не стал заместителем Фюрера, но начальником партийной канцелярии.

В-четвертых, существовала личная канцелярия Фюрера, с рейхслейтером во главе.

Для военных вопросов, для его военного кабинета или военного штаба -или, как это называлось в былые времена, «Maison Militaire» — было создано высшее командование вооруженных сил.

Реорганизация была вызвана отставкой военного министра Бломберга, нового военного министра не назначали, и Фюрер, будучи главой государства являясь главнокомандующим вооруженными силами, теперь являлся не только формальным главнокомандующим вооруженными силами, но и фактическим. В результате, ему теперь требовалась штабная организация. Именно таковой и являлось высшее командование вооруженных сил, и Кейтель стал главой высшего командования вооруженных сил.

В Германии слово «начальник» в военном смысле отличается от «главнокомандующего». Ответственность и право отдавать приказы лежит на командире или главнокомандующим. Помощник в штабной организации, принимает участие в разработке, управлении, и передаче приказов, и подержании отношений, фактического главы штаба. Так, бывший генерал -полковник Кейтель, или генерал Кейтель, был начальником штаба, военного штаба главнокомандующего, названного высшим командованием вооруженных сил. С одной стороны, он отвечал за механизм штаба главнокомандующего, поскольку рассматривались военно-организационные и технические вопросы, и военные направления, то есть стратегии, в той степени в какой Фюрер хотел, чтобы его стратегические приказы исходили из одного центра. Для этого, он создал высшее командование, как чисто главный штаб, стратегический департамент, Верховный генеральный штаб.

Нельте: Если я правильно понял, ОКВ расшифровывается как высшее командование вооруженных сил, но это понятие, по — видимому, использовалось в разных смыслах, одно время как штаб высшего командования вооруженных сил — как, к примеру, когда Кейтель был назначен главой ОКВ — а в другое время, ОКВ, как учреждение высшего командования вооруженных сил, другими словами, Гитлера. Это верно?

Геринг: Это отчасти верно, но не совсем. Высшее командование вооруженных сил как штаб верховного главнокомандующего вооруженных сил, было тем же, чем у меня, как главнокомандующего воздушных сил был генеральный штаб с одной стороны, и мой аппарат главного адъютанта — они составляли аппарат с которым я работал. Высшее командование было организовано Фюрером, как верховным главнокомандующим на похожей основе. Начальник моего генерального штаба не мог давать приказы командующим воздушными флотами, генералам воздушных корпусов или дивизий. Приказы могли отдаваться только «приказом Главнокомандующего» подписанного «I.A.», то есть «Im Auftrag (приказываю)»

Начальник штаба, следовательно, даже начальник высшего командования вооруженных сил, не обладал командными полномочиями за исключением своих непосредственных подчиненных и нескольких административных организаций связанных с этим штабом. С целью, командования, или директивы от высшего командования вооруженных сил, например, мне как главнокомандующему воздушных сил, приходили, инструкции, начинавшиеся со слов «Фюрер приказал…» или «Распоряжением Фюрера, настоящим информируем вас…»

Могу решительно заявить: Одно время я говорил, генерал-полковнику Кейтелю «Я подчиняюсь только приказам Фюрера. Только подлинные и подписанные Адольфом Гитлером приказы доставляются лично мне. Инструкции, директивы или приказы, начинавшиеся со слов «Фюрер командует, или Приказом Фюрера» отправлялись к моему начальнику штаба, который устно докладывал мне о наиболее важных положениях. Либо если они — грубо говоря — были подписаны «Командой Фюрера: Кейтель, генерал-полковник, или Мейер Штаб ефрейтор, для меня не было разницы. Но если они содержат прямую команду для меня, которую вы хотели мне дать, то вы сэкономите свое время и бумагу, так как и то и то, не имело для меня значения. Я главнокомандующий воздушными силами, и непосредственно и исключительно подчиняюсь Фюреру»

Нельте: Было ли вам известно, что Гитлер, с одной стороны, и главнокомандующие родами войск, с другой, руководствовались таким же порядком какой был описан вами, либо в других родах войск, он вероятно отличался.

Геринг: Ставили ли так вопрос двое моих коллег перед начальником штаба высшего командования, я не могу сказать; но, то, что они не позволяли вмешиваться в их сферы деятельности очевидно.

Нельте: Относилось ли это и к Гиммлеру?

Геринг: СС никогда не подчинялось высшему командованию вооруженных сил. Внутри вооруженных сил были, с начала войны, Ваффен-СС, разделенные на дивизии и корпуса. Они были чисто боевыми подразделениями. Тактически и стратегически они подчинялись тем армейским подразделениям, в состав которых входили; в вопросах личного состава и развертывания, они подчинялись Гиммлеру; но при этом он ничего не имел с ОКВ. Бывало так, что начальник штаба высшего командования вооруженных сил, в вопросах вооружений и организации Ваффен-СС, передавал приказы Фюрера.

В связи с представившейся возможностью я должен исправить ошибку допущенную Джексоном в ходе допроса фельдмаршала Кессельринга. Фельдмаршал Кессельринг говорил о Ваффен-СС, как о «Garde Truppe». Тогда он спросил «Кого они охраняли?» Говоря слово «Garde», мы не имеем в виду «охрану», означающую стражей, но фельдмаршал Кессельринг имел в виду «отборные части»; также как в русской военной терминологии есть слово «Гвардейские части», и в старой императорской армии были «гвардейские части», и также ранее в других армиях. Ваффен-СС в последние годы войны не являлись охранным подразделением, но были «отборными частями» в силу своего личного состава, и. т. д.

Нельте: Могли бы вы сказать, что-либо об официальных отношениях между Адольфом Гитлером и фельдмаршалом Кейтелем; то есть, какие официальные отношения Адольф Гитлер задумывал создавая ОКВ? Я имею в виду, я должен знать, кем должен был быть Кейтель и что, впоследствии, входило в его функции после 1938?

Геринг: Я думаю, только, что объяснял это.

Нельте: Я хотел бы спросить вас, например, был ли он советником Гитлера?

Геринг: Советник это спорное выражение. Я могу спросить кого-либо будет либо нет сегодня дождь через 3 часа, когда мне придется уезжать; но я могу также прислушиваться к очень важным и решающим советам. Это зависит от темперамента и отношений с лицом, которому дают советы, и от лица которое их дает.

Динамичная личность Фюрера, неприветсвовала непрошеных советов, и для этого нужно было находиться с ним в очень хороших отношениях. То есть, одни могли иметь большее влияние, как я — и я прошу понять меня правильно — я мог, вне всякого сомнения, входить к нему без приглашения, не только с советом, но и с предложениями и даже периодическими возражениями. С другой стороны, если другие не находились в таких отношениях с Фюрером, предложения или советы отметались сходу, если у Фюрера уже было однозначное решение, или если он не хотел, чтобы такой советник мог получить влияние или влиятельную позицию. Здесь, я бы хотел сказать, что начальник высшего командования вооруженных сил, в важных и решающих вопросах не был советником. В текущих, повседневных делах, он был советником, поскольку он мог предлагать Фюреру здесь и там, что тот или этот должен стать командиром, или что относительно перемещения тех или иных войск следует сделать. В конце концов, советы от начальника генерального штаба были важнее, чем советы начальника организации или государственного учреждения. Это было так: в сфере важных стратегических и тактических решений главная ответственность лежала на советнике Генерального штаба, главнокомандующих, начальнике штаба, и Фюрере; в вопросах чисто стратегических и тактических, более с начальником оперативного штаба вооруженных сил; организационные вопросы или текущие ежедневные мероприятия, с начальником высшего командования. Потому что Фюрер лично, как я говорил ранее, занимал несколько высших должностей, он ограничивал свои подписи. Часто неделю занимало только получить нужную подпись Фюрера, особенно во время войны, когда у него был огромный объем работы, так что секретари важный государственных учреждений были полномочны подписывать в «в порядке». Это объясняет, почему сложно было встретить указ или приказ «От имени» или «По распоряжению Фюрера», на которых бы не стояла подпись Кейтеля, который был очень производителен.

Нельте: Не было ли неблагодарной задачей для фельдмаршала Кейтеля, я подразумеваю, неблагодарной, поскольку он часто был на позиции умиротворения различных учреждений, которые подчинялись Верховному главнокомандующему, Гитлеру; предъявлявшим свои претензии ему, и, стремясь перетянуть его на свою сторону, помогая тем и сдерживая этих?

Геринг: И снова это очень зависело от личностей. Само собой происходили столкновения между Фюрером и мной, или другими определенными главнокомандующими, начальник высшего командования вооруженных сил, был, могу сказать, мальчиком для битья. Он лавировал между сильными личностями; даже протестуя против Фюрера он не оказывал давления; Фюрер, когда Кейтель докладывал, слушал вполуха и говорил, что сделал бы по другому.

Задача была определенно и неблагодарной и сложной. Я помню однажды фельдмаршал Кейтель прибыл ко мне и спросил меня, не мог ли я способствовать его переводу на фронт; что он был бы доволен, будучи фельдмаршалом, иметь хотя бы одну дивизию, чем терпеть ежедневные пинки. Независимо от того была ли такая задача неблагодарной или был бы оценена по достоинству, я ответил ему: он должен исполнять свой долг до конца, если Фюрер приказал.

Нельте: Вам известно, что в связи с этим фельдмаршала Кейтеля обвиняли в неспособности договориться с Фюрером?

Геринг: Упреки поступали в его адрес от многих главнокомандующих армиями или группами армий. Им было просто упрекать его, потому что они были вдали от Адольфа Гитлера, и не подчеркивали и не представляли свои соображения лично. Я знаю, особенно после краха, полно генералов разделяющих мнение, что Кейтель был типичным «поддакивателем». Я могу только сказать, что лично хотел бы посмотреть на тех, кто сегодня называет себя «возражателями»

Нельте: Была ли, поскольку рассматривается Гитлер, какая-либо возможность для фельдмаршала Кейтеля уйти из своего учреждения?

Председательствующий: Доктор Нельте, Трибунал не думает — по крайней мере мы должны сказать вам — имеют ли актуальность сплетни в Генеральном штабе или упреки, которые ему высказывались, отношение к предъявленным обвинениям? Как это связано с обвинением Кейтеля?

Нельте: Если кто либо пытается судить Кейтеля, то есть, если кто-либо хочет попытаться установить его роль в этой страшной трагедии, необходимо четко установить, в чем заключались его обязанности, и соответственно какова его правовая ответственность; если Кто-либо рассматривает тактические соображения…

Председательствующий: Мне прекрасно это известно и мы потратили уже три четверти часа слушая об отношениях подсудимого Геринга с Кейтелем и о его функциях. Я спрашиваю вас, какое отношение к делу имеют сплетни и критика Кейтеля генеральным штабом? Мы уже потратили три четверти часа слушая подсудимого Геринга рассказавшего о его функциях, и о его отношениях с Фюрером и больше ничего.

Нельте: Я начал с организации ОКВ. Я хотел определить руководящую связь между ОКВ и начальником ОКВ, с одной стороны, и родами войск, с другой; и тогда я попытался бы прояснить обязанности которые, начальник ОКВ, нес, согласно желаниям Гитлера и как он их выполнял.

Сплетни, господин председательствующий, были, я уверен, предметом нескольких минут во время допроса свидетеля.

Председательствующий: Я прервал вас, потому что вы задали подсудимому вопрос о ком-нибудь, кто упрекал его, или о каких то людях из генерального штаба, и это выглядело совершенно неотносящемся к делу.

Нельте: Последний вопрос, который я поставил, касался какой-либо возможности фельдмаршалу Кейтелю освободится от обязанностей. Могу я заверить вас господин председательствующий, что этот вопрос относится к делу?

Председательствующий: Вы можете, вероятно, задать вопрос о том, просил ли он освободить его от должности. По сути, доктор Нельте, такой вопрос уже был задан ранее, вопрос на котором я прервал вас: и у меня этот ответ записан, как желание Кейтеля просить командования хотя бы дивизией.

Нельте: Это был вопрос, который он ставил перед рейхсмаршалом Герингом. Он пришел к Герингу, и поставил вопрос перед ним. Теперь я хочу спросить существовала ли какая либо возможность Кейтеля получить от Гитлера отставку со своего поста?

Геринг: Вопрос о том, может ли генерал попросить Фюрера об отставке играет важную роль в настоящем разбирательстве. Действительно, следует делать различие между двумя фазами, войной и миром.

Во время мира генерал может попросить о своей отставке. Поскольку он был на видной и определенно важной должности и очень хорошо знал Фюрера, такая просьба была бы удовлетворена без вопросов. Если бы он был особенно важной персоной и очень хорошо знаком Фюреру, тогда, используя все свое убеждение, все средства, имеющиеся в его распоряжении, Фюрер постарался бы убедить его остаться. Если, однако, генерал попросил бы Фюрера об отставке объявив, о том, что делает это исходя из иного политического мнения, относительно внутренней или внешней политики, без разговоров его бы отправили в отставку, может даже в тот же день. Но в то же время это вызвало бы чрезвычайное подозрение со стороны Фюрера относительно этой персоны.

В ходе войны, вопрос был совершенно другим. Генерал, как и каждый солдат, был обязан следовать своему долгу, исполнять приказы. Фюрер заявлял, что он не хочет слышать об отставках, ни от генералов, ни от других важных государственных деятелей. Лично он решал, уйдет ли человек в отставку или нет. Он лично не давал отставку, если это было невыгодно сейчас, он рассматривал это дезертирством.

Если, в свете этого, генерал подавал рапорт об отставке в военное время и ему отказывали, он, вероятно, не мог настаивать на этом. Если он, несмотря на это уходил в отставку, он нарушал закон и рассматривался как дезертир.

Фельдмаршал Кейтель мог спросить Фюрера «Могут ли меня перевести в другое учреждение». Но Фюрер не любил делать перестановки в своем ближнем кругу; и в ходе войны — я знал это с его слов — он бы не согласился, особенно в отношении фельдмаршала Кейтеля с кем он привык работать, если бы только фельдмаршал не заболел и соответственно не был в состоянии исполнять свои обязанности.

Нельте: Были ли такие соображения, о которых вы сейчас сказали относящимися к определяющим факторам отставки фельдмаршала фон Браухича?

Геринг: Случай с отставкой фельдмаршала фон Браухича хорошо известен мне, потому что Фюрер долго обсуждал её со мной заранее; поначалу он не считал, что, кто-то еще должен принимать командование армией. Поэтому мы обсуждали, кто должен стать преемником, и так далее. В тот момент Фюрер не был удовлетворен главнокомандующим на восточном фронте. Главнокомандующим был фон Браухич; начальником генерального штаба армии был Гальдер. Я предлагал Фюреру, что он должен сменить начальника генерального штаба, потому что я думал, что он менее способный. Фюрер хотел также сделать это. Затем на следующее утро он передумал и сказал мне, что, он, Фюрер, лично примет командование на восточном фронте, и что, следовательно, для него важнее было отправить в отставку главнокомандующего, хотя он соглашался со мной, что начальник штаба был слабее. Тогда я предложил отправить в отставку обоих.

Фюрер вызвал Браухича, говорил с ним 2 часа и четко указал ему, так что нельзя было не понять, чтобы он подал в отставку.

Таким образом, четкое решение было принято Фюрером об отставке главнокомандующего армией с целью самостоятельно принять командование. С того времени, Фюрер был не только верховным главнокомандующим вооруженных сил, но также и де факто главнокомандующим армией.

Нельте: Обвинение утверждало и представило доказательства того, что фельдмаршал Кейтель был членом имперского совета обороны. Вы говорили об этом вчера. И теперь я хочу сказать, что вы говорили о фельдмаршале Кейтеле, как члене имперского совета обороны согласно Закону об обороне Рейха, но также и то, что имперский совет обороны никогда не был сформирован. Вы это знали в силу того, что являлись председателем имперского совета обороны. Это верно?

Геринг: Я четко заявил, что я никогда не присутствовал на совещаниях и не когда их не созывал.

Председательствующий: Вам известно, не так ли, что Трибунал предназначен для оперативного судопроизводства и по этой причине не станет заслушивать совокупные доказательства? Подсудимый уже давал ответ на вопрос, который вы задали. Трибунал не желает слушать аналогичный ответ снова.

Нельте: Я еще не видел расшифровку вчерашнего заседания, и он имеет важное значение для подсудимого Кейтеля…

Председательствующий: Вы находились в суде, и я говорю вам, что такой ответ был дан.

Нельте: Вопросы и ответы не всегда, можно четко понять, в отличие от расшифровки.

(Обращаясь к свидетелю) Скажите, был ли, когда либо фельдмаршал Кейтель министром?

Геринг: Он не был министром. Его должность приравнивалась к министерской.

Нельте: Имел ли он право участвовать в заседаниях правительства

Геринг: Не в силу должности; но, с учетом рассмотрения вопросов затрагивающих его интересы, он мог приглашаться Фюрером на заседания правительства.

Нельте: Кейтель являлся членом министерского совета обороны Рейха. Это делало его министром?

Геринг: Нет, он сохранил свой статус. Он был только приравнен к министру. Фельдмаршал Кейтель не мог присутствовать на заседаниях правительства, потому что он стал начальником высшего командования вооруженных сил в 1938, а с тех пор заседаний правительства не проходило.

Нельте: Обвинение также утверждает, что существовал триумвират, включающий генерального уполномоченного по экономике, генерального уполномоченного по управлению, и начальника ОКВ. Могли бы вы рассказать, что-либо об этом?

Геринг: Мне ничего об этом неизвестно.

Нельте: Обвинение указывает, что фельдмаршал Кейтель был политическим генералом. Вам известно, что-либо об этом?

Геринг: В Третьем Рейхе генералы не имели права заниматься политической деятельностью. Единственным исключением был я — и это было в силу природы занимаемой мной должности, одновременно я был солдатом, генералом, с другой стороны, политической, политиком. Остальные генералы, как Фюрер всегда четко указывал, не занимались политикой.

Генералом, который больше всего интересовался политикой был позднее фельдмаршал Рейхенау. По этой причине Фюрер, в свете своих личных симпатий и исходя из абсолютно позитивного отношения Рейхенау к нацистской партии, после отставки Фрича отказался назначить его главнокомандующим армией; Фюрер не хотел иметь политических генералов.

Нельте: Но нельзя отрицать, того, что так называемые указы часто были вызваны политическими причинами, и такие приказы подписывались Кейтелем.

Геринг: Указы были принципиально указами Фюрера, потому что они содержали общие директивы. Преамбулы важных указов часто имели политический подтекст, объясняющий, почему Фюрер принял то или иное военное решение. Но это совершенно не относилось к политической деятельности генерала.

Нельте: Обвинение часто упоминает, что подсудимый Кейтель присутствовал на государственных приемах, в случае с Гахой, и других министерских приемах; из этого оно делает вывод, что он был политическим генералом.

Геринг: Когда Фюрер, как глава государства, принимал иностранные делегации, глав государств, было принято, чтобы начальники его наиболее важных учреждений присутствовали; начальник государственной канцелярии, часто рейхсканцелярии, это зависело от того, кто приехал; и начальник высшего командования, поскольку, на совещаниях, могли подниматься вопросы требующие военной информации. И затем, конечно, проводились определенные церемонии. Поскольку я принимал важных посетителей, мой военный штаб, или представитель штаба, были вместе со мной.

Нельте: Можно ли сказать, что фельмаршал Кейтель присутствовал, но не участвовал в совещаниях?

Геринг: Если он и участвовал, это не вызывало особых последствий.

Нельте: Обвинение заявляет, что в связи с визитом президента Гаха, подсудимый Кейтель оказывал давление на президента Гаха, угрожая бомбить Прагу.

Геринг: Я уже говорил вчера, что я сделал это заявление.

Нельте: Я просто хотел определиться с этим.

Теперь я бы хотел перейти к вопросу относительно террористических налетов. Вы помните, что в середине июня 1944, когда обсуждение этого вопроса проводилось в различных ведомствах, вы ожидали Гитлера в Платтерхофе с фельдмаршалом Кейтелем, и обсуждали данный вопрос?

Геринг: Я не могу сказать было ли это в Платтерхофе. В любом случае, я разговаривал много раз с фельдмаршалом на эту тему.

Нельте: В связи с этим важно установить соглашался ли подсудимый Кейтель с вами в данном вопросе, заявляя, что он против судов линча, которые оправдывала партия.

Геринг: Он говорил об этом несколько раз. В этом мы соглашались.

Нельте: Заявлял ли в то время подсудимый Кейтель, о направлении официального предупреждения или ноты Союзным Правительствам — касательно известного случая Дьеппа — а не отдельных военных трибуналов без правовых оснований.

Геринг: Я думаю, у нас были частые дискуссии на эту тему. Я оправдывал это в случаях исключительно террористических налетов — то есть, тех, кто нарушал приказы своих начальников — в таком случае были необходимы правовые процедуры. Кейтель говорил о том, что будет трудно отличить, и разобраться с этим. Более удобным было бы направить ноту союзникам с целью заставить их прекратить это, принять меры. Взгляд на то, что такая позиция должна быть принята был распространен в других учреждениях.

Нельте: Господин Председательствующий, при представлении моих приложений к доказательствам, я прилагал помимо других вещей, характеристику фельдмаршала Кейтеля данную мне Герингом. На заседании 25 февраля, я достиг соглашения с обвинением, что эта характеристика, в форме письменных показаний, которую вы уже получили в виде оригинала, или я могу обратиться к ней как к доказательству и просто приобщить её? Я задаю этот вопрос, потому что часть описания содержащихся в письменных показаниях была озвучена свидетелем в ходе допроса.

Председательствующий: Какой документ вы имеете в виду? Как он появился? Этот документ составлен подсудимым Герингом?

Нельте: Это письменные показания подписанные Герингом, озаглавленные «Характеристика фельдмаршала Вильгельма Кейтеля». Он указан в моем приложении, как письменные показания. Большая часть того, что содержится в них уже была озвучена рейхсмаршалом Герингом.

Председательствующий: Подсудимый Геринг дает показания под присягой. Следовательно, ничто в письменных показаниях не должно противоречить. Если у вас есть вопросы, которые вы еще не задали, о подсудимом Кейтеле, вы можете задать их сейчас. Недопустимо приобщать письменные доказательства, когда ваш подсудимый дает показания под присягой.

Нельте: На заседании 25 февраля 1946 это было одобрено, по причине необходимости сокращения процедуры, чтобы он был зачитан, а свидетель мог бы сказать: «Да это верно». У меня есть копия расшифровки того заседания, если Трибунал об этом не помнит.

Джексон: С разрешения Трибунала, я не могу возразить против этого, с точки зрения того, что это написанное, потому что я думаю есть ситуации, когда письменные показания или свидетельства будут более оперативными, чем их допрос.

Я возражаю против этого исходя из того, что вы не сможете понять его, если оно будет приобщено. Они начинаются словами: «Кейтель производил впечатление военного человека, офицера старой школы». Из этих показаний мы ничего не поймем. Я понимаю это так: он всегда производил такое впечатление. В его философии преобладали в основном военные идеалы и соображения.

Пусть Кейтель опишет себя сам, если сможет. Я думаю, исследование письменных показаний под присягой и так разъясняет, скрытые смыслы, или смыслы о которых другой свидетель не высказывался. Я возражаю, в силу отсутствия доказательственного значения.

Председательствующий: Вам известно, доктор Нельте, любое решение принятое Трибуналом относительно документов основывается ориентировочно и с условием, что решение об относимости документа, должно приниматься в зависимости от времени, когда документ был изготовлен. Если документ был изготовлен в ходе Трибунала, их можно было бы обозреть. Они не видели этого документа.

Представленный документ, как сказал мистер Джексон, не является документом, имеющим доказательственное значение, и поскольку подсудимый дает показания под присягой, Трибунал не будет рассматривать документ.

Нельте: Господин председательствующий, поскольку Трибунал рассматривает этот документ несоотносимым, я принимаю это решение. Но это выглядит так будто Трибунал…

Председательствующий: Мы не запрещаем вам задавать любые вопросы свидетелю, которые относятся к делу, но не желаем зачитывать документ от того же самого лица, которое дает показания.

Нельте: Я отзываю эти письменные показания.

Тома: Розенберг был главой иностранного отдела НСДАП до 1940. Имел ли он по роду занятий, или лично, возможность оказывать влияние на решения Гитлера в области внешней политики.

Геринг: Я уверен, что центральное управление по внешней политике партии, после прихода к власти, никогда не консультировало Фюрера по вопросам внешней политики. Оно было создано ранее, чтобы централизованно решать внешнеполитические вопросы, возникающие перед партией. Меня не информировали подробно о работе этого учреждения. Насколько я знал Розенберг также никогда лично не консультировал в вопросах внешней политики после получения власти.

Тома: Следовательно, вы не знали в деталях, о том имелось ли влияние на Фюрера в вопросе о Норвегии?

Геринг: Я не знаю этого. Я вчера заявлял о том, что знаю относительно Квислинга и также Розенберга.

Тома: Когда вы были премьер — министром, замечали ли вы за ним стремление оправдать политическое и полицейское преследование церкви?

Геринг: Он не мог оправдывать преследование церкви полицией, потому что никаким образом не касался полиции, и я не позволил бы, ему вмешиваться в работу полиции.

Тома: Предупреждал ли вас Розенберг об эвакуации евреев из Люблина, или других мест?

Геринг: Розенберг ничего не говорил мне об этом.

Тома: Выражал ли Гитлер свое удовлетворение, относительно того, что Розенберг не заявил возражений против пакта о ненападении с Советским Союзом, заключенным тогда?

Геринг: Нельзя было сказать определенно, что Гитлер выражал свое удовлетворение. Если Розенберг выразил бы свое несогласие, Гитлер, вероятно, выразил бы ему свое неудовлетворение в очень ясном виде; но, он, заявлял также, что Розенберг, правильно понял этот политический шаг.

Тома: Розенберг, как министр оккупированных восточных территорий, имел какое-либо влияние на перемещение рабочей силы? Мог ли он предотвратить трудоустройство восточных народов?

Геринг: Определенное взаимодействию относительно программы трудоустройства должно было существовать между учреждениями Розенберга и Заукеля, но определенно не в том смысле, что Розенберг мог запрещать найм восточных рабочих в противовес приказу Фюреру.

Тома: Вам известно, что Розенберг периодически делал представления Фюреру в целях улучшения культурных условий восточных народов, особенно украинцев?

Геринг: Я присутствовал однажды при разговоре, когда Розенберг говорил, о разнообразных подходах к оккупированным восточным территориям, людей живших там, и их культурных потребностях. Насколько помню — или лучше сказать — я особенно запомнил разговор о необходимости сохранения деятельности Университета в Киеве. Фюрер согласился с ним в его присутствии, я уверен, но когда он ушел, Фюрер сказал мне: «У этого человека, какие-то особенные заботы. У нас и кроме университетов в Киеве и так хватает забот, о которых надо думать» Я это запомнил.

Председательствующий: Вероятно, нам следует прерваться на 10 минут.

(объявлен перерыв)

Председательствующий: Доктор Заутер, подождите немного. Я хочу поговорить сначала с доктором Нельте.

Доктор Нельте, рассмотрев ваше приложение относящееся к документу названному «Характеристика генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля», Трибунал обнаружил, что данный вопрос упоминается на странице 4987 стенографических записей, которую вы вероятно помните; но вы не заметили, что документ «Характеристики Кейтеля» был отклонен в порядке параграфа 2, страница содержит решение Трибунала после обсуждения в судебном заседании, и которое отражено на странице стенографической записи, которую я упомянул. Следовательно, по мнению Трибунала у вас нет права представлять данный документ, который уже был отклонен Трибуналом.

Нельте: Господин Председательствующий, у меня нет в полном объеме записей слушаний. Но мне известно, что эти письменные показания были отклонены с объяснением, что если свидетель вызывается, письменные показания не оглашаются, так было дело.

Впоследствии сэр Дэвид Максвелл-Файф, цитировал этот отдельный документ, перечисляя мои документы, заявив следующее: Трибунал вероятно помнит, что в случае со свидетелем Блахой, мой друг господин Додд, одобрил практику вопроса свидетелю..» И эти письменные показания касались того документа.

Председательствующий: Доктор Нельте, я вполне ясно, обращаясь к вам, отослал вас к конкретной странице расшифровки, которую я изучил. Но защитникам подсудимых должно быть прекрасно известно, что Трибунал уже выносил решения в открытом режиме относительно этих приложений для свидетельств и документов, и Трибунал ясно дал понять, что они рассматриваются как сделанные ранее. В каждом случае были подписаны распоряжения устанавливавшие, очень четко, для защитников подсудимых какие свидетельства разрешаются, какие запрещаются, какие допросы разрешаются, какие запрещаются, какие документы разрешаются, какие запрещаются. В параграфе 2 распоряжения «Характеристика Кейтеля». Следовательно, по мнению Трибунала этот документ не должен был быть представлен. Это все.

Нельте: Я пытался объяснить, почему я был уверен, в свете отказа от письменных показаний, при этом материал для письменных показаний мог бы быть использован в ходе допроса свидетеля.

Доктор Фриц Заутер (защитник подсудимых Функа и Шираха):

Я прошу разрешить задать следующие вопросы, относительно подсудимого Функа.

(Обращаясь к свидетелю). Подсудимый Функ вступил в партию летом 1931. В то время, насколько вам известно, он был главным редактором газеты Berliner Borsenzeitung. Вам известно, что в этой должности он пользовался определенным уважением в прессе и в немецких экономических кругах?

Геринг: Я знаю, что в то время подсудимый Функ и его экономические статьи в Borsenzeitung были продуманными и что у него было много связей в экономических кругах.

Заутер: Мы уже слышали, что подсудимый Функ обвиняется в приложении своих усилий в приходе партии к власти, и мне интересно услышать от вас, играл ли Функ, до прихода партии к власти, какую-либо роль в партии; или если точнее, что после ухода с должности главного редактора Berliner Borsenzeitung он был направлен в так называемую службу экономической информации, не для партии, но для всех экономических кругов, включая немецкую народную партию?

Геринг: Могу я попросить вас поставить вопрос более точно; это целое повествование. Но я могу ответить кратко. До прихода к власти я был знаком с деятельностью Функа, только в качестве редактора Borsenzeitung, который я только, что упомянул. И я слышал, что его часто упоминали в экономических кругах. Только после прихода к власти, я услышал о том, что Функ состоит в партии. Таким образом, его партийная деятельность не была столь значимой, чтобы он мог привлечь мое внимание другим путем. Поскольку рассматривается его информационная служба, даже если он помогал демократам или Народной Партии, мне ничего об этом неизвестно.

Заутер: Затем, после прихода к власти, Функ стал начальником управления прессы Правительства. Вам это известно?

Геринг: Да.

Заутер: Затем впоследствии он стал государственным секретарем министерства пропаганды. Вам это известно?

Геринг: Да.

Заутер: Теперь меня интересует узнать, в чем заключалась его работа, как начальника управления прессы Правительства. Мог ли Функ своей работой оказывать влияние на принятие решений Правительства?

Геринг: Я хорошо осведомлен об обстоятельствах назначения Функа начальником управления прессы. После того, как Правительство было сформировано, был назначен новый начальник управления прессы. Мы находились в комнате отеля Кайзерхоф, и Фюрер не хотел того, кто был бы полностью членом партии, но кого-нибудь у кого был некоторый опыт работы в прессе и не был зависим бы от партии и связан с ней. Я не знал, кто именно упоминается под именем Функ. Но я, не разбираясь, сказал тогда: «Хорошо!»

Функ был призван и я уверен, что это было большим сюрпризом для него. Я меня было такое впечатление. Начальник управления прессы был в то время, когда Гинденбург был еще Президентом Рейха…

(произошла пауза в слушаниях)

Председательствующий: Можете продолжить.

Заутер: Я хотел бы повторить свой вопрос, потому что это произошло в неподходящий момент. Мой вопрос должен выяснить: В то время, когда подсудимый Функ был начальником управления прессы Правительства, то есть, после прихода к власти, у него было какое-либо влияние на решения Правительства?

Геринг: Начальник управления прессы не имел какого-либо влияния на решения Правительства, у его задач была другая природа.

Заутер: Затем Функ стал государственным секретарем в министерстве пропаганды. Теперь меня интересует узнать от вас поскольку он, исполнял свои обязанности, касался ли он вопросов пропаганды или политики прессы согласно его задачам, стоявшим в то время перед министерством, согласно вашим сведениям?

Геринг: Он стал государственным секретарем, потому что министерство взяло на себя функции контроля за прессой и решения вопросов прессы. Чисто пропагандистские мероприятия с самого начала курировались лично Геббельсом, кто был в то же время начальником управления пропаганды партии. Функ был назначен начальником для организации министерства как, в сфере организации экономических вопросов, связанных с прессой, то есть приобретение печатных органов, покупкой, субсидирование, и.т.д. Его специализированные знания применялись именно в этой сфере.

Заутер: Затем, когда доктор Шахт покинул свои должности в ноябре 1937, Функ стал его преемником как министр экономики. Назначение произошло в ноябре 1937, но он принял министерство в феврале 1938. Могли бы вы сказать, почему это произошло, и кто руководил министерством экономики в этом промежутке.

Геринг: Я обсуждал Четырехлетний план и объяснял, что после отставки Шахта, я лично возглавил министерство с ноября 1937 по февраль 1938, насколько помню, хотя Функ был уже определен. Я сделал это с целью интегрировать в министерство экономики экономические службы вне министерства, которые были включены в Четырехлетний план. Освободив себя от этой обязанности, я смог управлять моими директивами в министерстве.

Заутер: Похожая ситуация имела место и для генерального уполномоченного по экономике, доктора Шахта, если я снова отмечу это, ушедшего с поста в то же время, как и из министерства экономики в ноябре 1937. Функ был назначен преемником, как уполномоченный по экономике, однако, только в 1938. Почему так произошло?

Геринг: Он был назначен генеральным уполномоченным только в 1938, после того, как фактически возглавил министерство экономики. Согласно прежнему регулированию, генеральный уполномоченный по экономике был равен в полномочиях министру экономики. Но в период времени, когда Шахт последние годы совмещал эти посты, просто для формы, как я уже объяснял; чтобы было понятно, с той минуты, когда я возглавил Четырехлетний план, я лично стал де факто генеральным уполномоченным по экономике.

Я предлагал упразднить эту должность, но, как часто бывает, с учетом вопросов престижа, такие вещи уже не имели значения. Делегат Четырехлетнего плана был единственным генеральным уполномоченным для всей немецкой экономики. Поскольку двух таких человек быть не могло, один из них существовал только на бумаге.

Соответственно, если я могу сделать вывод — и я прошу вас повторить это — доктор Функ в своей должности генерального уполномоченного по экономике, как и президент Рейхсбанка, подчинялся вам, как главе Четырехлетнего плана. Это верно?

Геринг: Естественно, согласно полномочиям данным мне, он выполнял мои экономические директивы с постольку, поскольку они касались министерства экономики и Рейхсбанка. Была необходимость внести изменения в такой порядок, потому что я не следовал такому порядку при Шахте, но с самого начала Функ, занял позицию безоговорочного подчинения мне. Указания по экономической политике, которые получал министр экономики и Президент Рейхсбанка, Функ получал под мою полную и исключительную ответственность.

Заутер: Вероятно вы помните поздравительное письмо, которое подсудимый Функ написал Гитлеру за неделю до польской кампании, я уверен 25 августа, в котором он благодарил Фюрера за что-то. В том письме Функ заявлял, что он подготовил и исполняет меры, на случай войны, необходимые в сфере гражданской экономики и финансов. Вы помните это письмо, его уже зачитывали ранее.

Геринг: Да.

Заутер: Помните ли вы, когда вы дали Функу эти специальные полномочия? Письмо датировано, я уверен 25 августа 1939, если я напомню снова. И когда вы дали ему такую задачу и приказы подсудимому Функу?

Геринг: В силу военной мобилизации, или скорее мобилизационной подготовки должны были быть приняты с целью следовать политической ситуации-либо напряженной или разреженной, или когда она изменится — по экономическим причинам, как я указывал в моих выводах вчера, следовать такому пути.

Таким образом, я распорядился подготовиться к мобилизации в этих сферах также. В связи с вопросами международного обмена и финансов, это было его обязанностью как президента Рейхсбанка, а как министр экономики он проводил подготовительные мероприятия, которые я обозначил, в случае войны, для поддержания безопасности немецких людей в экономической сфере. В какое время я отдал такой приказ я не могу вспомнить, ибо это была общей директивой для всех.

Заутер: Какие полномочия имел Функ для принятия правил, и. т. д., на оккупированных территориях?

Геринг: Я уже не помню это в подробностях. Главные указания получались от меня. Насколько и кому он, следовал этим директивам, разрабатывал инструкции в специальной сфере на оккупированной территории, не могу сказать в деталях; но они всегда были результатом моей персональной ответственности.

Заутер: Правильно ли, что Четырехлетний план на оккупированных территориях имел специальных уполномоченных и департаменты, помимо Функа, выполняя ваши директивы?

Геринг: В некоторых районах оккупированной территории так и было. В других районах я создавал департаменты, существующие здесь; и если я рассматривал его необходимость, я давал директивы министерству экономики, делать такое же в отношении оккупированных территорий.

Заутер: Затем в ходе войны министерство вооружений было создано, я уверен в 1940. Верно ли то, что в ходе войны по нарастающей, полномочия министерства экономики и, в конце, всей гражданской промышленности были переданы в это министерство, так что окончательно министерству экономики осталась только функция министерства торговли.

Геринг: По моему предложению, моему срочному предложению, Фюрер создал министерство боеприпасов под руководством Тодта. Это исключительно военное министерство стало, по мере развития событий и дальнейшего развития, министерством вооружений под руководством министра Шпеера, и постепенно все больше и больше вопросов передавалось ему. Поскольку в центре внимания были вооружения всей экономики, и вся экономика была направлена на реализацию исключительно этой задачи, множество задач министерства экономики были переданы министерству вооружений, в особенности производство. Это верно, что в самом конце от министерства экономики, осталась только оболочка, в которой остались работать отдельные департаменты.

Заутер: Теперь, у меня остался последний вопрос относительно подсудимого Функа. Этот вопрос связан с вопросом центрального планового управления, то есть, относительно вопросов иностранных рабочих. Меня интересует, знали ли вы, о том, свидетель, что Функ вызывался на совещания этого центрального планового управления на первый раз в ноябре 1943, и никогда ранее? Вам это известно?

Геринг: Я знал центральное плановое управление. Я никогда не интересовался их внутренними вопросами. Я не могу сказать, когда именно Функ был включен в это управление. В отношении иностранных рабочих, однако, он не имел полномочий.

Заутер: Господин председательствующий, если вы позволите, я хотел бы задать несколько коротких вопросов о подсудимом Ширахе.

(Обращается к свидетелю) Вам известно, что-либо о так называемом «летучем Гитлерюгенде», подразделении Гитлеровской молодежи, получавшей летную подготовку?

Геринг: Летучий Гитлерюгенд занимался только спортивным планеризмом. После этого обучения, эти ребята принимались в национал-социалистический летный корпус, бывшую лигу воздушного спорта Рейха, и они продолжали свое обучение в полетах на самолетах.

Заутер: Другой вопрос: проходили ли какие-либо совещания между вами и подсудимым Ширахом, особенно пока он был главой молодежи рейха, которые касались бы вопросов военной подготовки, или предварительной летной подготовки молодежи? Проходили ли такие совещания?

Геринг: Обсуждались ли такие вопросы случайно я не знаю. Не требовалось каких-либо официальных совещаний, потому что ситуация была абсолютно ясной. Летучая Гитлеровская молодежь была заинтересована в планеризме, и после прохождения предварительной подготовки поступала в воздушный корпус.

Заутер: Вы помните таблицу, которую показывали при описании организации Правительства? В нижней части, под примечанием «другие участники заседаний правительства», таблица показывала имя подсудимого Шираха рядом с Боле, Попицем, Дитрихом, и Гереке. По этой причине я бы хотел поставить следующий вопрос: был ли Ширах членом правительства, или какими правами или функциями он обладал в связи с этим?

Геринг: Правительство составляли только министры. Мы различали два вида заседаний, заседания правительства и заседания министерского совета.

На заседаниях правительства обычно присутствовали министры и их государственные секретари. В некоторых случаях, когда обсуждались специальные вопросы, министериальдиректоры, или высшие чиновники рассматриваемых министерств, могли быть вызваны для короткого доклада. Затем, были так называемые высшие чины Рейха. Руководство молодежи рейха было также одним из них. Если, следовательно, законодательство касалось руководства молодежи рейха и обсуждалось в правительстве, и Ширах знал об этом, он мог, в силу должности главы молодежи рейха, мог просить присутствия на заседании правительства. На этом же основании глава имперской канцелярии мог приказать ему явиться на такое заседание. Эти представители никогда не присутствовали на обычных заседаниях правительства. Я уверен я присутствовал на всех заседаниях и, насколько я знаю, Шираха там не бывало.

Напротив на заседаниях министерского совета, в которых принимали участие только министры и никого более.

Заутер: Я подошел теперь к периоду после падения Муссолини, когда Бадольо принял правительство Италии. Вы помните, свидетель, что в то время подсудимый фон Ширах послал телеграмму с определенными предложениями вам?

Геринг: Да.

Заутер: Что он предлагал и, что он хотел завершить?

Геринг: Он предлагал, что я должен сказать Фюреру, чтобы он немедленно заменил в министерстве иностранных дел Риббентропа на фон Папена.

Заутер: Затем, последний вопрос относительно подсудимого Шираха. Вы помните другое письмо, которое подсудимый Ширах написал, насколько я знаю, весной 1943? Было письмо подготовленное Борманом, так, чтобы вы знали, о чем было письмо, я должен кратко объяснить о нем. Борман в то время разослал письма, для формальности, всем гауляйтерам, согласно которому гауляйтер должен был сообщать обо всех связях, которые он имел с иностранными государствами. Ширах хорошо понимал, что это письмо значит для него, другие гауляйтеры не имели родственников заграницей, Ширах написал письмо, которое, насколько я знаю, вы прочитали. И впоследствии вы вмешались в дело Шираха. Пожалуйста расскажите нам, что это было за письмо, и какая опасность угрожала Шираху, и что вы и остальные делали, чтобы избежать такой опасности?

Геринг: Я должен вас поправить, так как знаком с этим инцидентом. Это письмо Бормана не приказывало прямо гауляйтерам объявить о наличии личных связей за границей. Борман, по приказу Фюрера, написал письмо всем гауляйтерам, и это не было формально письмом касающемся только гауляйтера Шираха, но касавшееся всех. Они были призваны проверить политических руководителей в своих зонах ответственности, установив были ли у них сотрудники или подчиненные имеющие семейные связи или связи с заграницей, особенно во вражеских странах, что могло, при определенных обстоятельствах , вызвать конфликт интересов или могло вызвать относительную неопределенность. Это была генеральная директива Фюрера, которая касалась офицерского корпуса и не только одного Шираха. Я находился в штаб-квартире, когда письмо Шираха прибыло, поступило к Борману, и он передал его Фюреру. Ширах отвечал, что, перед тем, как он будет ставить такой вопрос относительно его сотрудников и подчиненных, ему необходимо было прояснить этот вопрос в отношении себя. Он кратко описал, что у него есть семейные связи с Соединенными Штатами Америки, по материнской линии, и также отметил в письме, что его связи с родственниками заграницей были очень сердечными и просил, в таких обстоятельствах, возможно ли было оставить его в должности гауляйтера. В то время Фюрер не очень хорошо был расположен к фон Шираху и уже несколько месяцев и периодически рассматривал его отставку. Он сказал по этому случаю — и как я получил это письмо, он вручил мне его: «Ширах думает о своей будущей защите. У меня есть определенные подозрения» Затем, в присутствии Бормана, я сказал Фюреру очень четко и определенно, что считаю это необоснованным; что я не могу понять его отношение к Шираху, и что Ширах сделал единственно правильную вещь, когда перед увольнением своих сотрудников и подчиненных, решил прояснить вопрос в отношении себя, поскольку его связи были известны; и, что у письма не было другой цели.

Заутер: Затем, однако, в связи с его письмом, скорее странная акция последовала в отношении Шираха?

Геринг: Я знал, что Борман и Гиммлер были против Шираха. Либо они хотели дать этому письму совершенно иную интерпретацию с целью заставить Фюрера отозвать его и устранить, или насколько далеко могли идти предложения Гиммлера, либо поместить его в превентивное заключение, я не знаю. Но я услышал об этих идеях позднее из других источников.

Заутер: Ваша честь, я больше не имею вопросов.

Флоттенрихтер Отто Кранцбюллер (защитник подсудимого Дёница): Рейхсмаршал, когда вы впервые познакомились с адмиралом Дёницем?

Геринг: Я встретил адмирала Дёница впервые в его должности адмирала и командира подводных лодок в ходе войны, насколько я помню в 1940, на совещании в моём специальном поезде, во Франции, я уверен.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: Совещание было посвящено только военным или политическим вопросам?

Геринг: Чисто военным вопросам, посвященное, существующей и будущей разведывательной поддержке воздушными силами подводных лодок в Атлантике. Затем адмирал Дёниц пожаловался, что разведка слишком слаба и скорее просил меня усилить ее, и насколько помню, хотя бы на 30 процентов.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: Вы, как главнокомандующий воздушных сил использовали так называемые спасательные самолеты для спасения пилотов сбитых над каналом?

Геринг: У нас были несколько эскадрилий спасательных самолетов предназначенных для канала и для спасения сбитых пилотов, как немецких так и вражеских, как ясно следовало из приказа.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: Как выглядели эти самолеты?

Геринг: Там были самолеты, насколько помню, с красным крестом.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: Они были вооружены?

Геринг: Поначалу нет.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: И как эти спасательные самолеты угрожали британцам?

Геринг: Были случаи, когда их не трогали, но было множество случаев, когда их сбивали при проведении спасательных мероприятий. Поскольку эти случаи доминировали, я сказал, что было бы более разумным не использовать красный крест и вооружить эти самолеты и таким образом спасать наших товарищей из моря. У нас были огромные потери в этих морских эскадрильях.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: У вас были стационарные спасательные буи в канале для сбитых пилотов?

Геринг: Было размещено множество буев, на которые могли забраться сбитые летчики. Спасательные буи были обеспечены продуктами, питьевой водой, спасательными жилетами, спасательными кругами, и другим. Кроме того, были буи в форме плотов, на которых летчики могли плыть. Там также была еда, питье, первая помощь, карты, и все что угодно.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: Как эти буи угрожали британцам?

Геринг: Разными способами, некоторые остались, некоторые уничтожались.

Флоттенрихтер Кранцбюллер: У меня больше нет вопросов.

Экснер: Известно ли вам, что особенно в 1942 жесткий конфликт возник между Фюрером и генерал — полковником Йодлем?

Геринг: Да.

Экснер: Известно ли вам, что в то время Йодля планировали освободить от должности?

Геринг: Конфликт возник из-за Кавказского кризиса. Фюрер упрекал генерала Йодля, в том, что он не сконцентрировал достаточно войск для удара в направлении Туапсе; но при этом горноегерьские части маршировали по долинам на горную цепь Эльбрус, что Фюрер, считал бессмысленным. В то время, насколько помню, Йодль указывал ему, что этот вопрос обсуждался с ним, и был одобрен им. Фюрер жестко критиковал командующего ответственного за этот сектор. Йодль защищал его со своей стороны, что привело к крайне натянутым отношениям. Фюрер указывал, мне, что хочет отправить Йодля в отставку. Конфликт дошел до такой степени, что, насколько помню, Фюрер отказался от посещений офицерского клуба, которым пользовались и члены оперативного штаба и высшего командования, и даже стал обедать в одиночестве. Даже некоторое время, несколько месяцев, он перестал пожимать руку этому господину. Это иллюстрирует насколько сильным был конфликт.

В качестве преемника Йодля, был выбран Паулюс; Фюрер имел к нему особое доверие. Но почему — то эта перестановка не произошла, не знаю, почему именно. Я убедился, что снова, несмотря на разногласия, решающим оставался фактор для Фюрера, что для него было сложно видеть новые лица, и что он не любил перестановок в своем окружении.

По прошествии лет, однако, его доверие к тактическим способностям Йодля существенно выросло; он полностью доверял ему в сфере тактики. Личные отношения обоих господ никогда не были очень близкими.

Экснер: Вам известно, что особенно в феврале 1945, рассматривался выход из Женевских соглашений? Вам известно отношение Йодля к этому вопросу?

Геринг: Видимо это было в феврале 1945, когда министр Геббельс сделал это предложение Фюреру. Это предложение встретило полное возражение всех нас. В свете, того, что Фюрер возвращался к этому снова и снова, и считанные дни оставались до выхода из конвенции. Причина была, довольно странной, в связи с тем, что на западе было слишком много дезертиров и войска сдавались слишком легко. По мнению Фюрера, если бы в войсках знали, что их в плену больше не защищает женевская конвенция, они бы дрались яростнее и не поддавались распространению вражеской пропаганды, говорящей о том, как с хорошо с ними будут обращаться, если они сдадутся. Объединенными усилиями, в которых конечно, участвовал Йодль, мы переубедили Фюрера в том, что такая мера вызовет только большое возмущение в немецком народе и волнения за своих родственников в плену.

Экснер: Еще один вопрос. Перед началом норвежской кампании, Йодль записал в своем дневнике — это упоминалось ранее: «Фюрер ищет повода». Но это неверно. В оригинале написано «основание» Так, в какой степени Фюрер искал основание в то время?

Геринг: Я помню этот момент очень хорошо и следовательно, я могу заявить под присягой, что использование слова «основание» или «повод» абсолютно здесь не к месту. Дело было так:

Фюрер знал именно, и мы хорошо знали, и имели скорее обширные разведывательные и достоверные доклады подтверждающие, что Норвегия будет оккупирована союзниками, Англией и Францией. Я указывал на это в другой день. С целью предотвратить это, Фюрер решил действовать первым. Он говорил о том, что поскольку основания для англо — французской атаки были четкими, но у нас не было подтверждений этому для остального мира. Гитлер объяснял, что он пытается найти доказательства этому. Было бы лучше если бы Йодль записал, не то, что Фюрер ищет основание, но — согласно тому, что Фюрер имел в виду — что Фюрер искал доказательства для остального мира. Такие, какие были у нас. Это один момент. Второй момент был в основном, что министерство иностранных дел проводило необходимую подготовительную работу включая подготовку нот. В случае, с Норвегией, однако, Фюрер советовал министерству иностранных дел сделать это только за, 24 или 48 часов. Он не хотел кого-либо информировать в то время, чтобы сохранить операцию в максимальной тайне. Я помнил, что я как главнокомандующий воздушных сил, был проинформирован об этом очень поздно. Секретность была второй причиной, почему он лично был озадачен поиском оснований. Существовали две таких причины. Я бы хотел снова заявить, что Фюрер искал доказательств, более чем оснований.

Экснер: Если я правильно понял, вы имеете в виду доказательства о намерении британцев оккупировать Норвегию?

Геринг: У нас был доклад, но окончательные письменные доказательства мы получили позже.

Экснер: У Фюрера были сомнения на этот счет?

Геринг: Сомнений не было ни у него, ни у нас. Мы позднее получили доказательства.

Эгон Кубочек (защитник подсудимого фон Папена):

Верно ли то, что Гитлер уполномочил вас проводить все переговоры для целей формирования правительства под руководством Гитлера, как это случилось 30 января 1933, то есть, только у вас было поручение на это?

Геринг: Верно, я заявлял об этом в другой день.

Кубочек: Верно ли то, что вы говорили о формировании правительства с фон Папеном впервые в январе 1933?

Геринг: Я разговаривал с Папеным первый раз в воскресенье, за 8 дней до формирования правительства, в доме Риббентропа.

Кубочек: Если затем, Папен проводил переговоры, касающиеся формирования нового правительства между 4 января, днем, встречи с Гитлером в доме барона Шредера, и 22 января, он рассказывал вам об этом, и вам должно быть это известно.

Геринг: Это верно, потому что Фюрер был в Мюнхене в то время, и я был уполномочен в Берлине на формирование правительства. Кроме того, еще не было столь очевидно в начале января, что необходимо продолжительное время для формирования правительства. Иные переговоры проходили без участия господина фон Папена.

Кубочек: Являлось ли формирование нового правительства в середине января необходимым для Гинденбурга, потому что Шлейхер не имел парламентской поддержки и его попытки заручиться поддержкой, с помощью Грегора Штрассера расколоть НСДАП провалились?

Геринг: Я уверен, что уже говорил, что таким путем Шлейхер не мог получить парламентское большинство и его попытка развалить партию, провалилась, потому что Фюрер немедленно устранил Штрассера, который действительно не имел сторонников среди депутатов. Поскольку попытки Шлейхера получить большинство провалились, он решил править без парламента, и это он мог сделать только благодаря чрезвычайным полномочиям, данным Гинденбургом. Поскольку он говорил ему ранее, что он получит большинство, рейхспрезидент отказал ему в передаче чрезвычайных полномочий, которые давались предыдущему правительству Папена, и тогда решил сделать то, о чем я уже говорил.

Кубочек: Верно ли, что фон Папен передал вам полномочия премьер-министра Пруссии 20 апреля 1933, потому что на выборах в прусский ландтаг в марте 1933, НСДАП получила ясное большинство в Пруссии, и ландтаг, следовательно, намерен был избрать вас премьер-министром?

Геринг: Это не совсем верно, прусский ландтаг не мог избирать премьер-министра тогда. Но фактически НСДАП имела абсолютное большинство, навязав Папену, в связи с моими совещаниями в Мюнхене, следуя инициативе Фюрера, заявившего, что он хочет видеть меня премьер-министром Пруссии.

Кубочек: Последний вопрос: Вы упоминали вчера, что вы как главнокомандующий воздушными силами давали много помилований людям из Бельгии и Франции, кого приговаривали за их сопротивление. Верно ли, что фон Папен в разных случаях передавал вам просьбы родственников приговоренных; и что он делал это по причине, исходя из солидарности с данными людьми, он не хотел таких приговоров, даже если они были оправданны с военной точки зрения, и не касались его лично, и что вы делали с пожеланиями фон Папена?

Геринг: Я просто помню такие случаи — я помню одно дело особенно, значительное лицо было вовлечено — я получил запрос от господина фон Папена, относительно того можно ли применить ли к данному лицу помилование. Я рассматривал приговоры людей за их помощь вражеским летчикам. В этом случае я в значительной степени удовлетворил требование господина фон Папена. Я уже не помню подробности того дела.

Доктор Вальтер Баллас (защитник подсудимого Зейсс-Инкварта): Я прошу Трибунал разрешить мне задать несколько вопросов свидетелю Герингу. Они касаются хорошо известного телефонного разговора 11 марта 1938 между Берлином и Веной.

(Обращаясь к свидетелю) Верно ли, что доктор Зейсс-Инкварт, когда он был назначен государственным канцлером Австрии в июне 1937, посетил вас в Берлине вместе с государственным секретарем Кепплером?

Геринг: Дату я уже не помню, но визит был, да.

Баллас: Выражал ли в то время, доктор Зейсс-Инкварт идею, что австрийская национал-социалистическая партия должна быть полностью независимой от партии Рейха?

Геринг: Пожелания такого характера высказывались им, так как он хотел показать активность в своей работе в правительстве.

Баллас: В то время в дальнейшем указывалось — и я хочу услышать ответ, верен он или нет — что национал-социалисты давали разрешения на активные действия в Австрии, с целью создать близкие отношения между Австрией и Германией с целью ускорения работы в направлении независимой Австрии.

Геринг: Поскольку обсуждались партийные вопросы, я не помню, что именно обсуждалось. Схема сохранения Австрии независимой и сотрудничающей с Германией, часто защищалась Зейсс-Инквартом, и я недавно излагал это. Мне эта тема не казалась достаточно важной. Просто, потому что я знал Зейсс-Инкварта, я должен был сказать честно, я был немного разочарован в его отношении к 11 и 12 марта, и следовательно поздно вечером состоялись эти телефонные переговоры, я послал Кепплера в Вену, чтобы он держал их в курсе вопроса предстоящей аннексии. Я бы скорее послал кого-нибудь другого, потому что господин Кепплер был, слаб для меня; но Фюрер желал, что если, кто и будет послан это будет Кепплер.

Баллас: Верно ли, что Зейсс-Инкварт объяснял свое отношение к вопросу представления интересов двумя немецкими государствами?

Геринг: Это совершенно верно. Я отвечаю, что имел полностью противоположное мнение; что я предпочитал, чтобы интересы немцев представляло одно государство, которое будет действовать более энергично, чем два, а второе не будет с ним единодушно.

Баллас: У вас был 11 марта 1938, или в предыдущие дни телефонные или иные переговоры с Зейсс-Инквартом?

Геринг: Насколько, помню, но не могу сказать определенно, я уверен, в предшествовавшее воскресенье. Был разговор 11, в пятницу; в понедельник или вторник до этого я спрашивал его, или его людей, о впечатлениях от Граца и Штирии. Я смутно помню это, не буду клясться под присягой.

Баллас: Документ номер 2949-ПС представленный обвинением относительно переговоров между Берлином и Веной в критический период марта 1938, показывает, что только во время разговора между доктором Дитрихом и государственным секретарем Кеплером, который был в Вене от вашего лица, который проходил в 21 час 54 минуты — что только согласие доктора Зейсс-Инкварта на телеграмму, которую вы продиктовали заранее, было передано Кепплером. Был ли отдан приказ о вступлении в Австрию в тот момент.

Геринг: Я недавно объяснял. Приказ вступить в Австрию был отдан и без телеграммы. Это было не важно будет или нет согласие. Ответственность за вступление лежала на мне и Фюрере.

Баллас: Тогда верно, что вступление произошло бы и без телеграммы?

Геринг: Да. Конечно.

Баллас: Какой тогда была цель телеграммы? Она была связана с чем-то из внешней политики?

Геринг: Я уже подробно объяснял это.

Баллас: Помните ли вы, свидетель, что в ночь с 11 на 12 марта, государственный секретарь Кеплер, от имени Зейсс-Инкварта, обратился в Берлин с просьбой не входить в Австрию?

Геринг: Я помню это очень отчетливо, что я был очень разозлен этой бессмысленной телеграммой — после всех приготовлений — нужно было беспокоить покой Фюрера, за день перед его приездом в Австрию. Я, следовательно, жестко потребовал у адъютанта Фюрера передать телеграмму мне. Потому что я помню телеграмму отчетливо, она была бессмысленна.

Баллас: Дело было в том, что Фюрер дал бы категорический отказ на телеграмму?

Геринг: Он уже не мог отказаться, потому что движение войск уже началось. Такое движение невозможно было остановить за час. Если войска в походе, для их остановки потребовались бы дни. В лучшем случае мы могли бы остановить войска в какой-то точке пути. Но это не входило в наши планы, я заявляю. С этого момента, не Зейсс-Инкварт, а Фюрер держал судьбу Австрии в наших руках.

Баллас: У меня осталось еще два вопроса относительно Нидерландов. Верно ли, что в дополнение к приказу Фюрера, опубликованному 18 мая 1940 назначившего доктора Зейсс-Инкварта рейхскомиссаром Нидерландов, также был приказ, не опубликованный, которым Зейсс-Инкварт прямо подчинялся вам.

Геринг: По поводу секретного приказа мне ничего не известно.

Председательствующий: Задавайте вопросы медленнее. Вы видите, что мигает лампочка.

Баллас: Имел ли Четырехлетний план своё учреждение в Нидерландах?

Геринг: Я еще не ответил на первый вопрос. Я понял, что вы задали этот вопрос снова, но его не перевели.

Баллас: Я, так понял, что суд подразумевал…

Геринг: Я хотел бы ответит вам на него, о секретном приказе, я ничего не знаю. Это было бы бессмысленно, чтобы рейхскомиссар на оккупированной территории подчинялся мне отдельным приказом. Но если это вопрос подчинения в экономических вопросах, тогда конечно, рейхскомиссар подчинялся, конечно, моим приказам, как и остальные учреждения Рейха.

По второму вопросу, я могу сказать, что я не знаю в деталях были ли, как на других оккупированных территориях, так и в Нидерландах, непосредственные представители Четырехлетнего плана, либо я использовал военного командира или экономический департамент Рейхскоммисариата на данной территории. Насколько я помню, не обращаясь к документам, в Нидерландах в этой ситуации был экономический советник, или представитель рейхскомиссара — Фишбок в то время — который логически, исполнял экономические распоряжения Четырехлетнего плана. Рейхскомиссар никогда не получал прямых приказов от меня. Он мог протестовать против них только мне, в чрезвычайных случаях, Фюреру, но лично не принимал участия

Баллас: У меня больше нет вопросов.

Председательствующий: Слушание откладывается.

(Слушания Трибунала отложены до 10:00 часов 18 марта 1946)

Восемьдесят четвертый день
Понедельник, 18 марта 1946
Утреннее заседание

Председательствующий: Доктор Кубочек вы завершили перекрестный допрос?

Кубочек: Да, господин Председательствующий.

Председательствующий: Хорошо. Желают ли защитники других подсудимых провести перекрестный допрос?

Профессор доктор Герберт Крауз (защитник подсудимого Шахта): Профессор Крауз для доктора Людвигхаузена по поручению подсудимого фон Нейрата. Я прошу вашего разрешения задать несколько вопросов свидетелю

(Обращаясь к свидетелю) Свидетель, на мюнхенской конференции Гитлер, это подтверждено, задал следующий вопрос: Что случится если чехи не согласятся с оккупацией Судетов? После чего Даладье ответил: «Тогда мы их заставим». Это верно?

Геринг: Этот вопрос был поставлен Фюрером в ходе дискуссии. Премьер Даладье, в целом, может и не такими словами, но сказал это. Насколько я помню, он отметил, что теперь решение данного вопроса достигнуто великими державами с целью поддержания мира, и этому миру не может угрожать отказ Чехословакии, поскольку ни Англия ни Франция, не чувствуют себя обязанными перед Чехословакией, если Чехословакия не последует такому совету.

Крауз: Свидетель, как долго вы знаете господина фон Нейрата?

Геринг: Насколько припоминаю я видел господина фон Нейрата недолго, когда он был немецким послом в Дании в 1919. Позднее я встретил его снова, сразу после прихода к власти и коротко с ним поговорил, я уверен; мои близкие отношения и доверие появились после прихода к власти.

Крауз: Вам было известно о его деятельности в Лондоне?

Геринг: Это верно. Я не знал о его работе ранее, потому что даже в былые времена, то есть с 1931 и 1932, до того как господин фон Нейрат стал министром иностранных дел, в обсуждениях о возможном составе правительства, мы также рассматривали имя господина фон Нейрата, как кандидата, даже при том, что он не принадлежал к партии. Главную роль в его рассмотрении сыграла его должность как посла в Англии, поскольку и я и Гитлер, разделяли мнение, что господин фон Нейрат в качестве посла имел хорошие отношения с английским правительством и что господин фон Нейрат станет важным фактором в этой сфере — хорошие отношения с Англией — которые рассматривались Фюрером как основное условие внешней политики.

Крауз: Тогда можно ли утверждать, что господин фон Нейрат проводил политику мира и взаимопонимания с Лондоном?

Геринг: Вы можете быть уверенным в этом.

Крауз: Да; и могли бы вы сказать, помимо этого, господин фон Нейрат продолжал такую политику в качестве министра иностранных дел?

Геринг: Когда рейхспрезидент фон Гинденбург поставил условие, которое я уже упоминал, что господин фон Нейрат должен стать министром иностранных дел, Фюрер полностью с этим согласился, потому что он видел задачу создания хороших отношений с Англией и западом, господин фон Нейрат всегда прилагал усилия в данном направлении.

Крауз: Я должен задать еще серию вопросов.

Вы присутствовали на заседании правительства 30 января 1937, в ходе которого Гитлер вручил золотой партийный значок, тем членам правительства, кто не являлся членами партии, в том числе господину фон Нейрату?

Геринг: Да я там был.

Крауз: И вам известно, что на этом заседании Гитлер заявил, что это было исключительное событие, и что эти господа не становятся соответственно членами партии и не несут обязательств перед партией?

Геринг: Я бы не хотел так ставить вопрос. Фюрер выступал спонтанно, поскольку это была годовщина прихода к власти, и он говорил, что его намерением было показать тем членам правительства, к кому он имел особое доверие, и кто не принадлежал к партии. Я уверен, он сказал тогда: «Я должен попросит их принять партийные значки». Он говорил в то время, что по его мнению, что это была награда, и он намеревался, как он и сделал позднее, установить степени данной награды. Первая степень награды была золотым значком партии. Затем, с учитывая повод, он дошел до уровня различных министерств и вручал им эти значки. Он при этом, как не отмечал, что они не являются членами партии, так и не обращал внимание на то, что они являются членами партии.

Когда он дошел до господина фон Эльца-Рюбенаха, этот господин спросил, должен ли он теперь отстаивать антирелигиозную политику партии, или что-то подобное. Фюрер промолчал минуту и сказал: «Значит, вы не желаете принять его?», на это господин фон Эльц ответил: «Я не хотел этого сказать. Я просто хотел оставить для себя некоторую свободу». Фюрер после этого взял его обратно; немедленно развернулся и вышел из кабинета.

В этой связи это неверно, как ходили слухи, что господин фон Эльц добровольно подал в отставку после этого. Я пошел за Фюрером и чувствовал, как и другие господа, что Фюрер был оскорблен, поскольку членство в партии даже не упоминалось. В дополнение, и это очень важно, Фюрер уже решил разделить министерство транспорта на два и воссоздать старое министерство почты и назначить железнодорожного эксперта Дорпмюллера в Министерство транспорта. Фюрер ранее говорил мне, я это запомнил, чтобы я сказал Эльцу, в дипломатичной манере, я пошел к нему и сказал: «Ваш поступок был недопустим, и я думаю, что единственный выход для вас подать в отставку». Он сказал: «Я не имел этого в виду», и не собирался подавать в отставку добровольно. Тогда я резко сказал ему, чтобы он сделал это до вечера. Я также послал государственного секретаря Мейснерра к нему, чтобы тот объяснил, что для него было бы предпочтительнее покинуть правительство, особенно в связи — я поручил ссылаться на разделение министерства.

Вот, что происходило на том заседании относительно золотых партийных значков.

Крауз: Свидетель, вы присутствовали, когда Гитлер, вечером 11 марта 1938, говорил господину фон Нейрату в рейхсканцелярии о вступлении войск в Австрию, и информировал его о причинах такого шага, а также просил проинформировать об этом министерство иностранных дел, поскольку он должен был уезжать.

Геринг: Я уже отмечал в ремарках об Австрии, что министр иностранных дел фон Риббентроп не присутствовал. Фюрер делегировал представительство Рейха мне, и я попросил его сказать господину фон Нейрату, чтобы он помог своими знаниями во внешнеполитических вопросах в это время. После этого господин фон Нейрат был вызван в рейхсканцелярию этим же вечером, я уверен, и Фюрер сказал ему в общих чертах, то, что вы только, что сказали. Это заключалось в том, что если я нуждался в советах по внешнеполитическим вопросам, если министр иностранных дел отсутствовал, а у меня не было опыта отвечать на дипломатические ноты, и поскольку ожидались дипломатические действия в духе протестов и нот, по крайней мере, это можно было бы решить в отсутствие Фюрера.

Крауз: Из этого следует, что господин фон Нейрат не был заместителем министра иностранных дел, но только в его отсутствие был своего рода вашим советником?

Геринг: Он не являлся заместителем министра иностранных дел; это не соответствовало ни его должности ни рангу; заместителем министра иностранных дел считался государственный секретарь.

Крауз: Фон Вайцзеккер?

Геринг: Я уверен, что господин фон Макензен в то время; он также пописывал текущую корреспонденцию в отсутствие министра иностранных дел. Господин фон Нейрат был только моим советником по таким вопросам, которые могли появиться в связи с австрийским вопросом.

Крауз: Вам известно о протесте от британского посла 11 марта 1938, который был адресован, достаточно странно, господину фон Нейрату и в котором британский посол возражал против вступления войск?

Геринг: Это не так странно если, в тот вечер, когда войска вступили, я лично, как я уже объяснял беседовал с английским послом 2 часа и рассказывал ему, что Фюрер отправляется в Австрию завтра; что я исполняю обязанности по управлению Рейхом и для этих целей попросил быть господина фон Нейрата моим внешнеполитическим советником, сэр Невил Гендерсон дал мне понять, что это не останется без протеста. Таким образом, британский посол уже получил информацию об этом за сутки до начала. Этим объясняется, почему он обратился к господину фон Нейрату, потому что я сказал ему: «Если вы будете обращаться ко мне со своими старыми нотами протеста, я особо много с ними не сделаю»

Крауз: Господин фон Нейрат, после того, как министр иностранных дел сформулировал ответ на протест, уведомлял вас по телефону об ответе, и просил вас подписать его, как заместителя Гитлера?

Геринг: Да, конечно я был заместителем главы государства. Он информировал меня об ответе и я будучи в курсе вопроса, сказал ему: «Подпишите вы», как заместитель главы государства я мог не подписывать дипломатические ноты.

Крауз: Спасибо.

Серватиус: Свидетель, насколько подробно политическое руководство информировалось заранее о внешнеполитических намерениях Фюрера?

Геринг: «Политическое руководство» это сложное понятие. Оно включало в себя всех, начиная от рейхслейтера до блоклейтера или зелленлейтера. Инструктирование всей структуры политического руководства относительно вопросов внешней политики, вполне естественно и понятно не проводилось, и не могло проводиться пока Фюрер публично высказывался о своих основных внешнеполитических намерениях для нации в Рейхстаге или по радио.

Высшие чиновники политического руководства, например, рейхслейтеры и гауляйтеры, преимущественно никогда, не собирались группой, для их информирования о политических намерениях Фюрера, которые не должны были подлежать огласке.

Он мог лично указывать на свои намерения отдельному или некоторым политическим руководителям, которые в то время занимали государственные посты, или тем, кто пользовался его особым доверием — я должен еще подумать, в каких бы случаях это происходило. Он определенно не собирался делать это с каким-либо подразделением или учреждением. В своих речах к гауляйтерам после происходящих событий, он просто освещал события в ретроспективе и объяснял и показывал свои политические намерения, которые имел, однако, уже по факту.

Серватиус: У меня больше нет вопросов.

Доктор Мартин Хорн (Защитник подсудимого Риббентропа): Свидетель, вам известно в какой степени фон Риббентроп был информирован о военных планах и намерениях, будучи в должности министра иностранных дел?

Геринг: Я не знал деталей. В целом схожие принципы применялись и здесь, только те чиновники были компетентны, поскольку их касались эти намерения, они были информированы, особенно в случае военных намерений. Но насколько много Фюрер, говорил фон Риббентропу о своих военных планах, мне не известно.

Хорн: Верно ли то, что Гитлер устанавливал направления во всей политике, включая внешнюю политику?

Геринг: Это имело место конечно. Внешняя политика, прежде всего, была собственными представлениями Фюрера. Под этим я понимаю, что с одной стороны внешняя политика и руководство вооруженными силами с другой, были самыми важными занятиями Фюрера и были предметом его главной деятельности.

Хорн: Можно ли сделать вывод, что он очень сильно интересовался деталями во внешней политике?

Геринг: Он занимался исключительно такими деталями, как я только, что сказал, и особенно с огромным интересом в этих обеих сферах.

Хорн: Гитлер быстро инструктировал вас держать в секрете меморандум о Польше от 30 августа 1939?

Геринг: Он быстро дал мне инструкции. Я не знаю, знал ли он, что у меня в кармане. Но в целом он давал такие инструкции, чтобы тот, кто получал эти инструкции из рук в руки, например фон Риббентроп, не передавал их, так что я действительно передавал этот меморандум против воли Фюрера, что означало определенный риск, который вероятно только я — поймите меня правильно — именно я в одиночку мог нести.

Хорн: Вы упоминали несколько дней назад, различия во влияниях различных личностей на Гитлера. Вам известны, какие либо факты, из которых можно сделать вывод, что Риббентроп имел недостаточно влияния на Фюрера с целью изменить его решения ранее принятые им?

Геринг: Если рассматривать влияние на Фюрера, это проблемный вопрос. Я бы хотел сначала определиться для себя с вопросом о влиянии господина фон Риббентропа. Господин фон Риббентроп определенно не имел влияния в смысле, что он мог изменить позицию Гитлера. В какой степени аргументы, какого-либо возражения могли, вероятно, определенно повлиять на Фюрера с целью заставить сделать его то или иное в области внешней политики, или отказаться делать что-то, или изменить что-то, полностью зависели от силы аргументов и фактов. В какой степени это иногда играло роль я не могу сказать, я не присутствовал на 99 процентах совещаний Фюрера с господином фон Риббентропом. Но господин фон Риббентроп не имел такого влияния, чтобы сказать: «Сделайте это» или «Не делайте этого; я считаю это ошибочным», когда Фюрер был убежден в своей правоте.

Хорн: Вам известны факты или наблюдения, которые могли бы указать на наличие заговора в высших кругах правительства?

Геринг: Заговор можно по разному интерпретировать. Заговоры естественно не имели место быть в том смысле, что некоторые люди собирались вместе и обсуждали обширные планы в темноте и уединении. Заговор в смысле, того, что Фюрер проводил крупные совещания и в результате этих совещаний принимались решения о дальнейших мерах, одни могут назвать заговорами, как здесь — и я прошу снова не понять меня неправильно — это имело местом между Фюрером и мной, до скажем, 1941. Никого близко не было, кто мог бы так тесно работать с Фюрером, кто бы был так особенно знаком с его мыслями и кто имел такое же влияние как я. Следовательно, только я и Фюрер мы могли составлять заговор. Определенно в отношении других такой вопрос не стоял.

Хорн: Американская военная пропаганда постоянно говорила о немецких агрессивных намерениях в западном полушарии, Что вам об этом известно?

Геринг: Западное полушарие? Вы подразумеваете Америку?

Хорн: Да.

Геринг: Даже если Германия полностью доминировала бы над народами Европы, между Германией и Американским континентом существует, насколько позволяют мои географические познания, около 6000 километров воды, я уверен. В виду малочисленности немецкого флота и отсутствием бомбардировщиков способных пролететь такое расстояние, которые я уже упоминал, вопрос угрозы Америке не стоял; напротив мы всегда опасались ответной опасности, и были бы рады если бы нам не пришлось столкнуться с ней.

Относительно Южной Америки, я знал, что нас всегда обвиняли, по крайней мере, пропаганда, в экономическом проникновении и попытках доминировать там. Если кто-то рассматривает финансовые и коммерческие возможности Германии, которые были у нее до и в ходе войны, по сравнению с такими же возможностями Великобританию или Америки, можно увидеть всю несостоятельность таких заявлений. С таким маленьким торговым балансом и огромными экспортными проблемами, которые у нас были, мы никогда бы не представляли бы реальную опасность или соревнование. Если бы это случилось, отношение Южной Америки отличалось бы. Не везде, но только доллары правят там.

Хорн: Спасибо.

Зимерс: Обвинение представило дневник генерала Йодля под номером 1809-ПС. В этом дневнике есть два места первой половины 1940, на которые я бы хотел обратить внимание. Оба места касаются России, в то время, когда Германия и Россия рассматривались друзьями.

Я должен сказать вперед, что предметом намерений, которого касались эти записи, звучали скорее фантастичными, и вот почему я интересуюсь вашим мнением, как главнокомандующего воздушными силами.

Я цитирую первую запись, датированную 13 февраля 1940:

«Узнал от адмирала Канариса, что Ревельская эскадра уходит в Болгарию, на Кавказ. Воздушные силы могут объяснить, у кого появилась эта идея обманного маневра»

Вторая запись в мае 1940 говорит о следующем, я цитирую дословно:

«Фюрер отверг запрос воздушных сил о размещении пункта разведки на Кавказе»

Я бы хотел, чтобы вы сказали мне, чем вы руководствовались, как главнокомандующий воздушными силами, и какие факты легли в основу этих соображений.

Геринг: Если эти записи были сделаны на основании доклада адмирала Канариса, который был начальником внешней разведки, и если были они записаны Йодлем в связи со специальным дальнеразведочной ревельской эскадрильей — которой он лично давал разведывательные и шпионские задачи — это то, что он слышал о моем намерении использовать это — которые были иногда и я хотел бы держать в секрете. Он видимо проинформировал высшее командование вооруженных сил, об этом, где эта акция, или планируемая акция, на нашли понимания.

Моё намерение в этой связи — и я лично приказывал это — было полностью ясным. Заявление о необходимости разведывательной работы или в направлении Кавказа не вполне верны. Будет более верным сказать, что в направлении Кавказа, Сирии, Турции. Но нельзя исключать ошибки в отчете Канариса.

Я получал все больше и больше докладов разведки утверждающих, что из Малой Азии могут планироваться действия против России нефтяных месторождений Кавказа — Баку — и преимущественно действия с целью подорвать снабжение нефтью из Румынии в Германию.

Как главнокомандующий воздушными силами я был определенно заинтересован в обладании румынской нефтью, также как и кавказской, более чистом керосине или бензине, согласно торговому соглашению с Россией, потому что в то время перерабатывающие заводы еще не работали на полную мощность. Беспокойство, в каком либо из этих регионов могло бы повлиять отрицательно на воздушные силы. Следовательно, я очень внимательно за этим следил. Я ожидал разрушения нефтяных промыслов на Кавказе.

У меня были агенты, проверенные люди, которые обнаружили в Сирии, армию сформированную генералом Вейганом, которая называлась «Восточная армия». Я был более заинтересован, однако, концентрацией эскадрилий самолетов в районе Сирии, не только французских, но также и английских. Насколько я помню я получал такие доклады, через агентов в Турции, от турков о намерениях франко-британских эскадрилий, так сказать, , потому что проходили переговоры с Турцией относительно разрешения на пролет над её территорией с целью намерения англо — французских воздушных сил внезапно бомбить территорию Баку и соответственно уничтожить русские нефтяные районы и прекратить поставки в Германию.

Я, следовательно, или скорее я был обязан с помощью полетов дальних разведчиков, установить степень в которой аэродромы в Сирии готовы для этого. Другой причины для концентрации самолетов быть не могло, поскольку здесь не было театра военных действий или угрозы от Германии. Напротив, было бы понятно, если бы все британские и французские самолеты были необходимы непосредственно для Франции и Англии.

Если, следовательно, мои дальние разведчики установили бы факт, того, что аэродромы в Сирии используются более чем обычно, и в дальнейшем подтвердилась возможность, того, что количество аэродромов было увеличено, это являлось бы подтверждением таких намерений. В таком случае, я будучи убежденным в этом, должен был бы доложить Фюреру, о том, чтобы привлечь внимание России на имеющиеся угрозы.

Создание постов прослушивания, не на Кавказе, но перед Кавказом, естественно должно было служить этой цели, например, разместив секретные радиостанции вдоль основной линии полета, Сирия — Кавказ, Сирия — Баку, восточная Турция — Баку, один, два или три, с целью обнаруживать подготовительные полеты французских или английских воздушных сил; то есть, разведывательные над нефтяным районом, с целью собрать больше информации.

В связи с тем, что я не имел окончательных доказательств в моих руках, я держал это при себе и обсуждал их лишь с учреждениями входящими в воздушные силы, пока я не имел ясной картины. Только позднее, после завершения французской кампании, абсолютное подтверждение этих намерений было обнаружено в секретных докладах французского генерального штаба и на совещаниях объединенного Верховного военного совета Англии и Франции, которые полностью подтверждали мою информацию о плане внезапной бомбардировочной атаки на русские нефтяные районы. В то же время подтверждение планов уничтожить румынские нефтяные районы, уже известное нам, было сообщено румынскому правительству, и атака на нейтральную Румынию была предотвращена.

Зимерс: Я понял вас правильно, не так ли, что эти планы разрабатывались Англией и Францией?

Геринг: Да.

Зимерс: И разведка докладывала, что атаки на нефтяные районы планировались против нейтральной России с целью косвенно навредить Германии обрезав пути снабжения нефтью?

Геринг: Конечно.

Зимерс: Спасибо.

Господин Бомм: Свидетель, правда ли, как утверждает обвинение, что вы были Рейхсфюрером СА?

Геринг: Я не был Рейхсфюрером СА, такого звания не существовало. В 1923, 9 ноября я был командиром СА, который в то время существовал в Баварии и в небольшой степени в Вюртемберге.

Бомм: Согласно этому, как долго вы были командиром СА?

Геринг: Я только, что сказал до ноября 1923.

Бомм: Каким было ваше влияние до и после 1923 относительно руководства СА, привлечения людей, отдачи приказов?

Геринг: Пожалуйста повторите вопрос.

Бомм: Каким было ваше влияние до и после 1923, относительно руководства СА, пропаганде среди членов СА, и принятии приказов?

Геринг: С начала 1923 до 9 ноября 1923 мое влияние было абсолютным и полным, то есть, я командовал СА непосредственно. После 1923 я больше не был связан никак с СА.

Бомм: Как это было до 1923, отношения до 1923 были такие же, как и после 1923?

Геринг: Прошу прощения?

Бомм: Было ли ваше отношение к СА до 1923 таким же после?

Геринг: Я объяснял очень четко. До ноября 1923 я был командиром СА с полной властью и правом отдавать приказы. После 1923 меня ничего не связывало с СА, поскольку рассматриваются приказы, но я был только — я не знаю с какого года, вероятно с 1936 или где-то так — занимал почетную должность в СА, но без конкретных полномочий. Кроме того, ничего не связывало.

Бомм: В ходе дачи ваших показаний на прошлой неделе в связи с людьми из СА, вы сказали, что они были готовы приносить великие жертвы. Теперь я бы хотел спросить вас, какого рода эти жертвы были.

Геринг: Жертвы мужчин из СА были такими: они отдавали все свое свободное время движению без вознаграждения; они жили без семей и отдыха, чтобы в трудные времена борьбы быть всегда в распоряжении партии, во время выборных кампаний, продолжительных парадов, защите митингов, и. т. д. В моих глазах это существенные жертвы, если кто — то рассматривает большинство членов СА рабочими и мелкими служащими, кому требовалось время для отдыха, но которые всегда были готовы полностью отдаться партии и работать за свои политические идеалы согласно своим политическим взглядам.

Бомм: Обещались ли этим людям материальные преимущества?

Геринг: Не всегда.

Бомм: Верно ли, что особенно после прихода к власти множество коммунистических агитаторов записались в СА?

Геринг: Пожалуйста, повторите вопрос.

Бомм: Верно ли, что особенно после прихода к власти, большое число коммунистов могли вступить в СА?

Геринг: Это был очень примечательный и жизненно важный вопрос. Так как после прихода к власти были приняты действия против коммунистической партии, которые логически были ожидаемы, множество членов Красного фронта — боевой организации вступили в СА, особенно в крупных городах где это было проще. Это было проще, потому что глава СА, Рём, неразделял членов СА, на тех, кто состоял в партии, и кто не состоял. Любой теперь, следовательно, мог стать членом СА не вступая в партию.

В то же самое время немецкая национальная партия Хугенберга имела политическую боевую организацию, которая называлась «Зеленые рубашки». Их также принимали в СА, также как и членов Стального шлема, которые стали для них бесцельными.

Я лично помню, один день, когда 400 или 500 таких людей собрались на Вильгельмштрассе, чтобы вступить в СА. Я видел этих людей из моего окна и определенно замечал, что это элементы, которых я раньше не видел здесь. Я немедленно вызвал полицию и сделал проверку. Девяносто-восемь процентов таких людей были членами Красного Фронта и имели членские карточки в карманах.

Председательствующий: Доктор Бомм, Триьунал рассматривает что это все кумулятивно и что подсудимый уже говорил об этом на своем допросе. Он рассказывал подробно о СА в своем допросе. Он не добавляет ничего нового тем, что сейчас говорит.

Бомм: Согласно обвинению, оно рассматривает СА, как гангстеров — террористов. Я чувствовал свои долгом исправить или прояснить это заявление в связи, с чем спрашивал…

Председательствующий: Это не имеет отношения к тому, что я сказал. Обвинение могло так сказать. Возможно, оно так и сделало. Я указывал на то, что подсудимый Геринг уже давал показания по данному вопросу.

Трибунал не намерен заслушивать одни и те же показания дважды.

Бомм: Да, возможно это относится к моим первым трем вопросам.

(Обращаясь к свидетелю) Я должен дальше спросить каким образом вы влияли на СА в связи с Версальским договором? Вы рассказывали людям, что Версальский договор должен быть аннулирован дипломатическим путем или войной?

Геринг: На этот вопрос очень сложно ответить. Если я произносил речь перед членами СА в 1923 я не много мог говорить о дипломатии. Они бы этого не поняли бы. Скорее вопрос был, как обойти Версаль. Обычные люди в СА не рассматривали вопросы «как» или «что». Это был вопрос руководства. Я не говорил им «Я обещаю, что у вас не будет войны», или что мы будем только пацифисткой организацией и что мы должны отменить Версаль путем протестов. Но я никогда не говорил им «В следующие несколько лет мы пойдем путем войны». В реальности я не говорил им чего-то такого. Я говорил, что они, должны были быть преданны и доверять руководству, и оставить такие заботы руководству — что такое назначение, и базовое отношение — каждый член СА знал, из наших речей и из партийной программы. Среди всех людей — каждого развитого немца, я надеюсь — была цель отменить Версаль.

Бомм: Согласно вашим знаниям, и отчасти периодов 1923, с 1921 по 1945, был ли СА или орган СА, то есть, руководство СА, как и обычные члены, информировано, что НСДАП стремится после прихода к власти доминировать над другими государствами и развязать войну с этой целью, пренебрегая законами войны и законами гуманизма если надо?

Геринг: Я не совсем знал, что представляло руководство СА и все СА. Вполне вероятно, что Кто-либо мог встать и сказать. Слушайте мы хотим: (1) покорить и доминировать над другими странами; (2) вести продолжительную войну;(3) уничтожать все и действовать настолько негуманно насколько возможно; и (4) не обращать соответственно внимание на законы войны.

Я не могу себе представить, кого-либо кроме сумасшедшего, кто бы делал такие заявления перед СА, или вообще кого-либо. СА никогда не инструктировался политически таким путем. Им говорили: «Вы маршируете завтра, и затем после раздачи листовок, потом…» я уже объяснял это.

Бомм: В период прихода к власти происходили различные эксцессы в части СА. Являлось ли это действиями отдельных лиц, или это происходило в соответствии с инструкциями руководства СА?

Геринг: Ни в одном случае, не принималось таких инструкций, ни средним не высшим руководством СА. В организации с миллионом молодых членов, мог быть определённый процент скандалистов, особенно в крупных городах. Как я уже говорил, было существенное количество агитаторов в организации; что соответственно приводило к отдельным эксцессам среди отдельных лиц и групп единомышленников, что было совершенно неизбежно.

Бомм: Руководство СА принципиально наказывало за отдельные действия лиц или части своих членов?

Геринг: Я уже говорил, что я лично имел мало общих дел с руководством СА, но я так не думаю.

Бомм: Верно ли, что полиция отказывалась принимать меры против таких эксцессов отдельных членов СА?

Геринг: Поначалу таких случае вообще не было. Под этим я подразумеваю, что полиция, напротив, принимала решительные меры против таких действий, и особенно полицейский комиссар Берлина, который не состоял в партии, адмирал фон Леветзоф, отставник, действовавший очень жестко здесь. Возможно, поэтому он был уволен Фюрером, 2 годами спустя, я уверен, в связи с жалобами на него гауляйтера Берлина Геббельса.

Бомм: Как долго это продолжалось? Если я правильно вас понял, вы сказали, что поначалу таких происшествий не бывало; позже полиция не должна была вмешиваться в действия членов СА?

Геринг: Нет, это не так. Все время полиция боролась с эксцессами членов СА, насколько я помню. Многих членов СА осудили.

Бомм: В полиции Пруссии, и в полиции других земель, где действовало СА, или скорее в смысле того, все немцы, кто добровольно поступал на службу в полицию опрашивались и согласно результатам принималось решение принимать их на работу или нет?

Геринг: Производилась чистка полиции согласно нашим идеям, то есть, расследовались вопросы о связях людей с противниками партии, то есть, враждебных партий, поэтому их использование более не представлялось возможным. Таких людей мы устраняли. Но их было небольшое количество, в сравнении с общим числом полицейских. Их замещали, особенно в муниципальной полиции, число тех, кто носил форму, выросло. Добровольные потоки шли к нам со всех сторон. Конечно, члены наших организаций были предпочтительнее; но множество людей, также брались и не из таких органзаций, и те, кто также приходил из организаций, тоже проходили проверку на готовность нести полицейскую службу. Многие из них не проходили отбор и не принимались. Так было если рассматривать мое руководство полицией, я не знаю, как было позже.

Бомм: Верно ли, что после 1934, СА, кроме спортивной подготовки, использовались для гражданской обороны, для проведения парадов, уборки снега, расчистки завалов, и так далее?

Геринг: После 1934 важность СА сильно снизилась. Это было понятно, больше не существовало их главной цели обеспечения прихода к власти. В полной степени, они использовались, в упомянутых вами сферах. В ходе войны на них возлагалась начальная военная подготовка, после войны они сформировали клубы ветеранских организаций. Это было намерение, с целью создать для СА сферу деятельности.

Бомм: Вам известно, что Стальной шлем, в силу соглашения между Фюрером и Зельдте, был принят в состав СА, на правах подразделения?

Геринг:Да.

Бомм: Вам известно, что Стальной шлем, закрывал свои клубы, которые отдавались СА, в силу так называемых мер по унификации?

Геринг: Я уверен это верно.

Бомм: Было ли руководство СА и его члены до или после 1933 в какое либо время информировано о результатах совещаний правительства, или решениях принимаемых правительством?

Геринг: Я уже заявлял в своих общих замечаниях, что руководство СА следовало спросить об этом. Конечно, нет.

Бомм: Обвинение утверждает в своем представлении об агрессивной войне и участии СА в такой войне, какую часть мог принять СА в подготовке войны, если до войны ежегодно подготавливал около 25 000 офицеров в специальных училищах. Вы можете сказать, что-нибудь об этом?

Геринг: Подготовка офицеров для вооруженных сил возлагалась исключительно на училища вооруженных сил, и мне непонятно как СА занимаясь исключительно технической стороной вопроса, готовили бы офицеров вооруженных сил. В дополнении, для меня выглядит странным, что подготовка 25 000 офицеров в год, действительно значительно превышал потребности вооруженных сил. Было бы неплохо, если бы у нас было так много офицеров, но такое число, в свете событий нескольких лет, это выглядит неверным, что СА готовило офицеров. Подготовка офицеров осуществлялась вооруженными силами полностью и исключительно.

Бомм: Но ведь подготовка проводилась? Вы знали, что лица подготавливаются и для каких целей? Вам было известно, что либо о школах Фюрера?

Геринг: Да, школы Фюрера существовали при каждой организации. Каждая организация имела школы, в которых обучали и подготавливали свои кадры, которые должны были занимать руководящие должности. Я могу предположить, что Обвинение ошиблось, вероятно, или вероятно хотело сказать, что некоторые руководители СА получали начальную военную подготовку, учась разбираться в картах. Однако мне об этом неизвестно.

Бомм: Могу ли я спросить об отношении Feldherrnhalle к СА или к вооруженным силам? Существовало ли подразделение или полк Feldherrnhalle? Чем он занимался?

Геринг: После того, как Фюрер разрешил СС иметь несколько рот, в качестве боевых подразделений — и они действительно являлись военными подразделениями, как например Лейбштандарт, Великая Германия и другие — руководство СА попросило разрешить, иметь хотя бы одно подразделение вооруженное винтовками и легким оружием, в качестве парадного подразделения, я могу сказать, это подразделение назвали Feldherrnhalle. Лютц, тогдашний руководитель СА, предложил Фюреру, что я должен был стать главой этого подразделения. С целью занять почетную должность главы полка или подразделения. Когда я впервые увидел это подразделение — я уверен в ходе партийного съезда в Нюрнберге — оно меня впечатлило, потому что состояло из выдающихся, специально подобранных молодых людей.

На самом деле я отблагодарил СА скорее странным образом, после этого смотра, я спустя несколько недель распустил его и включил в состав воздушных сил, как мое первое десантное подразделение. Так, после недолго существования, это подразделение стало полком воздушных сил. Из-за этого события, неприятного для СА, было время, я уверен, что руководитель СА Лютц решил сформировать похожее подразделение под названием Feldherrnhalle и это подразделение было еще меньше; оно несло охрану высшего руководства СА и на этот раз он не сделал меня главой во второй раз.

Бомм: Согласно моим сведениям, полученным от группенфюреров и обергруппенфюреров, и другой информации, которую я обнаружил сам, Feldherrnhalle не был вооружен до поступления в состав воздушных сил. Это верно?

Геринг: Нет не верно. Я думаю, но не могу поклясться определенно, что они имели винтовки еще раньше, но только винтовки. Но как я сказал, точно не помню.

В этой связи, как обвинение отмечало, я должен отметить, что этот полк был задействован в Зеленом Плане. После Зеленого Плана, затем в Судетах, и в дальнейшем после оккупации Судетов, я сделал этот полк десантным и разместил здесь, как и намечал заранее для проведения практических занятий и маневров. Проводилась высадка в Фродентале, который обвинение упоминало. В то время они уже носили форму и являлись полком воздушных сил. Просто ради формальности, я приглашал Лютце посетить эти мероприятия.

Бомм: В той войне играли ли СА стратегическую или тактическую роль в связи с развертыванием войск?

Геринг: Нет, СА никогда не использовались, как боевые подразделения внутри вооруженных сил как СА или как подразделение СА, ни тактически ни по другому. К концу могло быть, что определенные подразделения СА входили в Фольксштурм.

Бомм: Верно ли, что СА, как часть вооруженных сил совместно с вооруженными силами проводило оккупацию Австрии, Судетов, и Чешского государства?

Геринг: В случае с Австрией, австрийские СА, которые существовали на месте, не участвовали в оккупации, ибо они использовались там, как вспомогательная полиция. Действительно так называемый австрийский легион, находившийся в Рейхе, выполняя мою команду и пожелания Зейсс-Инкварта, удерживался у нас и отправлялся домой, до момента полной стабилизации в Австрии. Он сам происходил из Австрии. Насколько далеко подразделения СА вошли в Судеты после их передачи Германии, мне неизвестно. Я слышал, что в этом участвовали Судетские немцы, которые ранее уехали, а теперь возвращались. В связи с оккупацией остальной Чехословакии, я не могу представить участие СА совместно с нашими войсками.

Бомм: Могли ли члены СА, знать о возможности, согласно намерениям руководства СА, об использовании их для проведения карательных мероприятий?

Геринг: Я не совсем понял смысл вопроса?

Бомм: Могли ли члены СА, знать, что согласно намерениям руководства СА их могут привлекать к совершению преступлений?

Геринг: Преступлений, конечно.

Бомм: Теперь у меня остался последний вопрос, но я уверен, что в определенном смысле вы уже отвечали на него. Знали ли члены СА, или могли знать, или им могло быть известны, задачи и цели СА в любое время, что они могли распознать намерения руководства СА, или руководства штаба, совершать преступления против мира, военные преступления, и преступления против человечности?

Геринг: Я уже ответил на это.

Председательствующий: Трибунал прервется на 10 минут.

(объявлен перерыв)

Бомм: Господин Председательствующий, я должен просить вашего разрешения задать еще один основной вопрос, касающийся почетного руководства.

(Обращаясь к свидетелю) Существовали почетные должности СА, например, Обергруппенфюрер, Группенфюрер, Бригадефюрер, Штандартенфюрер, и Штурмфюрер. Свидетель, я должен спросит вас, могли бы объяснить значимость должности почетного руководителя в СА, поскольку рассматривалось обучение в СА и отдача приказов — какого рода влияние они имели?

Геринг: Почетные руководители СА назначались по любым поводам и причинам. Они несли на себе исключительно представительские функции, то есть, принимали участие в церемониях, в форме СА. Они не были активными членами СА, и не ставились в известность о внутренней деятельности СА, или о его операциях и других задачах. Их функция была декоративной.

Доктор Рудольф Меркель: (защитник Гестапо): Свидетель, могли бы вы сказать, Гестапо в 1933, когда оно было создано вами, было ли оно национал-социалистическим боевым подразделением, или было скорее государственным учреждением таким, как, например, уголовная полиция или другое учреждение Рейха?

Геринг: Я уже отмечал, что это было чисто государственное учреждение, построенное на основе существовавших полицейских сил, которые просто были реорганизованы согласно новым государственным принципам. В то время она не имело ни малейшей связи с партией. У партии не было полномочий или влияния давать приказы или директивы, любого толка; это была исключительно государственное учреждение; Члены и сотрудники которой, являлись чиновниками со всеми правами и обязанностями.

Меркель: По вашим сведениям, произошли ли с ней изменения после того как государственная полиция была передана Гиммлеру и вплоть до 1945?

Геринг: До 1934 было именно так как я описывал. Затем в ходе дальнейшего укрепления позиций, элемент СС становился сильнее и вероятно многие люди оттуда пришли в неё, но даже эти — в то время все они должны были пройти проверку — становились и оставались чиновниками. Я ничего не слышал об изменениях, если рассматривать государственный статус, но постепенно по прошествии лет все чиновники, хотели они того или нет, я уверен, получали звания СС, так чиновники Гестапо, которые вероятно до 1939 или 1940 не имели никакого отношения к СС, и кто попал туда еще в старые времена — то есть, были полицейскими чиновниками Веймарской республики — получили автоматически звания СС. Они оставались чиновниками, Гестапо было аппаратом, состоящим из чиновников немецкой полиции.

Меркель: Правда ли, что после прихода к власти Гиммлера, в его ведение, как полицейского комиссара Мюнхена, входило руководство политической и уголовной полицией Баварии?

Геринг: Насколько мне известно, и я уже объяснял это, Гиммлер был первым полицейским комиссаром Мюнхена. Очень быстро вскоре, вероятно по прошествии недели или двух, он назвал себя Командиром полиции Баварии. Затем в течении одного, двух месяцев — это произошло очень быстро — он стал — как он себя точно называл, я не помню — фактически верховным полицейским начальником всех немецких провинций и вольных городов, за исключением Пруссии.

Меркель: Ранее вы говорили, что чиновников Гестапо принимали в СС. Это происходило добровольно, или это было стремлением части полномочных руководителей сделать этих чиновников частью СС?

Геринг: Я уверен — я слышал это от одного чиновник, которого знал ранее — они так делали. Их не принимали в СС, но они получали звание СС. Это вероятно было идея Гиммлера, что СС и полиция, должны находится под его руководством, и объединены. Как он это объяснял и как это осуществлялось в деталях я не могу сказать. Следовательно, я могу вероятно, заявлять здесь неверные вещи, о которых мне мало, что известно.

Меркель: Вы ранее говорили, что в 1933 чиновники политической полиции работавшие ранее, были приняты на работу в государственную полицию. Происходило ли это на добровольной основе, или им приказывали переводиться на новое место без их желания?

Геринг: Вы ошибаетесь, когда говорите, что чиновники предыдущей политической полиции были просто включены в состав Гестапо; потому что это была политическая полицейская сила, и в ней находились представители тех партий, которые были враждебны и оппозиционны нам. Их следовало удалить. Постепенно новые кадры приходили, особенно с усилением её силы. Эти новые чиновники набирались из других подразделений, из уголовной полиции или еще откуда-то, и, как я уже заявлял, набирались сотрудники извне, особо конечно рассматривались наши люди. В какой степени переводы имели место-господин Мюллер был переведен из уголовной полиции в секретную государственную полицию, и спрашивали ли его об этом, я не знаю. Я уверен, что нет. Я тогда, уже оставил должность главы секретной государственной полиции. После того, как я дал основные директивы, меня не волновали проблемы отдельных чиновников в уголовной полиции.

Меркель: Вы знали обергруппенфюрера Мюллера, начальника управления IV в Главном управлении имперской безопасности?

Геринг: Я знал его.

Меркель: Вам известно, что он и его сотрудники служили в баварской политической полиции, которая существовала до 1933?

Геринг: Я не знал этого, я знал только, что он был из Баварии.

Меркель: Вам известно, что секретная государственная полиция не принимала участие беспорядках 9 ноября 1938?

Геринг: Это всегда было моим убеждением, что она не участвовала в них. Я видел документ, которым их инструктировали не вмешиваться. Я не уверен, что они принимали участие.

Меркель: Если я правильно вас понимаю, вы недавно говорили, что 9 ноября, после возвращения в Берлин, вы вызвали начальника Гестапо. Вы вызвали его, только для того чтобы получить более точные сведения, или потому что вы думали, что Гестапо принимало более активное участие в этих беспорядках, организовывая их?

Геринг: Если бы я был убежден, что Гестапо инициировало беспорядки я бы не спрашивал у него информацию. Я дал указания мои сотрудникам через полицию, а в этом случае Гестапо, потому что они имели нужные связи, или уголовную полицию — для меня это было одно и то же. Я мог обратиться только к начальнику полиции Гейдриху, и сказал, что мне быстро требуется доклад о случившемся; доклад который просто расскажет о фактах.

Меркель: Верно ли, что когда вы передали должность начальника полиции Гиммлеру вы заявили о том, что жесткое обращение с заключенными недостойно немецкого чиновника, и что вы будете жестко наказывать любых чиновников кто будет виновен в таких действиях?

Геринг: Речь, которую я произнес по этому случаю известна, и она содержала данные места.

Меркель: Вам известно, что существовал приказ Гланого управления имперской безопасности — изданный после вашей отставки — который запрещал любому чиновнику или служащему государственной полиции, под угрозой жесткого наказания бить заключенных или жестоко с ними обращаться?

Геринг: Это возможно. После моей отставки я не знал о приказах принятых там.

Меркель: Задам вопрос от противного, было ли вам известно о том, что никогда не существовало приказа бить заключенных или пытать их, в то время, когда вы были начальником секретной государственной полиции или позднее?

Геринг: Я могу говорить абсолютно точно, что я не давал такой приказ. Далее я не знал, был или не был принят такой приказ в других провинциях кроме Пруссии.

Меркель: Вы знали о чем, либо что противоречило таким приказам, такие акты регулярно совершались в Гестапо; или скорее, если такие акты имели место, было ли это отдельными случаями или индивидуальными эксцессами?

Геринг: В то время, когда я прямо был связна с Гестапо такие эксцессы, как я говорил, имели место. Я приказал наказывать за них, за те, которые были обнаружены. Назначались наказания. Чиновники знали, что если они будут совершать такое, их ждет наказание.

Меркель: У меня более нет вопросов.

Людвиг Бабель (защитник СС): Свидетель, соответствовали ли условия нахождения в почетной должности в СА, почетным должностям в СС?

Геринг: Да, я уверен.

Бабель: Вам знакомы директивы или другое регулирование относительно назначения почетных руководителей?

Геринг: Нет.

Бабель: Возможно, ли было отказаться от назначения?

Геринг: Да, я уверен.

Бабель: Вам известны причины разрастания Ваффен — СС в крупную организацию после 1939?

Геринг: Первые дивизии Ваффен — СС, которые состояли из тщательно отобранного человеческого материала, дрались с поражающей храбростью. Впоследствии Фюрер быстро согласился с предложением Гиммлера об увеличении числа дивизий. Армия и воздушные силы выразили своего рода протест, и вполне были правы, потому что этот отборный добровольный материал, означал, что мужчины такого типа, которые могли бы быть отличными офицерами, как для армии, так и для воздушных сил были потеряны, и следовательно они противостояли этому расширению. Также, поначалу, Фюрер не был заинтересован, чтобы крупные вооруженные формирования находились вне армии, но он допускал такое все больше и больше. Когда проблемы пополнения стали все острее, поскольку война продолжалась, Гиммлер более или менее обманул Фюрера утверждая, что он может создать много дивизий СС, что они привлекут многих новобранцев, и так далее. Это, конечно, были хорошие новости для Фюрера поскольку ему нужны были новые войска. Но в то же время Гиммлер использовал методы для создания дивизий, сильно отличающиеся от добровольности, и он стал создавать на бумаге множество дивизий СС. Для которых у него не хватало людей. Он тогда сказал Фюреру «Я перевожу своих лучших унтерфюреров в другие дивизии СС из этих». Для этого и по иным причинам пополнение не должно было поступать в армию и воздушные силы, особенно в воздушные силы, которые и так несли на себе основную тяжесть войны. Я теперь передавал людей этим дивизиям СС из наземного персонала и из противовоздушных батарей. Все это создавало разочарование у служащих воздушных сил, потому что никто из них не хотел добровольно вступать в эти подразделения. Но в конце Фюрер приказал, чтобы эти люди брались из резервных подразделений армии и, насколько помню, из резервов моряков. Я могу говорить только об этом контингенте, который забирали из воздушных сил по команде. Я бы оценил, не обращаясь к официальным докладам, что, это было, по крайней мере, 50000 мужчин и офицеров. Затем, потому что это стало приобретать такие сильные чувства, я распорядился, чтобы персонал воздушных сил, который использовали в наземных боях не передавался СС, но передавались бы новые десантные подразделения. Фюрер согласился, потому что на последней стадии войны десантные дивизии подтверждали надежды, возложенные на них и был самыми отличными во всех вооруженных силах, и превосходили СС в боевом духе и силе сопротивления. После этого, никакие контингенты воздушных сил не передавались СС, и насколько знаю, более дивизии СС не формировались.

Бабель: У меня нет более вопросов.

Доктор Ганс Латерзнер: Свидетель, каким было отношение генерального штаба армии относительно возможности быть вовлеченными в войну с другими державами?

Геринг: Это отношение, если можно так сказать было профессиональным, то есть, генеральный штаб изучал теоретически и практически все возможности и предпосылки войны. Его отношение относительно своих задач и концепций было — я хочу сказать открыто — очень сдержанным и робким для генерального штаба. Это вероятно, потому что многие офицеры генерального штаба пришли туда из Рейхсвера. В целом опыт работы в маленьком Рейхсвере в ходе десятилетия, приводил к тому, что они с трудом представляли военное столкновение, соответственно занимали пацифистское отношение, чем то которое должно было быть у солдат, занятых в генеральном штабе армии.

Латерзнер: Вам известны имена генералов или адмиралов, которые бы призывали или разжигали войну?

Геринг: Нет.

Латерзнер: У меня больше нет вопросов.

Титул