Содержание
«Военная Литература»
Дневники и письма

? 22

27 июля. Бивак на р. Янтре, с. Бела

Последнее письмо мое, бесценная жинка моя, написано было впопыхах и при таких обстоятельствах, что я и забыл поручить тебе расцеловать за меня Катю и поблагодарить за ее милейшее описание дня 3 июля. Если ей никто не помогал в составлении - la fillette promet*. Да сохранит ее Господь.

Утешительного, радостного ничего не могу передать вам. Если бы не наветренничали в штабе Действующей армии и не прозевали турок в Плевне - что нас задержало уже на три недели (sans compter les conséquences)**, то мы уже были бы в Адрианополе и трактовали бы о мире. По сведениям из Константинополя, мною полученным, дворец стал перебираться в Бруссу, а султан радовался панике, овладевшей всем мусульманским населением, хлынувшим в Царьград, ибо такое настроение массы дозволяло ему заставить молчать la Jeune Turquie***{39} и войти в непосредственные переговоры с государем. Доказательством, что в Стамбуле все считали мир близким, служит странный запрос, сделанный мне (письменно) известным тебе адвокатом Россолато, спрашивавшим позволения прибыть с депутациею русских подданых в Адрианополь в день приезда туда государя для представления его величеству. Теперь все изменилось, Мидхад призван быть верховным визирем. Разгорится народная мусульманская война.

С пятницы на субботу (как только заметили наше обратное движение) турецкие войска и башибузуки окружили город Эски-Загру и сожгли дотла, оставив 10 тыс. христиан без крова. Южные болгары думают, что мы их предательски бросили, и их стараются турецкие и английские агенты восстановить против нас. Мы сидим на местах в оборонительном положении и опасаемся лишь, чтобы турки не перешли в наступление со стороны Шумлы и Осман-Базара и нас не отбросили за Дунай, что весьма легко. Вот как платятся горько и тяжело за [149] пренебрежение врагом (против чего я постоянно восставал) и опрометчивость в действиях. Бывают два способа действий: один - медленный, методический, но прочный, другой - быстрый, решительный, но не без риска. Главнокомандующий ухитрился соединить недостатки обоих способов действий. Мы действуем постоянно необдуманно, неосмотрительно, но медленно. Солдаты великолепные, но главные начальники плохие, а общее распоряжение - как боевое, так, в особенности, хозяйственное, никуда не годится. Лишь Скобелев (молодой) и Драгомиров внушили к себе доверие боевыми качествами. А многие корпусные и дивизионные командиры уже нравственно осуждены. Пока шли вперед и надеялись на скорую победу, войска были бодры и удивительно здоровы. Теперь стоянка, плохой корм, скука, местные вредные условия и зной начинают увеличивать число больных. В особенности страдают лихорадками и поносом.

Мухи нас до того одолевают, что вместе с чаем в рот лезут, написать трех букв не дадут, не залепив глаза. Многие объявляют, что ни спать, ни есть, ни заниматься мухи не дают. Могу засвидетельствовать, что писать действительно очень трудно, когда 40 мух сидят на голове, перелетая с места на место и облизывая пот, которым мы с утра до вечера покрыты.

С «Кавказуса», как говорит мой сосед, ни слуха, ни духа. Едва ли это молчание к добру. На государя больно смотреть, хотя он принимает все испытания с удивительным спокойствием духа и смирением. На его месте я не вытерпел бы и сам повел войска, приняв командование. Всего лучше было бы его величеству показаться теперь в России, удалившись на месяц из армии, где с нашей стороны ничего решительного до тех пор предпринято не будет в ожидании подкреплений. Но у нас, кажется, забыли, что в сентябре уже снег на Балканах и что нам их переходить тогда будет трудновато, чтобы не сказать более. Одним словом, как и всегда приходится надеяться на русского Бога, который не покинет православного царя и воинство русское, дерущееся за правое дело.

Теперь принимаюсь за повинную. Ты знаешь, как, сживясь с тобою, моя ненаглядная жинка, душою и сердцем, мне тяжело, невозможно что-либо от тебя скрывать, касающееся до меня лично. А приходится сознаться, что я скрыл от тебя в прошлый раз, что меня посетила гостья [150] непрошенная, назойливая и несносная, от которой я теперь, слава Богу, отделался - это местная лихорадка. Не беспокойтесь, у меня осталась теперь лишь некоторая слабость. Вы припомните, что у меня сделался в начале прошлой недели vertige*. Я думал отделаться aconit'om и успокоился. А это был лишь приступ лихорадки. На другой день меня стало знобить. Я не поддавался и думал отходиться, принимая в то же время aconit и ipeca. На беду пришло ужасающее известие об отбитии вторичного штурма Плевно (в первую минуту считали потерю в 10 тыс. чел., лишь потом оказалось, что 5 тыс.). Все лица вытянулись, а у меня сердце так и екнуло. Кому же живее чувствовать все гибельные последствия неудачи, как не мне, столько лет изучавшему турецкий характер! Сильный жар меня сбил с ног, пульс пошел за 100 (доктор говорит, что доходил до 120 и за 40° температура), и я в таком положении пролежал трое суток без сна. Боткин ходил за мною с большим усердием, прибегая по 5 раз в день. Ты можешь себе представить, как тяжело было мне, привыкшему к другой обстановке и к другому уходу, томиться одному в болгарской хате. Лишь голос Дмитрия, очень усердно и бережно за мной ходившего, напоминал мне родную среду. Чуть я не выбился из сил от такого длинного пароксизма, усложненного крайнею озабоченностью политическою и военною, поглотившего все силы мышления. Я вслух вел разговоры - разгульного свойства - с царем, главнокомандующим, военным министром и Адлербергом, выставляя ошибки, последствия и указывая на способы действия. Меня кормили ужасно хиною, но никаких других лекарств я не принимал, глотая лишь холодный чай.

Хотя Боткин меня ревниво и заботливо охранял от посетителей, не пуская никого, пока был жар, но все выказали мне большое участие. Все товарищи - генерал-адъютанты, свита его величества и флигель-адъютанты навещали меня, но им было запрещено толковать со мною о нынешнем положении дел. Адлерберг, Суворов, Милютин заходили ко мне неоднократно. И, наконец, в 3 часа дня, когда я вздремнул, взошел ко мне внезапно сам государь, сел около моей постели и долго со мной беседовал, [151] встав лишь, когда я с жаром стал говорить его величеству о необходимости выйти из настоящего положения. «Вижу, что тебя растревожил, успокойся и думай лишь о собственном здоровье, чтобы набраться поскорее сил. Господь милостив - все поправится».

Государь расспрашивал про тебя, детей, матушку. В хате моей просияло, и я, собравшись с силами, встал, сел к столу на кресло и написал тебе письмо и родителям. Меня всего более тревожила мысль, что, пропустив фельдъегеря, наделаю тревогу и в Круподерницах, и в Петербурге. Вот прошло уже 4 дня, и ни малейшего признака лихорадочного нет. Осталась лишь жестокая слабость. Меня поят вином (умеренно - по рюмке в день, более я отказывался) и стараются кормить, насколько плохой аппетит позволяет. Боткин выражает твердую уверенность, что лихорадка, при осторожности, не вернется, и освидетельствовал меня подробно, поздравил, что ни в селезенке, ни в печени, ни в кишках ни малейших следов не осталось и что, следовательно, завалов мне опасаться нечего.

Даю тебе полный медицинский отчет, милейший друг и ненаглядная жинка моя, чтобы ты не тревожилась, а вместе со мною Бога поблагодарила, что я так дешево отделался. Могло быть гораздо хуже. Хотел, признаюсь, еще промолчать до следующего фельдъегеря, но опасался, что до вас дойдут преувеличенные слухи чрез частные письма, посылаемые по всей России из императорской Главной квартиры.

Береги свое здоровье, иначе ты не будешь в состоянии и мне доставить отдохновение, когда вернусь с похода, чтобы с вами пожить и успокоиться духом и телом. Целую деток и благословляю. Обнимаю тебя горячо-горячо. Целую ручки у матушки, приветствую тетушку. Мой поклон сожительнице и Соколову. Будем молиться, да соединит нас Господь в счастье и добром здоровье.

Сейчас флигель-адъютант Милорадович доставил мне милейшее и длинное письмо твое от 20-го. Спасибо Мике за славное письмо, а равно Кате и Павлику. Леонид всех хуже написал, что меня огорчило. Церетелев собственноручно взял в плен турецкого заптие и отбил у него лошадь, на которой и ездит. Очень доволен.

На случай, что фельдъегерь не уедет сейчас и чтобы доказать тебе милейшая жинка, что от болезни моей осталась лишь некоторая слабость, отвечаю на некоторые [152] вопросы, возбужденные твоим письмом и запискою Мельникова.

Как тебе не знать, зачем именно ездил Мельников в Киев? У него было достаточно в руках денег от продажи хлеба (помнится, до 13 тыс. руб. перебывало за последнее время), чтобы внести 1700 за Немиринцы. Надо это выяснить. Решетилов вносил не процент, а очень изрядный доход, вполне удовлетворительный. Правда, что тогда и расходов на обзаведение было меньше.

Большое имение (которое хвалил Мельников) Решетилову упускать не следует, тем более, что вносить лишь 40 тыс., которые у нас есть в банке - нужно внести. Ширмовку ни в каком случае упустить нельзя. Это имение смежное с Немиринцами и лежит между ними и Круподерницами. Ширмовку надо купить на твое имя, чтобы с Немиринцами составляла один «ключ», одно хозяйство. Ты можешь дать на это от себя доверенность Решетилову, ибо полагаю, что Мельникову теперь заняться покупкою нет времени. Smooth the matter between him and the old man who can spoil the thing*. Становой тоже поможет, если ты скажешь доброе слово. Надо знать, сколько именно заплатить следует, и тогда снестись как с Павловым, так и Алексеем. Теперь наши бумаги высвобождены в Петербурге. Впрочем ты мне сообщи, сколько придется заплатить в придачу к казенному долгу, и я поворожу. Займись Ширмовкою, а то придется впоследствии жалеть.

Воронцов послан в Петербург, чтобы привезти подкрепление (гвардию), а корпусный командир (цесаревич), которого гораздо естественнее было бы отправить за его корпусом, сидит здесь с одной батареей и пятью парками! Того и смотри, до беды доживем, или Бог напустил непомерную глупость на турок. Армия их не уменьшается, как ты надеешься, а, напротив того, растет не по дням, а по часам. В ряды становятся все мусульмане, а патроны и ружья доставляются в громадном количестве из-за границы.

Анучина выбрал себе Черкасский, употреблявший его уже в Польше{40} и теперь считающий за свою правую [153] руку. Дондукова я давно прочу на Кавказ, но Милютин не желает допустить, по старым счетам. Можете ему сообщить, что я наводил за столом об этом разговор, но царь не высказывается.

В Петербурге лето отвратительное. Так же и во многих губерниях.

Рублем подарила, что наконец-то сообщила, что и графин, и бульон, и пиво в ходу. Не сказала только, хорошо ли спишь и писали ли к Герману и какой ответ получили.

Сообщаю Мельникову, что при всем желании в Болгарии нет никакой возможности мне справить доверенность или какой-либо документ. В крайности, в особенности если дело какое можно присоседить к Немиринцам, ты, как самостоятельная помещица, можешь от себя выдать дополнительную доверенность. Я от тебя никогда не отопрусь. Можешь меня заложить и продать. Я - твое достояние, я знаю, что ты барыня благоразумная и меня не разоришь. Скажи Мельникову, что я спасибо бы сказал, если бы аренда Чернявки устроилась, как он пишет (то есть с евреев по 2150 на 6 лет и с Липского по 5 руб. 50 коп. за десятину, то есть 8321 руб.). Не понимаю, как может Липский претендовать на Любчанский лес. Во всяком случае он в общую аренду входить не может, и портить его нельзя давать. Надо скорее кончать с Липским. Donnez un coup d'épaule à Melnicoff que cela finisse*.

28 июля

Отъезд фельдъегеря отложен до сегодняшнего вечера, и потому я еще хочу написать тебе, ненаглядная Катя моя, несколько строк для удовлетворения вас в том, что я, слава Богу, избавился от лихорадки, аппетит вернулся, силы восстанавливаются, и я сегодня с Дмитрием катался в коляске за р. Янтру, чтобы подышать на горе другим воздухом, нежели в проклятой Беле, где все пропитано падалью, миазмами и испражнениями. Хуже места в гигиеническом отношении во всей Болгарии найти нельзя, и вода, чистая и прекрасная на вид - предательская. Посетители у меня целый день: сейчас вышел Гика, Суворов и Вердер, сидевшие очень долго. Наедине [154] хуже, ибо я перебираю беспрестанно ошибки Действующей армии, негодую, скорблю, ругаюсь на трату времени и prestig'a, и весь кипяток ложится на мои внутренности, не изливаясь внаружу. Если бы не совестно было оставить царя в нынешнем тяжком его положении, бежал бы без оглядки отсюда, где я бесполезен и где мне приходится переносить нравственную муку. О как хотелось бы мне быть с вами и забыть весь мир в вашей среде! Бог велит иначе: «претерпевший до конца, той спасен будет». Буду терпеть, авось и радостный конец настанет.

Дня чрез два переходим мы в Горный Студень на бивак - в переходе на запад (30 верст) от Белы, в 25 верстах от Булгарени, куда отступили отбитые от Плевны войска, и в 30 верстах от систовского моста. Штаб главнокомандующего уже отступил из Тырнова в Горный Студень.

Румыны заняли Никополь дивизиею и двигают всю свою 30-тыс. армию для совместного действия с нами. Сербы также начнут на этих днях. Для* канцлера, тормозившего эти диверсии, они придутся, как после ужина горчица. С Кавказа ни слова. Рущук под глазами наших войск страшно укрепляют, так что едва ли нам можно будет приступить к осаде: время и тут пропущено. Будьте здоровы, здоровье - главное благо земное, ничто утрату его не вознаградит. Обнимаю вас тысячекратно.

Многолюбящий и жаждущий тебя узреть муженек Николай

? 23

Начато 29 июля в Беле на р. Янтре

С раннего утра зашел ко мне Гурко, которого, как и других интересных личностей, Боткин ко мне не пускал, зная, до какой степени меня волнует нынешнее безотрадное положение дел. Рассказ подробный Гурко подтвердил все мои выводы, соображения насчет лучшего способа действий против турок и заключение касательно неспособности или преступности Главного штаба Действующей армии. Паника была громадная до самого Адрианополя, [155] из которого мусульмане и христиане бежали. В Филиппополе ничего не было, и жители приглашали Гурко в конак. Везде, где мы наступали, турки отступали и даже бежали. Под Эски-Загрою разбили Рауф-пашу, морского министра, но сам Сулейман, выказавший больше решительности и распорядительности, потерял голову после последнего дела, в котором Гурко после упорного боя заставил Мегмед Эгдем-пашу (черкес) отступить, в то время как сам Сулейман дрался с отрядом Лейхтенбергского под Эски-Загрою. Гурко говорит, что если бы ему предоставили лишь бригаду 9-й дивизии, стоявшую у Хан-Кёй, он мог бы отстоять эту позицию от Сулеймана и держать все его силы en échec*. Он рвет и мечет, что его заставили отступить, тогда как он собрался 18 июля быть в Адрианополе. Радецкий дал ему три предписания отступить в проходы, и тогда он лишь послушался, ибо главнокомандующий как бы в противоречие, уезжая из Тырнова, предоставил на его усмотрение, не предуведомив его, что получит такое положительное приказание ближайшего корпусного командира ограничиваться пассивною обороною. Наш странный образ действий, выказывающий робость и непоследовательность, осмелит турок до дерзости, и немудрено, что Сулейман, соединившись с Шумлянскою армиею, начнет наступление против наследника или Радецкого одновременно с наступлением из Ловчи войск, подоспевших уже туда из Черногории и Герцеговины (в составе более 20 батальонов).

Гурко хвалит Церетелева, который был полезен, усерден и выказал мужество. Ругает Лейхтенбергских, в особенности Николая Максимилиановича, явившего доказательства своей совершенной неспособности, растерянности и робости. В деле у Эски-Загры он расплакался и прислал просить, чтобы прислан был кто другой командовать, ибо чувствует, что не может продолжать вести бой (он даром погубил 3-ю болгарскую дружину, у которой взяли 350 чел. в плен). Гурко тотчас прислал Рауха, а Николай Максимилианович, поблагодарив, поспешил удалиться с места сражения в Казанлык вместе со своим братом и конвоем, забрав всех вестовых и ординарцев (считая их как исключительно существующих для личной [156] их охраны) и оставив Рауха с одним офицером в пылу дела, что всякий военный сочтет непростительным со стороны их императорских высочеств.

Гурко не знал, как избавиться от князя Витгенштейна (се beau propriétaire du gouvemement de Vilno, ancien agent militaire a Paris et auquel Dieu sait pourquoi Ie Gouvernement a fait cadeau d'un million de roubles pour arranger ses propriétés)*, который держал себя самым нахальным и неделикатным образом, когда не было выстрелов, и тотчас удалялся от опасных мест, как только Гурко отсылал с ним молодого Баттенберга{41}. Гурко постоянно озабочивался, чтобы не убили родственников императора, а Виттенштейн прикидывался, что ему поручен Баттенберг и что, следовательно, он должен уводить его из-под выстрелов. Проехав сюда за сутки, Витгенштейн se pose en hèros invincible, raconte des blagues et me donne sur les nerfs; bien avant que Gourko m'ait raconté 1'histoire de ses pr#233tendus hauts faits**.

Гурко подтверждает, что штаба у Николая Николаевича как бы не существует и все предоставлено на произвол судьбы. Апатия Непокойчицкого все убивает, а Левицкий путает самонадеянно. Даже Милютин, который сам превозносил Непокойчицкого и предлагал его государю, даже и главнокомандующий вчера сказал мне, что надо бы высечь весь штаб Действующей армии, начиная с Непокойчицкого. Поздновато сознание!

Гурко, вышедший со славою из ряда боев с турками и, следовательно, имеющий несомненный авторитет, выводит общее заключение, что кавалерия утомилась до крайности (спины лошадей слабы), что обозы наши решительно никуда не годятся, равно как и четырехколесные зарядные ящики, и что вообще мы не доросли до европейской войны, в которой нас несомненно расколотили бы, несмотря на превосходные индивидуальные качества нашего солдата. [157]

Двухчасовой разговор мой с Гурко оставил во мне впечатление, что он сообразительный и далеко не глупый человек, нервен до крайности, но обладает железной волей, которая делает из него прирожденного начальника.

Несмотря на фанфаронство, бесстыдную самоуверенность и умение внушать государю и, в особенности, наследнику убеждение, Бог знает на чем основанное, в своем превосходстве над другими, влияние на окружающих и мнимых военных дарованиях, Воронцов на этот раз ошибся в расчете. Государь, кажется, уразумел, что для своего тщеславия он затеял ненужное дело под Раз-градом (хороша рекогносцировка впотьмах, дело окончилось в 10 час. вечера), расшевеливши напрасно турок и нанесши нам напрасную потерю в 169 чел. (из них 5 офицеров). Раненые эти, привезенные в здешний госпиталь, находятся под глазами государя, их самого расспрашивавшего о подробностях, и многие из них уже умерли. Кажется, поняли, что это - несчастные жертвы фанфарона, добивавшегося Георгиевского креста на шею из зависти к Скобелеву. Государь с тех пор выражал неоднократно свое неудовольствие на разградское дело. Чуя это, Воронцов продрал в Петербург, не заехав в Белу, прямо чрез паром, устроенный на левом фланге Владимира Александровича. Каков начальник гвардейского штаба и генерал-адъютант, уехал из армии почти скрытно, так что государь узнал о его отъезде уже на другой день от наследника, постаравшегося сгладить неблагоприятное для своего любимца впечатление. В прежнее время подобный отъезд немыслим, но такие господа, как Шувалов, Воронцов и пр., все себе позволяют. Говорят, впрочем, и наследник недоволен Воронцовым и что обаяние несколько пошатнулось. Не верится, чтобы надолго!

Беда та, что, по частным сведениям, нравственное положение Кавказской нашей армии не лучше: все ругают начальника штаба Духовского, интендантство и Меликова, который подчинился совершенно Гейсману, а тот делает постоянно глупости и самодурство.

Вообрази, подлец Казы-Магомет в голове черкесских двух или трех полков принимал участие в действиях против нашего Баязетского отряда (Тергукасова) и в осаде геройского гарнизона, заперевшегося в Баязетской цитадели. Однажды от отправил с письмом от себя в цитадель негодяя - конвойного офицера, бывшего часто у нас в [158] Константинополе. Он дерзко предложил командиру нашему сдаться, уговаривая, под видом участия, пожалеть солдат, обреченных на голодную смерть при продолжении обороны. Командир кончил разговор тем, что обругал сильнейшим образом и Даудилова, и Казы-Магомета, заявив, что «русский гарнизон может умереть, но никогда не сдастся». Даудилов был очень сконфужен и уехал. Теперь они стоят на границе эриванской и ждут минуты, чтобы ворваться в наши пределы. Милютин не нашел другого средства поправить положение дел в Закавказье, как командировать туда Обручева! Он составит блестящую записку, и все будет тогда обстоять благополучно.

В Абхазии наши дела как будто исправляются. Турки очистили несколько пунктов, и абхазы пришли с покорностью. И то хорошо. Гренадерские две дивизии (отборное войско) направлены за Кавказ, где теперь войск будет много. Лишь бы была голова. В предводителях у нас вся суть дела.

Сейчас сидел у меня Татищев (le beau, le lion de Vienne)*. Он поступает в драгуны или казаки, по следам Церетелева, но немного опоздал. Спеси сбавил и увивается около меня чересчур. Он рассказывает, что несчастное дело в Плевне уронило нас в глазах европейцев до чрезвычайности. Стали говорить, что мы стоим на глиняных ножках и что военное наше значение ничтожно. Ты можешь себе представить, как все это меня бесит. Из Царьграда получено известие, что турки так возмечтались, что и речи нет уже о мире. Вот и фамильные отряды, и гонки за легкими лаврами.

30-го

Вчера опять съехались к завтраку к государю главнокомандующий с начальником штаба и Левицким, наследник, перешедший с своею Главною квартирою из Обертина на р. Ломе ближе к войскам корпуса Гана и к туркам. Владимиром Александровичем его подчиненные и даже начальник штаба Косич крайне недовольны. Он избалован, самоуверен, дурно воспитан, все рубит сплеча, поверхностно судя о предметах, и никого не хочет [159] слушать. Лично не трус, но все говорят уже теперь, что с ним пропадешь в деле серьезном. К счастью и к моему великому удовольствию, о наследнике судят совершенно иначе. Все хвалят его хладнокровие, осмотрительность, распорядительность и внимательность к подчиненным. Это хорошие задатки. У него положительно много здравого ума. А это так редко встречается! Приближенные (Олсуфьев и др.) говорят, что он сознает опасность и глупость положения, в которое поставлен, но что не хочет показать вида, чтобы не сказали, что желает уехать. Притом цесаревна изъявляет чувства чистой спартанки и имеет в этом отношении на него влияние. Дай Бог, чтобы ей не пришлось раскаиваться.

После завтрака был совет, и штаб Действующей армии старался «успокоить» государя. Решили ожидать в оборонительном (!!) положении прибытия 2-й и 3-й пехотных дивизий, уже вступивших в Румынию (голова). Зотов, командир 4-го корпуса, мой старый товарищ по гвардейскому Генеральному штабу (мы были одновременно дивизионными квартирьерами, и он у меня был в артели вместе с Никитиным, Кармалиным и Леонтьевым) назначен командующим всеми войсками, сосредоточенными около Плевно.

Непокойчицкий сидел у меня вчера вечером около двух часов сряду и старался доказать, что «все преувеличено», что без частных (!) неудач нельзя, что присутствие императорской Главной квартиры много мешает и что, наконец, не беда, если в две кампании, то есть в следующем году кончим дело и т.п. Суворов прозвал его «croquemorts»*, и нельзя удачнее подобрать клички. Умный человек, но пресыщен, заснул, апатичен и смотрит на все полумертвыми глазами, как будто говорит: «Мне все равно, репутация моя сделана, у меня Георгиевский крест на шее, я всякие виды видывал, а теперь моя личная ответственность прикрыта главнокомандующим, который брат государя. Оставьте меня в покое». Я употребил все свое красноречие, чтобы разбудить этого застывшего человека, доказывая, что в сентябре дожди помешают операциям и расплодят болезни в войсках, что в конце сентября снег в Балканах, что для России гибельно [160] в политическом, военном, нравственном и, в особенности, финансовом отношении продолжение войны до следующего года; что мы даем лишь время туркам собрать новые полчища, запастись боевыми запасами, построить на пути нашем укрепления, которые нанесут нам несметные потери людей и времени, что с турками надо иначе совсем действовать и т.п. Я ему сделал характеристику всех действующих ныне турок в серале. Убеждал не атаковать более Плевны, а окружить укреплениями, вооружить полевой артиллерией с ложементами для пехоты, стеснить и блокировать Осман-пашу, прервать кавалериею (там у нас 33 эскадрона) всякое сообщение с Софиею и каждую ночь посылать охотников к Плевне тревожить турок, не давать им спать и заставлять растрачивать патроны (ожидая нападения, они всякий раз поднимают страшную стрельбу){42}. Турки, выбитые из сил и не имея запасов (они все получают по дороге из Софии), сдадутся, мучимые артиллерийским огнем и ночными нападениями. Драгоценная жизнь русских солдат будет сохранена, а результат будет тот же, что под Мецом в 1870 г. Тут нам и румынская артиллерия пригодится, ибо у них орудия бьют дальше наших (у них, как и у турок, стальные, скрепленные кольцами, а у нас - медные).

Непокойчицкий старался уверить меня, что потеря 7 тыс. (из них половина убитыми и пропавшими без вести) не важна, что всего вместе с Никополем и первым делом под Плевною мы потеряли на правом фланге «только 11 тыс. чел.»; что состав войска не пострадал, ибо влили в опустелые ряды 5-й дивизии и других частей маршевые батальоны, подошедшие весьма кстати; что дух войск не пострадал, в чем убедился главнокомандующий, объезжая войска на позициях вокруг Плевно, и что, наконец, все меры приняты, прибавив к тому, что по отлично произведенной Скобелевым (молодой) рекогносцировке оказалось, что в Ловчу (занятую три недели тому назад нашими!!) прибыли уже 20 батальонов из Черногории и сильно укрепляются на окружающих город горах. Таким образом, избегнув переправою в Систов и движением на Тырнов турецкого quadrilatére*, мы имели талант [161] дождаться, чтобы новый quadrilatére (Виддин, София, Плевно и Ловча) явился на нашем правом фланге! Помоги, Господи! Как гром грянул - стали строить предмостное укрепление у Пачки (против Шаратана), где великий князь Алексей Александрович прекрасно распоряжается устройством моста.

Я убеждал Непокойчицкого озаботиться теперь же освежением кавалерии, ибо во многих полках половина лошадей уже не ходит и они к боевой современной службе негодны. Также следовало бы принять энергические меры для облегчения продовольствия. Уже теперь все жалуются на интендантство и жидовскую компанию. Наследник заявил, что войска его не получают ни продовольствия, ни фуража. Что же будет дальше, в особенности, когда дороги окончательно испортятся и подвоз будет невозможен? Я обратил внимание Непокойчицкого на сие важное обстоятельство. Войска прибудет, а продовольствия убудет. Из долины р. Тунджи, отличавшейся изобилием хлеба и произведений, болгары бежали вместе со своими семействами вслед за Гурко в Балканы. Тырновский округ будет скоро истощен, и нам придется зимой болгар кормить, чтобы избегнуть голодного мора. Если бы мы шли за Балканы в июле, войска могли бы продовольствоваться средствами края, как удостоверил Гурко. Теперь Сулейман-паша опустошит всю долину Тунджи от Кассорже до Эски-Загры и Черпана. Жатва не снята, и зерно высыпается. Даже кавалерию пустою соломою не прокормить при прохождении. Как мы пройдем там без запасов? Штаб ни о чем не думает и не заботится.

Сюда явился Поляков и, не теряя из виду, конечно, своего собственного кармана, раскрыл, однако же, глаза великому князю Николаю Николаевичу и императорской Главной квартире. Он представил записку, где выставил отчаянное положение сообщений в тылу армии. Ему разрешено строить железную дорогу (военную) из Бендер в Галац, что окажет осенью огромную пользу сокращением пути слишком на 200 верст, избежанием круга румынской дороги и, главное, нашего пути из Унгени в Корнешти, находящегося в отчаянном, крайне неблагонадежном положении. О дороге из Бендер в Галац толковал я напрасно три года тому назад, и следовало строить ее при самом начале войны. Теперь она будет готова в октябре. И за то спасибо жиду. Видно, что у нас принимается [162] лишь то, что предложено жидком, смазывающим карманы.

Поляков взялся устроить за 100 тыс. руб. первую переправу чрез Дунай; тоже вещь очень полезная, ибо мост зимой не выдержит. Поляков же берется устроить (за удивительно дешевую цену - не более 20 тыс. руб. за версту) железную дорогу от Дуная до Балкан и поперек расположения наших войск для обеспечения сообщений. Он же взялся и указать возможность нанять в Австрии и Германии подвижной состав для усиления - крайне необходимого - движения по румынским дорогам, не допускающим (по ничтожности своих средств) движения более 3-х или 4-х военных поездов в день, так что войска скорее доходят пешком до Дуная, нежели в вагонах! Ай да жид! Кончится тем, пожалуй, что все хозяйственное управление армии передадут жидам, чтобы не умереть с голоду и быть в состоянии драться с турками. О Русь, до чего ты дошла; не познаешь собственных сынов своих и пренебрегаешь силами, в тебе самой таящимися, отдаваясь в руки наемникам, людям продажным и иноверцам! Я содрогаюсь при мысли, куда мы зашли в нравственном разложении!

Семь дней прошло, что никакого признака лихорадки (озноба или жара) не возобновилось. Я на здоровом положении. Ем и пью (вино) более, нежели здоровый. Сплю хорошо. Скучаю бездействием. Со вчерашнего вечера льет дождь, и потому лишь я не явился еще к государю и не вступил на дежурство. Когда только прояснит и несколько подсохнет, так примусь снова за свою бесполезную службу. 8 дней сряду дежурил за всех нас Чертков. Меншиков и Витгенштейн были в лихорадке (несколько слабее и гораздо короче моей), а князь Голицын (Борис) до такой степени раскис и заболел (полагают, что у него камни в печени), что отправился отсюда в Карлсбад. Свита (генерал-адъютанты) растаяла.

Все, что я говорил о военном положении дел Непокойчицкому, я высказал Милютину накануне, когда он зашел ко мне, и повторил некоторые подробности полковнику Лобко, состоящему при военном министре, для внушения и повторения ему того же. Авось, где-либо прошибет, и встрепенутся.

Поручили князю Имеретинскому и Лобко составить соображения об укреплении позиции пред с. Бела. Наконец, и то - накануне ухода государя. Но оказалось, что [163] ни военный министр, ни никто не берется указать основных элементов - на сколько войска и орудий проектировать укрепления, откуда ожидать неприятеля и с какою целью укреплять, то есть, как мостовые лишь укрепления или как позицию, на которую могут отступить войска 13-го корпуса (Гана). Имеретинский и Лобко поездили, саперный офицер снял кроки, потолковали, и все снова замерло. Как могут идти хорошо дела при бездеятельности Главного штаба, отходчивости бюрократического Военного министерства, впечатлительности императорской Главной квартиры и т.п.? Тут нет единой железной воли, нет животворящей мысли, всем руководящей. А без этих двух условий войска - мертвая масса, которая будет славно умирать, но непроизводительно.

Получено известие, что пред Базарджиком (в Шумле) стоит с 15 тыс. войска египетский принц Гассан, а в Варне высадился с 20 тыс. из Батума Дервиш. Очевидно замышляется нападение на Циммермана. Дай Бог, чтобы его не поколотили. Он прислал сюда Раевского с жалобою, что ему ничего не приказывают, ничего не сообщают и что у него нет регулярной кавалерии. Он имеет 5 донских полков и утверждает, что они ни против пехоты, ни против конницы турецкой не устоят - трусят. Все зависит от командира, а Циммерман к кавалерии не привык, его же морочит Шамшев, командующий казаками и усвоивший лишь гвардейские сноровки в продолжение своей службы.

Бедный Васильчиков (венский), говорят, умирает. Его видел Иванов (Адриан) в Вене за две недели, что с ним сделался припадок, и он восторженно рассказывал о моем успехе в Вене, о том, что тебя принимали как «королеву», и божился, что Андраши (к семейству которого, как ты знаешь, Васильчиков был близок) сказал ему чрез два дня после моего отъезда за завтраком у себя: «Je suis revenu entièrement de mes préventions contre le général Ignatieff; c'est le seul homme qui je connaisse que la Russie peut hardiment opposer a Bismark, il peut être un trés grand ministre»*. [164]

То же подтвердил мне теперь в своих рассказах Татищев.

Канцлер наш ужасно рассердился на сербов. Вот по какому случаю. Бывший здесь дядя Милана Катарджи, приехав в Белград с благословением государя начинать войну, в припадке откровенности сказал управляющему нашим генеральным консульством в Белграде Ладыженскому: если вы столько потеряли даром народу в Плевно и имели две неудачи, вся ответственность падает на одного вашего канцлера. Он всячески старался помешать диверсии со стороны Румынии и Сербии. Мы бы задержали хотя часть войск турецких в Виддине и Софии. Теперь же, благодаря князю Горчакову, qui a toujours tâché de nous paralyser et de nous dégoûter pour complaire à l'Austro-Hongrie ces fortresses du Danube (Widdin, Rahowo, Pelaur) et notre frontière sont dégarnies et vous avez sur les bras toutes les forces turques réunies. Remerciez en votre chancelier. Ignatieff voulait faire tout autrement*. Ладыженский возьми да и сообщи канцлеру по телеграфу упреки Катарджи и князя Милана. Tableau!** Насилу нашелся человек, сказавший правду. Надеюсь, что в сознании многих она созреет при нынешних обстоятельствах. Sans cela il faudrait désespérer de la vérité***.

Непокойчицкий мне говорил, что главнокомандующий Николай Николаевич желает зайти ко мне, чтобы повидаться со мною. Погода ли или постоянные занятия, но Николай Николаевич не зашел ко мне и уехал на свой бивак во 2-м часу. Я не счел нужным выйти из своего домика, потому что не удержался бы ради даже любви моей к нему высказать горькие истины, которые, вероятно, великий князь и не желал бы слышать (при других, потому что здесь, в двух шагах от государя, трудно было бы уединиться) от старого товарища, как он меня сам называет, и которому никто не отказывает в авторитете. Бог [165] с ним! Да направит его всевышний на верный путь, а не на гибель русской армии! Ты знаешь, что когда вся ответственность лежит на мне, но когда я в то же время имею силу и возможность действовать (даже со связанными руками, как постоянно было ради петербургского Министерства иностранных дел), то я нисколько не унываю и не теряю бодрости духа. Но теперь совершенно иное чувство - бессилия, беспомощности, бессловесности. Никогда еще тоска меня так не томила, никогда я так внутренне не страдал pour la chose publique*. Стыд и позор. Бежал бы без оглядки, чтобы не быть свидетелем нравственного бессилия и разложения, но моей натуре претит удалиться от опасности и притом оставить государя, хотя ему самому не хочется извлечь из меня той пользы, которую, я чувствую, что мог бы оказать. Как ни слаб я теперь, но энергии и духа у меня еще хватит на всех, как только представится действительная возможность действовать.

31-го

Вчера вечером прибыл сюда наш сосед из Поповцев Пульев и доставил мне посылку с книгами. Он хочет побывать на родине и определиться в администрацию Черкасского. Принял я, как родного, когда он мне сказал, что имел счастье видеть вас всех, моих милых, 10 дней тому назад! И от книг как-то пахнуло родным, когда раскрыл посылку. Пульев божится, что детки здоровы и резвы, что ты, милейшая моя жинка, смотришь здоровою, что матушка вовсе не кашляет и ходуном ходит, а что Екатерина Матвеевна чуть не танцует! Он хвалит урожай, постройки, сад, и в особенности стол, то есть кушанье (видно, вы его хорошо накормили) и обхождение с крестьянами, которые славят во всем околотке леченье ваше. Одним словом, милым человеком показался мне этот Пульев, хотя прежде очень не нравился. Спасибо за заботу обо мне, выразившуюся в посылке книг, хотя некоторые, как, например, печатный памфлет Хамеля Джиакомети, придется сжечь. Как могло тебе войти в голову наградить меня такой дрянью? Зато за 2-3 книжки [166] спасибо. Прочту скуки ради и в надежде, что с листков повеет на меня круподерницким воздухом.

Фельдъегерь сегодня утром доставил письмо твое, моя бесценная жинка, от 25-го. Спасибо тебе за душевные строки. Спасибо Павлику. Чуть было не забыл дня рождения Алексея, но празднование мое не могло, увы, ни чем другим выразиться, как молитвою, чтобы любимец твой, походящий на тебя обликом, похож бы был сердцем, душою и головою. Дай Бог ему здоровья. Расцелуй его за меня и благослови. Пелагее Алексеевне скажи, что прощу прощенья, что забыл было праздник ее питомца.

Желательно обставить если не благолепно, то прилично службу церковную в Круподерницах. Попроси батюшку написать киевскому митрополиту о дьячке. Преосвященный был в Твери и всю семью нашу любит.

Сокрушаюсь о неисправности твоей относительно Павлова и его адъютанта (фамилию забыл - немец), обещались найти конюха. Напиши Алексею Спиридоновичу, может быть, в Белоцерковске найдется хороший кузнец. Жаль Дервиша, запускать не следует.

Какой умолот? Не худо бы присмотреть, чтобы знали, что мы не смотрим равнодушно, как нас обкрадывают. Иначе день ото дня хуже пойдет. Марко - человек усердный и хороший. Ты приласкай его и пообещай, что я награжу, только если по приезде меня порадует добрыми вестями о хозяйстве. Спроси у Мельникова справку для доставки ко мне, на что употреблены все деньги, полученные им в течение лета за прошлогодний урожай в Плискове и Круподерницах.

Твое желание сбылось - мобилизировали гвардию и две армейских пехотных дивизии и ведут их в Турцию, в то время как гренадеры подкрепят кавказцев. Очень опасаюсь, что все эти резервы опоздают к нынешней кампании. Уговариваю идти на Константинополь хотя в октябре, после дождей.

О мире речи нет, разве что турки сами предложат. Тогда мы рассмотрим условия и сообразно с тем, годны ли они или нет, поступим.

Пока вот положение: на крайнем левом фланге Циммерман еще цел, и на него готовится турецкое наступление. Полагаю, что он удержится на высоте Черновод. Он написал мне бумагу, в которой восхваляет услуги [167] Белоцерковца и Юзефовича, устроивших управление занятого края и помогавших войскам. Против Рущука между Дунаем и Ломом, начиная от Тергоса, стоит 12-й корпус Владимира Александровича. За его левым флангом устраивается у Мечки мост, прикрытый укрепленною позициею. Наследник с 13-м корпусом (три бригады, 4-я в Беле) и 2-мя кавалерийскими [бригадами], замученными диверсиями, стоит против Разграда и Эски-Джумы на позициях у Поп-Кёй, которую укрепляют. Дивизия князя Святополк-Мирского (9-я) с бывшим отрядом Гурко занимает проходы балканские для обороны их против турок. Дивизия Эрнрота (11-го корпуса) выдвинута с бригадою кавалерии из Тырнова по дороге в Осман-Базар на хорошей позиции, которую укрепили.

Около Плевны собираются до 40 тыс. (завтра будут кончены подготовительные меры) под начальством Зотова. Позиции некоторые по направлению к Булгарени и Систову укрепляются.

Дивизия Драгомирова отделила авангард по направлению к Ловче (занятой Хафиз-пашою, состоявшем при Николая Николаевиче, когда его высочество был в Константинополе) под начальством Скобелева (полк пехоты, батарея и два Кавказских казачьих полка). Одна бригада в Сельви, а 4-й полк в Тырново. Резервы - Киевская стрелковая бригада и две пехотных дивизии, идущие по Румынии, соберутся в Горном Студене, где будут также Главная квартира Действующей армии и императорская Главная квартира. Из этой центральной позиции будут направлять подкрепления в разные стороны по мере надобности.

В таком оборонительном положении, которое я, зная турок, считаю гибельным для дальнейших предприятий наших, хотят выждать прибытия первых подкреплений и развязки под Плевною. Если турки поведут нападение, Бог милостив, отобьемся. Но помешать им воспользоваться даруемым им ныне временем для укрепления всех подступов к Константинополю, к Адрианополю и пр., развития фанатизма и вооружения масс, усиления войск и избиения болгар по ту сторону Балкан мы не в состоянии. Великий князь надеется, несмотря на запоздалое время и ожидаемое в сентябре ненастье, еще в конце августа перейти в наступление и идти на Константинополь. Дай-то Бог! Лучше поздно, чем никогда. А что мы будем [168] делать в Студене, в степи, до того времени? That is the question!* Напиши Корта. Интересно знать, что думают на Босфоре.

Кажется, ты не можешь посетовать на меня, мой друг бесценный Катя, что я на этот раз мало тебе намаракал. Лишь бы терпения хватило прочесть и разобрать. Напрасно добрейшая матушка поскупилась побаловать меня своими ласками. Я и письменные люблю. Обнимаю и благословляю деток милых. Поручаю им тысячу раз (никак не меньше) обнять за меня мама и бабушку. Посмотрю, как исполнят поручение! Целую твои ручки, ненаглядная подруга моя. Будьте здоровы и не забывайте многолюбящего вас неизменного друга твоего и муженька Николая. Целый день с мухами воюю и от них отмахиваюсь: ни есть, ни спать, ни писать, ни читать не дают!

1 августа

Фельдъегерь не отправился вчера вечером, как было "предположено, а едет лишь сегодня в ночь, а потому au risque de paraître un Don Basilio et de t'ennuyer**, приписываю несколько строк.

Вчера я пошел к государю явиться и отпроситься еще на несколько дней от дежурства из осторожности, чтобы не простудиться при нынешней сырой погоде. Был я с визитами у Суворова, Адлерберга, Мезенцова, военных, Гамбургера и пр., поблагодарил за выказанное мне участие. Посетил я также и Боткина, приболевшего в последние дни лихорадкою, соединенною с поносом. Все это тебе доказывает, что я стал уже на здоровую ногу. Надеялся я сегодня быть у обедни, но службы в церкви не было, потому что и бедного Ксенофонта Яковлевича Никольского не пощадила лихорадка. Ему сегодня гораздо лучше.

Под шумок я перешел на гомеопатию, принимаю ferrum и раз принял nux, потому что хина и отсутствие движения привели в [не]который беспорядок мой желудок.

Завтра сделаем переход в 30 верст, чтобы перейти на новую стоянку - Горный Студень. Боткин требует, [169] чтобы я не пускался верхом ввиду того, что выход ранний, когда еще сыро и свежо (в 4 часа утра), а сделал бы переход в коляске. Начну в коляске, но постараюсь пересесть на Адада, смотря по обстоятельствам и погоде. Глаза мои, слава Богу, не пострадали от лихорадки и лечения хиною.

Турки не двигаются и дают время нам подвести резервы и устроиться. Кажется, Николай Николаевич собирается снова атаковать Плевно с северной стороны. Румыны к нам присоединяются{43}.

Сорокин здесь. Тебе кланяется, а равно Анне Матвеевне. Говорит, что старик канцлер жалуется на свое здоровье, не собирается уезжать из Бухареста и всем твердит, что я просто военный и перестал уже быть дипломатом.

Обнимаю тебя, деток и целую ручки у матушки. Многолюбящий муженек Николай

? 24

3 августа. Бивак у Горного Студеня

Вчера перешли мы из Белы в Горный Студень. Стоянка хуже, деревня полуразрушенная, и в ней должны помещаться три штаба: Квартиры императорская, Действующей армии и корпусная. Воды мало, и гораздо хуже, нежели в Беле. Но воздух здоровее и для заболевших лихорадкой выгоднейший для предупреждения возвращения. Переход был трудный - 35 верст по размокшей, грязной дороге с горы на гору. В первый раз обоз мой был неисправен. По глупости Ивана и упрямству кучера-хохла они нагрузили в фургон мой 4 куля овса и сбились с дороги, так что попали в пахотное поле и чуть было не зарезали мне отличную четверку мою, составляющую предмет зависти всей императорской Квартиры. Если бы не случился сзади Полуботко (наш константинопольский, состоящий теперь при Гамбургере), фургон мой и лошади пропали бы. Видя, что лошади выбились из сил, стали, изорвав хомуты, Полуботко занял у болгарина пару волов, припряг к моему фургону и вывез его на большую дорогу. Вы можете себе представить положение мое: прибыв в 12 час. на место бивака, я должен был просидеть в коляске до 8-го часа вечера. Обозы стали приходить с [170] 2-х часов, все умылись, оделись, поели, а я жду да жду. Впрочем, Дмитрий суетился и сердился гораздо более меня. Я сидел себе спокойно, читая Каразина (присланного тобою), и беседовал с Нелидовым, Базили, Аргиропуло и Т...вым*, пришедшими меня навестить. Базили проделал всю последнюю часть экспедиции Гурко, был под сильнейшим огнем (сам Гурко подтвердил) и 8 дней не раздевался, будучи все на коне. Спасибо добрым константинопольцам, они сохранили все те же чувства, подогретые сравнением того, что происходит у Черкасского и даже в Главной квартире. Аргиропуло и Базили, видя, что я устал и голоден (все отправились на обед в 7 час. в императорскую квартиру в палатке, а я еще должен остерегаться вечеров, чтобы не дать повода лихорадке вернуться, и потому предпочел сидеть в коляске, не евши ничего с 5 час. утра), тотчас распорядились приготовить в своей кухне (у них артель) отличный перловый куриный суп. Базили сам конвоировал посуду, в которой мне его принесли, и я поел с большим аппетитом, сидя в коляске.

Государь здесь помещается со своей ближайшей свитой на кургане в отдельном доме турецкого помещика. Домик этот пообчистили и исправили, так что государю и ближайшим довольно сносно. Остальная свита помещается по дворам, в палатках и кое-где в болгарских домиках. Мне дали ближайший к государю двор вместе с Меншиковым. В главном домике, состоящем из двух комнат с выступом, я не мог поместиться, ибо [он] пропитан был чесноком и сильно обитаем (семья болгарская только что выведена). Сверх того и я, и Дмитрий избили бы себе головы, так как выпрямиться низость потолка не допускала. Я предпочел поместиться на ночь в сарае без окон и под одною крышею с вонючею мокрою конюшнею. Темно, скверно, но все лучше и суше, нежели в палатке ночью и под утро. Дверь остается отворенною на ночь (и, разумеется, днем, иначе зги не видать), но завешивается пледом герметически вроде турецкого ...**. [171]

Меншиков поместился в кухне болгарской, а кухню перенесли в главный дом, где мы пользуемся лишь выступом. Днем сидим в палатках. Моя разбита дверь об дверь с сараем, в котором ночую, что довольно удобно. Теперь сижу в палатке и пишу тебе среди неописуемого шума: прислуга, кучера, лошади под боком на тесном дворе. Тут же многочисленная болгарская семья, дети ревут и плачут, пугаясь чужого им народа. В сарае в глубине нашего двора, то есть саженях в трех от моей палатки помещаются все фельдъегеря. Они спят вповалку под навесом. Все это хозяйничает, говорит, ругается и спорит. Сейчас за моим сараем у живой изгороди, окаймляющей двор, привязаны придворные и ямщицкие лошади. Руготня, брань прислуги придворной и ямщиков неумолкаемы. Лошади фыркают, валяются, ржут и распространяют атмосферу благовония. Вот тебе верная картина нашего бивака, на котором предполагают остаться, пока предпринято будет снова наступление.

В минуту нашего выхода из Белы подали мне милейшие письма ваши от 24 июля (? 24): твое, моя бесценная жинка, и ваше, добрейшая матушка. Напрасно полагаете вы, что глаза мои утомляются чтением ваших милейших строк. Сердце радуется, душа подкрепляется и освежается, голова ободряется, когда получаю дорогие письма ваши и родителей. Спасибо тебе, ненаглядная подружка моя, за твою заботливую исправность. Чтобы не сглазить, всякий приезжающий курьер мне приносит твою грамотку.

Статейка, присланная тобою, зла, потому что в действительности меня не слушают (головой ручаюсь, что дело пошло бы иначе и что мир был бы уже заключен, если бы советовались своевременно и слушались опытности моей), а пускают в ход противное тотчас после глупейшего дела плевненского.

Вчера видел я всю свиту главнокомандующего и ругался с ними за оборот дела, обвиняя офицеров Генерального штаба, ничего не предусматривающих, играющих с турками в жмурки и водящих войска в бой без рекогносцировок местности! Обвинения всей армии направлены на Левицкого. Оказывается, что хороший офицер Генерального штаба Паренсов предуведомил, что массы турок собираются в Плевно и что 8 батальонов идут на Ловчу, где у нас одни казаки были. Паренсов [172] получил выговор от Левицкого, обвинившего его в неосновательности сведений и в бесполезном беспокойстве, причиненном главнокомандующему. Замечательно, что письмо Левицкого отправлено как раз в тот день, когда турки напали на Ловчу, выгнали казаков и избили несчастных болгар, защищавшихся в школе и церкви (говорят, брат Караконовского убит, а сестра увлечена в гарем!). Вместо того, чтобы послушаться Паренсова, бывшего на месте, и послать в Ловчу пехоту, приняв соответствующие меры касательно Плевно, поляк Левицкий «осадил» усердного и дельного офицера. Слава Богу, молодого Скобелева, кажется, оценил, наконец, главнокомандующий. Авось, его будут слушаться, а я с ним удивительно схожусь в воззрениях на образ действий против турок.

Князю Имеретинскому дали было 2-ю гвардейскую пехотную дивизию. Государь и Милютин его поздравили. Теперь дают Павлику Шувалову!! А Имеретинский остался не при чем.

Дух войск нисколько не поколеблен событиями последнего времени.

При Горном Студене сосредоточено немало войск, и Главная квартира в безопасности. Румыны вступают в действие и переправляют до 30 тыс. войска за Дунай. Сербы также собираются начать скоро. Австрийцы мобилизировали два корпуса, приготовляются занимать Боснию и Герцеговину. Бертолсгейм вернулся и привез очень удовлетворительное письмо императора Франца Иосифа государю, а мне привет и поклон от императора и Андраши, который пустился в разные нежности.

Не нахожу слов благодарить добрейшую матушку за ее нежное письмо, дорогое мне по тем подробностям, которые она, наконец, сообщила мне о здоровье твоем, моя милейшая Катя. Но два моих вопроса остались без ответа: написали ли Герману (парижскому гомеопату) и как исправили карету (втулку медную), которая может понадобиться для матушки и Екатерины Матвеевны. Целую милейших деток и благословляю. Обнимаю тебя мысленно. Целую ручки у добрейшей матушки. Мой сердечный привет Екатерине Матвеевне и поклон сожительницам и Соколову. [173]

4 августа

Любимое мое препровождение времени - это мысленно быть с вами и беседовать хотя письменно без участия посторонних. Хотя и закончил я свое вчерашнее письмо, но, получив твое от 28 июля ? 26, дорогая моя подруга, милейшая жинка моя, не могу не добавить еще листок. Не только добрейшая матушка, но и ты, моя Катя, ошеломили меня буквально своими ласками и любезнейшими заявлениями. Спасибо вам сердечное за теплые слова, облегчающие кручинушку, надо мною тяготеющую вследствие неблагоприятного оборота дела, в котором принимаю также живое, хотя и бессильное участие. Не поверишь, как приятно на душе, когда видишь и осязаешь, что ты меня понимаешь и слилась нравственно и умственно! Дай-то Бог, чтобы это длилось навеки и чтобы trio наш был неразрывен, как теперь.

Скобелева (молодого) послали помощником к Зотову под Плевно. 4-й кавалерийской дивизии (наконец) поручено выйти на Софийскую дорогу для прервания сношений Осман-паши с подкреплениями, к нему идущими. Боюсь, что время опять упустили.

К моему ужасу ничего не делается (рационально) для обеспечения продовольствия армии. Войска уже теперь (корпуса у наследника) часто остаются без хлеба и сухарей, а кавалерия промышляет тем (полковые командиры получают деньгами), что скашивают хлеб (ячмень, пшеницу) на корню и кормят лошадей. Всякий берет, что попало, тогда как нужно чрезвычайно систематически действовать, чтобы не истощить края бесполезным образом.

Предложение Полякова сделать военную железную дорогу между Журжевом и Никополем (вдоль Дуная по румынскому берегу) принято. Работы начнутся, а затем поведут рельсовый путь по Болгарии до Балкан. Тыльная часть армии вовсе не устроена. Нет человека энергического и деятельного, который умел бы устроить и распорядиться этой существенной частью управления армии.

Сейчас был у меня Церетелев, обвешанный 4-мя Георгиевскими крестами. Он счастлив и здоров, представлен в офицеры.

Когда великий князь Николай Николаевич объезжал перевязочные пункты и госпитали, где сложены были раненые под Плевно, то солдаты, отзываясь весело и бодро [174] на его приветствие, единодушно кричали, что «взяли бы несомненно Плевно и задали бы ходу турке, если бы начальство не выдало и умело распорядиться». Один бригадный генерал Горшков приобрел общее уважение. Он забрался в Плевно, провел там всю ночь на барабане и, окруженный солдатами разных полков, шесть раз отвечал отказом на приказание Шаховского отступить: «Пусть пришлет письменное приказание, ибо в диспозиции сказано было, что отступления не будет. Если мы продержимся ночь, то турки сдадутся». И прав был Горшков, и Скобелев был того же мнения. И всякий человек, знающий турок, с ними согласится. Одного казака донского взяли в плен в Плевно, и паша, говоривший хорошо по-русски (поляк или хафиз), стал его допрашивать. Тот отвечал, что «наши непременно вас заберут». - «А сколько нужно войска русского для этого?». Казак, не моргнув спросил: «А сколько вас тут собралось?» Паша ответил: «Ну, положим, 50 тыс.» - «Так 10 тыс. наших довольно». Паша взбесился и выгнал вон пленника, который в ту же ночь ухитрился бежать в наш лагерь и пришел невредим. Каков молодец! Хотя бы нашим дипломатам и петербуржцам поучиться у него народному достоинству!

Здесь я встретил Николая Николаевича со всею свитой его в[ысочества]. Христо, одетый теперь в фиолетовый кафтан, золотом шитый (еще более прежнего на шута похож), соскочил на всем ходу с лошади и при всех у меня руку поцеловал, прежде чем я успел одуматься. Вот тебе «игнатьевский», а чем же он и я виноваты, что опечатка сделана «Игнатьев». Моего имени никто у меня не отнимет и в грязь, с божьей помощью не втопчет.

Влагаю, душа моя, с понятной принадлежностью ничтожный стебелек полевого цветка, сорванного мною с мыслью о тебе и о любви твоей к полевым цветкам в Горном Студене между моим сараем и домиком царским! Ну и поэзию слишком расшевелит, как говорит матушка: как ни гоню я действительностью жизни, но она, непрошенная, бьет ключом и вотрется нежданно-негаданно там, где ее вовсе не нужно.

Спасибо тебе, друг мой, за хлопоты хозяйственные. Чернявка сдана изрядно. Ты говорила в одном из последних писем, что дохода чистого с наших киевских имений нет. Сама посуди: за Чернявку заплачено всего 75 тыс. [175] руб. Она сдана на аренду прежде за 9 тыс. чистых - теперь за 10450 руб. Считая часть, причитающуюся содержанию главного управляющего (Мельникова), лесничих в Чернявском лесу и повинности государству и пр. - очистится прямо для помещения в карман, если хозяйственных прихотей нет, не менее 9 тыс. руб. (даже если разложить расход, кидая кругом на три года аренды). Отложив еще на мельницы и разные непредвиденные расходы в год по 1 тыс. руб., все же очистится 8 тыс. то есть более 10% с капитала. Чего же больше? Тот только цену деньгам не знает, кто их не зарабатывает и даром получает. Но деньги тогда и легко из рук исчезают!

Винокуренный завод в Немиринцах хорошо (хотя и не очень - он больше стóит) отдать за 1 тыс. руб., но с крепкими оговорками (надо справиться с существующими постановлениями, часто изменяемыми Департаментом неокладных сборов), что в случае взыскания и недобросовестности арендатора владетельница останется в стороне (если арендатор несостоятелен, то казенное взыскание - акцизное - обращается на владельца, что составляет существенную опасность). Имей это в виду. Мельников честен, относительно честнее многих других. Награду рановато выдавать, пусть еще приобретет (да дешевле Немиринц) Ширмовку. Ему и то льгота, что ты позволила взять семейство жены к себе на двор. Тут немало расхода прибавится. У меня с ним договор (частный, но письменный). Сколько помнится (ты можешь у него спросить подлинник под предлогом незнания, наведя случайно разговор), ему платится minimum 1500 плюс содержание натурою, но когда доход превзойдет 25 тыс. руб. (со всех имений), то он получает с излишка чистого дохода известный процент. Следовательно, он сам себе может доставить награду и повышение оклада - двери отворены: пусть даст больший доход, то есть хозяйничает лучше. Если бы он не поторопился в нынешнем году сдать Плисково Мочальникову, то, вероятно, и получил бы годовую прибавку. Нынешний же год вписал убытков по случаю несвоевременного перевода хозяйства из Плискова. Пенять может лишь на себя и на огромность расходов по обзаведению в Плискове, брошенном, прежде чем извлекли прямую пользу. До моего возвращения ни о каких прибавках речи быть не может. [176]

Карта Теплова так всех заинтересовала, что его отправляют с легкой моей руки в Вену для напечатания на казенный счет. Речь идет о награде - или Владимирский крестик, или камер-юнкера. Вот как - лягушка лопнет.

Ульянов отличился в экспедиции с гвардейскими казаками. Получил Владимирский крестик с бантом и мечами (за военную доблесть).

Вышел я вчера вечером из палатки, когда ударили вечернюю зорю, чтобы перейти в свой сарай на ночлег. Ночь была светлая, лунная, звездная, тихая. Вдруг на биваке гвардейского отряда (возле царского домика) раздались звуки Преображенской музыки, игравшей «Коль славен наш Господь в Сионе». Я снял шапку, перекрестился и мысленно перенесся на крыльцо круподерницкого дома во время тихого украинского вечера! Слышались мне родные детские голоса, звучал голос Леонида, и как будто подпевал мой собственный голос. Ты мне виделась, моя дорогая, и рядом добрейшая матушка, расстроган-ная, восторженная, со слезами умиления на глазах. Было хорошо на душе.

Кавалерийская труба, солдатское пение молитв на разных пунктах лагеря, расположенного на противоположной покатости оврага, и руготня трех ямщиков напомнили мне действительность, я махнул с досадою рукою и вошел в свой темный плетневый сарай, освещенный огарком в фонаре, поставленном на прилавке болгарском!

4-го вечером

Очень огорчила ты меня, милейшая жинка, беспокойством о моем здоровье, выразившемся телеграммою к Адлербергу. Ты была у меня молодец, и этакая тревога совершенно на тебя не похожа. Надеюсь, что ответы Адлерберга, Боткина и мой тебя совсем успокоят. Я не «патентованный» и не давал обещания, что местные лихорадки под влиянием нравственных испытаний, выпавших мне на долю, меня не затронут. Вот добрейшая матушка дала мне слово, что будет здорова до моего возвращения, и то плохо сдерживает. Следовательно, виновата (?). Ты также, как доходят до меня слухи, не совсем себя хорошо ведешь и не так окрепла, как письма матушки заставляли [177] меня надеяться. Твое совершенное здоровье более необходимо для моего существования, нежели мое собственное, и потому ради Бога не давай своим нервам ослабнуть и расходиться, не тревожься и не смушайся. Все мы под Богом. Надо молиться и твердо верить. Без воли Всевышнего ничего не совершится, а он устроит все к лучшему, смилуется над нами и соединит нас, если мы заслужили - покорностью, верою и любовью в дни испытания. Что толку будет, если ты себе здоровье расстроишь беспокойством напрасным (и бессильным) до того, что когда приведет Бог нам съехаться, будет мне горе. Да, горе, потому что утраченное здоровье воротить трудно, а нервы расстроенные - само бедовое зло, портящее существование. Говорю все это тебе лишь в уверенности, что когда ты захочешь - ради любви ко мне и к детям нашим - ты с собою совладаешь и не дашь разгуляться беспокойству, воображению и нервам. Береги себя, [этим] ты меня сбережешь.

В Горнем Студене воздух лучше, чище. Мы связаны не только общностью мысли и ощущений душевных, но и непрерывною телеграфною линиею: здесь разрешен прием частных телеграмм. Следовательно, вы всегда можете получить от меня прямые известия. А ты знаешь, что я лгать не люблю, а скрывать от тебя что-либо о себе не умею. Если будешь беспокоиться, поневоле выучишь. Я сам тебе дал письменный отчет о приключившейся со мною лихорадке. Это должно было тебя окончательно успокоить, тем более, что я не пропустил ни одного отъезжающего курьера, сократив только поневоле мое первое после болезни письмо. Будь благоразумна, молодцом, душа моя Катя, и Бог будет милостив, нас не оставит. Испытания Промысел соразмеряет с силами каждого из нас. Воле Всевышнего покоряюсь и вас, моих милых, ему единому с детскою доверенностью поручаю. Благодарю еще раз добрейшую матушку за ее déclaration d 'amour*, глубоко меня тронувшую. Спасибо Мике за милое письмо. Леонид написал получше на этот раз. Уверен, что он захочет меня утешить прилежанием и доставит удовольствие - по возвращении - видимыми успехами. [178]

Сейчас явился ко мне Караконовский из Тырнова. Несчастный! Заняв Ловчу, турки убили его брата, обесчестили сестру, отца посадили в тюрьму и весь дом родительский разорили! И он ругает Черкасского. И Бурмов потерял терпение и бежал от устроителя Болгарии. Вообрази, Черкасский назначил генерала Анучина адрианопольским, а полковника Бобрикова филиппопольским губернатором, выдавая им уже теперь по 7 тыс. руб. содержания. Себя он готовит в Константинополь генерал-губернатором!!

Вчера турки попытались выйти из Плевно. Их отбросили. Развязка близится. Против Рущука была пальба успешная, заставившая замолкнуть новые турецкие батареи.

Обнимаю тебя тысячекратно, благословляю и целую деток. Многолюбящий и не падающий духом муженек твой Николай

? 25

Начато 5 августа, отправлено 8 августа. Бивак у Горного Студеня

Вчера только что отправил к тебе, бесценный друг Катя, слишком длинное письмо, а сегодня уже снова тянет побеседовать с тобою хотя заочно. С тех пор, как мы опять сошлись с Главной квартирой армии и что нас разделяет лишь овраг, посетителей у меня вдвое стало [больше] прежнего. Нелидов и прочие сослуживцы мои константинопольские посещают ежедневно. Базили вчера уехал в Бухарест, я ему дал поручение привезти мне сахару и чаю. Первый здесь скверный (у маркитантов), второго осталось лишь 3 фунта, и пьют много. Ночи стали холодные. Я принужден притворять дверь моего сарая и спать во фланелевой куртке (красной), покрываясь из предосторожности халатом и пледом. Что будет дальше? Теперь уже можно предвидеть, что решительное наступление наше на Адрианополь и Константинополь не начнется ранее конца сентября и что мы дойдем до Царьграда в конце октября или даже в ноябре. А без этого наступления почетного мира не может быть. Помнишь, как я говорил еще в Плоешти, что приезд государя обязывает нас к большему и вовлекает гораздо далее, чем [179] предполагали. К сожалению, все, мною предвиденное, сбывается. Когда падают духом, я крепну и прибодряюсь, а когда восторгаются, увлекаются и хвастают, я тотчас указываю опасность, и хочется мне всех предостеречь. Жизнь сложила во мне эту устойчивость, без которой ни последовательности быть не может, ни существенно полезного и великого предпринимать нельзя. Странно, что этой-то устойчивости у большинства наших деятелей и военачальников недостает.

Вчера был у «крестного», а сегодня долго сидел у главнокомандующего в палатке с глазу на глаз. Ты легко можешь себе представить, что я пропел! Всего более напирал я на необходимость энергических мер для избежания повторения наделанных промахов и решительного наступления к Царьграду в нынешнем же году, пользуясь остатками благоприятной погоды в октябре. Я старался выставить, какое бедствие - политическое, военное, нравственное, финансовое было бы продлить войну на следующий год и до какой степени необходимо озаботиться ныне обеспечением продовольствия многочисленной армии. «Вы войска требуете, - сказал я великому князю, - а чем вы их будете кормить, когда и теперь уже нуждаются наши славные солдатики и лошади?» Чем больше войска будет, тем затруднения увеличатся, чем позже осень, тем доставка труднее. Следовательно, терять время нельзя. Надо сейчас учредить склады. Можно было положить основание им, не издержав казенной копейки (как мы и говорили о том в Плоешти), сбирая с болгар и турок (в Болгарии) десятину произведений (вместо турецкой казны) натурою. Оно легче болгарам, и войскам пригоднее. А теперь, как назло, стали сбирать деньгами, которые легче улетучатся в карманах чиновников, нежели ячмень, пшеница и пр., в которых войска нуждаются. Я убеждал не отвергать заключения оборонительного союза с Румынией вместо гарантии Парижского трактата{43}, о чем приедет хлопотать снова Братьяно, не унижать и не раздражать румын пустяками (но которые слабые - чувствительнее сильных), а, напротив, употребить их при атаке Плевно, согласно предложению Карла. Оказывается, что румынская артиллерия (стальная, скрепленная кольцами) сильнее нашей и равносильна турецкой. [180]

Сабуров (хотя поздно) зашевелился и предлагает прислать проект союзного договора с Грецией{44}, предлагаемый Георгом и министерством]. В такую минуту по внушению канцлера отвечают Сабурову ни да, ни нет, ограничиваясь замечанием, что nous ne ne nous opposerons pas à 1'annexion de 1'Epir et de la Thessalie si les Grecs s'en emparent*. Еще бы! Такой ответ можно лишь дать на-смех, когда речь идет о том, чтобы поставить все существование Греции на карту или же бросить ее в руки Англии, оттолкнув окончательно от России и славян. Я убеждал, чтобы Сабурову разрешили, по крайней мере, представить его проект договора для рассмотрения здесь. Cela n'engage encore en rien Ie Gouvemement imperial, mais cela ne décourage pas les gens qui voudraient marcher**.

Я представил прекрасную реляцию второго плевненского дела корреспондента «Daily News», напечатанную в Лондоне 5 дней после сражения, тогда как наши штабные до сих пор еще не представили настоящей подробной реляции государю. Корреспондент, отдавая полную справедливость доблести, самоотвержению и энергии русского солдата, клеймит ошибки начальствующих и штаб. Главнокомандующего я заставил сознаться, что Плевно и Ловчу прозевали, но он всю вину сбрасывает на Криденера, говоря, что он везде сам быть не может. В чем не сознается Николай Николаевич, это что штаб его потерял из виду Виддинскую турецкую армию и отнесся легкомысленно к сведениям о движении и числительности турок, которые до него доходили. Общий голос армии требует смены Левицкого, прозвав его «негодным Казимиркою».

Я обратил внимание главнокомандующего на необходимость и возможность иметь лазутчиков и посоветовал принять тотчас же две меры: обязать нашего военного агента в Вене полковника Фельдмана, человека умного, знающего и способного - приискать между австрийскими славянами агентов, которых послать в Константинополь [181] и Адрианополь, а также отправлять ежедневно в главную турецкую армию* чрез Новикова шифрованные телеграммы, в которых резюмировались бы нужнейшие военные сведения о турках, получаемые беспрестанно в Вене из Константинополя по телеграфу и по почте. Чрез венгерцев при известной ловкости можно также много узнать. Наконец, я предложил послать Церетелева (произведенного вчера в хорунжие, то есть офицеры) в Сербию в гражданском платье приискать лазутчиков из числа сербов, болгар-выходцев и арнаутов. Я его снабдил указаниями на нити, прерванные с моим отъездом, и он взялся за дело. Прошу, чтобы это осталось между нами, ибо поручение рискованное. В успехе я убежден. Жаль, что поздновато, но лучше поздно, чем никогда. Распоряжения тотчас сделаны в смысле моих предложений. Вообще je crois que j'ai contribué à relever le moral et à imprimer un peu d'énergie à ceux qui s'endormaient étant fatigués de la guerre qu'on ne sait pas conduire à bonne fin**.

Николай Николаевич жалуется и все сваливает на недостаток числительности войска. Действительно, весьма глупо, что ему дают войска из России по частям, тогда как та же масса несколькими неделями раньше могла бы одним ударом решить дело. Но если хорошенько вникнуть в употребление войска на театре войны, то окажется, что Главный штаб армии имел талант разбросать войска, расположенные по внутренним линиям (самым выгодным для раздробления противника), так что мы везде слабее турок. И теперь, когда плевненская заноза требует немедленного излечения - три с половиной корпуса ровно ничего не делают в восточной части театра военных действий. При такой кордонной системе давай еще хотя 100, 200 тыс. войска - не хватит. Полагаю, что мы накануне решительных событий. Непокойчицкий посылается под Плевно для производства рекогносцировки и обсуждения плана атаки, для которой сам главнокомандующий отправится на место сражения. С другой стороны, [182] турки которым мы предоставили, к сожалению, нашим бездействием полную инициативу действий, зашевелились. 4-го числа они атаковали наши войска на всех пунктах: против Рущука, со стороны Разграда и Эски-Джумы (против наследника) и Хан-Кёйского ущелья. Стычки были небольшие, и везде турки отбиты, но это показывает, что производилась одновременно общая рекогносцировка, нас ощупывали, чтобы установить окончательный план наступления.

6 августа

Продолжительность нашей походной жизни истощает все запасы наши, и я сегодня утром с неудовольствием заметил, что почтовая бумага моя приходит к концу и что мне приходится сократить размеры моих писем к вам до крайности, наложив узду на свою болтливость. Разве что ты или, всего лучше, батюшка вышлете мне подкрепление, а здесь негде купить бумаги.

Сегодня отец Ксенофонт и все наличные священники армии служили в походной церкви главнокомандующего обедню. В церковном параде были представители частей, у которых сегодня полковой праздник, и Преображенская музыка. Жара была сильная. Тотчас после Евангелия государь должен был удалиться, уехать к себе в коляске и лечь спать. Ты можешь себе представить грустное впечатление, произведенное на всех нас нездоровьем государя. Дело в том, что миазмы с. Белы забросили каждому из нас зародыш болезни. Я, слава Богу, отделался лихорадкою и расстройством желудка, как неизбежным последствием аллопатического лечения. Но теперь многие страдают дизентериею, в том числе, надеюсь в легкой степени, и государь. Старик Суворов едва справился. Надо благодарить Бога, когда все обходится благополучно.

Видел я сегодня Павла Павловича Толстого. Ему и Муравьеву пришлось после второго плевненского дела немало похлопотать с ранеными. Между прочим, к ним в Зимницу прибыл внезапно транспорт 2800 раненых, проведших двое суток без пищи. Они всех их накормили. Приятно быть в положении и иметь достаточные средства (от Общества Красного Креста) - пособить стольким страждущим и исполнить свой христианский долг. [183] Сестры олицетворяют милосердие и самозабвение. Две из них - молодые и хорошенькие - должны были отправиться за границу лечиться, будучи заражены гангреною, попавшею на царапину руки! Да воздаст Господь сторицею благодетелям и благодетельницам человечества. В минуту тяжких испытаний утешительно видеть, что есть добрые и честные люди на свете!

Братьяно здесь. Румыны хотят действовать отдельно, содействуя нам в разбитии Осман-паши и взятии Плевно.

7-го

Целый день Братьяно провел вчера в переговорах с главнокомандующим и Милютиным. Оказывается, что мы им обещали ружья с патронами, а дали плохое оружие (25 тыс. ружей Крынка, переделанные) и неисправное с самым ограниченным числом патронов (125 на ружье){45}. Чтобы обучить стрельбе войска, румыны уже издержали по 40 патронов, а с остальными неудобно пускаться чрез Дунай против турок, у которых по 300 патронов на человека в бою. Сверх того были разные другие придирки и недоразумения, которые породили охлаждение с румынской стороны и колкости взаимные. Братьяно жаловался, что канцлер подпал (чрез m-me Стурдзу и других барынь) под влияние и интриги, враждебные министерству, что он заявил румынскому правительству qu'on n'a pas besoin d'eux que s'il font la folie de passer le Danube, cela sera à leurs risques et périls*, пригрозясь, что тогда и наша конвенция (гарантирующая Румынию){46} может сделаться недействительною. Что же мудреного, что у румын пропала охота быть нашими союзниками в трудную минуту и помочь нам каштаны из огня вытаскивать! Мы успокоили Братьяно, и условлено, что, оставив до 11 тыс. войска в Никополе для защиты сего города, с 35 тыс. они перейдут Дунай и совокупно с нами нападут на Осман-пашу. Кавалерия их (7 полков) перейдет в Никополе, переправится через р. Вид, осветит местность и под своим прикрытием поможет пехоте и артиллерии переправиться чрез Дунай у Карабии (на левом [184] берегу Вида) по мосту, устроенному румынским правительством. Кстати заметить, что мост этот стоит ему не более 100 тыс. (pp., тогда как мы устроили второй мост у Систова за 600 тыс. руб. серебром, и оказалось, что он негоден и требует коренных исправлений для перевоза осадной артиллерии (половина уже теперь под водою). О честность, когда же вкоренишься в русских инженерах и администрации!

В два перехода румыны дойдут до назначенной им Николаем Николаевичем позиции, запирающей (хотя и [по] параллельной дороге) путь на Софию. Тогда произойдет одновременная атака Плевно со всех сторон под личным руководством великого князя, который пред тем собирается приехать в Никополь и свидеться с принцем Карлом. 2-я пехотная дивизия (отданная князю Имеретинскому) и Киевская стрелковая бригада передвигаются на этих днях к Плевно. Атака начнется около 15-го или 16-го, потому что в ней должна принять участие и 1-я бригада 3-й пехотной дивизии (прибывающая сюда 11-го числа), тогда как 2-я бригада останется у Горного Студеня при императорской Главной квартире для охраны. Но я опасаюсь, пока мы собираемся, Осман удерет из Плевны в Ловчу или Софию. Его дальнейшее пребывание в Плевно бесцельно и подвергает его лишь опасности быть взятым или разбитым.

Я предостерегал Николая Николаевича, и он приказал кавалерии нашей быть настороже. Авось устерегут и не прозевают, было бы обидно. Как только покончат с Плевно и Осман-пашою (Драгомиров в то же время будет, разумеется, атаковать Ловчу, чтобы помешать туркам идти на соединение), так снова пойдем вперед за Балканы. Но турки успели сосредоточить к Адрианополю громадные силы, и с малыми отрядами уже нам соваться нельзя (из Армении и Батума увозят войска для защиты Адрианополя и Константинополя). Последний эшелон гвардии прибывает, к сожалению, лишь 1 октября. Следовательно, ранее 20-х чисел октября нельзя ожидать решительного наступления к Царьграду нашей армии. Вот вам и осенняя, поздняя кампания. А мы к этому не готовились, и у всякого из нас многого недостает. Это все пустяки - лишь бы шли вперед!!

Братьяно, Гика и Сланичано (военный) сидели в моей палатке, толкуя о будущих отношениях Румынии к России. [185] Действительно, гарантия Парижского договора исчезла. Румыния и Сербия компрометированы безвозвратно перед Европою и Турциею. Для нас дело чести и прозорливости привязать к себе княжества так, чтобы они не попали в чужие руки и бесповоротно вошли в нашу колею. Иначе разрешение Восточного вопроса будет для нас вредно, и Болгария для нас будет недосягаема материально, ибо между ею и нами вошла камнем Румыния. Мое мнение (о котором я уже докладывал государю), что следует оградить и себя, и княжества от случайностей заключением оборонительного (а не наступательного - для избежания придирок Европы) союза с ними, торговых, почтовых, железнодорожных и телеграфных конвенций. Одним словом, сделать нечто вроде договоров 1866 г. между Пруссиею и Бавариею. Лучше и легче исполнить это в продолжение войны, нежели после. C'est une nécessité aujourd'hui (1'alliance peut être conclue pour 10 années quitte à être renouvelée), apres la paix cela sera de la prémeditation qui offusquerait 1'Austro-Hongrie*.

А вместе с тем такие договоры положат основание (в форме удобной fait accompli** нового порядка на развалинах Турции. Но я с тобою увлекся, бодливой корове Бог рог не дает. Попадет все это в руки канцлера, и выйдет такая каша, что подавишься!

Как бы то ни было, я румын и сербов подготовил просить нас о том. Жив пока курилка! Все своею дорогою идет.

Церетелев отправился сегодня в сопровождении Полуботко и казначейского чиновника. Ему поручено передать словесно некоторые вещи князю Милану и полмиллиона руб. золотом для продовольствия сербских войск, имеющих выступить теперь за границу{47}. Оригинальная судьба! Он там снова встретится с Хитрово, который несколько дней тому назад отправился туда для сформирования (по собственному вызову) албанских и болгарских чет (шаек) и направления их в горы. [186]

8-го

Вчера был я у обедни в походной церкви, а пред тем снова толковал часа полтора с главнокомандующим qui est remonté* и сообщил ему полученные мною письма из Константинополя. Государю лучше. Кровавый понос остановили, но его величество еще слаб.

Нелидов вам усердно кланяется. Павел Павлович Толстой отправился в Петербург по случаю нездоровья Павла Матвеевича.

Два фельдъегеря, из которых один запоздал на два дня, прибывшие одновременно, доставили мне письма ваши, бесценная жинка и добрейшая матушка, от 30 июля и 1 августа ?? 27 и 28. С одной стороны, я был доволен, что вы не заметили по письму моему от 25-го (написанному во время пароксизма), что у меня была лихорадка и что таким образом мои старания увенчались успехом хотя на несколько дней. Но еще необъяснимее стала для меня тревога, выразившаяся телеграммою, ибо в следующем письме я откровенно и обстоятельно все объяснил. Жду с нетерпением последующего письма твоего для выяснения всех обстоятельств. Надеюсь, что теперь в Круподерницах и помину нет о беспокойстве. Вся свита и даже государь заметили, что необходимы добрые военные вести, чтобы вернулась моя прежняя оживленная физиономия.

Имей в виду, дружок Катя, что к деньгам, находящимся уже в твоем распоряжении в различных киевских банках, прибавилось теперь (по уведомлению брата Алексея) еще 7500 руб., высланных на имя Павлова (Алексея Спиридоновича) на мой текущий счет из рязанских и московских доходов.

Признаюсь, зная тебя и твое самоотвержение, я ожидал и опасался, что ты выберешь на зимовку Киев. Но едва ли житье там будет удобно, приятно и здорово. Не лучше ли вам ехать в Одессу, Москву или же Ниццу? Во всяком случае, если остаться в Киеве, надо лучше поместиться, нежели в прошлом году, и непременно заручиться гомеопатом, списавшись с Веною и Парижем [187] заблаговременно. Рассуждение твое о неудобстве перевозки мебели правильно.

Курьеры будут ездить по-прежнему на Казатин. Признаюсь (теперь), что не раз уже шла речь - в случае отъезда государя из армии - о временном нахождении двора при продолжительности войны в Киеве. Но определенного еще ничего нет, и государь (к ужасу Адлерберга, Мезенцова и пр.) поговаривает даже о зимнем походе.

Теперь тебе не следует ехать в Питер и оставлять матушку и детей. Ты так благоразумна, что мне нечего возражать. Но я все еще ласкаю себя надеждою, что мы все отправимся на зимовку и отдых в Ниццу. Так как война едва ли кончится ранее ноября, то, пожалуй, уже невозможен будет переезд с детьми зимою. Вот почему хотелось мне вас вывезти заблаговременно. Но, конечно, что с Ниццею едва ли можно установить частые и верные сообщения.

Нет сомнения, что если устраиваться на зиму в Киеве (подумайте еще хорошенько, не лучше ли в Москве или Одессе), то всего удобнее и менее хлопотливо для вас поместиться в гостинице (у Муссе или другой, на модной улице), условившись заранее - помесячно или недельно. Пожалуй, немногим дороже будет, нежели вести собственное хозяйство. Если остановиться на Киеве (к великому ужасу Елены и Дмитрия), то необходимо тебе туда съездить. Я уверен, что Дондуков и Гессе, Тышкевич тебе помогут. Павлова, хотя для формы, не отстраняй, обидится. Очень жаль мне, что Екатерина Матвеевна вас покидает. Горюю за добрейшую матушку, благодаря ее за любезнейшее письмо. Спасибо Павлику и Ате за премилые письма их. Ай да молодец, претолково написал. Не могу лишь понять, какое войско у них завелось.

Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки и у добрейшей матушки. Благословляю детей. Да сохранит вас Господь.

Многолюбящий муж и верный друг Николай.

Закончил письмо, а нет-таки, опять тянет к письменному столу, чтобы с тобою, моя ненаглядная, покалякать хотя заочно. Я с молоду не был болтливым; ты прости мне длинноту и бессвязность моего писания. Повесть [188] среднеазиатскую Каразина я прочел и передал Дмитрию. Природа степная и некоторые характеры схвачены с натуры, но много небылицы и слабоватых мест. Язык хорош. Корреспонденции военные того же Каразина (в армии находящегося) гораздо слабее книжки.

Прочти в «Daily News» замечательную реляцию (Forbes'a) плевненского дела. Корреспонденты и иностранные офицеры (были два пруссака, швед и пр.) в один голос свидетельствуют о доблести замечательных наших солдатиков, а равно о том, что если бы Криденер был распорядительное, а Шаховской не потерял бы голову и не отступил, Плевна взята была бы, и Осман сдался бы на рассвете. На волоске успех был. Еще досаднее. Теперь Плевно стеснили наши, занимая сильные позиции вокруг. Но время, золотое время утрачено безвозвратно.

Дают знать из Константинополя, что в Адрианополе собирают массу войск (до 90 тыс.), тогда как при наступлении Гурко (он был в 60 верстах) оставалось два батальона в городе. Сегодня или завтра ожидают наступления соединенных сил Мехмеда Али и Сулеймана. Неизвестно, в какую сторону бросятся они - в Тырнов или же на наследника. Помилуй Бог.

Сегодня в императорской Главной квартире обед на 160 чел. - вся Главная квартира Действующей армии.

Удержите подольше Екатерину Матвеевну. Здоровье матушки меня озабочивает не менее твоего, в особенности в отношении зимовки. Чем более вдумываюсь, тем более прихожу к заключению, что при продолжении войны в первые зимние месяцы Киев - самый удобный для сношений наших, самый ближайший пункт. Из Казатина вам легко будет получать мою переписку и туда же отправлять ваши письма. Бог даст, нынешняя зима будет менее сурова и снежна в Киеве, нежели прошлая. Одно меня смущает, это отсутствие гомеопата и что вам там скучно будет.

Обнимаю тысячекратно. Благословляю и Господу Богу поручаю.

Твой обожатель Николай [189]

? 26

10 августа. Бивак у Горного Студеня

Сильная жара днем и душные ночи снова к нам вернулись, моя милейшая жинка. Предпочитаю жару сырости, хотя в моем сарае плохо спится, когда душно на дворе. Впрочем погода теплая продолжится лишь до первой грозы, за которой польют дожди, и воздух освежится, как всегда у нас бывало (как ты припомнишь) в конце августа или в начале октября.

Рейсе получил приказание протестовать против совершенных турками зверств и выставить на вид Порте необходимость большей дисциплины в войсках. Наш приятель Корти присоединится к германскому послу. Лайярд и английские агенты продолжают лгать и поддерживать турок всяким образом, в особенности же своими интригами и советами. Уверяют, что туркам удалось заключить заем в Лондоне в 2½ млн. фунтов. Они закупят, конечно, боевые припасы, в которых начинали ощущать надобность при бессмысленной стрельбе турецкой пехоты. Шувалов извещает, что королева до того сделалась воинственна и нам враждебна, что точно помешалась. По ее требованию Дизраэли собрался было адресовать нам ультиматум, но Дерби удержал, предложив свою отставку. Он, однако же, соглашается заявить Шувалову, что если мы подойдем к Константинополю, то флот английский вступит в Босфор для ограждения английских подданных и интересов ввиду ожидаемых неистовств мусульман. Помнишь, я был всегда того мнения, что вопрос о проливах должен быть решен в нашем смысле не продолжительною войною, а нахрапом, par un fait accompli. Спасибо еще туркам, что они требуют от Лайярда - чтобы дозволить проход чрез Дарданеллы английского флота - предварительного заключения союзного договора с Турциею. Неужели Англия согласится на подобное унижение? Сомневаюсь, чтобы оппозиция вигов допустила сие. Бедная Мария Александровна! Что должно терпеть ее русское сердце при сознании, что брачный союз ее{48} не принес ни малейшей пользы России, а, скорее, напротив, причинил нам новый вред ложными надеждами, расчетами и тем фальшивым положением, в которое поставил нас в отношении к Англии. Совесть Шувалова очень эластична, [190] но почти невероятно, чтобы он себе внутренне не делал некоторые упреки! По его донесениям, Салисбюри в последнем случае был на стороне Дизраэли, а не Дерби.

Пишешь ли ты когда-нибудь леди Салисбюри и получаешь ли от нее письма? Не прекращай переписки. Пригодится. Если будешь писать Зичи или Корти, то поклонись от меня и скажи, что я надеюсь скоро свидеться с последним на наших аванпостах близ Царьграда, тогда как уверен, что Зичи скоро последует моему примеру. Нам известно, что как только австрийцы вступят в Боснию, то приятель наш выедет из Константинополя, чтобы турки не подумали, что австро-венгры приходят им помогать против нас.

Я уже писал тебе неоднократно, что по недостатку распорядительности, энергии и находчивости начальника тыльной части армии (то есть сообщений и всего, что в тылу боевых войск находится), она находится в плачевном состоянии, что угрожает армии крайними бедствиями в зимнее время и, пожалуй, голодною смертью, ибо все подвозы запутались и не поспевают к войскам. Мне пришлось указать на лицо, которое, по моему мнению, обладает качествами такими, что может поправить дело и избавить армию от грозящих ей бедствий - это генерал-адъютант Дрентельн - киевский. Ему уже сделаны предложения, и ждут лишь ответа, опасаясь, что он не примет, предпочитая идти в бой{49}.

Более и более убеждаюсь, что штаб Николая Николаевича составлен из ничтожеств и неудовлетворительно организован. Левицкий заслужил ненависть не только армии, но и всех своих товарищей по Генеральному штабу, которые не признают в нем даже способности и не доверяют ему. Все распоряжения главнокомандующего исполняются в штабе отвратительно, легкомысленно, чтобы не сказать более. Замечательно, например, что при движении первоначальном в Тырнов Николай Николаевич был поражен роскошностью лугов и, вследствие замечания одного из своих спутников, приказал распорядиться, чтобы накошено было сено и устроены по пути запасы для войск, имеющих проходить впоследствии и возвращаться. Ничего не было сделано, и трава выгорела даром, а кавалерия, артиллерия и обозы уже теперь очень нуждаются в корме. Мало того, чтобы приказать [191] что-либо мимоходом, необходимо наблюсти за строгим исполнением. Исполнительности добросовестной (заглазной) мало на высших ступенях армии. Распределение начальников и офицеров Генерального штаба более, нежели странно.

Гурко успел внушить к себе страх турок (утверждавших, глядя на решительность действий, что он есть никто другой, как я). Он совершил свой поход, имевший единственным результатом захват трех проходов балканских и совершенное разорение болгарского населения к югу от Балкан (в особенности долины р. Тунджи), его наградили генерал-адъютантом и Георгием на шею и затем отослали в Кишинев для встречи гвардейской дивизии именно тогда, когда турки, встрепенувшись вследствии его отступления за Балканы, стараются ворваться в Балканы, взять Шибку и Тырнов.

Полковник Генерального штаба Паренсов употребил всю зиму для изучения Рущука, его укреплений и окрестностей. Он переодевался, ездил неоднократно по всей местности с данным ему болгарином и знает лично каждый кустик. Его отсылают в Сельви, Ловчу и Плевно, разве только потому, что местность ему там совершенно неизвестна, а к Рущуку отправляют офицеров Генерального штаба, вовсе никогда вблизи не бывавших.

Бобриков (полковник Генерального штаба), бывший два раза у меня в Константинополе, изъездивший Болгарию вдоль и поперек, изучивший специально Балканы, отстранен совершенно от знакомого ему дела, употреблен сначала в Бухарест, а теперь отдан в распоряжение Черкасского, у которого он также сидит без дела, считаясь филиппопольским губернатором in partibus infidelium*. Артамонов, бывший также в Константинополе, изучивший в течение 8 лет Болгарию и Балканы, назначен был начальником проводников, но с ним никто не советуется, его записки и сведения кладутся под сукно и зачастую затериваются, и его держат бесполезно при штабе. Парализациею всех умственных русских сил Генерального штаба занимается исключительно Левицкий. Подобных примеров мог бы я пересчитать десяток. Все это порождает [192] апатию, отвращение от дела и службы, разочарование в самых деятельных и благонамеренных офицерах, приводя их, наконец, к озлоблению против бездействия власти высшей. Грустно и тяжело, а положение нравственно безвыходное. The right man is not at the right place*.

Сегодня несколько человек, дельных офицеров, пришли ко мне излить свои сетования на бездействие армии и напрасную трату лучших сил и с чувством и одушевлением говорили мне: «Да удалите же, Николай Павлович, поляков - Непокойчицкого и Левицкого, да переходите на бивак Действующей армии на место первого. Сейчас дело закипит, все одушевятся, и мы дойдем до Константинополя. Иначе конца не видно войне», начинающей надоедать всем. Уполномоченные Красного Креста говорили мне, что после второго плевненского дела раненые громко жаловались на неумелость начальства, отзываясь, что, если они умеют лишь «посылать нас лбы разбивать о турецкие укрепления зря, то это не война, а бесполезная бойня,и лучше как можно скорее ее прекратить!!!» Вот как истрачиваются лучшие силы, лучшие чувства русского народа! Вот как улетучивается самое пламенное, самое святое одушевление! Грех не им, а руководителям. Что же мудреного, что найдутся люди, которые сумеют воспользоваться разочарованием России! Тяжко мне, что мои предчувствия сбываются!

Бывшие доселе битвы с турками убеждают, что тактическое образование войск неудовлетворительно и не отвечает современным требованиям искусства. Начальники частей не умеют вести в дело ни полка, ни батальона, ни роты, ни взвода. Даром тратят людей, недостаточно пользуются местностью и везде хотят взять грудью, лбом об стену и штыком. Вопрос обращается в механическую задачу: сколько нужно человеческих лбов для преломления стены известной толщины? Искусства военного нет. Если и преодолевается противник, то единственно доблестью, беззаветною храбростью, удивительною выдержкою простого русского солдата. Разумеется, есть исключения и весьма почтенные. Но желательно, чтобы были исключения лишь в обратном смысле. [193]

Пехотный солдат у нас так нагружен, что не может двигаться и уравнять свои силы с противником иначе, как побросав все свое имущество. Огромный недостаток, что наш солдат лишен лопаты, средства укрыться от выстрелов на занятой позиции... Турки всегда имеют при себе шанцевый инструмент (оставляемый у нас в обозе) и сидят за укреплениями через несколько часов после прихода на какое-либо место. Наши солдатики утешаются, труня над турками, что они «крысы, прячутся в землю», «пусть-ка выйдут на чистое поле, тогда увидим, как мы их искрошим», - прибавляют они. Дело в том, что нынешний бой - не средневековый поединок и не наш кулачный бой. Турки будут окапываться подобно всем европейским армиям, а мы, пренебрегая этим средством, будем терять даром цвет нашей армии самым глупым образом!

Получено известие, что Сулейман с 40 батальонами собирается третий день атаковать Шибку. Деревню Шибку он уже сжег и приблизился к нашей позиции, занятой начальником Болгарского ополчения генералом Столетовым с 20-ю ротами и болгарами. Дай Бог им счастья. Горько будет, если турки отнимут у нас Шибку и будут угрожать Тырново. Опасаюсь предприимчивости Сулеймана, у которого горные войска, три года сряду боровшиеся с черногорцами и умеющие лазить по горам, как козы. Могут обойти наших по неведомым тропинкам! Из Беброва наш отряд отступил при приближении турок по милости неспособного генерала Борейши (смененного уже по просьбе главнокомандующего) на позицию по направлению к Златарице (к Тырнову). Радецкий подошел с подкреплениями, и оказалось, что у Боброва (которое тотчас же и было сожжено) одни лишь башибузуки и черкесы, а регулярных войск нет. По сведениям, ожидают наступления Мехмеда Али со стороны Осман-Базара на Тырнов (тут стоит 11-й корпус в укрепленной позиции) одновременно с нападением на Шибку и движением турок из Ловчи и Плевна.

Осман-паша получил вчера подкрепление из 15 батальонов. Наши - 4-й и 9-й корпуса - обложили Плевно с восточной и южной стороны от Vrbna (Врбица) через Пелишат в Богот. Главная квартира Зотова в Порадиме. Кавалерия (4-я дивизия и бригада 9-й дивизии) охватывает Плевно с юго-запада, занимая дорогу в Ловчу и имея полк близ Софийской дороги. Аванпосты наши на ружейный [194] выстрел от турок. Румынская дивизия подошла к Плевне с севера от Никополя. Сегодня переходят Дунай 7 кавалерийских полков, которые завтра должны перейти р. Вид и подойти затем к Плевно с запада вместе со своею пехотою и артиллериею. Английский корреспондент, сейчас у меня бывший, утверждает, что турки выйдут из Плевно одновременно с нападением на Шибку и постараются прорвать нашу слишком тонкую линию обложения, пользуясь, что у нас нет резервов.

Около Ловчи - в 8 верстах - у Гоглава стоит Скобелев с Кавказскою бригадою, конною батареею и пехотным] бат[альоном]. На пути из Сельви к Ловче - бригада пехоты под начальством Святополк-Мирского; князь Имеретинский со 2-й пехотной дивизией повернули в Тырново в резерв для дальнейшего направления по надобности. Этой дивизии приказано было идти в Плевно. Государь смотрел ее здесь пред самым выступлением, но получение телеграммы о скоплении турок близ Шибки побудило двинуть дивизию прямо со смотра в другую сторону. Очевидно, что решительное должно произойти на этих днях. Дай Бог счастья и уменья. J'étais tout honteux d'avoir eu la fièvre à Biela, mais aujourd'hui je suis justifié à mes propres yeux: tout le monde passe par la fièvre ou la dyssanterie. Adierberg qui se vantait hier encore d'y avoir échappé - se trouve indisposé (bien plus faiblement) de la même façon. Ce qui est remarquable c'est que notre Christo (1'homme à moustaches), en Bulgarie, a passé par la fi#232vre, est devenu maigre et faible. L'empereur s'est remis, grâce à Dieu. Il me semble qu'on attend seulement quelques succès éclatants pour quitter, peut être, provisoirement, le théâtre de la guerre, en laissant le commandant en chef seui, libre de ses mouvement*. [195]

В таком случае мы можем скоро свидеться, друг мой Катя, и признаюсь, это будет счастливейшим днем моей жизни. Я, разумеется, готов вернуться сюда, если найдут мне действительно полезное употребление и если дело будет близиться к развязке, в которой я обязан принять участие. Я предупредил главнокомандующего, что в ночь с 11 на 12 августа (от 11 час. вечера до 3 час. утра, смотря по долготе местности) будет очень продолжительное полное затмение луны. По моему мнению, можно воспользоваться суеверием турок для производства нечаянного нападения ночного, тревоги и замешательства.

Сейчас получено известие, что Сулейман атаковал вчера яростно в 7 час. утра нашу позицию в Шибкинском проходе, но был отбит с фронта. Тогда он двинул в обход на оба фланга две колонны по горным тропинкам, как я и ожидал. Навстречу пошел из Тырнова Радецкий с своей бригадой и стрелковою (которая была у Гурко и заморена, но отлично себя показала везде). Дай Бог, чтобы опрокинули турок, а то будет плохо. Дивизию Имеретинского (2-ю) остановили у...* и одну бригаду направили на Сельви, а бригада, там стоявшая, пошла также на защиту балканских проходов.

Только что был у меня корреспондент «Daily News» (военный) Forbes. Он уверяет, что Осман получил вчера подкрепление в 15 батальонов из Софии и что также собирается перейти в наступление. Forbes превозносит наши войска, личную доблесть и любезность наших офицеров.

Ты можешь себе представить, как тревожно провожу я минуты ожидания развязки боя у Шибки. Ночь великолепная, тихая, теплая. Луна в полном блеске. Весь бивак на обеих покатостях оврага освещен чудным светом и виден, как на ладони. Чу... Прозвучала труба. На нашей стороне раздались дивные звуки гимна «Коль славен наш Господь в Сионе», а с противоположной стороны долетают отголоски «Боже царя храни». Только что утихли беззаботные, разудалые солдатские песни. Что за смешение ощущений, впечатлений, мыслей! Но мне все любо в эту минуту, потому что фельдъегерь заглянул в мою палатку и, зная мою заботу, весело пробормотал: [196] «Флигель-адъютант приехал, не ложитесь, постараюсь достать вам поскорее письма и их принесу». Чуть не расцеловал я доброго соседа, вскочил и стал ходить по палатке, как зверь, запертый в клетке тесной. Наконец, принесли твое письмо (? 29) от 5 августа, моя ненаглядная жинка. Дмитрию передал твое спасибо. Допрошенный мною, он покаялся, что написал еще 25-го жене своей о моей лихорадке. Так вот как узнала ты то, что я хотел от тебя скрыть до полного выздоровления. Я опасался, что ты заметишь перемену в почерке, ибо 25-го я еще был очень слаб и трудился над выделыванием букв, а рука тряслась. Матушка моя тотчас подметила и догадалась. Странное психическое явление: отец, так нежно нас любящий и сохранивший юношескую впечатлительность и пылкость воображения, стал беспокоиться о моем здоровье и вообразил себе, что я в лихорадке, как раз в день, когда я заболел!

Боткин с величайшим вниманием и старанием за мной ходил. Один изъян - он напичкал меня разными лекарствами, и я опасаюсь, что наша гомеопатия теперь на меня долго действовать не будет. Глаза мои в исправности, но когда настанут холодные ветра и сырость, гомеопатия понадобится. Матушка, вероятно, может указать мне, что именно нужно принять, чтобы положить основание новому действию гомеопатических средств et rompre le charme de la cuisine latine dont je suis saturé*.

Напрасно полагаешь ты, что брат Павел приедет скоро в Казатин с гусарами. Он остается пока в Царском полным хозяином для сформирования новых двух эскадронов (набора людей и лошадей) и разве потом лишь догонит полк.

Вот до чего дожили - ты желаешь, чтобы успокоиться - чтобы я дежурил! Хорошо! Пароксизмы лихорадки не возобновлялись с 23-го числа, и я, по совету Боткина, остерегаюсь до 21-го дня после последнего явления лихорадочного, набираясь лишь силами. Дежурный может быть послан за 50 верст верхом и попасть под дождь и т.п. А тебе хочется, чтобы я поскорее в эти проделки пустился! Спартанка, нечего сказать. Шутки в сторону - я [197] возобновлю свое дежурство 14-го, то есть когда пройдет срок, когда возобновление лихорадки возможно. Верхом я уже ездил, правда, недалеко - к главнокомандующему.

Не понимаю, почему ты беспокоишься, что 3-го еще не получила ответа на свою телеграмму. Вот претензия женская. Всего одна нить телеграфная, и телеграммы государя в Петербург зачастую ходят 3 дня. А тут ты бы желала получить ответ в несколько часов. Все политические и военные телеграммы должны быть приостановлены, пока ты не получишь ответ! Не правда ли?

Спасибо тебе, душа моя Катя, за сердечные слова твои и добрые чувства. Но как можешь ты надеяться, что я буду равнодушно относиться к совершающемуся в нашей армии вокруг меня и не «кипятиться?» Где я достану токайского вина? Здесь и курицу часто с трудом достанешь.

Благодарю за хозяйственные объяснения. Ты говоришь, что не предвидела получения денег, пока хлеб новый не продастся. А аренды? За Чернявку, Плисково, за Немиринцы и мельницу круподерницкую немало денег получится. Мельников справедливо ожидает, что я не совсем доволен, что все доходы «ухнули», как ты выражаешься в мнении. Тогда только по головке поглажу и спасибо скажу, когда чистый доход представит почтенную цифру. Арендные статьи по нашим киевским имениям представляют почтенную цифру 20 тыс. руб. с маленьким хвостиком. Ты ничего не пишешь мне касательно ограждения твоего по участию во взысканиях казенных с арендатора. Как оговорено в контракте и какие приняты меры для предупреждения неожиданных убытков?

Ты мне ничего не писала о Дубровском. Он все обещает, а до сих пор положительных результатов мало. Он предлагал мне какое-то имение купить. Переговори с ним.

Дела с братьями нашими благополучно кончены, и теперь все бумаги наши свободны. Благодарю Бога, что удалось мне отстранить неприятности с родными и любимыми братьями, семейная связь наша мне дороже всего на свете, и ты знаешь, как опасался я ее ослабления.

Дмитрий махает рукою, когда я ему говорю о необходимости запастись ему фуфайками и шерстяными носками. [198] «Успеем», - все твердит он, очевидно, не теряя надежды, что обойдется без зимней кампании.

Вчера и сегодня удивительно жаркие дни. Не менее 29° в тени и никакого ветра. Со вчерашнего числа сплю в палатке, ибо в сарае от духоты и спертого воздуха не спится. Вот тебе лучшее доказательство, что я снова втягиваюсь в бивачную жизнь, под холстиною и, стало быть, на здоровом положении. Боткин находит лишь то, что у меня нервы раздражены, и все норовит (да я еще не поддаюсь) угощать меня лавровишневыми каплями с разною примесью. Да как не быть моим нервам натянутыми донельзя? Посуди сама.

Сегодня с утра был я у главнокомандующего, и посыпались телеграммы и конные ординарцы-офицеры со всех сторон (один успел лишь доскакать до палатки Николая Николаевича, и его лошадь -отличная - растянулась мертвая; она скакала через силу, пока сидел всадник, и как только он соскочил, рухнулась на землю, совершив свой долг до конца. Ведь это тоже поэзия).

С 7 час. утра (9-го числа) ожесточенный бой кипит у Шибкинского прохода. Турки лезут отчаянно, несмотря на отбитые атаки. К Столетову, командующему 5-ю болгарскими дружинами, подоспел Дерожинский с бригадою 9-й дивизии. Орловский полк (взявший Шибку) защищает укрепление вместе с болгарами, а Брянский полк стал западнее на высоте св. Николая, командующей Шибкой и куда лезли турки в обход. Сулейман не унывает. У него взорвали на воздух (у нас были заложены мины с 5-ю фунтами динамита) два батальона, на их место тотчас же бросаются новые таборы. Любая европейская пехота призадумалась бы, а турок ничто не останавливает, они с ожесточением идут напролом. Минута решительная, трагическая. Сулейман идет в обход левого фланга, где вблизи позиции нашей, на беду, дорога, заходящая во фланг и тыл и по которой везут на быках турецкие орудия. После заката происходит яростная атака на наш левый фланг. Турки отбиты, но продолжают обходить и подкрадываться ночью, хотя потеряли в течение дня до 5 тыс. чел. Сулейман - человек энергический, а войска его - обстрелянные в горной войне в Черногории и Герцеговине. Турки понимают, что эта борьба на жизнь и смерть и что им нужно попытаться отбросить нас из Балкан к Дунаю до прибытия подкреплений, то есть в течение [199] месяца. Столетов и Дерожинский оба телеграфировали вместе, что знают, что будут окружены в течение дня, но ручаются, что войска будут защищаться до последней крайности. Нужны подкрепления, и каждый день дорог.

10-го на рассвете пошел к Шибке Радецкий с 8-ю батальонами, в том числе стрелковая бригада, но им нужно пройти по этой жаре около 60 верст и тотчас вступить в бой. Страшно подумать, если силы изменят нашим славным солдатикам! Очевидно, что турки все ставят на карту и действуют по обдуманному плану, ибо из Ловчи тронулся с 20-ю батальонами Хафиз-паша на Сельви и Габрово. Князю Имеретинскому приказано спешить с 2-й пехотной дивизией к Сельви ему наперерез, но ему нужно пройти 28 верст, почти столько же, сколько Хафизу, который выступил раньше. У нас надеются, что Скобелев с казачьей бригадой будет гарцевать около Хафиза и мешать ему идти и что он будет поддержан бригадою Зотова, направленною также наперерез Хафизу. Но бригада может опоздать, а Скобелев слишком слаб, чтобы озадачить турок. Ну а как Осман-паша рванется из Плевно с 30 или 40 тыс. также к Сельви и прорвет нашу тонкую линию? Бригаде 14-й дивизии, стоявшей в Сельви, приказано идти к Габрову на помощь Радецкому. Надеются, что командир догадается дождаться прихода 2-й пехотной дивизии (Имеретинского), которая должна заместить бригаду на занятой ею выгодной позиции. В эту войну наши генералы уже столько глупостей наделали, что того и смотри, что выйдет недоразумение и бригада уйдет прежде, нежели прибудет Имеретинский. Тогда путь свободен для Хафиза, а он дельный и предприимчивый.

Ты видишь, сколько дум и беспокойства меня осаждают, и как тут «махнуть рукой» мне на все, происходящее перед моими глазами. Резерва у нас нет и мы стоим здесь с одною Киевскою стрелковой бригадой, ожидая, что через 5 дней соберется 3-я дивизия. Затем дней 15 пройдет, прежде чем начнут подходить другие подкрепления. Ну а если - чего Боже сохрани - Сулейман одолеет наших, то положение станет поистине критическое. Придется отзывать и наследника, и Владимира Александровича из-под Рущука и Разграда, стягиваться, отбиваться (а не наступать), отдавая на жертву болгар, в нас веровавших, и, пожалуй, уходить с императорской Главной [200] квартирой за Дунай!! Ты легко себе представишь, как все это мне горько и тяжело. Авось Бог поможет и выручит нас, ополчившихся за правое дело. Помнишь ты, как я опасался войны и предпочитал мирное разрешение, когда минута благоприятная (в прошлом году) была пропущена? Хотелось мне избегнуть жертв и посрамления, и я предпочитал всю тяжесть на своих плечах вынести, пока снова представились бы благоприятные обстоятельства, которыми у нас (по милости канцлера) не сумели воспользоваться.

Спасибо Дондукову за посещение. Ночевал он у вас? Накормили ли и напоили ли вы его? Надо тебе завести на такие случаи водку и наливки. Сказали ли ему, что я тоже желал бы видеть его в голове наших кавказцев? Понравилась ли ему наша усадьба?

Спасибо Леониду за письмо, грамотнее написанное, нежели прежние. Сообщите мне подробности об экзаменах, и пусть дети сами мне отдадут по-своему отчет.

Граф Муравьев (Красный Крест) уезжает в Систово, чтобы доставить разные припасы раненным в Шибке и т. п. на пути их следования к Дунаю. Он зашел ко мне, и я воспользовался его предложением, чтобы исполнить твое приказание, заказав доставку мне двух бутылок токайского (хотя ты знаешь, что я очень не люблю на себя расходовать). Касательно зимовки вашей я тебе отвечал подробно, соглашаясь с благоразумным предположением твоим основаться пока в Киеве в гостинице, если не найдется меблированный дом и [если] найдете необходимого вам гомеопата. Спокойствие и удобство нашей добрейшей матушки, а равно ее здоровье меня очень озабочивают. То ли бы дело быть ей молодцом, как обещала мне!

11 августа

Нелидов тебе усердно кланяется. Татищев венский отправился к Скобелеву и зачислен в кубанские казаки. Великий князь Сергей Александрович отозван от наследника и останется при государе. Его палатка помещается в садике около самого двора, на котором разбита моя. Зловоние начинает нас одолевать. Явился профессор варшавский Попов, занимающийся специально дезинфектациею, [201] и стал поливать канавки близлежащие какой-то кислотою, распространяющей запах креозота.

Я оживаю... Ура! Сейчас получено известие, что 10 яростных атак Сулеймана отбиты от Шибки. Наши подпускали турок на самую близкую дистанцию, выдерживая молча огонь, чтобы не растратить патроны и снаряды, и открывали огонь в упор. Потери турок велики - до 6 тыс., наших убито 60, ранено 200 (вот разница быть обороняющимся), но защитники страдают от жажды и страшного утомления (воды нет в горах). Подкрепления Радецкого (14-я дивизия и стрелки) подошли к Габрову. пройдя одни - 45 верст, другие - 60. Вышла голова колонны в 3 часа ночи, а пришла лишь в час ночи. Радецкий даст им отдохнуть и пойдет выбивать турок из гор под ночь. Дай Бог, чтобы был окончательный успех и наши не погорячились. Турки строят батареи и траншеи в 600 шагах от наших. Имеретинский поспел в Сельви, и турки из Ловчи остановились и не решились продолжать наступление. All right - пока Сулейман впрочем не унывает, и к нему подходят подкрепления, но атаки его уже значительно ослабели. Если удастся овладеть его траншеями и сбросить с гор в долину, тогда лишь полная победа.

Целую вас всех, а тебя, мой друг милый, обнимаю тысячекратно. Детей благословляю. Поскупилась добрая матушка на письмецо! Неужели опять нездорова? Мой привет Екатерине Матвеевне и сожителям. Прости, записался и теперь лишь спохватился, что 7 листов вышло. Так бы и не оторвался от беседы с тобою, но обещаюсь быть экономным на бумагу и писание впредь.

Пусть дети кричат «ура!» генералам Дерожинскому и Столетову, защитникам Шибки. Болгары дрались, как львы, по отзыву всех.

? 27

Без дневника

? 28

12 августа. Бивак у Горного Студеня

Хочется писать тебе, друг мой Катя, а как-то перо вываливается при мысли, что наша корреспонденция уже не обеспечена и подвергается всем случайностям и замедлениям [202] почтовых сообщений. Сегодня ночью вы, вероятно, любовались, как и мы здесь, полным и продолжительным лунным затмением, бывшим здесь с 12 час. 10 мин. до 1 час. 50 мин. Лишь на это время турки прекратили свои яростные атаки и страшный огонь на Шибке. Четвертый день идет ожесточенный бой горсти наших храбрецов с многочисленным и молодецким войском Сулейман-паши, они не уступили еще ни пяди земли, но выбиваются из сил, страдают недостатком воды и патронов и начали, в особенности со вчерашнего числа, терять много убитыми и ранеными, находясь под перекрестным огнем, от которого укрыться в Шибке трудно. Князь Вяземский (между прочим), бывший лейб-гусар и начальник бригады болгарской, ранен в ногу навылет, но не опасно. К стыду нашего артиллерийского ведомства три орудия 2-й батареи, стоящей в укреплениях, раздуло, и они сделались негодными в самое нужное для защитников время.

Вчера вечером турки уже врывались несколько раз в укрепления, но были выбиты нашими, причем болгарские дружинники, не имея патронов и с испорченными ружьями (Шаспо, купленные у пруссаков нашими славянскими комитетами), кидали в турок каменьями, изобилующими на Шибке. В последний раз турки были выбиты из нашего укрепления подоспевшими из Габрова на казачьих лошадях стрелками. Я уже писал тебе, что голова стрелков, сделав громадный переход при утомительной жаре, добралась вчера лишь в час ночи до Габрова. Отсталые дошли в 5 часов. Радецкий хотел дать им вздохнуть, поесть и выспаться до вечера, но с Шибки так усиленно просили о подкреплении, что уже в 11 час., в самый сильный жар, двинули бедных стрелков (се sont de veritable héros légendaires*. В 6 час. пополудни добрались лишь они до вершины, на которой находится Шибка, подняли дух защитников и тотчас же вступили в дело. Часть бросилась выбивать турок, одолевавших гарнизон, другая стала на позиции (она занимает 2½ версты протяжения), а всегда отличавшийся 16-й батальон стрелков ударил тотчас в штыки на правом фланге (где стоит Брянский полк) и выбил турок с занятой ими близ водяного источника горы. К ночи подошла к Шибке вся 2-я [203] бригада 14-й дивизии, а на рассвете прибыл Волынский полк, дошедший до Габрова в час ночи.

Как только кончилось затмение лунное, возобновился огонь и атаки турок, получивших значительные подкрепления и пускающих в дело все свежие силы. Насчитывают, что у Сулеймана теперь до 60 тыс. чел. Сегодня вечером подойдет последний полк 14-й дивизии (Минский), и затем уже нет у нас резервов для Шибки, а Сулейман так настойчив и упорен, что будет держаться на высотах до последнего своего солдата. Я в самом тревожном и натянутом состоянии. Ничего делать не могу. Возьму книгу, читаю и ничего не понимаю - мысль блуждает в Балканах. Последнее известие было, что мы перешли на правом фланге позиции в наступление. Помоги Бог!

Третьего дня уже атаковали аванпосты 13-го корпуса (наследника). Наши отступили пред значительными силами, но ночью Ган (корпусный командир) с 1-ю дивизиею (Невский, Софийский полки и 1-й полк дивизии Баранова) опять завладел авангардною позициею и выбил турок. Вчера весь день дрались, и турки три раза возобновляли атаки. К вечеру утомленные войска наши отступили к главной позиции (Поп-Кёй), став у Султан-Кёй. Очевидно, что это Мегмед Али, желающий угрожать Тырнову с востока и занять наследника, чтобы помешать отправлению подкреплений против Сулеймана.

Сегодня уже в 10 час. утра было 29° в тени.

Если Сулеймана разобьют и сбросят с высоты, то все устроится - рукою Провидения - к лучшему. Он сам расстроит своим упорством всю свою армию. Необходимо одно - преследовать ее остатки до совершенного расстройства и бегства. Если у нас сумеют выдвинуть вовремя кавалерию в долину Тунджи, тогда дорога в Адрианополь будет очищена, и нам останется не упускать дорогой минуты и золотого времени, как мы это делали до сих пор. Да умудрит Господь главнокомандующего.

Получена телеграмма Радецкого, что 12-го числа до вечера дело ограничивалось жаркою перестрелкою, но у нас много убитых и раненых (в том числе генерал Драгомиров, раненный в ногу неопасно, но в самую нужную минуту, когда его дивизия вступала в дело и на него больше всех генералов рассчитывали!), и наши резервы вводятся мало-помалу в дело, растрачиваясь без решительного результата, который может быть добыт лишь [204] наступлением наших войск. Оборот боя мне не нравится. Дело затягивается. Турки собираются с силами, а наши крайне утомлены без пищи, без сна и при постоянном напряжении всех сил в течение 4-х суток. Боже избави от несчастья. Болгары несут воду, жертвуют вина нашим солдатикам на Шибке (более 50 ведер водки принесли), наконец, Красный Крест прислал вина (53 ведра) на укрепления. Авось силы защитников поддержатся. Неизвестно еще, чем кончится наступление Мегмеда Али на наследника. Турки положительно собираются нас оттеснить за Дунай до прибытия гвардии.

Сегодня ожидается фельдъегерь, еще проехавший через Казатин, но это последний. Все будут они ныне проезжать чрез Варшаву и Галицию. Я тебе о том телеграфировал и надеюсь, что ты получишь своевременно. Зуровы могут нам пособить, они теперь одни на пути курьеров.

Вчера был у меня Качановский, посаженный Черкасским в комиссию, которой поручено составлять законы и судебную организацию для Болгарии. Надо его и нашего Шаховского послушать касательно деятельности и проделок Черкасского и его ближайших помощников - Аиучина, Домонтовича и Соболева! Караконовский также попался в лапы нашему приятелю, и он его гоняет и в хвост, и в голову, поручая устраивать госпитали, делать закупки в Вене и пр. Хомяков (сын поэта), присланный в помощь Черкасскому Московским славянским комитетом по делам комитета с деньгами, не выдержал. Из приятеля и почитателя Черкасского сделался противником и уехал в Москву, говоря, что нет никакой возможности подчиняться дикому произволу псевдолиберала. Черкасский ко мне заходит, и, действительно, его самоуверенности и самообольщению нет пределов. Все от него должно исходить, он не допускает ни мысли, ни воли в ком бы то ни было из подчиненных и обратился во всезнающего тирана-бюрократа. Удивительное превращение! Вот как по салонным разговорам и общественным отношениям нельзя судить о людях!

На государя жалко смотреть. Он нервен, похудел и не спит по ночам от душевной тревоги. On le conit. On deviendrait nerveux à moins!* [205]

14 августа

Сегодня я дежурный и еду с государем верхом к обедне. Лучшее доказательство, что я совершенно на здоровом положении. Впрочем, вчера минул 21 день после последнего пароксизма, и Боткин оказался правым, утверждая, что лихорадка моя не вернется и что я могу ею заболеть лишь в таком случае, если заново заболею. Вообще Боткин -умный, хороший и добросовестный человек. За мною он ходил с одушевлением.

Был сейчас у меня военный корреспондент «Daily News» Forbes (Macgahan, твой знакомый, расшиб себе ногу так, что останется хромым). Он пробыл в Шибке 12-е число с 5 час. утра до 7 час. вечера и прискакал сюда верхом, загнав лошадь до смерти. Он спешит в Бухарест, чтобы первым дать известие об отбитии нами 19 яростных атак турок. Я его водил и к государю, и к великому князю главнокомандующему. Он положительно в восторге от наших солдатиков, а равно и хвалит болгар. При нем до тысячи жителей и мальчиков габровских разносили под градом пуль воду нашим войскам и даже застрельщикам передовой цепи, а также и уносили раненых с полным самоотвержением.

Драгомиров едет в Кишинев (пуля попала ему с внутренней стороны под коленкой и ранила в то же время офицера Генерального штаба Мальцева, стоявшего подле генерала) и надеется, что чрез б недель будет снова в голове своей дивизии. Forbes говорит, что перед приходом Радецкого наши, расположенные в Шибкинской седловине, окруженной командующими высотами, были почти совсем замкнуты турками, поставившими батареи (две на левом фланге и одну на правом), бившие в фланги и даже в тыл защитникам укреплений. Стрелки линейных войск и бесчисленное число черкесов и башибузуков засели на деревьях и в кустах на командующих высотах в 600 и 500 шагах и били на выбор. Этому обстоятельству нужно приписать большую потерю офицерами. Forbes считает, что у нас выбыло из строя в 4 дня до 2 тыс. чел., но что потери турок несравненно значительнее. Он полагает, что своими упорными атаками Сулейман расстроил 50 батальонов, находившихся в его распоряжении. После полудня 12-го наши перешли в наступление. Стрелки выбили турок с высоты на правом фланге, а два батальона [206] Житомирского полка два часа сряду ходили в атаку на высоты левого фланга; наконец, Радецкий взял две роты того же полка и сам повел в штыки на командующую высоту, с которой житомирцы накануне могли сбить турок. Цель была блистательно достигнута, но тут мы потеряли немало людей. Турки, вытащившие орудия на быках и потом на позицию на людях, свезли их, и когда англичанин уезжал с Шибки, он считал позицию нашу обеспеченною, а турок - отступившими в долину Тунджи. В числе анекдотов, им рассказанных, упомяну об одном: 9-го, 10-го и 11-го защитники Шибки были без теплой пищи, варить было невозможно и некогда; доставлять похлебку из Габрова пытались, но безуспешно, ибо крутой подъем на гору заставлял выливаться из котлов приготовленную пищу. 12-го стали варить за укреплениями с тем, чтобы люди разносили в котелках на позиции, но пули турецкие щелкали беспрестанно по большим котлам кухни и ранили нескольких кашеваров. Когда пули сыпались в похлебку, солдаты, не смущаясь, острили, приговаривая: «Вишь ты, как турка за нас старается, соли подбавляет». К сожалению, на другой день, то есть 13-го, турки возобновили форпостную атаку с новою яростью и послали 20 батальонов в обход левого фланга по ближайшему проходу. Подробности еще не известны, но весь день кипит яростный бой, и страшная канонада слышалась в Габрове. К сожалению всех храбрый и умный генерал Дерожинский (начальник бригады) убит. Столетов еле жив и неутомим, он очень богомолен и часто крестится. Над ним трунили, а теперь все удивляются его энергии и непоколебимому мужеству.

Захваченный в плен египтянин заявил, что сам султан в Адрианополе и приказал взять Балканы во что бы то ни стало. 15-го - день его рождения, чем и объясняется возобновление атак. 19-го будет день его восшествия, и надо чего-нибудь ожидать в этот день.

На подкрепление Радецкого посланы отсюда стрелковая бригада (Киевская) и бригада князя Имеретинского из Сельви. Последняя может придти сегодня вечером (14-го), а первая - 16-го. На наследника вчера не возобновляли нападения, а турки укреплялись. Я боюсь, что все это имело лишь целью замаскировать дорогу из Осман-Базара в Тырново, куда и бросится Мегмед Али. [207]

Фельдъегерь доставил мне, ненаглядная жинка, письмо твое от 8 августа (? 31). Не понимаю, как не получила ты еще наших телеграмм от 3-го (Адлерберга, Боткина, Нелидова и мою). Полагаю, что если бы ты получила, то упомянула бы. Много правды в том, что ты говоришь о внутреннем потрясении и о среде, в которой нахожусь. Но от этого не легче. Горько и тяжело моему русскому сердцу. Начинаю думать, что после окончания войны заветные мечты матушки нашей распространятся до такой степени, что, пожалуй, и осуществятся. Я не буду бороться против, но будет ли лучше впоследствии - сомневаюсь. Всего не напишешь, что осуждать подлежит и что на мысль приходит. Теперь же приходится сокращать мои письма, пока не установится верное сообщение.

Мольтке, говорят, осуждает кампанию, замечая совершенно справедливо, что с нашею материальною частью и великолепною армиею виноваты главные распорядители и генералы, которых у нас не заметно. Княгиня Шаховская была в Зимнице и вступила в какие-то препирательства с военным ведомством. Больные ее очень хвалят, а чиновники не нажалуются. Теперь где она, постараюсь узнать.

Тезку своего забыл поздравить своевременно. Непростительно, расцелуй его за меня. Очень тронут письмецом Екатерины Матвеевны. Вырази ей мою признательность и сожаление, что не пожил с ней в Круподерницах. Целую ручки у нее и добрейшей матушки. Обнимаю тысячекратно тебя, моя жинка, и милых деток. Да сохранит и благословит вас Господь. Твой верный любящий муж и друг неизменный Николай

15 августа

Следовало бы закончить письмо, но «сердце не каменное», и благо фельдъегерь оставлен еще на сутки - не утерпел. Вчера завтракали мы после обедни у главнокомандующего, и туда принесли две телеграммы утешительные. Одну из Николаева о подвиге парохода «Константин», вошедшего в Сухумскую гавань, защищенную турецкими броненосцами и сильными укреплениями с гарнизоном. Пароход наш стрелял по городу и спустил свои [208] 4 миноносных катера. Тремя минами нашими взорвали или, лучше сказать, потопили большой турецкий броненосец, причем турецкие катера дрались с нашими (желая их не допустить до броненосца) на веслах. «Константин», совершив свое дело и видя, что турецкая эскадра собирается пуститься за ними в погоню, собрал свои катера и ушел без потери в Ялту, откуда и донес по телеграфу. Турки от него отстали. Другая телеграмма с Кавказа. Лорис-Меликов отбил нападение Мухтара, нанеся ему большие потери. У нас ранены храбрый Чавчавадзе и Комаров.

В Шибке продолжалась вчера стрельба. C'est du marasme militaire . Теперь необходимо принять решительные меры и перейти в наступление против Сулеймана, чтобы воспользоваться расстройством его батальонов и прогнать его одним ударом с обходным движением кавалерии к Адрианополю. Il faut absolument trapper un grand coup et l'apathie de 1'Etat-major me met au désespoir. Oh, que j'aurais voulu avoir dans ce moment 20 escadrons à ma disposition. Je jure que - avec 1'aide de Dieu - j'aurais balayè Suleiman et son armée - 1'unique armée qui se trouve sur la route de Constantinople!**. Иначе я опасаюсь конечного результата. Мы даем туркам время всем запастись, все сделать, все подвезти. Полк за полком вводим в дело, в перестрелку, в продолжение которой теряем массу офицеров и... лучших. Части расстраиваются, дух погибает, а турки собирают свежие силы. Каково мне тут сидеть и все видеть, все предвидеть и чувствовать свое бессилие на пользу любимого отечества. Со мною говорил сегодня долго начальник III Отделения Мезенцов, и душа изныла, слушая его отчаянные речи о будущем России, о неминуемом ее распадении!!! Ноже милостивый, да где же у нас люди, верующие в твою помощь, в силу Креста и в будущее славного православного народа!? [209]

Я ездил сегодня на рыжем, поправившемся в Горном Студене. Христо попортил рот и Ададу, и Али. Они оба махают головой, тянут и несут. Государь пустил галопом в гору, и Али рвался всех перескакать, покрывшись мгновенно мылом! Надо будет мне самому проезжать своих коней, чтобы их снова угомонить.

Сейчас видел я уполномоченных Красного Креста и спрашивал их о княгине Шаховской. Все восхваляют ее деятельность. Она в Зимнице. После Плевно ей пришлось в один день за 2 тыс. раненых ухаживать. Доктора выбились из сил с 6 час. утра до 10 час. вечера и пошли спать, а она продолжала с сестрами перевязывать и кормить голодных раненых до 3 час. ночи.

Да будет тебе известно, что один курьер в неделю (с посылками, выезжающий в пятницу) будет направляться по-прежнему чрез Казатин. Таким образом раз в неделю ты всегда будешь иметь возможность писать ко мне, тогда как я лишен прямого сообщения.

Сегодня, в день Успения, не полагается обедня в высочайшем присутствии! Но я пойду в полевую церковь. J'ai le coeur navré après tout ce que j'ai vu et entendu à 1'Etat-major de 1'armée*.

Вообрази, что у нас до сих пор положительных и обстоятельных сведений о продолжающемся в Шибке бое нет. Радецкий телеграфирует кратко и желчно. Читаются телеграммы какого-то телеграфиста (с немецкой фамилией), сидящего в Габрове и передающего главнокомандующему все слухи от лиц, выходящих из боя. Третьего дня торжественно читали пред обедом у государя присланную от главнокомандующего телеграмму, в которой говорилось, что денщик такого-то рассказывает то-то, а денщик такого-то офицера - то-то. Более обстоятельные сведения доставили лишь очевидцы-адъютанты, корреспонденты и пруссак-майор Лигниц, бывший полторы сутки в деле с стрелковою бригадою и вчера прибывший в Главную квартиру. Я заметил Непокойчицкому, что когда происходит такой продолжительный и решительный бой, когда у нас выбыло из строя уже 2 тыс. храбрецов, безучастное отношение Главной квартиры [армии] [210] и императорской странно, чтобы не сказать чего другого, того, что у меня на языке. В штабе главнокомандующего более 100 офицеров, в императорской квартире много флигель-адъютантов и генералов. Все мы готовы устроить очереди, чтобы ежедневно один из нас - или адъютанты или ординарцы - приезжали из Шибки с положительными и достоверными известиями. Затем спросил меня жертвенно Непокойчицкий: «Все узнаешь своевременно. Там корпусный командир. Он сумеет распорядиться». Оказалось из дальнейшего разговора, что, простояв месяц на Шибке, штаб не потрудился сделать план местности, тогда как у Лигница был отличный кроки. Непокойчицкий утешает, что предполагалось впоследствии начать съемку с Балкан. По отзыву Лигница и американца, положение наших войск неутешительно. Турки сидят в лесу, даже на деревьях, и осыпают пулями наши позиции и, в особенности, дорогу, ведущую на укрепления (300 сажен). Мы терпели огромные потери, а туркам (после отбитых штурмов) не наносили почти вреда. Нет причины, чтобы такое положение невыгодное не продолжалось недели! Чего легче, как прикрыть дорогу от турецких пуль. Пусть подходящие войска заберут с собою из Габрова (по пути) по одной фашине на каждого солдата. Придя на позицию, из этих фашин сейчас можно устроить прикрытый путь и дать возможность нашим стрелкам безопасно отвечать туркам и их отогнать. «Ларчик просто отпирался». Сделав это замечание, я, наконец, спросил у Непокойчицкого в присутствии главнокомандующего: «Неужели у вас нет сапер в Шибке (в армии три батальона), которые устроили бы закрытия и помогли нашим войскам делать то, что турки делают на каждом занятом ими пригорке - ложемент батареи?» Я узнал, что вечером Николай Николаевич приказал 4-й батальон сапер направить в Шибку. Давно бы. А мы 6-й день там деремся и губим войско!

Замечательно, что когда я передал Милютину странный разговор мой с Непокойчицким и выразил негодование ввиду апатии людей ответственных, Дмитрий Алексеевич (рекомендовавший Непокойчицкого в начальники штаба и даже в главнокомандующие) не вытерпел, и у него соскочило: «Неужели вы еще не потеряли надежду разбудить этого человека? Если бы я его прежде не знал за честного, хорошего человека, то, право бы, повесил [211] собственными руками, как предателя». Факт знаменательный - прежние приятели не говорят между собою, и Главный штаб армии смотрит на императорскую Главную квартиру, а в особенности на военного министра, как на своего злейшего врага. Прискорбно, а недавно было сказано при многих свидетелях, что штабу армии приходится бороться с главными неприятелями - турками и императорской Главной квартирой!!! Если можно упрекнуть последнюю в чем, это в бездеятельности и неуместной деликатности! Безобразия управления терпимы быть не должны, в особенности тогда, когда на карту поставлены армия, честь России и все наше будущее!

Вчера, чтобы отогнать три горных турецких орудия, стреляющих с горы, покрытой лесом, по дороге, ведущей в Шибку, вместе с рассыпанными в лесу засеками и ложементами - турецкими стрелками - мы потеряли 50 отличных офицеров и 800 нижних чинов: из Волынского и Житомирского полков, посланных в атаку. На другой день утром Радецкий должен был отозвать наших, так как оказалось, что ни пищи, ни патронов невозможно было доставлять на крутую гору, занять которую правильным укреплением (заблаговременно) забыли наши инженеры (адъютант Н.Н.Ласковский, инженерный офицер), чем и доставили туркам возможность обойти нашу позицию и бить безнаказанно 4 версты дороги, единственного пути сообщения нашей позиции с Габровом. Левицкий находит, что потеря эта - отличный результат, доказывающий, что у нас превосходные офицеры. Я вскипел и отвечал ему, что действительно с его точки зрения даже и то может почесться хорошим результатом, если en détail* перебьют всех русских офицеров и приобретут право сказать, что были отличные офицеры в русской армии, но что я и большинство моих соотечественников такого мнения разделить не можем, а что у нас сердце кровью обливается.

Заметь, друг мой, что Главный штаб армии не управляет уже войной, предоставив туркам инициативу. Вот уже две неожиданности встретил он: Плевно и Шибку. Штаб хладнокровно толкует о вероятности потери в [212] последнем пункте 11 тыс. Опасаюсь, что третий камуфлет будет дан турками со стороны Осман-Базара, по направлению к Тырнову. Таким образом три массы турок гонят нас к Дунаю, тогда как с малым умением мы могли бы их разбить, каждую отдельно!

Сейчас тяжелый фельдъегерь (выехавший из Петербурга в пятницу) передал мне письмо твое от 6 августа (? 30), милейшая подругая моя, жинка ненаглядная. Поздненько получила ты телеграммы. Хорошо, что стало тебе стыдно (?) за твое беспокойство. Побаловала ты меня заочными ласками, так что на душе стало светлее и легче. Спасибо тебе за добрые выражения давно известных мне чувств твоих. Боткину передал твои любезности, а равно и Адлербергу. Первый дает мне изредка свои капли (в которых заключается немного хины), но не давал мне хины на 20-й день и не хочет давать на 40-й, утверждая, что старая лихорадка с корнем из меня выгнана и не может вернуться.

Вижу по письму, что Тюренька тиранствует по-прежнему. Пора в руки взять его. Зачем это ты сидишь за письмом до 2-х час. ночи? Для меня несравненно лучше будет, если ты сократишь письма, да рано ляжешь и вдоволь выспишься, как ни радостны мне длинные письма твои. Неужели днем не успеешь написать? Видно время распределено неудачно.

2-я дивизия (Имеретинского) уже в огне. Слухи о числе татар преувеличены, их всего 25% в полку, что законом допускается. Убедительно прошу тебя моим именем денег на христиан балканских не собирать, как о том просил тебя Демидов. Вообще столько же сначала, - когда все хорошо шло и когда я мог устроить сам весь Восточный вопрос, бывший у меня в руках, меня старались затушевать, обессилить и оттеснить на задний план, - столько же теперь, когда наделали бездну глупостей - политических, военных и административных, когда уронили в грязь знамя, которое я столько лет один держал высоко, когда испортили, может быть, навсегда (не дай Бог) положение наше в Турции и даже среди христианских населений, стараются ссылаться на меня, упоминать обо мне и пр., очевидно, с заднею мыслью сделать из меня «козла отпущения»{50}. Некоторые из зависти, большинство - из эгоизма и ради легкомысленного, но себялюбивого отношения к делу, а враги отечества и [213] всего русского -из явного и верного расчета постараются по окончании войны свалить все на меня, пожалуй, несмотря на совершенную мою невинность, на отсутствие логики и последовательности! Многим у нас, а в особенности иноземцам, было бы весьма выгодно обратить на меня неудовольствие народное, «злобу дня», поколебать мою репутацию и доверие ко мне соотечественников, очернить и сделать невозможным мою дальнейшую деятельность. Бог с ними! Зная свет, я ничего хорошего не ожидаю и на «князей» века сего не рассчитываю. Пусть оставят меня в покое и дадут пожить мне на просторе с тобою, милейший друг мой, и детками нашими, насладиться семейным счастьем, которое я выше всего ставлю.

Что ты говоришь о крестьянской обстановке - совершенно справедливо. Куда еще с них денег собирать! Не надрывайся. Действительно трудно вести полевое хозяйство, когда внезапно приказчик, парубки и сторожа уходят на военную службу, да еще в самое горячее полевое время. Авось справимся, благо весь хлеб вывезен, а весною рабочие вернутся.

Отчеты просмотрел. Имел бы поставить разные вопросы и сделать много замечаний, но письменно это ни к чему не поведет. Расходов чересчур много: в 4 месяца за вычетом внесенного в банк и мне выданного, 12 тыс. руб. серебром! Посмотрим результат в будущем году. Теперь еще сказать спасибо управляющему нечего.

Поцелуй деточек наших. За всех вас сегодня молился. Уговори матушку быть здоровою. Передай привет мой сердечный Екатерине Матвеевне и поклон Соколову, Пелагее и Нидман. Скажи последней, что постараюсь оформить наилучшим образом для нее паспорт, но, кажется, вернее дождаться моего возвращения. Обнимаю тысячекратно.

На государя жалко смотреть - он похудел и нервен.

Твой любящий муж и вернейший друг Николай

?29

16(30) августа. Горный Студень

Вчера получил я, милейшая жинка и добрейшая матушка, письма ваши от 11 августа. Вышло на поверку, что я рассказал все подробности пройденной болезни и [214] не скрывал ни малейшего нездоровья, тогда как вы от меня скрыли, что матушка была серьезно больна, что детки хворали и что ты, моя ненаглядная, кашляла и вовсе не была здорова. Кстати, что я еще больше тревожился бы, если бы знал вас больными. Но и теперь не легче, зная, что вы от меня скроете случающиеся невзгоды семейные. Le sentiment de sécurité est perdu*.

Вижу, дружочек мой Катя, что ты на меня посетовала на первое письмо мое из Горного Студеня по поводу телеграммы твоей к Адлербергу. Прости, если «мораль» моя, как выражается матушка, не понравилась. Войди ты, однако же, в мое положение. Всего более на свете дорожу твоим здоровьем и спокойствием, а телеграмма твоя испугала меня мыслью, что ты расстроилась, занеможешь, пожалуй, поскачешь в Бухарест... и мало ли чего мне не приходило в голову. Вот я и написал тебе под этим впечатлением то, что пришло в голову и что прочувствовало сердце, чтобы противодействовать твоему беспокойству обо мне, желая больше всего, чтобы и впредь ты не тревожилась и заботилась о своем здоровье. Энергические выражения твоего негодования касательно «животного существования» меня заставили посмеяться и видеть тебя в эту минуту воочию. Признаюсь, захотелось тебя поцеловать!

Ты меня спрашиваешь, почему я сидел 8 часов в коляске по прибытии в Горный Студень? Весьма просто - негде было укрыться, сначала от жары, а при солнечном закате и после - от сырости, к которой я был очень чувствителен дней 20 после лихорадочного пароксизма. Слабость ног не позволяла ходить, а сидеть было не на чем. Вот я и просидел в коляске, где принимал гостей, читал книжки (твои) и ел, наконец, суп. Теперь я в строю и действии, но когда я в первый раз сел на лошадь, то руки и ноги дрожали, так я ослаб. Боткин меня подробно осматривал и говорит, что лихорадка не оставила во мне следов ни в селезенке, ни в печени, несмотря на то, что я принял около 140 гран хинина. Глухота продолжалась лишь с неделю. Ноги у меня не болят, и я не нуждаюсь ни в каких втираниях. Мяса при такой жаре ел я меньше обыкновенного. Хожу к царскому столу, и потому, да и [215] вообще на биваке выбирать еду и питье нельзя. Что подадут, то и съешь. Ты знаешь, что я вообще не обращаю внимание на съедомое. Вот когда в семью возвращусь, тогда предоставлю вам «кормить меня особым образом». Если хинина не подействовала на матушку, то полагаю (Боткин высказывал это мнение), что приемы были слишком малы и что лечение не ведено достаточно энергично. Лучше сразу поразить лихорадку «лошадиным» средством (аллопатическим), нежели тянуть болезнь.

Скажи Коле, что я лишь потому не прислал «моему приятелю» телеграмму, что телеграфная линия занята приказаниями, которые дают войскам, чтобы лучше и поскорее побить турку.

Умолот хорош. И пшеница, и рожь полновесные. Нужно проследить, чтобы расчет, тебе представленный, был верен до конца, то есть, чтобы количество проданного хлеба отвечало предварительному расчету. Напомни Мельникову, что в Киеве агент австрийской железной дороги (я дал Мельникову карточку визитную этого гостя) предлагал мне быть нашим постоянным покупщиком и приехать даже в Круподерницы, если желаем.

Спасибо Ате, что очень обстоятельно описала день рождения Коли. Почему это она собирается меня поцеловать 1000 раз, а Мика только 100? Пусть разберут сестрицы между собой и мне объяснят такую разницу. Благодарю Мику за письмо на французском языке, но должен сознаться, что удивился множеству грамматических ошибок. Жаль, что письмо Леонида написано небрежно, с пропусками, недописками и орфографическими ошибками. Пора ему писать так, чтобы можно было разобрать, что он старший и большой мальчик.

Весьма признателен добрейшей матушке за ее милое письмо, заключающее дорогие подробности о нашей дорогой и несравненной. Нехорошо лишь то, что валиде* все хворает и от меня скрывала о состоянии своего здоровья.

Хитрово вернулся из Сербии, куда он вызвался отправиться, чтобы устроить четы (банды) с помощью своих старых битольских знакомых. Назначили генеральным [216] консулом в Сербию Персиани, хотя я возобновил предложение перевести его. Хитрово, по обыкновению, много нашумел, но мало сделал и сцепился с Черкасским, который ему сказал, третьего дня, qu'il le considérait comme fou*. Виделся Хитрово с канцлером и Жомини в Бухаресте и отзывается, qu'il les a trouvés très raisonnable cette fois-ci et que le chancelier lui a fait des excuses de ne l'avoir pas nommé a Belgrad**.

Церетелев дает не весьма утешительные сведения из Сербии. Лишь чрез месяц сербы могут перейти границу (вот что значит пропустить благоприятное время и спохватиться поздно), а тогда нам пользы будет мало. Теперь именно было бы необходимо угрожать Нишу, Софии и тылу Осман-паши со стороны Сербии.

Принц Карл прибыл сюда вследствие телеграммы пригласительной великого князя главнокомандующего. Ему хочется самому командовать румынскими войсками и чтобы отряд Зотова, действующий совместно с румынами, был ему подчинен, соглашаясь взамен быть под командою Николая Николаевича, как только он сам примет начальство над войсками, сосредоточенными под Плевно. Завтра будет готов румынский мост у Карабин (выше Никополя), но уже перешли (кроме 12-ти бывших уже с нашими перед Никополем) 6 кавалерийских полков и 6 тыс. пехоты с артиллериею. Завтра будет готов мост, и перейдут две пехотные дивизии. Принцу Карлу подчиняются наши войска - корпуса Зотова и Криденера, и первый будет пока исполнять должность начальника штаба при принце Карле. Главная квартира последнего будет перед Никополем к стороне Плевно в Брилане. Удивленная Россия узнает, что после потерпенных неудач (легче было бы после успеха) два русских корпуса подчинены принцу Гогенцоллернскому, бывшему поручику прусскому, который взял к себе советником и помощником полковника Гальяра - французского военного агента. Два иностранца, на нашей службе не находящиеся, будут посылать на смерть доблестных русских людей. Мы как бы в глазах публики, не посвященной во все тонкости [217] соображений, признали неспособность своих собственных генералов. На замечание мое мне возразили, что дело поправится тем, что как только наступит решительная минута действий, сам главнокомандующий явится под Плевно и примет тогда начальство и над румынскими войсками. Как бы то ни удался этот маневр, qui sent s'escamotage et conserve un caractére louche , но впечатление в России и за границею уже будет произведено. Прибыв сюда вечером около 8 час., принц Карл сговорился с государем и главнокомандующим и выехал на другой день в 2 часа.

У наследника все тихо, только небольшие стычки. У Шибки третий день ничего нет. Это же затишье подтверждает Непокойчицкий. Около Казанлыка заметно даже отступательное движение турок. Рождается предположение, что Сулейман переводит куда-нибудь в иное место свои главные силы - или к Ловче, ближе к Осман-паше, чтобы совокупно с ним напасть на наш правый фланг, или же, подав руку Мегмеду Али, обходит наши позиции слева на Беброво и т.п. Во всяком случае и то хорошо, что атака собственно на Шибку совершенно отбита. Орловский полк, бравший эту позицию у турок, остался бессменно 7 дней и четверо суток без пищи теплой в укреплениях, не дрогнув ни на минуту. Солдаты громко говорили, что не выйдут из завоеванного укрепления и что если турок одолеет, то пусть войдет (укрепления и погреба были минированы динамитом), «мы все взлетим на воздух вместе с турками, но никто из нас не сдастся и не уйдет!». Вот дух армии, вот самоотвержение геройское русского простолюдина, верующего в Бога, царя и Россию! С таким народом людям добросовестным и умелым можно чудеса делать. Каково мне, глубоко проникнутому сим убеждением, видеть, как штаб и Главная квартира теряют бодрость, дух, надежду, голову и думают лишь, как бы кончить самими же ими испорченное дело, не заботясь о будущем, о чести армии, о славе России! Вообрази, даже некогда воинственный до крайности Нелидов (помнишь, как мне приходилось с ним и, в особенности, с его супругою спорить прошлою осенью: [218] он хотел войну, а я предпочитал устроить мирно) пришел ко мне вчера, стараясь убедить, что необходимо безотлагательно заключить мир на каких бы то ни было условиях, ограничив Болгарию Балканами и не требуя себе ничего, лишь бы избегнуть осенней и зимней кампании. Никто не отдает себе больше отчета о трудностях поздней кампании, если главная турецкая армия опять ухитрится затянуть войну. Но я спросил Нелидова, как может он (после всего, что он доказывал в прошлом году) избрать минуту наших неудач, чтобы советовать нам просить у турок мира, как милостыню, отказавшись раз навсегда от нашей исторической роли на Востоке и от покровительства христианам. Мы не прочь от мира и желаем его, но не ценою достоинства России и нашего унижения, которого ничем нельзя будет выкупить и которое разразится внутренними бедствиями для России. Александр Иванович подал мысль обратиться государю к императору австрийскому и просить его содействовать прекращению войны! Два месяца тому назад мы гордо отвергали участие других держав, а одной неудачи достаточно, чтобы заставить нас преклоняться пред этими же державами, которым мы уже достаточно объяснили, что если они желают скорейшего мира, пусть заставят турок обратиться к нам с предложениями. Я сказал Нелидову, что пусть кто хочет заключает мир другим путем с турками, но я никогда не соглашусь принять участие в унизительных переговорах. Базили тоже раскис. А канцлер, в предположении, что на зиму война приостановится без всякого решительного в нашу пользу результата, собирается вести переговоры о мире с кабинетами в течение зимы!

Веллеслей вернулся, пробыв с женою около 10 дней в Лондоне{51}. Счастливец! Он привез мне поклон от Салисбюри. Уверяет, что королева и Дизраэли миролюбивы, но что общество английское крайне враждебно настроено: тори за то, что мы бьем турок, виги - что даем резать христиан, взявшись их защищать. Все будто бы желают войны с нами из-за Константинополя, и последние неудачи наши возобновили веру в силу Турции и надежду на ее возрождение. Англичане нас убеждают (!) вести решительную войну и, одержав победы, доставить возможность побудить турок к миру еще в нынешнем году. Английский кабинет опасается, что в будущем ему уже невозможно будет оставаться нейтральным. Все [219] убеждает нас, что нам необходим быстрый успех, а штаб Действующей армии спит, и на Кавказе бездействуют. Все собственными руками портим. Одна надежда на Бога, он не оставит верующий русский народ, ополчившийся за крест и окруженный изменниками, крамольниками, эгоистами, себялюбцами! Напрасно называешь ты моим идеалом Карновича*. Увы, он далеко от мною желаемого и не выкупает качествами человеческими недостатков характера и ума! Ты достаточно меня знаешь, чтобы не ошибиться в понимании чувства и принципов, руководящих мною в жизни.

Мне Веллеслей не смел говорить угрожающие вещи, зная, что я тотчас же отвечу как следует, но другим он сказал, что в Англии готовят 60 тыс. войск, да еще из Индии хотят привести 50 тыс., в случае, если мы будем угрожать Константинополю. В обществе и в публике очень возбуждены против нас, в театрах требуют, чтобы играли «Боже царя храни», чтобы всякий раз освистать, а затем заставляют играть турецкий гимн, покрывают его аплодисментами. Бедная Мария Александровна и английский союз! Шувалов никогда не доносил, что до того дошло общественное настроение, а обязанность посла употреблять все средства для противодействия дурному направлению и для приобретения своему отечеству благорасположения публики и людей с весом. В Англии еще недавно была русофильская партия. Шувалов уцепился в одного Дерби вместе с графинею, и вообразил, что достаточно. Судя по всему, вывожу заключение, что нам нужно во что бы то ни стало кончить войну до ноября. Теперь Англия к войне не готова, но приготовится к весне. Теперь парламент закрыт, все разъехались и будут поглощены охотою до поздней осени. Но в декабре агитация против нас усилится и может принять угрожающие размеры, когда пред Рождеством или тотчас после соберется краткая сессия парламента. Все должно быть нами покончено до этого времени. Главнокомандующий этого не понимает, но государь, кажется, разделяет это мнение.

Скобелев с отрядом занял хорошую позицию в 10 верстах от Ловчи и укрепляется. Я имел случай видеть его письмо к отцу. Весело читать - так он не [220] сомневается, что побьет врага, так разумно и энергично готовится, так доволен своими солдатами, высоко ценя достоинство русского воина.

Что меня более всего смущает, это несостоятельность нашей администрации. Везде воровство, неумелость, грубость, необразованность и стремление выслуживаться, угождать начальникам и лишь на глазах высших показываться. Уполномоченные Красного Креста (Муравьев и др.) убедились, что госпиталь в Павлове был образцовым, точно так же как и другой госпиталь в Беле, пока лишь государь там был и навещал больных! Как мы уехали - уход за больными изменился, и их почти не кормили, а деньги Красного Креста оставляли в своих карманах, когда их выдавали в помощь к средствам госпитальным. Муравьев привез в один из них табак опорто, коньяк и пр. для офицеров и зашел на другой день спросить у самих раненых, раздали ли им приношение Красного Креста. Оказалось, что нет и что смотритель отправил все это в свой склад на хранение! Нужна еще трость Петра Великого!

Я прихожу в уныние, глядя на бессмысленное расхищение местных средств Болгарии. Эта богатая страна могла бы прокормить легко не только всю нашу армию, но и двойное число войск. А между тем предвижу, что нам придется голодать, да еще, пожалуй, и болгар мы поморим с голоду. Траву великолепную не косили вовремя и не делали сенных запасов. Хлеба на ¾ полей остались не снятыми или были бестолковым образом употреблены на корм кавалерии и лошадей обозов и парков. Теперь осталась одна кукуруза, сбор которой должен начаться на этих днях. Верх стеблей кукурузы (сладкий) употребляется в Америке на корм лошадей. Плод кукурузы мог бы быть употреблен в пищу войскам. Никаких мер не употребляется для обеспечения за нами этого последнего источника продовольствия (останется лишь рис в долине р. Марицы, но надо еще туда дойти), несмотря на мои вопли и предостережения. Теперь за это было взялся князь Черкасский, так же жалующийся на бездействие штаба. Время проходит в разговорах, подавании записок, справок и пр., а ровно ничего не предпринимается.

Предвижу, что неумелое ведение войны, неудовлетворительность администрации, а, главное, опасность вмешательства Европы, которое могло быть предупреждено [221] лишь быстротою действий и успехов наших, принудят нас заключить мир с Турциею на условиях весьма умеренных, совершенно иных, нежели предполагалось в Плоешти. «Игра не стоила свеч», а в особенности драгоценной русской крови. Придется ограничиться постановлениями конференции с добавком разве вознаграждения нам за издержки. Мне не хотелось бы приложить свою подпись к подобному договору, то есть такому, который не изменил бы существенно положения христиан в Турции и России на Востоке. Но предвижу, что чем неблагоприятнее будут обстоятельства, тем более захотят, чтобы я вел переговоры с турками, предоставив потом Горчакову хорохориться на европейской конференции и ссылаться, что он не мог ничего лучшего добыть, потому что генерал Игнатьев «мол, сделал уже уступки туркам!».

Сейчас дали знать, что Мегмед Али прислал парламентера (со стороны наследника), имеющего сообщить что-то важное самому главнокомандующему. Его везут сюда. Посмотрим.

Вурцель (он страдает аневризмом и... Черкасским) выпросился в Россию и едет чрез Казатин. Ему передаю это письмо вместо фельдъегеря. Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки, бесценная Катя, и ручки добрейшей матушки. Вам теперь скучнее будет без Екатерины Матвеевны. Благословляю деток. Твой любящий муж и верный друг Николай.

? 30

Без дневника

? 31

20 августа. Горный Студень

Мне довелось сопровождать государя в госпиталь, расположенный за противоположною нам (по отношению к оврагу) частью дер. Горный Студень по направлению к Плевне в версте от нашего бивака, видеть и разговаривать с раненными под Шибкою - орловцами и брянцами. Что за молодцы и что за славный и разумный народ наши солдатики. Все только об одном и думают, как бы [222] поскорее выздороветь и вернуться в бой «против турки», к полку, к товарищам. Тужат о смерти генерала Дерожинского, отзываются с удивительным великодушием о враге, хвалят храбрость «братушек» - болгар и уверены в конечном успехе. Я спросил одного из раненых солдат Брянского полка, почему больше раненых и убитых в Брянском полку, стоявшем дальше от турок, нежели в Орловском, отбивавшем штурмы и стоявшем несравненно ближе к неприятелю. «А вот я объясню вашему превосходительству, - отвечал бойко бравый солдатик, оказавшийся унтер-офицером, хохлом, отчасти только исправившим свой оригинальный выговор, но сохранившим неподдельный малороссийский юмор, - турка глуп, он стрелять не умеет, значит, не целится, а положит ружье на руку и цидит, не разбирая, рассчитывая, что пуля виноватого сама найдет. Англичанин его снабдил славным ружьем, он и бьет из него больше и втрое скорее нашего. Ну и выходит, что ближнего-то минуют, а в заднего попадет сдуру. Выпустит рой пуль, ну и напятнает наших без разбора, куда угодит». Рассказчик тут же сослался на товарищей, и все подтвердили. Многие прибавили к тому: «Он боится "ура!", да штыка, и хотя и лез молодцом на штурм, но больше из лесу и с деревьев палит. На чистом месте да подойди он поближе, ему против нас никогда не устоять».

С интересом раненые расспрашивали меня, «доподлинно ли убит турецкий паша, который все егозил на белом коне и понукал своих идти вперед»? Один из раненых добавил: «Артиллерист наш взялся ссадить этого пашу и ловко на него наметил; я сам видел, как попал, и тот зашатался на своем коне». Я утешал моих собеседников, что паша точно убит, что они имели дело с лучшими турецкими войсками, которые 4 года учились драться у черногорцев, герцеговинцев и т.п., что таких солдат у турок уже нет, что набирают теперь дрянь, с которою такие молодцы, как они, всегда справятся. Солдатики были очень мною довольны и весело отвечали на мои пожелания видеть их поскорее в рядах их славных полков. Говорят, что 8 чел. уже выпросились из госпиталя в полки, хотя и не совсем еще оправились. Чего нельзя предпринять с таким народом? От сестер милосердия солдатики в восторге и беспрестанно обращаются к сестрицам. Самый бездушный человек преклонится перед [223] самоотвержением этих женщин и девушек, не брезгающих никаким трудом, неутомимо исполняющих свои трудные обязанности с улыбкою и мягкою рукою, заставляющих забывать страдания и мысленно, душевно переноситься в другую сферу, вспоминать о семейной обстановке, о милых сердцу...

Вчера ездил я верхом на рыжем на освящение болгарской церкви, расположенной на противоположной стороне оврага близ бивака главнокомандующего. Служил отец Никольский, священник главнокомандующего, протопоп (болгарский) систовский и два бедных болгарских священника из соседних деревень, спасшихся от турецкого ножа. Церковь каменная, но иконостас не существует и заменяется самыми бедными литографированными и лубочно раскрашенными краскою изображениями Спасителя и Богородицы и некоторых святых. Ни сосудов церковных, ни Евангелия, ни креста, ни колокола, ни облачений. Черкесы, сожители болгар, не позволяли им освятить церковь. Воспользовались присутствием русских, чтобы довершить дело. Церковь освятили, а иконостас и церковные принадлежности дарует государь.

Государь сам приехал к литургии. Теперь, пока мы будем стоять в Горном Студене, церковные службы будут исполняться в новой, болгарской церкви. Умилительное было зрелище, и минута торжественная для того, в особенности, кто вникает в смысл и последствия совершающегося. Мне приходило на мысль, неужели и эту церковь, освященную в присутствии русского царя, отдадим мы на произвол турецкой администрации и черкесов, как пожертвовали в прежние войны массами болгар и как недавно ради экспедиции Гурко, оказавшейся бесцельною, доставили случай туркам истребить огнем и мечом всю долину Тунджи с христианским населением в 100 тыс. чел. и множеством церквей, обращенных ныне в груду камней. Так как твой облик и мысль о тебе со мною неразлучны, то я, стоя в болгарской церкви, невольно перенесся за год назад, и виделось мне другое освящение, но в твоем присутствии, нашей константинопольской госпитальной церкви. Сколько воды утекло с тех пор и какая разница в обстановке и душевном настроении!

Вчера около полудня государь был встревожен известием, что Осман-паша вышел с значительными силами из Плевно на левый фланг 4-го корпуса, в то время как [224] Мегмед Али оттеснил аванпосты наследника и передовой отряд 13-го корпуса (с потерею у нас до 400 чел.). Опасались, что Зотов не был при войсках, так как его потребовал накануне к себе в Карабию принц Карл. Вместе с тем поджидали возвращения из Шибки Непокойчицкого. Государь тотчас приказал трем флигель-адъютантам ехать в распоряжение Зотова для доставления его величеству известий. Баттенберг, Веллеслей (английский агент) и все иностранные офицеры (три пруссака, два австрийца, швед и даже японец) отправились туда же. Сергею Александровичу с Арсеньевым было приказано государем тотчас же отправляться в Белу и оттуда к наследнику. Оказывается, что позиция, которая была выбрана и укреплена (Поп-Киой) со стороны Эски-Джумы и Шумлы для обороны 13-го корпуса против предполагавшегося наступления Мегмеда Али, никуда не годится. Ею командуют со всех сторон высоты, и наследник должен был отказаться принять сражение на избранной заранее позиции, решившись отвести главные свои силы за дефиле Карабунар, представляющее несравненно большие выгоды для обороны меньших сил против более многочисленных. Вот как у нас все делается легкомысленно. Позицию выбрал по карте Ванновский, а на месте ее укрепил Дохтуров, считавшийся доселе одним из лучших офицеров Генерального штаба и состоящий помощником начальника штаба. Дохтуров храбр, но, оказывается, с «придурью» (toque) или своеобразным взглядом на предметы.

Перед обедом пришло утешительное известие, что две стремительные атаки Осман-паши отбиты Зотовым, успевшим возвратиться. Осман понес большие потери и, надеюсь, удостоверился, что наши позиции (укрепленные) крепки. Наследника оттеснили немного. Из Рущука также было произведено нападение (8 батальонов с кавалерией и артиллерией), но которое было отбито. Я разъяснил государю причину одновременных атак со всех сторон 19-го. Это - день восшествия на престол Гамида, и паши хотели отличиться. Вероятно, лживые телеграммы принесут победные вести в Константинополь, несмотря на неудачу попыток.

Я тебе писал о парламентере, присланном от Мегмеда Али. Он прибыл поздно вечером 18-го, но оказалось, что, кроме бумаг относительно применения положений о [225] Красном Кресте и жалобы на мнимые зверства болгар, у него ничего не было. Виновник мистификации был ни кто иной, как наш знакомый Иззет-бей, польщенный поручением, ему данным, и пожелавший подурачиться на наш счет, заставив себя везти до Главной квартиры главнокомандующего. Он тотчас заявил нашим офицерам, что мне известен и что знаком с Нелидовым и всеми членами посольства. Хотел, чтобы я к нему пошел, но я отказался, заметив, что это слишком много чести для такого мальчишки, который по возвращении к Мегмед Али расскажет, пожалуй, что я поспешил с ним свидеться и завязать переговоры. Николай Николаевич и Нелидов говорили с Иззетом, которого накормили, напоили и отправили под конвоем и с завязанными глазами обратно в повозке. Не постигаю, как можно позволить туркам нас так дурачить. Каждый парламентер будет добиваться разговора с великим князем, и мы считаем себя обязанными исполнять всякое требование иноземца!

С тех пор, как я узнал, наконец, что добрейшая матушка была серьезно больна в Круподерницах, я еще более утверждаюсь в мысли, что ей необходим теплый климат зимою и что ей надо предоставить выбор нашей зимней стоянки. Когда вопрос этот будет окончательно решен между вами, сообщите мне для соображения и соответственного распоряжения.

Жду случая, чтобы переслать тебе фотографии Плоешти, моста, Белы и пр., купленные мною у фотографа, сюда явившегося. Полагаю, что вам приятно будет получить светописное, хотя и неудовлетворительное [изображение] местностей, на которых нам пришлось прожить более или менее продолжительное время.

Увы! Прибыл фельдъегерь, приехавший уже чрез Галицию и не доставивший мне письма от тебя, моя милейшая жинка. Терпение... Надо все вынести бодро, «за вся благодаряще Господа», ибо могло бы быть гораздо хуже. Твердо уповаю, что Господь нас сохранит, соединит и дозволит отдохнуть после претерпенных треволнений душою в тихом семейном быту. Мне кажется, что я буду иметь право посвятить себя некоторое время семье и удалиться «от дел и безделья» одуревающего. То-то будет мне радость обнять тебя наяву, моя несравненная подружка, и прижать всех вас, моих милых, к сердцу! [226]

Непокойчицкий вернулся с Шибки и отозвался «que c'était très curieux* - точно музей ездили смотреть. По заведенному в армии порядку доложено государю, что все превосходно и благополучно, напирая на то, что дух войск отличный и что солдатики ждут не дождутся лишь того, чтобы турки снова атаковали, будучи уверены, что их одолеют. В таком настроении войск грешно было бы и сомневаться. Посылают на Шибку 1200 Георгиевских солдатских крестов. Столетов получит Георгиевский крест, и граф Толстой (бывший лейб-гусар, которого Гурко осадил) к чину представлен, ибо, командуя бригадою болгарскою, все время находился на передовой батарее и держался молодецки. Но в чем Непокойчицкий не сознался, это - в беспорядке и неудовлетворительности администрации. Солдаты голодают и могли просуществовать только благодаря неутомимому усердию болгар, бежавших со своими повозками из Казанлыка и доставлявших припасы, воду, патроны и увозивших раненых. Турки оставили лишь тысяч 10 около Шибки и Казанлыка, укрепив высоту против правого нашего фланга, но в почтительном расстоянии. Неизвестно, куда девались главные силы Сулеймана. Потери его должны быть значительны, несметное число турецких трупов валяется около наших укреплений и по оврагам. Все это гниет и распространяет ужасающее зловоние на несколько верст. Солдатики наши должны и это вытерпливать. Теперь лишь собрались сжечь эти трупы по невозможности их хоронить!

Ныне оказалось в штабе три плана Шибки, снятых нашими офицерами разновременно в масштабе двух верст - в 1829 г. (граф Киселев), в 1867 г. (офицеры Генерального штаба, ко мне приезжавшие) и при взятии Шибки. Планы эти завалялись, и у защитников их не было, да и в штабе и у государя не было, когда получались донесения и делались распоряжения. Теперь же, когда надобность миновала и после того, как мы осрамились, прибегая к наброскам (croquis) разных иностранцев, эти планы явились на свет божий. Вот и все так у нас идет. Право, руки опускаются. Все есть на святой Руси - и люди новые найдутся, лишь бы поискать [227] своевременно, умеючи и там, где следует. А мы постоянно попадаем врасплох и думаем, что у нас ничего нет и что мы ни на что не годимся, глядя на безобразие администрации. При сшибках в Шибке замечены в рядах турок не-сколько поляков, ругавших наших офицеров. Один из них приколот в то время, как он выстрелил в упор в молоденького офицерика, лезшего на турецкую батарею, и которому он крикнул: «Куда тебе, молокосос, еще брать батареи». Утверждают в штабе, что в Плевне - венгерский легион, частью конный, частью - пеший. Румыны очень гордятся тем, что первый эскадрон каларашей, отправленный к Плевно с западной стороны, захватил 40 турецких повозок, возивших провиант войскам Осман-паши. Гика вырос и важно крутит свои усы по этому случаю. Что будет дальше? Княгиня Гика тебе писала и, не получая ответа, просит меня узнать, дошла ли до тебя ее цидулька.

Из разговоров с прибывшим адъютантом наследника я удостоверился, что его высочество продолжает командовать 12-м и 13-м корпусами лишь point d'honneur* сознавая всю нелепость и несообразность этой меры, весь риск своего положения и ужасные недостатки нашего военного управления. Дай Бог, чтобы он вышел цел и невредим! Этот опыт может в таком случае принести пользу и ему, и России. Но зачем было рисковать будущностью и ставить на карту всю царскую семью?

21 августа

Во вчерашней вылазке из Плевно участвовало 25 тыс. турок, которые начали с того, что сбили кавалериею наши аванпосты, а потом, развернувшись, атаковали левый фланг Зотова, причем передовые укрепления наши и овраг несколько раз переходили из рук в руки, и турки захватили у нас пушку, которую и увезли! С нашей стороны были в деле три пехотных полка 4-го корпуса и два батальона Шуйского полка (тоже 4-го корпуса), бывшие уже во втором плевненском деле. Сверх того один уланский (Харьковский) и один гусарский полк. Зотов поспел к делу. Но мы и тут ухитрились поставить 9 тыс. [228] против 25 тыс., тогда как могли задавить их превосходством сил. Следовало им заманить турок подальше от Плевны и отхватить их от их укрепленного лагеря или же на плечах отступающих турок ворваться в Плевну. В противность здравому смыслу мы потеряли 600 чел. в нерешительном бою.

Я заметил сегодня Милютину и Адлербергу, что в продолжение войны этой можно, к сожалению, заметить, что мы последовательны и систематичны лишь в одном - с меньшим числом войск бороться против более многочисленного неприятеля, тогда как прежде искусством считалось умение сосредоточить на поле сражения как можно больше войск и иметь постоянное превосходство над разрозненным неприятелем.

Великий князь Николай Николаевич сам собирается в Плевно. Заметь только, что в Стамбуле и даже сам Осман-паша (по достоверным сведениям из Константинополя) не подозревали своей второй победы под Плевно и опасались, что мы только временно прекратили атаку с тем, чтобы окончательно уничтожить корпус Осман-паши. Лишь по получении газетных корреспонденций турки догадались, что нанесли нам значительный урон, и стали превозносить Осман-пашу. Вообрази, Нелидов а pris au sérieux Izzet'a* и с ним долго беседовал. Наш стамбулец сознался главнокомандующему, что сам боится башибузуков и берет регулярный конвой, когда приходится проезжать мимо последних.

Сулейман представил в виде трофея экспедиции своей против Гурко в Стамбуле фургон Красного Креста! Турки забыли, что подписали Женевскую конвенцию{52}. Наши медики уверяют, что находят в ранах турецкие разрывные пули, несмотря на Петербургский протокол, о котором так много и долго шумело наше Министерство иностранных дел.

Сейчас тяжелый (я его зову - милый) фельдъегерь доставил мне письмо твое от 13 августа, бесценный друг (? 33, кажется, перескочила через номер), с приложениями. Письмо ledy Salusbury интересно. Поддерживай эту переписку. Любопытно, что будешь ты отвечать Lison. Скажи ей, что мы от мира не отказываемся, его [229] желаем, но просить нам его нельзя. Мир должны предложить нам турки на условиях, могущих быть нами принятых, и тогда война тотчас прекратится. Видно, она совсем с турками незнакома, если воображает, что можно rendu Ste Sophie au cutte chrétien sans aller prélablement à Constantinople pour mettre le couteau à la gorge des ulemas, sophtas et tutti quanti*.

Очень радуюсь, что матушка поправляется. Поблагодари А. Т. Решетилова. Заявление возвращаю для отсылки. Не понимаю, что за недоразумение произошло между Алексеем Павловичем (братом) и банком. Я послал записку брату с просьбой переговорить с банком в Петербурге и предупредить на будущее время потери времени и денег. У нас все затрудняется формальностями. Конечно, если бы знать, что я поеду в армию и на такое продолжительное время, лучше было оставить тебе формальную доверенность на все случайности. Тебя затруднили бы, но деньги не пропадали бы даром. Я опасался первого, а «наше везде горит» в нынешнем году. Неужели А. Т. Решетилов тебе привез все 14 тыс. в Круподерницы? С твоих слов иначе понять нельзя. О неудовольствии его на Мельникова я давно догадывался. Жаль, что град не пожалел Круподерниц! Направление Леонида меня очень огорчает. Неужели он не понимает, что и солдатом нельзя быть безграмотным и не хочется ему быть образованным, как все его окружающие? Опасаюсь за перерыв нашей корреспонденции, хотя пишу по-прежнему с каждым курьером. Жду от тебя отзыва о времени прихода моих писем по разным путям и о соглашении с Зуровыми. Скажи спасибо от меня Мике за прилежание.

21-го

Государь спрашивал меня вчера, успокоилась ли ты насчет моего здоровья, так как по России распустили преувеличенные слухи о моей болезни. Я ответил, что ты всегда была так благоразумна и рассудительна, что, конечно, успокоилась совершенно. Заставляю себя сокращать [230] письма мои к тебе, моя бесценная жинка. Бумаги мало, и путь неверен. Целую твои ручки и ручки добрейшей матушки. Целую детей и их благословляю. Соколову и сожительницам мой поклон. Три целых месяца минуло, что мы расстались. Мне показалось это время годом. Никогда не думал я, что нам придется так долго жить врозь. Не дай Бог повторения! Твой любящий муж и неизменный друг Николай.

Вчера турки снова сделали попытку пробраться в Габрово через проход Зелено Древо, но были отбиты Якутским полком.

Мой конюх Христо заболел лихорадкою. Le beau* Христо - тоже.

? 32

23 августа. Горный Студень

Когда-то получу я теперь, бесценная жинка, ненаглядная Катя моя, письмо твое! Надеюсь, что ты в этом отношении подвергнешься меньшим лишениям, нежели я, потому что продолжаю посылать с каждым фельдъегерем, прося каждого лично опустить конверт в почтовый вагон в Белостоке. Жду с нетерпением результата твоих переговоров с Зуровыми. Нахмурился я было, когда приехал последний фельдъегерь без строчки от тебя, но прибегнул к обычному средству - помолился, да вытащил из портфеля твой портрет и стал в него вглядываться. Мало-помалу лицо оживилось, разрослось в натуральную величину, глаза - светлые, глубокие, стали смотреть прямо мне в глаза, заискрилась как будто улыбка на губах, точно что-то сказать хотела, стало мне весело, отрадно на душе, и я улыбнулся и перенесся я воображением и сердцем в другой мир, в иную обстановку... Бивачный мой сосед князь Меншиков ворвался в мой сарай с каким-то глупым рассказом, и я слетел как бы с воздушного шара на грязный болгарский двор, окруженный навозом и дохлятиной. Поспешно спрятал я свою драгоценность, но видно глаза мои еще тебе улыбались и были полны впечатлениями, потому что мой неожиданный [231] собеседник остановился на пороге и посмотрел на меня удивленно.

Вчера Ульянов предложил мне отправить что-нибудь в Казатин с отъезжающим через час офицером казачьим. Я воспользовался им, чтобы отослать в Круподерницы накопившиеся бумаги и книжки, облегчив тем мой портфель и фуру. Бумаги, не разбирая, положи в стол или мой ящик. Потом все разом разберу. Казачий этот офицер пробудет с месяц по делу в России и затем вернется к нам сюда. Он берется все, что ты пожелаешь, привезти, ибо везет целый вагон вещей казачьих. О дне своего отъезда обещался телеграфировать (из Киева) для доставления в Круподерницы. Распорядись. Не худо бы прислать нам чайку, да теплые вещи Ивану и Дмитрию. О Дмитрии я уже писал в Петербург матушке (фуфайку, тулупчик и чулок), но не знаю, исполнят ли.

У меня скоро ни листка почтовой бумаги, ни конверта, ни железного пера не будет. Если хотите, чтобы я писал, пришлите или спишитесь с Петербургом, чтобы оттуда с фельдъегерем выслали. Оно проще.

Турки напугали смертельно румын наводкою моста в Силистрии. Третьего дня в полночь принц Карл и Братьяно сообщили главнокомандующему донесение префекта местного, уверявшего, что мост будет готов сегодня и край разорится наездом черкесов и пр. Оказалось, что действительно турки стали делать приготовления мостовые и даже наводить мост, вероятно, с целью демонстрации для отвлечения наших и румынских войск. Чтобы не заслужить обвинения, что мы отдаем в жертву черкесам наших союзников, и оградить наши запасы, один из полков 26-й дивизии был повернут в воскресенье из Бухареста к стороне Силистрии. Вечером получено известие, что турки разводят мост, и Гика стал менее желт. Оказывается, что войска Сулеймана до того расстроились атаками на Шибку, что он переформировывает их, а мы даем ему на это время, сидя здесь - как и везде - сложа руки. Меня бесит, что теряют золотое время и благоприятные минуты безвозвратно! Уверяют, что стрелковые батальоны и часть армии Сулеймана (уцелевшая) подвигаются к Ловче, чтобы подать руку Осману. Надо надеяться, что штаб армии проснется, наконец, и решится взять Ловчу, разделить Сулеймана с Османом и заняться серьезно взятием в плен армии последнего в Плевно. [232]

Княгиня Мурузи (константинопольско-египетская) написала мне премилое и вычурное письмо, в котором посвятила меня в подробности своего мнимого сна и пришла к заключению, что я должен выхлопотать для нее и мужа ферму (чифлик) или даже несколько поместий в Болгарии, прежде принадлежащих туркам-беям и долженствующих вознаградить семейство Мурузи за отнятые в прежнее время Портою огромные поместья на Босфоре и пр. Премило придумано! Но исполнение невозможно прежде окончания войны, с изгнанием турок из Болгарии, а также прежде чем государь решится присвоить себе (?) все чифлики и раздать их по своему усмотрению. Это противоречило бы, во всяком случае, манифесту и потребности вознаградить и приютить болгарские семейства, всего лишившиеся. Если успех наш будет громаден, то гораздо проще, как я уже говорил мужу ее (в Унгенах), предъявить Порте имущественные документы, требуя возвращения незаконно захваченного. При случае я готов сделать возможное для поддержания тех требований, законность которых можно будет доказать. Не желая вступать в непосредственную переписку ни с одною барынею (в особенности молодою и хорошенькою), прошу тебя написать при случае княгине, что я письмо любезное и остроумное получил, но что желание мое угодить ей и быть полезным ее семейству не увлекает меня за пределы возможного и вероятного.

Монотония и скука существования в императорской Главной квартире ужасны. Отупение увеличивается в страшной прогрессии et je crains que nous ne devenions tous crétins à la fin de la campagne*.

Вот вкратце как проводится здесь день. Государь встает обыкновенно в 8 или в 8½, и выйдя из своего домика, прохаживается с полчаса перед тем, чтобы пить кофе на балконе, забранном холстом, в сообществе графа Адлерберга и Милютина. Изредка, когда ветрено на балконе, государь сходит в общую палатку пить кофе. В это же время, иной раз перед питьем кофе, а другой раз тотчас после государь сам читает нам военные телеграммы, [233] полученные ночью (государя будят всякий раз) и рано утром. Чтобы услышать эти вести, все (почти, кроме встающих поздно) стараются быть в это время в столовой палатке и попасться на глаза государю при его прогулке. Впрочем все приходят, когда вздумают, в столовую пить чай и кофе. Вставая раньше всех, я пью чай дома, занимаюсь и затем в 9-м часу отправляюсь в столовую. Несколько раз государь меня требовал на балкон для доклада чего-либо или сообщения мне бумаги, известия секретного свойства. Во время чая граф Адлерберг и Милютин прочитывали государю телеграммы, выписки из газет и местные сообщения. Иной раз призывают Гамбургера для чтения дипломатической экспедиции. Затем все расходятся до завтрака, кроме дежурных (генерал-адъютантам приходится дежурить на 4-й день). Между кофе и завтраком государь принимает доклад - Милютина, Адлерберга или Мезенцова. По воскресеньям обедня в 11-ть. Иной раз смотр проходящим войскам. В 12-ть все собираются в столовую на завтрак. Около государя садятся Милютин и Суворов, а когда главнокомандующий и Непокойчицкий приезжают завтракать (через день), то их сажают по сторонам около государя, а Милютин и Суворов за ними. Адлерберг сидит на месте хозяйки - против. Около него Werder и Bertolsheim или же начальник проходящих частей. На втором месте слева около Werder'a нахожусь я обыкновенно. Когда Bertolsheim'a нет, то Werder садится направо, а я налево около Адлерберга. Государь очень мил, приветлив и деликатен, но когда идет бой и ожидаются решительные известия, несмотря на удивительное умение брать на себя и ничего не показывать, беспокойство и томительное нервное опасение тяготят над всеми. У нас два записных шута - Emile Witgenstein и Сологуб. Ils ne tarissent pas, surtout le premier, bien souvent au dépend de leur propre dignité personnelle*. Анекдоты иной раз скабрезные, а зачастую площадные, сыплются, и Витгенштейн удивительно изобретателен в этом отношении. За завтраком подают суп и мясное блюдо с зеленью, картофелем и пр. После завтрака все снова расходятся. Государь занимается у себя, принимает [234] доклады, которые не успели доложить до завтрака и пр. Около 4-х ложится спать, а около 5½ - верхом или в коляске едет к раненым в госпитали или совершает прогулку на бивак и т. п., большею частью в сопровождении дежурных и 6 казаков конвоя. В 7 час. обед тем же порядком, но с музыкою Преображенского полка, играющею великолепно. Подают суп, мясное блюдо (редко рыбу или пирог) с зеленью, жаркое и сладкое. После последнего блюда за обедом, точно так же как и за завтраком, государь вынимает папироску и командует: «Вынимай па...», а все хором отвечают «...трон», что служит разрешением закурить папиросы, сигары и курить. Разговоры общие, шутки, а иной раз чтение телеграмм и выписок из газет (Адлербергом) тут бывают. Затем государь выходит пред дом под навес, садится на кресло, а мы - кто сядет на прилавок, кто на табурет, поблизости, а кто разговаривает с товарищами, стоя в свитской группе в нескольких шагах от государя. Пробыв с четверть часа, самое большое с полчаса на воздухе, государь идет в свой кабинет заниматься, а публика расходится (кроме дежурных, остающихся в столовой палатке или около дома). После зари в 9½ ÷аса все собираются пить чай, и государь выходит. Садятся в таком же порядке. Когда Сергей Александрович (великий князь) с нами, то он садится против государя и разливает чай его величеству и ближайшим лицам (его высочество и мне всегда наливает). Другие сами себе разливают из чайников, расположенных по столам.

Граф Адлерберг дочитывает tél#233grammes de Havas, выписки из разных иностранных газет и пр., а государь читает сам громко все военные известия, которые можно сообщить свите. В 10½ час. - поздно в 11-ть - все расходятся по палаткам спать. Когда я не дежурный, я не прихожу к вечернему чаю из опасения простудиться при возвращении на мой бивак. Принимаю у себя в палатке посетителей и старюсь лечь спать в 10½, потому что при чуткости моего сна не дают мне спать собаки, куры, петухи, лошади и свиньи, окружающие мою палатку и нередко даже проникающие в нее. Расскажи деткам, что на этих днях какой-то странный шум меня разбудил, и я увидел у самой кровати своей... свинью (Катичке это очень понравится), поднявшую мордою своею полу моей палатки и усердно рывшуюся в земле со свойственным ей [235] хрюканьем. Несколько дней тому назад писал я преспокойно в своей палатке, вдруг чуть не у самого уха пронзительно ослиный рев. Смотрю, осел просунул ко мне голову и приятно помахивает длинными ушами. Оказалось, что этот осленок прикормлен придворною прислугою и повадился ходить по палаткам просить сахару и сухарей. Избалованный и выхоленный - не по шкуре - осленок!

Наконец-то добрая весть. Турки совершенно очистили Сухум, и абхазцы частью ушли в Турцию, частью покорились.

У Циммермана было несколько удачных схваток казаков с турками и египтянами. Сулейман занимается переформированием своей армии, понеся потерю тысяч в 8 или 10 чел., по сведениям лазутчиков, утверждающих - что весьма правдоподобно - что мы отбили у турок охоту ходить на штурмы и что Сулейман принимал энергические, принудительные меры, чтобы посылать вперед своих подчиненных.

Оказалось, что под Плевно наша потеря значительнее (до 1000 чел.). У нас утешаются мыслью, что Осман отбит, понеся потери в 3 тыс. чел. Но я нашего солдатика одного за 100 турок не променяю. Любопытен один эпизод плевненского боя: солдатик из поляков ранил в упор турецкого полковника и крикнул товарищу, чтобы пособил захватить его в плен. Турок крикнул на нашего солдатика по-польски: «Мерзавец, слышу по твоему выговору, что ты, как и я, поляк, как тебе не стыдно стрелять в меня за москалей?» Солдатик в ответ заколол своего земляка. Вообще нашим приходится зачастую встречать в рядах турецких людей, отлично говорящих по-русски, черкесов, поляков...

Сию минуту атаковал князь Имеретинский со Скобелевым турок, принудили очистить город и отступить на позицию, с которой их снова сбили. Успех полный, подробности неизвестны еще.

Когда Непокойчицкий удостоверил, что войск у Радецкого пред Габровом достаточно, 2-я дивизия Имеретинского, бригада 3-й дивизии (под командою моего корпусного товарища Вадима Давыдова) и Киевская стрелковая бригада Добровольского получили приказание идти чрез Сельви к Ловче. Скобелев, стоявший в 10 верстах от Ловчи (у Какрина) - бригада пехоты с бригадою [236] казаков - давно просил атаковать, ручаясь за успех. Но так как рисковать на этот раз не хотели ничем, то направили к Ловче все войска, поименованные выше, поручив атаку Имеретинскому, который, сговорившись со Скобелевым, составил проект нападения. Атака должна была начаться в субботу или воскресенье, но Имеретинский испросил позволения отложить ради утомления войск и произвел ее в понедельник в 3 часа утра.

Государь опасался и тревожился, тем более что опять пришлось нам начинать предприятие в понедельник (атака на Плевно вторая была в понедельник, что усиливало суеверие). Скобелев, нет сомнения, принял деятельное (даже главное) участие в деле. Еще ночью захватили они командующую высоту на фланге турецкой позиции, что заставило неприятеля очистить город и перейти на другую укрепленную позицию непосредственно за городом. Наши, поставив артиллерию на высотах, пошли в обход. Дальнейшие подробности узнаем часа через 3. Но в 8-м часу получена телеграмма из Главной квартиры Зотова, поздравляющая с победой.

Завтра или послезавтра начнутся решительные действия против Плевно. Главная квартира главнокомандующего переходит за р. Осму (в Раденицу), а государь, желая быть поближе, приказал нам переходить завтра же на р.Осму в дер. Чауш-Махале. Стоянка там будет незавидная - простой бивак. Но едва ли придется нам находиться там продолжительное время. Телеграф туда проведен, и частная переписка дозволена, да будет это вам известно, а равно и то, что раз в неделю фельдъегерь (тяжелый) непременно проезжать будет в армию (а не из армии) чрез Казатин. Чрез Белосток (Гродно) фельдъегеря проезжают, кроме того, еще два раза в неделю, а именно в понедельник и четверг. Жду вестей от вас, а пока обнимаю тебя тысячекратно, ненаглядная подружка. Целую ручки у матушки. Благословляю деток.

Твой муженек Николай [237]

? 33

Начато 24 августа. Бивак у Чауш-Махале на р. Осме

Сегодня утром в 5 час. подняли обоз Главной императорской квартиры, а государь с главнокомандующим переехал в коляске на бивак, когда уже обоз дошел на место. Выехали они из Горного Студеня в 8 час. Не желая идти с обозом, но и также глотать пыль в свите за конвоем, я отослал фургон свой в 5, встав в 4 (даже прежде), а сам переехал в коляске в 7 час. утра и прибыл до государя за часа полтора (без пыли, столь вредной для глаз моих. Ты усмотришь из этого, что я послушен, себя берегу). Мы расположились биваком, не переходя р.Осму, в долине которой у подошвы крутых высот находится дрянная деревня болгарская Чауш-Махале. Тут есть и несколько турецких дворов разоренных. Для государя и ближайшей свиты разбили палатки под тенью деревьев на довольно живописном бугре среди курятников, свинарен и сукновален большого болгарского двора, откуда довольно изрядный вид на долину р. Осмы, заросшую деревьями, и на бивак конвоя, поставленный у подошвы бугра. Выбора большого здесь нет - дома бедны, грязны и низки, хуже тех, которые в Горном Студене. Я поместился относительно лучше других на довольно обширном и чистом болгарском дворе, возвышающемся над всею деревнею. Вот приблизительный план моего расположения: [Рисунок 2 со стр. 237] [238]

Мне очистили было болгарский домик (лучший во всей деревне). Но первая комната - кухня без окон с освещением через двор, а вторая - темная и сырая, освещенная лишь одним самым миниатюрным окошечком. Я оставил домик на черный день - на случай дождя, грозы, нездоровья, а предпочел разбить палатку, повернув от солнца, пыли и ветра дверью к стене домика. Около домика в двух шагах от меня поставлен фургон с палатками для людей. Болгарская семья перешла в домишко пониже и близко двухкомнатного домика. А за этим домишком сарай и дворик, на котором находятся все мои лошади. По недостатку места в деревне фельдъегеря перешли в мое соседство и разместились в сарае (для телят) и в палатках поодаль от меня на том же дворе. Их я пустил ввиду того, что протекция нужна для корреспонденции. Чертков, не нашедший нигде места, пришел в мое соседство и стал за частоколом на гумне хозяина-болгарина. Детей и домашней птицы, кошек и т.п. много на моем дворе, точно так же, как и на всех биваках моих в Болгарии. Без шума не обойдусь. Но признаюсь, что даже крик и вопль капризных ребят болгарских мне не неприятен теперь... Они мне напоминают, хотя отчасти, звуки, слышанные в Буюк-дере из нашей рабочей комнатки!

В 12 час. подали обозный завтрак, но палатка столовая не была готова, и солнце пекло нас немилосердно, предвещая или дождь, или грозу.

Тотчас после завтрака главнокомандующий со своею свитою отправился в свою Главную квартиру в Раденицу, не доходя Порадима, где стоит Зотов, то есть ближе к Плевно, около которого сосредоточивается ныне весь интерес кампании. Ждут лишь окончательных известий из Ловчи, куда направилась сильная колонна из Плевно, имевшая, вероятно, дело с Имеретинским, судя по слышанным вчера и сегодня утром пушечным выстрелам. Имеретинский донес, что героем взятия Ловчи был Скобелев, приобретший доверие всей армии. Тотчас после взятия турецкой позиции (опять потеряли мы около 1 тыс.), наученные опытом, стали укрепляться в Ловче со стороны запада, севера и юга. Я забыл тебе сказать, что с донесением о победе Имеретинского прислан был к государю Кутузов (кавалер, флигель-адъютант, бывший у нас). Он проскакал в 36 час. 100 верст, возвращаясь на [239] Сельви, и прибыл dans un êtat pitoyable. Le pauvre garçon souffre affreusement d'un catarre d'estomac que rien ne guérit*.

Как только положение наше в Ловче будет обеспечено и Имеретинский найдет возможным двинуться к Плевне, Николай Николаевич приступит к решительным действиям против Осман-паши, у которого, кроме кавалерии и башибузуков, 42 тыс. отличной пехоты. Предполагается на этот раз быть осмотрительнее и действовать систематически. Мы овладеем командующими высотами, сбив аванпосты и передовые части турок, поставим многочисленную артиллерию, даже осадную, уже туда доставленную, и будем громить Османа, пока атака пехоты будет достаточно подготовлена. У нас собраны будут теперь под Плевною 5½ пехотных дивизий русских, три румынских и многочисленная артиллерия и кавалерия{53}. До 30 августа Плевна должна непременно пасть! Государь, по всей вероятности, захочет сам присутствовать в решительный день. Самое выгодное для турок и самое умное, что Осман-паша мог бы теперь сделать - это удрать в Софию, пока его не заперли. Если он останется в Плевне, то будет защищаться отчаянно и нанесет нам потери значительные, пока не удостоверится, что борьба немыслима. Веря в милость и благословение божие, я не допускаю мысли о третьей неудаче, которая была бы величайшим несчастием для России и позором для военачальников.

Мы надеялись, уходя из Горного Студеня, разделаться с мухами, но они нас здесь уже предупредили и вместе с комарами осаждают немилосердно.

Тотчас после завтрака обрадован был я фельдъегерем, принесшим мне от полевой почты два письма твоих, моя бесценная жинка, ненаглядная Катя. Оба они 15-го отправлены разным путем, а прибыли одновременно в одном пост-пакете! Я тебе тотчас отправил телеграмму. Надеюсь, что ты ее получишь исправно и прочтешь без ошибки. Как могли съехаться твои два письма? Слово «Белосток» на одном из конвертов зачеркнуто голубым карандашом. Это заставляет меня заключить, что Руденко [240] вовсе не отправил в Белосток, а просто отдал на почту. Надо разузнать. Очень любопытно знать, доходят ли до тебя исправно письма мои, которые фельдъегеря отдают в Белостоке в почтовый вагон? Разве ты не поняла из телеграммы, что я тебя приглашаю списаться с Зуровыми для приискания благонадежного комиссионера в Белостоке, что губернатору легко сделать?

Напрасно ты так утомляешь себя сбором Красного Креста. Пусть я прослыву за эгоиста, но убедительно прошу тебя поберечь твои силы для нас, твоих семейных. Притом обходы по кабакам и костелам могут повести к весьма неприятным случайностям и дерзким выходкам, которых желательно избегнуть. Хотел бы тебе рассказать достоверный факт, случившийся в Одессе с весьма хорошенькою женщиной, при которой состояли ассистентами (а у тебя в глуши и ассистентов-защитников нет) Базили и Максимов (наши), но бумаге не могу поверить описания. Век свой горевал бы я, если бы с тобою - чего Боже избави - подобная неприятность (гадкая) случилась, а поручиться нельзя, когда пускаешься, да еще без аккомпанемента надежного, по кабакам и костелам. Предоставляю тебе рассказать по возвращении.

Молодец, барыня, нечего сказать, но ради Бога будь без меня осторожнее.

В Болгарии, по уверению старожилов, дождей немного бывает до октября, не так как на Босфоре. Румыны пророчат, что нынешняя осень будет сухая и продолжительная. Сирени стали вторично цвести. Давай-то Бог! Тогда мы кампанию успеем кончить.

То что ты говоришь о здоровье матушки, меня печалит. Не списались ли вы с Германом (в Париже) или с...* в Вене о гомеопате, если в Петербурге нет. Я неоднократно говорил с Германом, но он отзывался, что порядочный ни за что не бросит свою петербургскую практику.

С мыслью о вашей зимовке в Киеве свыкнулся и нахожу, что решение твое самое благоразумное. Нисколько не полагал я, что зимнее помещение обойдется дешево. Кладу на 6 месяцев не менее 9 тыс. руб., кроме экстренных расходов. Вижу, что ты отказываешься от помещения в гостинице, поручая Решетилову приискание [241] квартиры, даже без мебели. Правда, что простая мебель и в Немиринцах после пригодится, но я хотел бы вас поместить удобно и приятно. Узнай о доме в Липках (серый, новый, кажется, хотели продать).

Прошлою зимою мы могли быть совершенно на биваке, а в нынешнюю зиму прежней отговорки нет. Надо устроиться просто, но прилично, как киевским помещикам «средней руки» подобает. Если ты распорядишься в имении по-хозяйски, то расходы могут быть [менее] значительны присылкою зимним путем на своих подводах, когда работ полевых нет и лошадям делать нечего, периодически запасов, овса, живности и пр. Следуй примеру Зичи, все имевшего в имении для стола и снабжавшегося даже в Константинополе. Сначала будут затруднения и препятствия, но раз свыкнутся в имении с мыслью - все пойдет как по маслу.

Сейчас разразился вихрь и гроза. Рвет мою палатку, и засыпало пылью. Хорошо еще, что стал тылом к полю и дороге. На юге от нашего бивака высота, с которой очень далеко видно. Государь туда отправился. Мы в одном лишь переходе от Плевны и Ловчи. Пушечные выстрелы здесь ясно слышны. Адада и рыжего с Христо посылаю вместе с царскими лошадьми вперед в Раденицу в Главную квартиру армии. Государь хочет видеть войска 4-го корпуса, которых он вовсе не встречал, благодарить отряд Имеретинского и смотреть на плевненский бой с дальней высоты, избранной для сего главнокомандующим. Но для этого решительного дня (надеются, что Осман принужден будет сдаться) еще нужно много приготовительных действий - овладение передовой позицией, постройка батарей, обстреливание или, лучше сказать, бомбардирование турецких позиций - все исполнится не в присутствии государя, ни даже главнокомандующего. Дай Бог успеха и счастья!

С Веллеслеем у меня частые политические разговоры, потому что, по-видимому, ему приказано пугать нас английским вмешательством и войною с Англиею. Ты знаешь, как я отвечаю на запугивание иностранцев! Биконсфильд дает нам понять, что, желая успехов и скорого заключения мира, он готовится к медиации, желал бы нам внушить мысль самим способствовать европейскому вмешательству, в случае перехода победоносного за Адрианополь принужден будет занять Галлиполи и нас остановить, [242] а при продолжении войны в следующем году предвидит войну между Россиею и Англиею. Я ему отвечаю, что европейское вмешательство могло предотвратить войну, если бы Англия действовала на основании решений конференции, а не поддерживала бы заблуждения Порты своим двусмысленным поведением, что теперь другого приступа к желаемому всеми нами прочному миру быть не может, как предложение нам непосредственно мирных условий турками. Теперь, когда условия мира и предложения Порты еще вовсе не известны, даже приблизительно, действие кабинетов нейтральных бессмысленно, не имело бы твердой почвы и повело бы лишь к продлению войны поддержанием иллюзий «помочь Турции». Кабинеты могут принять соответствующее участие в установлении европейского мира, когда Россия придет с Портою в соглашение установлением общего основания - préliminaires de paix*.

Достоинство государя и русского народа не может допустить иного пути для мирных переговоров. Мы не желаем войны с Англиею, а долго и неустанно искали соглашения, возможного по самым понятиям. Мы исчерпали все средства, чтобы избегнуть столкновения, и наша совесть чиста. Англия нам заявила условия, на которых она соблюдает совершенный нейтралитет, и указала на то, что она считает британскими интересами в Турции. Мы ответили, что принимаем эти условия и не дотронемся до этих интересов. Чего же им дальше требовать и желать? Мы дошли до крайних пределов предупредительности. Неужели царского слова и письменного обязательства канцлера недостаточно? Если нас вечно будут подозревать, то отношения международные становятся невозможными, и мы в свою очередь имеем полное право видеть в каждом действии и слове Англии коварство, двусмыслие и желание нас обмануть. Англия должна судить о степени нашей добросовестности по тому, как мы выполнили то, что обещали касательно английских интересов. Она не имеет никакого права предрешать вопрос в отрицательном смысле, ни добавлять ныне к условиям, изложенным в депеше Дерби новые. Поступать иначе - значило бы высказать крайнюю недобросовестность [243] (mauvaise foi - 1'expression, que j'ai employée* и простое предвзятое желание искать с нами ссоры и войны. В последнем случае нам ничего не останется, как ожидать хладнокровно обнаружения замыслов Биконсфильда и его партии и принять нежелаемую войну, как нечто неизбежное, предопределенное свыше. Веллеслей был очень озадачен такою постановкою вопроса и заметил мне, qu'il lui semble que nous prenons trop à la légère un conflit avec l'Angleterre qui peut ruiner la Russie selon la remarque de Beaconsfield**.

Я тотчас ответил, что мы думаем об этой печальной случайности не легкомысленно, а как люди правые, отстаивающие правое дело, твердо, хладнокровно, без какого-либо задора, с сознанием, что это - народное несчастье, но с упованием на Бога. Что касается до мнения Дизраэли, то я считаю его крайне легкомысленным и позволяю себе быть противного убеждения. Россия потерпит много, но не лопнет, не поддастся и выдержит до конца, тогда как Англия - богатство и сила которой основаны на промышленности, производительности и торговле - разорится и лопнет прежде нас. Мы бедны - Англия богата, следовательно, риск на ее стороне, она потеряет войною несравненно более нас. Россия - страна земледельческая, производит почти все, что ей нужно, и остановка внешней торговли отзовется лишь неприятно на высших, образованных, изнеженных классах. Сбывать наши произведения и получать то, что нам [нужно], будем мы через Германию и даже, надеюсь, Австрию. Тогда как останови торговлю Англии хотя на три месяца, производство уменьшится, везде появятся гревисты{54} и неудовольствия, банкротства и социализм, революция более страшная, нежели та, которой нам угрожают англичане (Веллеслей намекнул на это слегка). Так как английский агент много стал говорить о могуществе флота британского, о богатстве финансов, о недостатке у нас денег и пр., то я развил ему в виде любезного, откровенного [244] и совершенно частного разговора ту же тему, которая так поразила Салисбюри в Константинополе во время предварительных бесед наших до открытия конференции. Я старался доказать que le jeu ne vaut pas la chandelle, que l'Angleterre mettra en cause de très graves intérêts réels pour les beaux yeux d'un gouvernement qui n'est pas viable. Je lui ai dit que j'aurais voulu #234tre députe du parlement - si la querre éclatait entre nos deux pays - pour traîner sur le banc des accusés aux applaudissements de la majorité du peuple anglais, un ministère, qui, sans etre provoqué, sans lésion des intérêts directs du pays, l'aurait lancé dans une entreprise ruineuse, risquée et désastreuse peut-être par caprice personnel ou entraînement irréfléchi. Si j'étais anglais j'aurais sauté à la gorge de celui qui oserait affirmer que les intérêts britariniques sont identiques avec ceux des sauvages, qui massacrent les populations chrétiennes et les blessés que leur combent sous la main. Verser le sang anglais et dépenser l'argent de la nation britannique pour maintenir les chrétiens sous le joug de ces barbares est une entreprise ingrate, honteuse et indigne du rôle que la Grande-Bretagne a joué dans le monde civilisé*.

Я доказал Веллеслею, что мы вовсе не так беззащитны, как он думает, и что нужны только решимость и энергия у кормила, чтобы мы могли жестоко отметить Англии, если она вступится за турок с оружием в руках. За каждое русское судно в Балтийском море с льном, пенькою, салом, [245] дровами и мукою мы будем захватывать и топить десятки судов английских с золотом, опиумом и чаем в океанах, Китайском и Индийском морях. Американцы снабдят нас судами и воспользуются войною, чтобы захватить мировую торговлю в свои руки. Колонии английские и индийские берега беззащитны и богаты. Они будут разорены. Против флота мы выставим нашу береговую артиллерию и сотни миноносцев под руководством отважных моряков, доказавших на деле, что все для них возможно. В Индии много недовольных туземцев, а английские власти и журналы пропагандировали в течение многих лет, что Россия хочет захватить Индию (хотя никто и никогда об этом и не думал), что Россия завоевательна, честолюбива, враждебна Англии (вместо того, чтобы пояснить, что мы друзья, имеем тождественные интересы и отстаиваем права человеческие в Азии) и придвигается постепенно к пределам Индии. Таким образом, ложною политикою Англия сама подготовила себе опасную почву. Я повторил в заключение, что позволяю себе надеяться, что благоразумие, логика и сознание собственных интересов восторжествуют в Англии над туркофильскими увлечениями и дозволят нам идти рука в рука, как того искренне желают государь и все наши благомыслящие люди. Не сомневаюсь, что Веллеслей кое-что сообщит из моих длинных рассуждений Биконсфильду и Дерби. Но остановит ли это ход событий? That is the question*. Сомневаюсь, что слова мои, доходящие чрез Веллеслея, будут иметь влияние. Оно должно производиться ежедневно, ежечасно нашим представителем в Англии на все слои общества, что требует знания, деятельности, чувств самоотвержения и любви к родине, сознания достоинства России. Ты очень хорошо знаешь, обладает ли этими свойствами наш посол и шевельнет ли он пальчиком там, где не замешан его личный интерес. Он, говорят, не скрывает своего злорадства в предположении, что наши военные неудачи поведут к правительственным переменам в его смысле, et que la politique moderée**, то есть преклонение перед иностранцами, rinira par triompher***. [246]

Забыл совершенно, что отправляю письмо по почте, и не могу себя отучать думать с тобою вслух.

Бертолсгейм подошел ко мне сегодня с вопросом:

«Vous ne m'avez pas encore exprimé votre satisfaction relativement #224 notre attitude favorable à vos intérêts dans la question polonaise (fermeture de la Diète à cause de l'adresse){55}. N'est-ce pas cette attitude est bien autre que celle que nous avions il у a 10 ans?». Я ответил: «Je ne puis que vous féliciter d'avoir enfin discerné vos véritables intérêts qui dans les affaires polonaises devraient être toujours identiques à ceux que nous défendons»*.

Он кислосладко улыбнулся en abondant, bien malgré lui, dans le même sens**.

25 августа

Государь вчера и сегодня беспокоился, ибо идет бой на нашем левом фланге с третьего дня. Против Владимира Александровича вышло из Рущука до 15 тыс., вытеснивших было наших с позиции у Кади-Кёй, но наши подкрепления (4 батальона) выбили снова турок, взяли у них орудие и, понеся потери (30 убитых и более 100 раненых), заставили их вернуться в Рущук. Против наследника выступили очень значительные силы, в то время как происходившие против Шаховского (со стороны Боброва и Осман-Базара) демонстрации турок принудили наши передовые отряды отступить после жаркого боя и огромных потерь (наших) на главную позицию за р.Лом у Облавы, где стоял Дризен с 17-ю батальонами и 3-мя кавалерийскими полками.

Вчера утром бой длился целый день, турки были отбиты, позиция осталась за нами, но потери должны быть [247] немалы. У турок были превосходные силы. Положение цесаревича незавидное, и за ним подкреплений нет. Каково государю! Лейб-гусары приходят уже 28 августа в Горный Студень.

Завтра я дежурный, и государь со всею свитою едет в Главную квартиру главнокомандующего. Полагаю, что решительная атака на Плевно не будет ранее 27-го. Обоз наш остается здесь, и предполагается, что вернемся ночевать сюда.

Меня очень беспокоит здоровье батюшки, с тех пор (вчера), как я узнал стороною, что он был болен и приобщался св. тайн, скрыв от меня и то, и другое. Уверяют, что он теперь оправился. Знаешь ли ты что верное про здоровье бесценных родителей?

26 августа

Сейчас (6 час. утра) едем к стороне Плевны, которую сегодня будут обстреливать до 400 наших и румынских орудий. Вероятно, атака окончательная последует послезавтра. Государь едет налегке, то есть оставив все здесь и предполагая вернуться сюда. Помоги Боже русскому оружию. Завтра, может быть, отправлен будет фельдъегерь прямо с позиции, а потому тороплюсь закончить на всякий случай письмо, чтобы не оставить тебя без строчки: за государем не угонишься, он всюду найдет письменные принадлежности.

Сегодня годовщина Бородина и Варшавы - дай Бог, чтобы это было хорошим предзнаменованием. Обнимаю тебя тысячекратно, подруга ненаглядная, бесценный друг мой Катя. Благословляю и обнимаю детей. Да сохранит вас Господь. Целую ручки у добрейшей матушки.

Княгиня Шаховская со своими сестрами в Булгарени в госпитале, приготовленном для плевненского сражения и находящемся в 5 верстах отсюда.

? 34

29 августа. Бивак у Раденицы

Три дня провели мы на позициях у Плевно, приезжая в Раденицу лишь ночевать, так что я не имел ни минуты времени взять перо в руки, бесценная жинка, милейшая [248] и ненаглядная подруга моя Катя. Сегодня ничего решительного не предпринималось, и потому мы пробудем утро здесь в ожидании известий от главнокомандующего, оставшегося вблизи позиций наших. Спешу сим воспользоваться, чтобы побеседовать с тобою и продолжать мой ежедневный отчет.

Прежде всего благодарю вас за любезные письма ваши от 18 и 19 августа. Твое письмо от 18-го передано мне одновременно с письмом матушки (в 2-х разных пакетах) вчера утром, а последнее - от 19-го - вчера же вечером. Я теперь совершенно успокоился насчет нашей корреспонденции и, пожалуй, останусь в выигрыше, ибо могу получать ваши весточки ежедневно. Жду известия, получили ли вы исправно и во сколько времени мои письма. Верно сказала ты, моя милейшая, дорого обходится нам нота Андраши{56}. Забывают, что я предпочитал мирно доконать Турцию или улучшить положение славян, и многие самым несправедливым образом обвиняют меня в войне, которую вести не умели. Дали бы мне распорядиться, я бы показал, как с турками и ладить, и воевать можно. Какой это граф (молодой) Тышкевич, ты написала? Не тот ли, который в Андрушевке?

В 9-м корпусе (под Плевно) много поляков ранено. Наши соседки-польки очень будут рады за ними ходить. Ты припомнишь, конечно, что я тебе предлагал с самого начала, в Киеве, устроить больницу в Немиринцах. Надо прежде всего определить бюджет и удостовериться, что мы можем за дело это взяться и не осрамиться. Если сбор будет удачный, лучше употребить средства на месте, чем отсылать в общий склад, где, как капля в море, все исчезает.

В Главной императорской квартире стали опять поговаривать, что если война продолжится на зиму, то двор переедет в Киев и что государь туда приедет. Не сомневаюсь, что если бы пришлось войскам стать на зимние квартиры (чего Боже сохрани), то мы вернемся на зиму до весны в Россию, но сомневаюсь, чтобы государь уехал при осенней кампании, то есть до ноября.

Я давно уже не на курином бульоне и ем, что дают за высочайшим столом, соблюдая лишь некоторую осторожность. Пить же бульон, который ты рекомендуешь, можно варить лишь дома. [249]

Как бы хотелось мне посмотреть на тебя, когда ты растянулась, как бабочка, на качелях! 500 руб., высланных тебе матушкою, следуют в возврате мне от Сергея Ивановича за выданные мною здесь 500 его сыну Сергею, служащему в артиллерии. Начальник станции в Белостоке не отдал фельдъегерю [письмо], а просто [сдал] на почту, судя по конверту. Видно, ты еще не списалась с Ольгою или Александром о приискании в Белостоке верного человека - комиссионера.

Сейчас меня известили, что государь едет на позицию. Должен отложить дневник мой до следующего раза. Pour vous mettre au courant de la situation*, скажу лишь, что Плевна второй день уже окружена со всех сторон нашими войсками. Батареи наши громят турецкие укрепления, но Осман отвечает пальбою, прячет пехоту в оврагах и выжидает решительного штурма, не изъявляя намерения сдаться или бежать. Сегодня вечером Имеретинский и Скобелев штурмовать будут высоты, граничащие с юга Плевненскую котловину. Цель атаки - воздвигнуть батареи на высотах, господствующих над турецкими укреплениями и селением. Все зависит от результата этого предприятия. Наши потери до сих пор небольшие. Румыны держатся изрядно. Мы всякий день с 6 час. едем на позицию, а в сумерки возвращаемся назад.

Обнимаю вас тысячекратно, благословляю детей. Целую ручки добрейшей матушки. Будь здорова, моя ненаглядная, и люби меня, как я тебя люблю. Твой муженек Николай

? 35

Начато 31 августа. Кончено 2 сентября. Бивак у Раденицы

Вот 6-й день, как мы живем на позиции, и я не имею полчаса времени, чтобы отдохнуть душою в заочной беседе с тобою, мой друг бесценный, милейшая Катя моя. Хотелось бы вам сообщить добрые и веселые вести, но, как вы увидите из дневника, который постараюсь продолжать, начиная с 26 августа, мало нам утешительного... [250] Наследник, хотя и бросил свою позицию на р. Ломе, но не переходил за р. Янтру, сосредоточил свои войска и приготовился встретить ожидаемое наступление Мегмеда Али. Главная квартира его высочества в Дольнем Монастыре, впереди на 15 верст от Белы; впереди сего последнего селения на высотах устроены укрепления. Недостаток этой укрепленной позиции, что она растянута и потребует много войск для обороны.

Около Шибки турки постреливают на наши позиции, но дня два тому назад стали стрелять гранатами и поставили на одну из своих батарей мортиры. Этот огонь может вырвать много жертв из рядов наших храбрецов. У Шаховского от Осман-Базара и Елены турки ограничиваются демонстрациями, но я продолжаю ожидать, что главное нападение на Тырново будет произведено именно с этой стороны.

Под Плевною операции затянулись, Осман держится храбро, искусно и упорно. Все усилия наши не привели еще к желаемому результату, несмотря на то, что турецкая армия окружена и что плевненские укрепления были бомбардированы 5 дней сряду. Подкрепления подходят; и со 2 сентября начнет переходить Дунай гвардия (стрелковая бригада). Вот вкратце положение дел на европейском театре военных действий.

26 августа я был дежурным, равно как и сегодня (приехавший князь Радзивилл дополнил число дежурных). В 6 час. утра в казенных экипажах поехали мы чрез Булгарени в Раденицу, где стоит Главная квартира армии. В Булгарени расположен парк и госпиталь на 1000 раненых и больных. При нем находится княгиня Шаховская. Не имев возможности, будучи в свите государя, посетить ее на пути к Плевно, постараюсь свидеться на обратном пути. Хлопот и дела будет много у наших доблестных сестер милосердия: кроме массы раненых, в войсках, стоящих без палаток несколько суток сряду на позиции, в сырости, под палящим солнцем и дождем, вдали от воды и варимой пищи развиваются весьма естественно и быстро лихорадки и кровавые поносы.

У румын, более слабых, менее кормленных, хотя более привычных к климату, под Плевною в течение недели 1000 больных отвезено в госпитали.

В Раденице пробыли мы часа два в ожидании известий с позиции, так как огонь с наших батарей был открыт [251] с 6 час. утра, а также от наследника, о котором весьма справедливо сильно беспокоился государь ввиду настойчивого наступления на р. Лом турецкой армии. До с. Раденицы проведен полевой телеграф от Главной квартиры наследника в Кацелево на р. Черный Лом. Прежде чем пуститься к Плевно, надо было знать, в каком положении находится наследник. Судя по телеграммам, полученным в это время и потом в 8 час. вечера по возвращении в Раденицу, положение было незавидное не только для наследника российского престола, но и для всякого простого генерала. Передовые войска наши должны были уступить напору турок, понеся потери значительные. Дризен, оборонявший позицию на р. Ломе у с. Облава с 17-ю батальонами и 3-мя кавалерийскими полками, после 12 часов упорного боя против самого Мегмеда Али, руководившего войсками, высланными из Разграда, должен был оставить позицию, ибо войска были изнурены, понесли огромные потери, а дождь, шедший два дня сряду, до такой степени испортил дороги, что нельзя было подвозить заряды, патроны и продовольствие. Наследник выразил опасение, что дальнейшее наступление Мегмеда Али отрежет его от Владимира Александровича, стоящего у Пиргоса, под Рущуком, и намерение отступить за р.Янтру, перенеся Главную квартиру свою в с.Бела. Три сына царских в войсках, которые подавлены многочисленным неприятелем, умерщвляющим всех отсталых и раненых! Наследник, принужденный отступать и терпеть поражение от Мегмеда Али! Можно себе представить, что происходило в эти минуты в царской душе. Как тяжело было его сердцу и какие тягостные думы теснились в голове! Тошно было смотреть на нервное, напряженное выражение лица, силившегося под притворным спокойствием скрыть волнение душевное. Зная меня и мой образ мыслей, ты поймешь, что и мне было нелегко, хотя я был внутренне убежден, что телеграммы написаны под первым впечатлением и влиянием окружающих, не привыкших к бранным тревогам и весьма недовольных рискованным положением, в которое поставлен великий князь Александр Александрович. Мне казалось невероятным, чтобы Мегмед Али, которого я знаю за человека не храброго, но ловкого, умного и хитрого, пустился вразрез между двумя русскими корпусами и преследовал наследника до Янтры. [252]

Приехавший 29-го из Главной квартиры наследника флигель-адъютант князь Долгорукий (вам знакомый) вполне подтвердил мое предчувствие. Он говорит, что если бы наследник не был поражен громадностью потерь наших войск и лежащею на нем ответственностью при ропоте свиты (ворчащей на то, что наследника оставили с двумя корпусами против 100 тыс. турецкой армии), то он не отправил бы обеспокоивших государя телеграмм. Через час после их отправки, получив более успокоительные сведения с аванпостов и из частей войск, его высочество нашел, что положение не так худо, как оно ему представлено было, и жалел, что отправил телеграмму, которая должна была встревожить отца-государя. Все отдают справедливость хладнокровию и твердости наследника.

В 9 час. утра тронулись мы из Раденицы. Часть штаба главнокомандующего (в том числе наши константинопольцы) отправилась вперед заблаговременно верхом. В Порадиме (в 12 верстах ближе к Плевно) ожидали нас верховые лошади (Адад и рыжий высланы были за сутки вместе с царскими). Оказалось, что с высоты близлежащей, на которой желали остановить государя, было ничего не видно. Мы отправились дальше по местности, где происходил последний бой при вылазке Осман-паши к дер. Згалевиче. В 2-3-х местах видны были насыпанные нами батареи и вырытые ложементы для отпора туркам. Везде виднелись следы движения больших войсковых масс. Местами едкий запах напоминал, что тут мертвые тела, теперь закопанные, и что везде разбросана падаль - лошади, быки и пр.

В сел. Порадим была Главная квартира Зотова, а теперь принца Карла. Тут же стоят наши верховые лошади, часть конвоя государя, и ночует главнокомандующий налегке со своим штабом, пока ему нельзя отлучиться от Плевны. Государь и Николай Николаевич продолжали ехать в коляске, запряженной вороною четверкою. С правой стороны, справа по три, шел конвой главнокомандующего (сотня) лейб-казаков, а слева кубанская сотня из конвоя государя. Большинство свиты село на лошадей. Образовалась самая разношерстная, разнообразная, пестрая кавалькада, скакавшая за государем вперемешку с экипажами. Я предпочел в этой сумятице и чтобы не отстать от государя ехать в экипаже; Христо вел моих [253] коней за моей коляскою. Наши константинопольцы и князь Черкасский, в больших сапогах и вооруженный большою шашкою, гарцовали самым воинственным образом. Остановившись, чтобы поздороваться, поблагодарить и наградить гвардейскую роту, участвовавшую в ловченском деле и возвращавшуюся обратно в конвой государя, его величество нашел, что и вторая горка, предложенная ему Непокойчицким глухим для наблюдения за ходом бомбардирования, слишком удалена. Мы тут сели верхом и отправились ближе к батареям, с которых выстрелы раздавались все резче и резче. Наконец, остановились мы на высоте, поросшей мелким кустарником, в 6 верстах от с. Плевны за с. Гривицы в шагах 400 за нашею 9-фунтовою батареею. Влево от нас (смотря на Плевно) в полуверсте на одной высоте с нами была 12-ти орудийная осадная (24 фунтовая) батарея, громившая турецкий укрепленный лагерь за с. Раденец, и вправо большой турецкий редут, который наши безуспешно штурмовали во вторую криденерскую атаку. Долина отделяла нашу высоту от той, где помещалась осадная батарея, на которую злились турки и осыпали ее гранатами. По счастью, выстрелы неприятельские были тут почти безвредны для людей, хотя разбили платформы под орудиями и 36 снарядов попало на батарею в течение того времени, что мы находились на соседней высоте. Утром, когда началась стрельба и огонь турок был силен в этом направлении, много гранат разрывало в долине и за нашею 9-фунтовою (пешею) батареею. Я подобрал осколки одной из них, и Христо взялся мне их довезти. Когда мы выехали на высоту, турки уже бросили стрелять в этом направлении, обратив огонь свой преимущественно на вредившие им наши осадные батареи и на румын. Высота, на которой нам суждено было провести несколько дней сряду, находилась как раз за правым флангом расположения русских войск (корпус Криденера), и в 300 шагах вправо от нас уже стояла румынская батарея и доробанцы, ее прикрывавшие. Вид с высоты открывался прекрасный во все стороны. Прямо против нас были 4 турецкие батареи, разные укрепления и ложементы, и виднелся весьма ясно без бинокля (можно было различить отдельных людей, лошадей на коновязях и палатки) турецкий укрепленный лагерь на оконечности (к Плевне) Радековских высот. Влево стояли по высотам батареи Криденера, а далее 4-й [254] корпус (Зотова; так как он начальник штаба у Карла, то теперь им командует Крылов, начальник кавалерийской дивизии), а в лощинах по бокам и сзади - батареи, пехотные части, прикрывающие артиллерию, и резервы. Сзади турецких батарей, несколько влево виднеются другие лесом поросшие высоты и гора, прозванная нашими солдатиками «Лысою». Тут наступал по Ловченской дороге Скобелев и за ним Имеретинский. По дымкам пушечных выстрелов и стрелковой цепи можно было судить, когда подаются наши вперед и когда турки наступают. Плевно скрывалось от наших глаз высотами; надо подойти в упор на внутренний гребень высот, занятых турецкими укреплениями, чтобы увидеть селение, в яме расположенное. Турки великолепно воспользовались данными им двумя месяцами и пересеченной местностью, окружающей Плевно, они создали крепость, соответствующую вполне современным требованиям оружия дальнего боя и гораздо сильнейшую, нежели старые крепости, построенные по всем требованиям искусства и взятие которых правильною осадою может быть рассчитано математически. Овладеть таким укрепленным лагерем несравненно труднее, нежели самой сильной крепостью. Притом наши силы (наступающего) равносильны, если не малочисленное обороняющегося. Беда та, что у нас никак не хотят подходить к сильным укреплениям посредством траншей, постепенно подвигаемых вперед, чтобы сократить пространство для атакующей пехоты, а, полагаясь на неустрашимость русского солдата и следуя старой рутине, пускаются на штурм, очистив свою совесть лишнею подготовкою артиллерийским огнем, не производящим на турок, скрытых в ложементах, желаемого действия. Картина с высоты, где расположились в живописных группах императорская квартира и конвой, была великолепна. Если бы не гул пушечных выстрелов и не напряженное состояние нервов, в воздухе было так ясно и тихо, что можно бы насладиться сельским зрелищем и картинною обстановкою.

С 26-го числа ежедневно отправляемся мы утром на эту же высоту в экипажах из Раденицы и проводим в томительном ожидании, наблюдении в трубки и расспросах приезжающих из передовых частей адъютантов и ординарцев весь день. Завтрак подают от двора на той же высоте. Накрывают стол (для теплого завтрака) для государя и старших лиц (24 куверта), а остальные берут себе [255] что попало с двух скатертей, растянутых на траве. Угощают нас изобильно. Затем вечером, иной раз после заката солнца, в совершенной темноте возвращаемся назад на ночлег в Раденицу, где обедаем в 8, в 9 и даже позже. На обратном пути многие отстают, сбиваются с пути и возвращаются лишь в 10-11 час. вечера. Случаются разные приключения: графа Адлерберга опрокинули и расшибли, Мезенцова также опрокинули, у меня раз коляска казенная сломалась, другой раз лошадь пала. Заблудился же я всего раз и то, заговорившись с Суворовым, так что мы порядочно бедствовали, а он все время ругался и смешил меня своим раздражением на все и вся.

На кургане нашем встретился я и лобызался с Зотовым, с которым виделся последний раз 26 лет тому назад. Он меня узнал лишь тогда, когда я назвался. Вспоминали мы о нашей товарищеской жизни в красносельской избе и общей артели, которою я заведывал. Принц Карл, считающийся (номинально) главным начальником сражающихся под Плевно войск, приезжает ежедневно завтракать с нами со своим многочисленным разноцветным театральным штабом и конвоем. Солдаты-румыны очень ладят с нашими и совершенно побратались на поле сражения. Того же нельзя [сказать] про офицеров румынских, завидующих, хвастающих и считающих себя за умников.

В свите Зотова находится Татищев (венский), облеченный в гусарский мундир и успевший уже получить солдатский Георгиевский крест за схватку с башибузуками, в которой он стрелял из револьвера и рубился (!) саблею. Он употреблен ныне для письменных сношений (на французском языке) с румынами, с которыми Зотов постоянно должен иметь дело и на неисполнительность которых все наши жалуются горько.

Государю подают складное кресло, а мы (главнокомандующему, князю Карлу и Адлербергу стульчики) размещаемся группами в кустах и на земле. Кто смотрит в бинокли, кто болтает, кто спит, а кто и мечтает, переносясь мысленно далеко и в совершенно иную обстановку, не замечая ничего вокруг происходящего, как будто ни Плевны нет, ни грохота пушек, ни шума ружейной перестрелки. Каюсь, что последнее и со мною случается. Ты отгадаешь сердцем, куда заносит меня, душа сердечная. Посылаю тебе, бесценный друг и милейшая жинка моя, три [256] цветка полевых, сорванных мною на самом кургане (в долине, может быть, нашлись и лучшие). Прими их как вещественный знак моей душевной неразлучности с тобой.

26-го государь пытался приблизиться к неприятельской позиции, и мы (одни дежурные и несколько избранных лиц, а остальная свита оставалась вдалеке, чтобы не навлечь внимания турок) подъезжали к 9-фунтовой полевой батарее, слезли и подошли пешком на 15-20 шагов к левому фланговому орудию, продолжавшему стрелять. Отсюда позиция турецкая открывалась отлично. Большой редут, стоивший нам стольких бесполезных жертв, виднелся вправо, как на ладони. Непонятно, как Криденер решился повести свои войска на верную бойню (как выражаются солдаты). Редут поставлен на самом выгодном пункте и окружен со всех сторон пологими и голыми снисходящими покатостями, дозволяющими бить без промаха подступающих. Командир нашей батареи, заметив, что турки в него бьют (рано утром), поднялся на удавшуюся ему хитрость: на левом своем фланге на одной линии с орудиями поставил он несколько туров, как будто бы обозначающих амбразуры для орудий. Турки вдались в обман и некоторое время направляли все свои выстрелы в эти туры, но затем бросили и стали стрелять влево по румынской батарее и вправо против доезжавшей их осадной батарее нашей. Государю вздумалось подойти к этим турам на несколько шагов, и мы простояли тут несколько минут. Бог миловал, турки не сделали ни одного выстрела, пока мы тут были, по месту, указанному им нами самими для привлечения их огня. Не подозревали они, что царь тут стоял!

К вечеру шрапнелевую гранату (турецкую) разорвало вблизи нашего (передового кургана - их собственно три; завтракают на заднем, а переходят то на второй, то на третий - передовой) кургана, и многие из свиты услышали свист шальных турецких пуль, долетевших со стороны Гривицы. Начальник штаба Зотов заявил государю, что место небезопасное, и многие уговорили его величество отойти подалее на второй, а потом на третий курган.

27-го ездили мы осматривать главный наш резерв (бригада пехотная наша, два кавалерийских полка и два пехотных румынских полка - линейцы-доробанцы). Румыны очень представительны, хорошо одеты, высокий и красивый народ, по крайней мере, в тех частях, которые [257] нам были показаны. Лошкарев, командующий кавалериею, поставленною на Софийском шоссе, жалуется, что кавалерия румынская (регулярная, хуже каларашей местных) удирает весьма скоро и не выдерживает гранат. Мы посетили также перевязочные пункты, на которых в эту минуту была масса раненых. Артиллерийское состязание, продолжавшееся четверо суток, не нанесло нам чувствительных потерь, но, к сожалению, убит случайно лучший батарейный командир: высунувшийся, он получил турецкую гранату прямо в грудь и убит моментально. Зато досталось поработать нашим докторам и сестрам милосердия (Георгиевской общины - все их хвалят чрезвычайно) вчера, сегодня (1 сентября) и третьего дня, когда раненые приносились к ним тысячами.

Вместо того, чтобы смотреть на укрепленную позицию плевненскую, как на крепость, и выдержать систему поражения неприятеля постепенным выдвиганием батарей и ведением траншей (скорой сапы), главнокомандующему захотелось поднести Плевно государю 30-го, и был решен штурм, назначенный в 3 часа пополудни. Одновременно должны были атаковать: Скобелев - 7 редутов, отделяющих его от гребня, с которого он мог бы командовать турецким лагерем и Плевною; 4-й корпус - редут, против нас находящийся, и турецкую укрепленную позицию, охраняющую подступы к Плевне с этой стороны; 1-я бригада 5-й дивизии (многострадальные полки Архангелогородский и Вологодский) со стороны Гривицы - большой редут, о который разбились усилия Криденера. Румыны двумя колоннами должны были атаковать тот же редут с других сторон - северной и северо-западной. Диспозиция не была выполнена в точности, потому что турки с утра напали сильно на Скобелева, стараясь сбить его с высот, которыми он овладел накануне. Завязался жаркий бой, и по дымкам можно было видеть, что то турецкая цепь подается, то наша одолевает. Скобелев, которому посланы были значительные подкрепления, бился целый день, удержался и взял три редута с огромными потерями в людях. Бой этот увлек бригаду 4-го корпуса, которая тоже не дождалась назначенного часа. Il у a eu un décosu sur tout la ligne*. Видя это, Зотов, бывший у 4-го [258] корпуса, начал атаку в 2½ часа. Три раза полки дивизии Шалашникова бросались с удивительным самоотвержением и настойчивостью на редут, представлявший четырехярусный убийственный ружейный огонь. Наши доходили до рва, усеяли своими трупами все скаты и подходы к турецкой позиции, но не могли перейти ров (глубокий, а наших не снабдили ни фашинами, ни лестницами и т.п.). На правом фланге две атаки нашей бригады и румын были отбиты турками, сунувшимися даже преследовать оступавших и дорого поплатившимися за эту дерзость.

Мы прибыли с государем на позицию в 11 час., и пушечная и ружейная стрельба уже кипела по всей линии. Густой туман заслонял окрестность в течение целого дня и разрежался лишь по временам мелким, частым и едким дождем, промочившим нас насквозь. Состояние атмосферы испортило великолепную картину боя,, разгоравшегося на протяжении нескольких верст пред нашими глазами.

Вскоре после прибытия нашего на позицию отслужен был отцом Ксенофонтом молебен в разбитой за третьим (задним) курганом палатке. Все усердно молились за царя и за дарование нам победы. Впечатление, производимое церковным пением под аккомпанемент кипевшего вблизи боя, а в особенности, коленопреклонною молитвою о даровании победы православному воинству в виду сражающихся, было глубокое, потрясающее. Но Бог не соизволил принять нашу молитву по грехам нашим. Вместо победы одушевленные войска поднесли государю страшную весть, что у нас выбыло из строя более 10 тыс. чел. (6 тыс. раненых были доставлены на перевязочные пункты). Румыны же потеряли около 2 тыс. Горько и больно было смотреть на нервное волнение доброго царя, высидевшего на кургане до совершенной темноты в упорной надежде, что порадуют его, наконец, приятною вестью. Когда прискакали с левого фланга сказать, что Киевская стрелковая бригада (4 батальона) потерпела такой урон, что могли составить из остатков один лишь батальон, и что генерал Добровольский (славный командир, рвавшийся на войну) убит, государь прослезился.

Отбитая от редута 1-я бригада 5-й дивизии засела в ближайшем к нему овраге и стала тянуться по нем. То же сделали с другой стороны румыны. Стрельба замолкла [259] по всей линии, темнота, усиленная туманом, нас окружила непроницаемым покровом. Вдруг прискакал казак с известием (впоследствии оказавшимся ложным), что 1-я бригада отступает вправо от нас и что башибузуки или турецкая кавалерия пробираются долиною, выходящею между нашим курганом и осадною батареею. Так как турки в течение 5 дней могли с точностью определить положение Главной квартиры, то казалось возможным, что они хотят воспользоваться обстоятельствами, чтобы ударить непосредственно на нас. Главнокомандующий и принц Карл разослали всюду своих ординарцев с приказанием войскам окапываться на занятых ими местах и в ожидании разъяснения обстоятельств остались ночевать на кургане под прикрытием конвоя своего и вызванного из резерва батальона Ингерманландского полка. Государь же сел в экипаж и со своею свитою и конвоем отправился с некоторою осторожностью обратно. Путь освещался факелами, а казаки скакали около колясок и помогали нам не сбиваться с пути. Я был в этот день на своих лошадях и доехал благополучно, посадив фельдъегеря (оставшегося без повозки) на козлы. Я забыл сказать, что в числе эпизодов дня самый замечательный для нас был тот, что чрез полчаса после наступления нашего на турецкие укрепления, то есть в 3½ часа, уже не было у нас в резерве более одного полка. Имеретинский и Зотов пустили все в дело. Первый прислал сказать, что его обходят турки и что без подкреплений ни он, ни Скобелев не могут держаться, а Зотов прислал флигель-адъютанта Милорадовича убедительно просить, чтобы ему отдали Ингерманландский полк. Настала минута раздумья. Николай Николаевич хотел было послать два батальона полка, оставив лишь один батальон под рукою. Но это было бы очень рискованно, и Зотову отказали. Обошлись без подкреплений в 4-м корпусе. Ты можешь себе представить, как всем нам тяжело было возвращаться на бивак.

31-го утром государя порадовали известием (доставил его Чингис, посланный часу в 7-м от государя в 1-ю бригаду осведомиться о действительном положении дела), что в ту минуту, когда мы уезжали, наши и румыны выскочили из оврагов и произвели внезапную атаку на редут, которым и овладели, ибо турки тотчас выбежали, когда увидели, что обойдены. Флигель-адъютант Шлиттер, [260] только что принявший Архангелогородский полк, пал славною смертью, взяв знамя полковое в руки. Он первый вскочил на бруствер редута и водрузил на нем знамя, но в это время пуля прострелила ему голову. Солдаты ревели, вынося своего командира, который умер через 36 часов на перевязочном пункте. Перед атакою, увидев Фуллона (полковник из походной канцелярии), он справился о государе и сказал: «Я непременно поднесу сегодня его величеству редут, нам предназначенный», и сдержал свое слово.

31-го я был дежурным. Погода была сносная, хотя свежая. Мы просидели на передовом кургане с сжатым сердцем, следя за ходом горячего боя на дальних высотах, окаймляющих с юга Плевно. Осман-паша, чувствуя, что Скобелев грозит ударить в его ахиллесову пяту, направил свои главные силы против нашего крайнего левого фланга. Скобелев дрался целый день, отбил пять атак, но шестая была ужасна - с фронта и обоих флангов заходили превосходные силы турок (для нас это было ясно видимо по данным линиям), и потеряв три наших орудия, захваченные в турецком редуте турками, Скобелев должен был отступить на несколько верст шагом, в большом порядке, потеряв 2/3 наличного состава своей пехоты (до 9 тыс. пехотных людей). Вообще в два дня из зотовского отряда выбыло из строя не менее 20 тыс.{57}.

1 сентября, когда мы отправились снова на позицию, нескончаемая вереница легко раненных (большею частью в левую руку, но также в правую, в ноги и в голову) тянулась по дороге пешком в перевязочные пункты в Булгарени, где их должны были накормить и перевязать прежде отправления в Систово и далее. На колонну раненых слишком в 3 тыс. чел. было только несколько болгарских подвод для усталых. Тяжело раненных и офицеров отправили в фурах и повозках. Никаких средств не хватает на такое громадное число раненых. Черкасский находится все время на позиции у перевязочных пунктов и распоряжается отправлением раненых. Люди тащились бодро, весело, группами и по-одиночке. При проезде государя они выстраивались в две шеренги, прикладывали здоровую руку к козырьку и кричали «ура!». Чудо-богатыри хвалят Скобелева, ругают все остальное начальство, говоря, что «они ведут нас зря на бойню, а тот сам все [261] высмотрит и лезет вперед». Солдаты верят, что Скобелев неуязвим и заколдован.

Весь день прошел спокойно. Наши батареи изредка постреливали, а турки даже не отвечали. Взятый на правом фланге редут вооружили 4-мя румынскими орудиями. Скобелев занял укрепленную позицию у Ловченской дороги. Турецкие войска (так виднелось с нашего кургана) сосредоточились за Плевно южнее селения. Начались гадания: кто говорит, что у турок зарядов не хватает, кто ожидал перехода их в наступление, многие надеялись, что Осман-паша собирается уходить, но никто уже не думал, что он сдастся. Досадно было видеть, как главные деятели штаба главнокомандующего после прежней самоуверенности упали духом и говорили ни о чем другом, как о невозможности удержаться на позициях (даже Зотов) и необходимости отступить.

Прежде атаки (3-й) Плевно Левицкий делал рекогносцировку (не подъехав ни разу, несмотря на настояния Скобелева и других, достаточно близко под выстрелы) и заявлял, что нашел место для 300 орудий, которые разгромят Плевно. Я ему заметил тогда, что «надеюсь, что воздержатся теперь от бесполезных и кровопролитных штурмов». Он отвечал утвердительно, выразив мысль, что они и бесполезны ввиду предположенного им размещения батарей. Кто ответственен, наконец, за плачевный исход предприятия - войска, исполнившие святой свой долг, или ведущие их неразумно в бой?

Сейчас (2 сентября) получил я твою телеграмму и милейшее письмо от 22 августа. Спасибо тебе, бесценный друг. Но я недоумеваю по поводу твоего запроса о направлении твоей корреспонденции. Видно не получила ты моих писем, где я подробно указывал на необходимость снестись с Зуровыми для высылки писем в Белосток, где они передаваться будут фельдъегерям. Не хотелось бы мне, чтобы мои письма затерялись (ибо я продолжаю дневник à mes risques et périls* и, в особенности, чтобы вы остались без вести от меня. Пользуясь услугами Чингиса, отправляю тебе телеграмму.

Взяли турецкого офицера, который говорит, что у Османа осталось всего 35 тыс. и что он нуждается в [262] продовольствии. Мы останемся около Плевно выжидать на укрепленных позициях. Ночи холодные, и я перебрался в болгарский домик. Притом в комнате меньше мух. Днем солнце печет немилосердно. У меня, как и у многих, кожа с лица слезла, и губы растрескались.

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю детей и благословляю. Тысячекратно обнимаю тебя, моя ненаглядная жинка, и да сохранит вас всех Господь Бог. Твой любящий муженек и верный друг Николай. Буду ожидать результата твоих решений в Киеве. Пора вам приискать зимовья.

«Претерпевый до конца той спасен будет!» Много приходится мне вытерпевать теперь (когда дела идут нехорошо по вине других) незаслуженных нареканий, изветов, лживых и коварных инсинуаций; но я не теряю надежды, что придет время правды и истины. И на нашей улице будет праздник. Сегодня я был в тягостном и мрачном настроении духа (ты знаешь, что мне это несвойственно), но внезапно проник в мою каморку солнечный луч в виде трех твоих писем, поданных фельдъегерем чрез решетку моего окошечка. Я просиял, и хандра пропала. Письма эти, подруга моя дорогая и милейшая Катя, от 23-го и 26-го за ?? 39, 40 и 41. Слава Богу, переписка наша возобновилась! Большое спасибо и тебе, и добрейшей матушке, и милым деткам за их строки. Хотел бы отвечать вам тремя коробами, но и так совестно, что письмо будет длинно. Согласен с тобою, что Мику надо учить отдельно. Не признает ли Иван Иванович полезным водить на некоторые предметы Леонида в школу или в приготовительный класс военной или гражданской гимназии, если соревнование ему нужно? Не понимаю, как телеграмма моя могла тебе подать надежду, осуществление которой мне кажется очень отдаленным. Гвардия прибывает, и государь не захочет с нею расстаться.

Иной раз сентябрь и часть октября очень хороши в Киевской губернии. Понимаю, что тебе тяжело расстаться с Круподерницами. А мне еще тяжелее, что я там не был с вами и не буду до следующего разве года. Спасибо Вурцелю. Я буду писать с фельдъегерями, не иначе. Помни, что тяжелый фельдъегерь (выезжающий по средам из Петербурга) едет всегда на Казатин, к сожалению, обратного нет. [263]

Меня едва не послали к Осману в Плевно уговаривать сдаться. Не состоялось это потому лишь, что турки стали стрелять по пробному парламентеру нашему. Татищев получил Георгиевский крест солдатский. Il a 1'air d'un houssard de Herolstein*{58}.

Хотелось бы иметь возможность не только молчать, но удалиться куда-нибудь. Очень обрадовала меня весть, что Герман ответил на письмо и что завязалась переписка между вами. Продолжайте, добрейшая матушка. Спасибо деткам. Письма Павлика и, в особенности, Ати премилые. Мика отдала весьма толково отчет, и мало ошибок. У Леонида их бесчисленное число, но письмо написано лучше обыкновенного. Обнимаю вас тысячекратно. Твой обожатель Николай. Винюсь - письмо слишком длинное, и того и смотри, что почта повезет по тяжелой.

?36

Начато на биваке у Раденицы 3 сентября

Сегодня утром принесли мне две твоих телеграммы, бесценная жинка, милейшая моя Катя. Не могу понять, с чего взяли вы (полагаю, что тревога поднята Еленою), что Дмитрий болен и разлучился со мною. Жара на пользу его кашлю, который было совсем исчез; теперь холодные ночи, и он стал снова, но весьма умеренно, покашливать. Во все время раз в Беле он был нездоров сильною головною болью. Я было испугался, полагая, что это лихорадка, но на другой день у него все прошло. С тех пор он, чтобы не сглазить, здоров. Я тебе отвечал в Киев в надежде, что скорее получишь и что я там застану.

Главнокомандующий объезжал вчера с принцем Карлом все позиции, удостоверился, что дух войск не упал, распорядился (с чего следовало начать 8 дней тому назад), чтобы наши войска окапывались на позициях, ими занимаемых, и привел в ясность страшную потерю 30 августа. По его словам, у нас выбыло из строя 12 тыс. чел., около 9 тыс. раненых, остальные убиты. Хотя много легких ран и есть надежда, что часть их вернется во фронт, но напрасная потеря эта - почти преступление. [264] В особенности непростительно повторение атаки 4-м корпусом на редут, когда в 3½ часа дня, чрез полчаса после начала дела, было каждому ясно, что взять штурмом редут невозможно. Наши устлали его подступ своими трупами. Свежая турецкая колонна вошла на глазах всех в редут, а Шнитников повел во второй раз, а потом в третий уже в совершенной темноте с колонною, которая сбилась с направления и страшно потерпела от перекрестного огня.

Скобелева, Имеретинского и Драгомирова (последнего, чтобы ему не было обидно) произвели в генерал-лейтенанты. Флигель-адъютантам, которых государь посылал на батареи и к войскам в огонь, раздали сабли за храбрость, чтобы никому из них не было обидно.

Скобелев хотя отступал в порядке, но потерял три орудия и множество людей: из чудной Киевской стрелковой бригады, пошедшей в дело в составе 3700, осталось всего 1200. В некоторых полках осталось меньше 1/3 людей. 2-я дивизия растаяла. Имеретинскому пришлось вчера еще отступить и сойти с Ловченской дороги.

Раненые до сих пор тянутся в Булгарени мимо нас. Государь ездил вчера в госпиталь, подобрал дорогою трех раненых (один оказался еврей) и привез их в своей коляске. В Булгарени мест и припасов было приготовлено на 600 чел., а вдруг туда явилось около 6 тыс. в течение суток. Ты можешь себе представить беспорядок происшедший, суету и страдания раненых, остававшихся по три дня (по свидетельству Боткина) без еды и перевязки. Черви заводились в ранах, и люди изнемогали от голода. Боткин весьма резко заметил главному доктору, что вместо гипсовых накладок, хирургических операций лучше было бы накормить несчастных и давать им каждый день есть хоть раз в сутки! Администрация поступает безбожно, ничего не предусматривает и, зная, что готовится штурм, не позаботилась устроить на 35 верст расстояния между позициею и Булгарени хотя один питательный пункт. Без Красного Креста было бы еще хуже, но и это общество далеко не удовлетворяет насущные потребности. Замечательна черта русского солдата - когда государь их спрашивает, они бодро и весело отвечают, что ели и всем довольны. Как государь уйдет, и Боткин или кто другой из простых смертных является, так поднимают вопль и вой: солдаты громко жалуются и просят [265] поесть! Легко раненные сами лезут в кухни и хватают, что могут, но раненные в ногу и тяжело раненные остаются за недостатком госпитальной прислуги не кормленными. Волосы дыбом становятся, когда подумаешь о неудовлетворительности и недобросовестности нашей администрации. Помнишь, когда, едучи в вагоне по Европе (как припомнил недавно Церетелев), я спорил с вами в пользу мира, говоря, что при существующем порядке опасаюсь войны, тем более, что время удобное было уже безвозвратно потеряно. Жалею очень, что предчувствие мое оправдалось. Notre prestige militaire et politique en Orient et même en Europe est anéanti*. Чего хуже могло случиться? Мы потерпели третью, кровавую неудачу под Плевною (которую имели полную возможность занять прежде турок) 30 августа при самой торжественной обстановке в присутствии царя и главнокомандующего, приехавших смотреть на верную победу! Теперь если и войдем мы когда-нибудь в Плевно, впечатление неблагоприятное для нас неизгладимо. Горько раскаиваюсь я, что чувство долга и самопожертвования помешало мне привести в исполнение намерение мое оставить Константинополь, когда нота Андраши была принята и предложения мои о соглашении с Турциею в пользу христиан отвергнуты. Тогда было время выйти с честью, а теперь, кроме стыда и позора, я ничего не вижу впереди. Одна надежда на особую милость божию, дарующую нам неожиданно победу. Но заслужили ли мы такое благодеяние? Легкомысленное отношение к предприятию и своим обязанностям проявляется в главноначальствовании. Сегодня мы рассчитали с графом Александром Владимировичем Адлербергом, что с начала кампании у нас выбыло из строя почти два целых корпуса, то есть 4 пехотных дивизии или около 35 тыс. и без всякого результата, придвигающего нас к почетному миру. Плевненская неудача произвела такое впечатление на присутствовавших (слишком многочисленных) иностранцев, что Веллеслей на другой день стал мне говорить о необходимости посредничества держав для прекращения войны и предлагал [266] уже ограничиться подписанием нелепого Лондонского протокола{59}.

Я, разумеется, отвергнул это с негодованием. По письмам из Константинополя (мною полученным) турки сами удивляются своим успехам и многочисленности своих полчищ, а также не верят в конечный свой успех, но дерутся до изнеможения, зная, что вопрос о существовании Турецкой империи поставлен на карту.

Сегодня главнокомандующий и принц Карл приехали к нам к завтраку, и после разговора их с государем его величество объявил, что возвращается в Горный Студень, куда со вчерашнего числа подходит гвардия. Николай Николаевич со своим штабом чрез сутки переходит туда же. Ясно ныне всякому, как белый день, что прокатились в Плевну за победою и, претерпев постыдную неудачу, вернулись на старое место. Мегмед Али получил приказание атаковать во что бы то ни стало наследника, но до сих пор серьезного боя там не завязалось.

Я справлялся о Шаховской и, к сожалению, получил весьма неблагоприятные для нее сведения. Она тиранизирует подчиненных ей сестер, довела их до исступления, и вчера 6 из них стали пред государем на колени и принесли жалобу, что Шаховская не дает им отпускаемого казною жалованья: казна отпускает по 30 руб. на каждую сестру, а Шаховская выдает лишь по 5 руб. каждой, удерживая по 25 руб. на надобности общины. Боткин ее ругает. Я пробовал защищать, говоря, что община, вероятно, одевает, кормит и пр. сестер, и потому ей надо же покрывать эти расходы, выдавая на руки лишь по 5 руб. Но полагаю, что доктора в негодовании своем на Шаховскую повредят ей в глазах государя.

Боткин, приходящий в ужас от массы голодных раненых, заметил действительному статскому советнику Приселкову, заведующему военно-медицинской частью (инспектор в действующей армии), что это варварство оставлять раненых и обессиленных людей без пищи три дня сряду, и получил ответ: «Эка важность; на позиции перед боем войскам случалось быть без пищи (вареной) на одних сухарях, которых также не всегда хватало, по 6 суток и голодным драться». Чего не вытерпит, не вынесет многострадальный, славный, недосягаемый русский солдат! Хорошие воспоминания о заботливости, распорядительности, добросовестности и честности начальства [267] вынесет и разнесет по Руси дунайский солдат наш! Все безобразие это совершается в армии, командуемой братом царским, в присутствии государя и его сыновей. Что же бывает там, где и этого надзора нет? Просто руки опускаются даже у меня, а никто более меня не верит в Россию и менее поддается отчаянию. Надо заметить притом, что Приселков - бесспорно умный, энергический и распорядительный человек. Уверяют, что он и хороший человек.

5 сентября

Вчера перешли мы из Раденицы обратно в Горный Студень. Я вступил снова в обладание прежним хлевом и поместился в палатке, около него разбитой. Мухи тотчас же нас облепили и до того дерзки, что садятся на кончик пера, пока пишешь. Сейчас приносят мне телеграмму. Читаю и не верю глазам - от тебя, моя ненаглядная жинка, и в ответ на мою последнюю телеграмму из Раденицы! В 48 часов времени обменяться телеграммами из болгарской глуши в военное время - в Киев! Согласись, что лучшего и желать нельзя. Итак, vous étes fixées pour l'hiver à Kiew*. В час добрый! Не выпишешь ли ты несколько ящиков (vieux Médoc, Sauterne и т.п) вина нашего от Базили? Сообрази (если место соответствующее в погребах есть), не лучше ли все вино перевезти в Немиринцы и Круподерницы или в Киев. Когда морозы начнутся, уже перевезти будет нельзя. Вино переложить можно лишь весною или осенью, то есть ни в жар, ни в холод. Так как, по всей вероятности, я проживу несколько времени простым гражданином, а в Константинополь при нынешнем обороте дела ни в каком случае не вернусь, то в деревне достаточно оставить с тысячу бутылок из непортящегося вина, а остальные можно будет продать в Киеве (после моего возвращения и сортировки ящиков).

Князь Черкасский за рысканье на батареях под выстрелами (что было совершенно излишне, лучше было бы обеспечить раненых) получил Владимира 2-й ст. с мечами. Не помню, рассказал ли я вам, что он пробрался на наш левый фланг под Плевно и по охоте сопровождал Скобелева и Имеретинского рекогносцировку под пули [268] турецкие. Оба генерала по возвращении на бивак похвалили его за храбрость, а Имеретинский добавил: «К сожалению, участие ваше в опасной экспедиции бесполезно было, а вот иное было бы, если бы вы могли прислать сюда Непокойчицкого или Левицкого. Мы никак добиться не можем, чтобы эти господа поближе посмотрели на турецкие позиции».

Опасаюсь очень, что Осман-паша бросится на какую-либо часть окружающих его войск, разобьет и прорвется. Взятый в плен турецкий (гвардейский) офицер был допрошен Мокеевым в присутствии главнокомандующего. На замечание, что турецкие войска славно дрались и вопрос, много ли английских и венгерских офицеров у них, офицер ответил: «Войска, которые введены умеючи и хорошо в дело, всегда хорошо дерутся. Есть ли иностранные офицеры и сколько их - не знаю, но войска знают и верят одному Осман-паше». Горько сознаться, а приходится завидовать туркам, что у них есть Осман и Сулейман-паши!

Гвардейская стрелковая бригада вчера прибыла в Горный Студень. Теперь будут постепенно подходить все войска гвардии. Сердце замирает при мысли, что и эти превосходные войска при отсутствии инициативы и серьезного плана кампании и при бестолковости распоряжений, растают бесцельно, как и предыдущие!!

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю тебя тысячекратно, милейший друг Катя. Целую и благословляю деток. Кланяюсь сожителям и Мельникову. Дмитрий, Иван, кучера, даже Христо тоскуют по Круподерницам и ждут не дождутся случая выбраться отсюда.

Многолюбящий муж и вернейший друг Николай

? 36*

Начато 6 сентября. Бивак у Горного Студеня

Вчера прибыл фельдъегерь Баумиллер (офицер, привязанный к отцу моему уже более 20 лет), бесценная жинка, и доставил мне родительский гостинец - сюртук, подбитый заячьим мехом, и теплое меховое отличное [269] военное пальто, совершенно соответствующее условиям бивачного «комфорта». Заботливость батюшки меня глубоко Стронула. Во всю мою жизнь он все тот же, неизменный, неисчерпаемый в своей любви и попечении! Добрейшая матушка исполнила удивительно быстро просьбу мою, выслав для Дмитрия с тем фельдъегерем две лиловые щегольские с польскими украшениями фуфайки и пару теплых чулков. Я доволен, что мой верный Санхо Панхо обеспечен хотя на осеннее время. Увы, твоего письма, милейшая Катя, не оказалось. Кто-то сбил в Петербурге Баумиллера, и он искал письма твоего в Гродно. В Белостоке же брат Вурцеля его, видно, прозевал.

Сейчас принесли с полевой почты письмо твое от 26 августа. Отвечая на твой запрос, скажу, что войне конца не видать. В Константинополе страсти разыгрались, и все опьянели от успехов неожиданных. С турками теперь не сговоришь. Теперь лишь понял я, какое выражение телеграммы моей ввело вас в заблуждение. Я выразился: «Кратковременно здесь остаемся», чтобы предупредить вас, что мы оставим Горный Студень (мы и вышли чрез три дня), но я не имел права по телеграфу указать, что мы пойдем к Плевно. Воображение и сердце (желающее скорого свидания) придало иное значение моей фразе.

Ввиду доказанной ныне мне бесполезности продолжения моего пребывания в императорской Главной квартире и отдаления времени, когда переговоры с турками сделаются возможными и вероятными, меня уже не раз в сутки брало раздумье, не отправиться ли мне в Киев на месяц с предложением вызвать меня в армию, когда встретится во мне действительная надобность. Сильно меня тянет идти к государю, но все еще как-то совестно о себе думать среди переживаемого народного бедствия. Je dois avouer que la force des choses a fait disparattre peu à peu presque tous mes anciens scrupules!*. Хотелось бы душу с вами отвести и выйти хотя на время из здешнего праздного положения.

Вчера, 5 сентября, Сулейман-паша после пятидневного бомбардирования Шибкинской позиции в 3 часа ночи внезапно пустил 20 своих батальонов (преимущественно гвардейцев) на штурм, рассчитывая захватить врасплох [270] передовые войска наши. Но наши не прозевали, молодецки отбили штурм. Турки беспрестанно возобновляли попытки, настойчиво лезли вперед. Бой кипел 9 часов сряду до полудня. Все атаки были отбиты. После последней турки бежали от укреплений, потеряв в это утро до 2 тыс. чел. У нас выбыло из строя 100 чел. убитых нижних чинов и один офицер - полковник Мещерский (крымский, полуфранцуз, которому покровительствовал Орлов и которого очень жаловал государь) и до 400 раненых (в том числе 19 офицеров). Государь был сильно взволнован, когда получил телеграмму, слезы у него навернулись при имени Мещерского.

Вчера был кавалергардский праздник, и за обедом после здравицы за кавалергардский полк государь пожелал здоровья «нашим молодцам на Шибке!» Все крикнули от всего сердца «ура!»

Павлику отправил я в прошлый раз письмо его друга Базили, принесенное в последнюю минуту. Базили ожидает ответа. Сегодня собрались в моей палатке он, Аргиропуло, Иванов (Адриан), Лаговский, и издали послышались звонкие голоса и смех Нелидова и Церетелева, только что бывших у меня и игравших в карты, в соседней палатке герцога Николая Лейхтенбергского. Мы все в один голос сказали: подумаешь, что мы в Буюк-дере{60} и что несутся знакомые голоса из канцелярии или из киоска. Персиани также вскоре к нам присоединится. Он уезжает в Белград, куда назначен дипломатическим агентом. Я напомнил о Данзасе, и ему предполагалось предоставить место первого секретаря, но взбалмошный Сабуров вдруг телеграфировал, что просит приостановить его назначение. Причины такой перемены неизвестны, но семья Аргиропуло в волнении. Кимон, бывший у меня, получил известие, что мать его при смерти, и ждет телеграммы, чтобы решиться ехать в Афины.

Турки пытались ночью выбить румын из ретрашементов перед Гривицким редутом, но румыны отбились при помощи наших двух рот. Траншеи румынские придвигаются к турецкому укрепленному лагерю.

Приехал сюда генерал-интендант Кауфман, чтобы принять меры для зимовки войск в Турции и продовольствия во время зимней кампании. Дай Бог, чтобы ему удалось обеспечить и то, и другое, но дело трудное - [271] выбраться благополучно из нынешнего хаоса при предстоящих местных и климатических затруднениях.

Сегодня был продолжительный военный совет у государя (великий князь, Непокойчицкий, Левицкий и военный министр). Неизвестно, на чем остановились, но, кажется, до сбора подходящих подкреплений будут ограничиваться обороною почвы болгарской, под нашими ногами находящейся. За делом сюда пришли. Наступит зима, выпадет снег, скажут, что теперь поздно уже переходить в наступление, и простоим мы таким образом даром еще много времени в северной части Болгарии, пока в южной вырежут все христианское население, за которое мы пришли заступаться!.. Левицкий же послан после совета переговорить с наследником касательно будущего образа действий.

С 6-го числа дует очень холодный северо-западный ветер - равноденственный. Нехорошо теперь в море. Но и не тепло в палатке, в особенности ночью. Я надеваю красную фуфайку на ночь и вот уже вторую ночь сплю одетым в халате под пледом. Дмитрий упрямился ночевать в коляске, я его заставил с трудом лечь в комнату - сарай, где тепло, но душно за недостатком воздуха.

7-го служили у нас в столовой палатке панихиду по покойном цесаревиче (которому было бы теперь 35 лет) и трем убитым флигель-адъютантам (Мещерский, Шлиттер и...*. Служили и пели чудно. Государь и многие из нас были очень растроганы. Затем был смотр стрелковой бригаде (трем батальонам). Батальоны образцовые, но командир бригады генерал-майор Эллис так прирос к гвардейским порядкам, что не может свыкнуться с мыслью, что он не в Красном Селе: за два часа перед смотром и накануне весьма продолжительно производил репетиции прохождением церемониальным маршем с музыкою и хоровыми солдатскими ответами на начальнические приветствия. Тошно было видеть и слышать. На походе из Бухареста и Фратешти привалы стрелкам делались через 2½ часа без разбора, есть ли вода или нет, и даже с расчетом оставить людей без воды целый день, а жары, как нарочно, были большие. Люди громко жалуются. Действительно, если гвардейцев так будут водить [272] и учить в Болгарии, то они еще скорее армейцев растают. Жаль будет прелестное войско.

Румыны, приблизившись траншеею ко 2-му редуту, пытались 6-го вечером взять его штурмом, но были отбиты.

С тех пор, как все стали мерзнуть, поговаривают о переводе императорской Главной квартиры в Систово.

? 37(1)

17 ноября 1877 г. Яссы

Не думал - не гадал, бесценный друг, милейшая жинка моя, писать тебе уже из Ясс. Оказалось, что мнимый «скорый» поезд ждет на всех станциях и тянется медленно. До Кишинева мы уже опоздали на 2 часа, а оттуда дорога до того плоха и до того загромождена поездами и вагонами, что остановки - даже в чистом поле - сделались беспрестанными. Заметив такую невзгоду, я уже в Кишиневе просил коменданта телеграфировать о моем приезде ясскому коменданту и просить приостановить поезд. Действительно, два часа ждал меня румынский поезд и, наконец, ушел, а мы через час лишь после его ухода подкатили к станции ясской! Ты можешь себе представить мою досаду. Бедный Базили рассчитывал съехаться со мною у Раздельной, но потом ожидал в Яссах и уехал с сегодняшним поездом, оставив записку. Неисправность железных дорог неимоверна. Я телеграфировал военному министру, что задержан ради поезда, опоздавшего в Яссы, и предупредил, что прибуду в Бухарест лишь в субботу. Оказывается, что меня везде разыскивают, даже Щелков допрашивает по телеграфу станционных смотрителей. Не могу в толк взять, зачем именно я понадобился.

Оставив тяжелые вещи на станции, я отправился с Дмитрием в коляске к консулу Якобсону и согласился на предложение его остаться у него обедать и ночевать. Обедали мы вчетвером: он, мадам Якобсон (валашка) и...*. Я занимал их разговором, отправив тебе телеграмму еще перед обедом - до 10 час., а затем откланялся и хочу отвести с тобою душу, душа моя, хотя заочно. Благодарю Бога за время, которое дозволил он в его неизмеримой [273] благости провести с вами, и вспоминая об этих светлых минутах, мне легче будет переносить невзгоды - физические и нравственные. А тех и других будет, конечно, вдоволь.

Судя по слухам, наслышанным мною по пути, положение дел вовсе не так улучшилось, как нам казалось за последнее время. Канцлер поговаривает о каких-то конференциях в Риме! А в Главной квартире все жаждут, как бы каким бы то ни было образом покончить скорее войну.

В Жмеринке встретил я возвратившуюся из Бухареста графиню Ржевусскую. Она поехала к отцу. Я ей сказал, что ты приглашаешь ее тебе помогать, когда она доедет до Киева. Она согласна и мне показалась особенно миловидною. Я пил чай и с ней проболтал с полчаса.

Спасибо за индейку и пирожки. Пригодились. Я и Дмитрий ими два дня питались. У Дмитрия сильно разболелась голова, и он все беспокоится, что заболеет и меня где-нибудь посадит, того и смотри. Здесь холоднее, чем в Киеве, и за Жмеринкою везде - хотя не .толстый слой - снег.

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю милейших деток и поздравляю Катичку. Тебя, бессменная подруга моя, тысячекратно обнимаю. Всех вас благословляю и Господу Богу всемогущему поручаю. Любите многолюбящего и вернейшего твоего друга и обожателя Николая

? 38(2)

21 ноября 1877 г. Бухарест

Кажется, что я не скуплюсь ни на телеграммы, ни на письма, бесценный друг и милейшая жинка моя. Ответ твой на ясскую телеграмму мою передан весьма быстро обязательным консулом нашим Якобсоном. Надеюсь, что ты получишь исправно мою сегодняшнюю телеграмму. Твоя меня утешила и успокоила. Мысленно, сердцем, душою живу с тобою и с вами неразлучен. Опасаясь остаться без писем, я тотчас по прибытии в Бухарест, и когда определилось, что я должен присоединиться к императорской квартире, телеграфически известил тебя, что писать следует не сюда, в Бухарест, а в Порадим, где я надеюсь быть уже в четверг. [274]

Выехав из Ясс в 3 часа пополудни (однажды в день отходит поезд) в отдельном вагоне, данном мне стараниями обязательного консула до самого Бухареста (меняют два раза ночью), я поместил около себя Дмитрия (je le soigne à cause de sa toux)*. Народу было множество везде, и поезд огромный. С нами же ехали 50 сестер милосердия, из которых многие молодые, хорошенькие и даже образованные (между прочим, одна венгерская графиня).

Якобсоны меня угощали, чем могли, выспался я отлично в мягкой кровати и поел отлично, одним словом, reisefertig**.

С Пашкан (с 8 час. вечера) начались остановки. Станции заграждены поездами воинскими, продовольственными и материальными, которые не двигаются. Страшно подумать, что все снабжение армии может остановиться и что мы поставлены будем в самое неприятное положение. Дрентельн в отчаянии и поехал в Главную квартиру, чтобы предупредить, что он ни за что отвечать не может при безобразном состоянии румынских дорог. Подозревают, что Дизраэли и разные агенты (поляки, австрийцы и жиды) подкуплены, чтобы затруднить армию русскую, вполне зависящую от снабжения по железным дорогам. Почти на каждой станции встречал наш поезд препятствия, так что вместо 8 час. утра прибыл он в Бухарест лишь в 3 часа пополудни. На станциях почти ничего нет съестного, и притом пассажиры бросаются, как стаи голодных волков, на несоразмерные буфеты. Я с Дмитрием продовольствовался пирожками киевскими, додержавшимися до Бухареста. Спасибо хозяйке.

Я встречен был везде приветственно. Здесь приготовили мне квартиру (слишком красивую и дорогую) в Grand hôtel'e рядом с великим князем Алексеем Александровичем. Нашел Нелидова и Базили. Первый приехал из Главной квартиры со специальною целью со мною переговорить. Второй прибыл накануне, не дождавшись меня ни в Раздельной, ни в Яссах. Желание Нелидова в скорейших крестинах*** разделяется старшими. [275] Мельников* решился написать дядюшке и соседу-приятелю, но прежде всего со мною посоветовался. Решетилову** были крайне неприятны и приезд Нелидова, и вызов помещика** . Тем не менее мои замечания приняты и введены в заготовленное. Решетилов хлопотал, как бы меня сбыть скорее с рук, и спросил Мельникова, не переехать ли к нему мне. Ответ утвердительный. Вместе с тем я получил приглашение отправиться (de suite****) в Порадим. Дело не такое легкое, как кажется. Недостаточно было мне найти кучера. Надо его выслать с коляскою и лошадьми в Фратешти. Это исполняется сегодня, а завтра с утра последую я и прибуду в среду вечером или в четверг утром, захватив фургон и вещи в Систове. Искал помощника Дмитрию. Цены неимоверные. Решился взять Евангели.

Обнимаю вас всех тысячекратно. Целую твои ручки и ручки добрейшей матушки. Да благословит вас Бог. Непрестанно думаю о тебе, моя ненаглядная жинка. Гики тебе кланяются. Твой верный друг и любящий муж Николай. Отдал ли Решетилов ящик с бумагами, деньгами и твоими бриллиантами в банк?

? 39 (3)

Начато в Бухаресте 22-го перед выездом

Канцлер уговаривал меня ехать вечером вчера и третьего дня в театр французский, но забава и развлечение на ум не идут без тебя, моя несравненная жинка. Притом минуты слишком важные для России и очень серьезные мы переживаем, не до театров теперь и пустословия. Даже к Гике не пошел вечером, а просидел у себя, занимаясь и принимая посетителей. Здесь Франке, барон Шпийгер, Фродинг, Негропонте и пр., одним словом, много константинопольцев. Они несколько раз в день пытались застать меня наедине, чтобы поговорить о своих делах, но долго не успевали, и Шпийгер мне объявил, [276] что «точь [в] точь в Константинополе, и что я снова попал в такой же коловорот, как и прежде». Действительно, масса осаждающих меня посетителей изумительна. Как я ни стараюсь не говорить о политике, отстраняя себя совершенно от дел и отсылая всех к пребывающему здесь канцлеру, ничто не помогает. Все мне всматриваются в глаза, стараясь изведать будущее, и утверждают, que je suis pivot de la situation*. Почему и зачем? Глупцы - будущее в руках божиих, а мы постоянно не знаем даже, чего хотим! Как прежде утверждали, несмотря ни на какие доводы, что я веду к войне нашу политику, теперь усматривают в моем возвращении несомненный признак скорого мира. Где тут логика и последовательность в общественном мнении, превозносящем и низвергающем личности без смысла и разбора? Одно верно - что меня безличным, тунеядцем, глупцом никто не считает. И за то спасибо, что никто не сомневается, что я неугомонный патриот. Иностранцы ко мне так и лезут. У меня были преинтересные разговоры с Братьяно и Когельничано, первенствующими румынскими министрами. Первый - честный, но увлекающийся либерал-демократ, патриот, завербованный мною в союз с Россией и поддающийся замечательным образом моему влиянию. Беда та, что он впечатлителен, изменчив по непрактичности умственного направления и прежде всего - человек партии, что заставляет его окружать себя людьми недостойными... La queue de son parti est trés mauvaise et gêne excessivement les relation avec lui**.

Второй - мошенник преестественный, но умный и практический человек, ищущий прежде всего свой личный, материальный интерес. На беду не только эти два министра, но и почти все румыны раскусили канцлера и Жомини, сознав их политическую ничтожность и слабости.

Разговор коснулся - между Братьяно и мною - возвращения нам отошедшей в 1856 г. части Бессарабии. В противность прежнему он старался выставить мне все затруднения, невозможности и опасности для него и его партии подобной уступки. Я был непреклонен и дал [277] понять румынскому министру, что он должен считать вопрос этот решенным, а себя счастливым, что приобрел для своей страны дружбу и покровительство России. Я сказал ему, что он достаточно умен и ловок, чтобы подготовить почву и общественное мнение своей страны для переворота, и посоветовал ему заблаговременно запастись, с одной стороны, донесениями своих префектов отошедшего участка Бессарабии о бесплодности, малодоходности и бесполезности для Румынии этой страны, а равно и об отчуждении от бухарестского правительства населения, сочувствие которого к России пробудилось с новою силою со времени вступления наших войск в родной край и постройки Бендеро-Галацкой железной дороги. С другой стороны, советовал я припасти статистические сведения о Добрудже, посредством которых весьма легко доказать что одни доходы Сулина и Кюстенджи, а равно железных дорог превышают все источники богатств возвращающейся к нам местности. С приобретением Дунайских гирл и двух даровых портов черноморских значение - политическое и финансовое - Румынии возвысится в Европе и т. д.

Когельничано старался оправдать румынскую администрацию касательно беспорядка на железных дорогах и полного застоя движения, грозящего нашей армии большими бедствиями. Когельничано высоко ценит директора дороги (француза), сваливая безурядицу на нашу нераспорядительность и на многоначалие, тогда как Братьяно подозревает этого директора, что он подкуплен Англией или Австро-Венгрией, чтобы парализировать наши действия остановкою подвоза.

Как обыкновенно, сначала наши власти не дали себе труда ни всмотреться, ни обдумать дела, ни заготовить, что нужно, а теперь, видя, что все гибнет и что много - два поезда в день доходят до назначения, решили действовать уже не умом, а кулаком: приостановить всякое торговое движение в крае и конвоировать поезда жандармами, не замечая, что румыны и иностранцы могут парализировать - если пойдут наперекор - иным образом. Вагоны будут ломаться, локомотивы за недостатком воды и топлива останавливаться, а армия будет терпеть из-за неумения взяться за дело как следует. Жандармам не сладить с пассивною оппозициею, которую так легко уничтожить, действуя разумно. Канцлер сидит в Бухареете [278] и пальцем не двинет, чтобы пособить им уладить, что нужно. Эгоист, живущий для себя, как будто Россия и он - два отдельных государства!

24 и 25 ноября. Порадим

Поздравляю вас душевно, мои милые именинницы - большая и маленькая Кати. Надеюсь, бесценная жинка, что ты получила телеграмму мою, отправленную из Порадима через час после моего прибытия. Знаю, что через час после подачи телеграмма моя была уже в Кишиневе, и очень сетовать буду, если, несмотря на мое старание, по России произошла задержка. Как хотелось бы на вас посмотреть и обнять тысячекратно наяву так же нежно, как обнимаю мысленно сердцем! Надеюсь, что ты наденешь в этот день мою «боярку», и убежден, что вспомнишь об отсутствующем, которому сегодня очень невесело и unheimlich*.

Принимаюсь, скрепя сердце, за свой дневник в твердом уповании на милость божию. Всемилосердный не продлит чрез меру нашей разлуки и нас снова соединит. Возобновляю, скрепя сердце, свой дневник. Воздержусь от подробного описания моего путешествия. Моим спутником был Базили, которого я довез в своей коляске и который намерен тебе артистически и во всей подробности дать отчет о всех наших впечатлениях.

Выехав в 9 час. утра по Журжевской дороге во Фратешти, я убедился, что как румынская дорога, так и коменданты наши преисполнены были внимания ко мне и желания облегчить мне переезд. Лошадей и коляску мою с Евангели и кучером отправили накануне вечером в Петрушаны, то есть до того пункта, где положены рельсы Поляковым строящейся дороги из Фратешти до Зимницы. Мое путешествие могло таким образом сократиться на один путь, и в действительности оказалось, что Нелидов, выехавший сутками ранее и ехавший на почтовых, тогда как я ехал на собственных лошадях с остановками для корма их, прибыл в Порадим лишь за час времени до меня. Мне лично дали в Бухаресте отдельный вагон, куда я пригласил с собою Скарятина, адъютанта [279] Владимира Александровича. По его рассказам, дела у цесаревича в отряде (хотя там больше порядка) не блистательны. Ванновский (начальник штаба наследника) боится подпасть под влияние Косича (начальник штаба Владимира Александровича), и дело между ними не клеится. Оттого-то упускают все случаи разбить турецкие войска решительным образом, как, например, после дела при Церковном и отступлении Мегмед Али, где 12-й корпус мог угрожать флангу и тылу турецкой армии, а остался в бездействии. Рекогносцировка общая на р. Ломе, о которой рассказывали тебе раненые и где напрасно пострадал батальон Херсонского полка, атаковавший Кады-Кёй, была бесплодным кровопролитием. Наши уже врывались в Кады-Кёй, и турки бежали, когда приказано было отступить, так как предполагалась одна рекогносцировка. «Херсонцы увлеклись». Отступать было труднее, и потери тут стали значительнее. Чтобы выручить один батальон, пришлось ввести в дело два полка. Солдатики наши не понимали, чего от них хотят: «Говорят, иди вперед, ну мы и берем шанцы и гоним турку, а тут начальство замечает, что не надо его бить. Просто дразнить турку посылали», - толкуют метко и остроумно солдатики. А между тем 500 чел. даром потеряли на рекогносцировке, обратившейся было в генеральное сражение. Из Кады-Кёя сделали теперь (мы туда раза четыре входили) вторую Плевну и войска переставили неизвестным для нас образом.

О Дондукове-Корсакове отзываются все с похвалою. Он очень деятельно и усердно занимается своим корпусом, и солдаты его любят.

На станции встретился мне Поляков, отправившийся в одном с нами поезде осматривать свою дорогу. Он хочет ее открыть до Зимницы на будущей неделе и строить уже дороги железные в Болгарии: одну ветвь на Тырнов чрез Горный Студень (насыпь уже доходит почти до этого селения), а другую на Белу. Несомненно, умный человек, но плутоватый жид, забавный своею напускною важностью пред людьми, от него зависящими, своею наблюдательностью и циническим отношением к людям и событиям. Он рассказывает удивительные вещи про тупость, бестолковость и недобросовестность нашей администрации, ходящей на поводу у таких плутовских и оборотливых жидков, как он. Поляков удивляется грубости и простоте [280] (у нас привык он к некоторой утонченности) взяточничества румынской администрации и подтвердил мое сведение, что Когельничано ничего ровно не делает, пока не возьмет взятки, но тогда выказывает свой ум и ловкость.

Очень опасаюсь, что возникшие теперь слухи о скором мире окажут нам такую же дурную услугу, как легкомыслие, беспечность и самоуверенность штаба при начале войны. В надежде, что зимой будет мир, не приведут в исполнение своевременно всего того, что нужно для облегчения зимнего похода и пребывания в Болгарии.

Из Фратешти мы продолжали свое следование по новопроложенным рельсам в том же вагоне. Так как он был единственным в поезде, то Поляков и инженеры сели ко мне. Мимоездом мы отлично видели Рущук. Направление линии должны были несколько изменить, потому что с турецких батарей снаряды долетали до первых рабочих поездов, двинутых в этом направлении. Я взял с собою завтрак из гостиницы бухарестской, Скарятин тоже имел запасы. Мы соединили наши средства и отлично позавтракали à la barbe de Mr. Poliakow que avait la prétention de nous octroyer un déjeuner d'israélite parvenu*. Чтобы его утешить, я согласился дополнить мой завтрак вкушением явств, им предложенных, при выходе из вагона. Коляска моя ожидала нас с новым кучером. Поляков предложил еще свою. Ради прекрасных глаз Дмитрия (que devient très incommode, comme valet de chambre depuis que vous avez laissé le médecin lui parler de ses poumons** я согласился, предоставив коляску моему Санхо Панхо, который в ней и приехал важно до Систова вместо того, чтобы быть на козлах (скажи его Дульцинее в доказательство, как я его берегу).

В Петрошанах - мост, нами наведенный через Дунай для обеспечения сообщений Владимира Александровича и цесаревича с левым берегом. Тут же живет в домике Алексей Александрович (великий князь), и помещаются моряки. Нас высадили с рельсов в трех верстах. До Зимницы верст 30, но дорога плоха, хотя местами - шоссе, [281] испорченное донельзя транспортами. Чрез реку, впадающую в Дунай, пришлось переправляться вброд. Хотя лошадки мои похудели и опустились в Бухаресте, но славно вывезли из грязи около брода, не обращая внимания на засевшие фуры. Стемнело, и мы с трудом нашли Зимницу. Тем не менее и несмотря на возражения кучеров, я, взяв провожатого, отправился тотчас на переправу, рассчитывая, что ночью, когда несметные обозы приостанавливаются, легче добраться до Систова, нежели днем, ибо дорога узка и трудна.

В 9-м часу мы прибыли в дом, занимаемый в Систове Геровым (губернатор). Ночлег устроили весьма изрядный. Денег на содержание моих лошадей и прислуги в мое отсутствие издержали весьма много (слишком 1200 руб. вместе с бухарестскими). Расплатившись утром, я собирался в путь, но оказалось, что Евангели остался ночевать в Зимнице и запоздал с вещами. Затем открылось, что мой фургонный кучер - отставной солдат - спился и пропил даже свое платье, кормил плохо лошадей и пропадал по нескольку дней в кабаках. А губернатор, обязавшийся смотреть, ничего не знал. К довершению всего кучер этот в последнюю минуту (в пьяном виде) отказался запрягать лошадей в фургон и участвовать в зимнем походе! Пришлось наскоро находить другого. Христо подыскал молодого болгарина, и Евангели взялся сам править в случае надобности. Все это задержало меня в Систове до 1-го часу пополудни. Наконец, я выбрался, отправив свой обоз. Дороги плохи, скверны и изрыты десятками тысяч повозок, беспрерывно тянущихся к Плевне, [так] что опасаюсь, что мой фургон развалится, не доехав до Порадима. Вместо моего рыжего (проданного Меншикову) купил под Христо (за 15 золотых) турецкую вороную отличную лошадку.

По карте и с расспросами доехал бы я благополучно до Булгарени, но комендант, желавший прислужиться, дал провожатым «по новому пути» казака. Тот нас водил зигзагами из деревни в деревню даже без дорог, по оврагам, заставив сделать 20 верст лишних и приучить лошадей. Когда уже стемнело, прибыл в деревню, лежавшую вне нашего пути. Со свойственным мне упорством я решил идти все-таки в Булгарени, взяв конного болгарина с проводником. Плутали и бедствовали мы немало, но в 9 час. добрались до Булгарени и расположились ночевать [282] у священника в доме, состоявшем из двух комнат. В главной помещалось вповалку все семейство и рабочие отсутствовавшего попа (4 женщины, 3 мужчины и 5 или 6 детей). Все лежали вповалку без всякой церемонии. В другой комнате - передней - поместились на полу (на подушках коляски и шубе) Базили и я. Тут же, по моему настоянию, захрапел Дмитрий. Приятное сообщество и славный ночлег! Какое разнообразие впечатлений. Quels rapprochements! Quelle atmosphère!* В 8-м часу утра отправились мы далее и около 11-ти, странствуя среди мглы, измороси и тумана, добрались до Порадима.

Коляску мою увидал Милютин и сказал государю, что я, вероятно, приехал. Тотчас же пришли приглашать меня на завтрак к его величеству. Едва успел поместиться в отведенной мне землянке и умыть руки. Дмитрий в ужасе от обстановки; il est d'une humeur de chien de façon que je cherche à me passer de lui**.

Государь приказал приготовить мне квартиру (все в землянках, исключая самого государя, Адлерберга и Милютина), а потому мне'дали кровать походную, стол и железную печку и покрыли стены и часть пола, то есть земли, солдатским сырым сукном. Маленькое окошечко будет заделано рамою со стеклом. Довольно тепло, но не скажу, чтобы приятно и весело! Анна Матвеевна была бы в отчаянии при виде мрака, господствующего в моей землянке. Приходится почти весь день сидеть со свечкою. Дай Бог уберечь мои глаза и поскорее кончить нашу стоянку под Плевною. Погода отвратительная, и грязь липкая, глубокая, непролазная.

Принят я был государем самым благосклонным образом. Его величество расспрашивал меня о всех вас и о батюшке, а также о моем здоровье. За завтраком и за обедом (государь обедает отдельно, и к его столу всякий раз приглашаются отдельно лица свиты и иностранцы) его величество вспомнил, что день твоих именин, и пил за здоровье твое, графини Тизенгаузен и графини Адлерберг. После завтрака я был позван на совет. Толковали о возможных условиях мира61. Я считаю неправдоподобным, [283] чтобы турки теперь стали просить мира, разве бы Эрзерум и Плевна пали одновременно. Но из Армении вести неутешительные. Войска наши отказываются от атаки Эрзерума в нынешнем году и располагаются на зимние квартиры у Гассан-кале и Девенбойни. Мухтар успеет укрепиться и собрать новые силы. Осман держится по-прежнему, и хотя дезертиры, продолжающие являться ежедневно, утверждают, что турки голодают, но храбрый паша и не думает еще о сдаче, расстреливая всех тех, которые об этом заикнутся.

По всему пути вереницы повозок, как по Невскому проспекту. У одного интендантства 50 тыс. повозок в ходу! Саранча, все съедающая! Что же будет, когда выпадет снег, станет мороз в перемену с оттепелью и дороги еще более испортятся?

Обедал я опять у государя и затем, посидев у Адлерберга и Милютина, собрался домой с фонарем в руке. Вихрь дул в лицо, а дождь мочил сверху, нога по щиколотку уходила в липкую грязь, тянувшую сапоги с ног. Претерпел я много, пока добрался до дома, сбившись несколько раз с пути. Добрый солдатик мне помог выкарабкаться из грязи. Темень ужасная, а собаки окружают и кидаются отчаянно. Дмитрия нашел я спящим, и чтобы наказать меня за Порадим, не дал он мне чаю. Написал я два листика и лег спать, положив Дмитрия с собою. С 5-го часа не стало спаться, думы лезут в голову и не дают покоя. Смешно становится, когда всмотришься в трущобу, где поместился я.

Радостное известие: фельдъегеря направлены снова на Казатин, и наши сообщения, следовательно, обеспечены. Люби меня крепко, и все устроится во благо. Береги свое здоровье, тогда и мое не поколеблется. Смотрю бодро и весело в будущее: я начал свою зимнюю кампанию в день св. Екатерины, как и конференцию. Обнимаю вас тысячекратно. Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю и благословляю деток. Твой вернейший друг и многолюбящий обожатель Николай.

Турки полезли к Тырнову чрез Елену. Отбиты, но у нас большая потеря, и мы потеряли 11 орудий!! Увы, еще другое нерадостное известие: вследствие несовпадения поездов в Яссах фельдъегерям приказано ехать на Галицию. [284]

? 40(4)

26 ноября 1877 г. Порадим

Не знаю, дойдут ли исправно до Киева два конверта, отправленные мною вчера с фельдъегерем к тебе, бесценный друг и милейшая жинка моя: один с письмом, другой - с фотографическою группою, изображающею мой бивак в Горном Студене. Так хотелось бы скорее удостовериться, что сообщения наши вполне обеспечены. Когда-то я дождусь от тебя доброй весточки. Вообрази - почта и телеграф румынские ходят исправнее и дешевле (!), нежели наши!

Прежде нежели продолжать мой дневник, я припомнил, что ничего еще не сказал тебе как хозяйке о беседе моей с Мельниковым в вагоне до Казатина. Признаюсь, мысль моя блуждала, и на сердце было так тяжело, что болтовня Мельникова мне крайне надоела, и я, наконец, попросил его оставить меня одного. Но на одно обстоятельство считаю необходимым обратить твое внимание, ибо забыл поговорить о том с Мельниковым: гоняют ли на корде твоих верховых лошадей и вообще доставляют ли им надлежащее движение на воздухе? Ведь без этого лошади заболеют и падут на ноги. Полагаю, что за неимением берейтора вернее не дозволять их ездить (остальных, то есть серого, гнедого и мужика можно). Мельникову надо дать положительную и письменную инструкцию, как обращаться с нашими арабами, ибо у меня остался в памяти дикий вопрос, сделанный им мне в последнюю минуту и доказавший мне, что нужны меры осторожности. Он спросил меня, жалуясь на непроизводительность Дервиша, нельзя ли воспользоваться присутствием в Немиринцах других арабских жеребцов? Comment cela vous plait?* Ты можешь себе представить, какой окрик дал я в ответ. Но достаточно, чтобы такая мысль могла зародиться. Общество конское, в котором находятся Джирид и Немель, многочисленно, хотя и не принадлежит к числу избранного. Долго ли тут до беды? Надо охранить их строжайше от искушения и случайности. Полагаю, что ты поручишь написать о том обстоятельно [285] Решетилову. Скажи Павловым, что начальство теперь ими довольно.

25-го был я опять приглашен и завтракать, и обедать к государю. Меня тронули выражения радости придворной прислуги, фельдъегеря с меньшей братией свитской, что я выздоровел и вернулся; «авось вы нас отсюда выведете». Общее желание скорейшего окончания войны и испытаний, до которых, кроме государя, великодушно и добродушно все переносящего, никто не дорос. Зато многие из высшей челяди и иностранные агенты встретили меня с весьма кислою улыбкою. Гика бросился меня обнимать.

Сулейман-паша со свойственной ему настойчивостью продолжает попытку дойти до Тырнова со стороны Еленинского прохода. Дело Святополк-Мирского 22-го, представленное первоначально победно, по моему мнению, весьма не блистательно. Правда, что, отступив, мы, наконец, удержались на укрепленной заранее позиции, но потеря огромна: 11 орудий (в прежнее время этого с нами не случалось!), 50 офицеров и 1800 нижних чинов выбыло из строя. Деллингсгаузен, командующий 11-м корпусом, пошел в обход на Златарицу и Беброво. Но 24-го и 25-го Сулейман возобновлял атаки на наши позиции. Святополк-Мирский получил подкрепления и удержался. Но это оборонительно-пассивное положение мне очень не нравится и не соответствует образу ведения войны, наиболее выгодному, с турками. Дезертиры, которых опрашивает Иванов, являющиеся ежедневно из Плевны, утверждают единогласно, что там голод, что бедствия ужасны, что один Осман за продолжение обороны и поддерживает дисциплину железною волею, жестокими наказаниями против тех, которые слабеют духом, и распространением ложных известий, что Сулейман уже в Ловче, что со всех сторон спешат подкрепления турецкие и что остается выдержать еще несколько дней до окончательного спасения. Вышедший дня 3 тому назад из Плевны очень толковый босняк утверждал, что Осману не выдержать более 8 дней еще и что он в курбан-байрам (будущую субботу) сделает непременно попытку вырваться из Плевны хотя с частью лучших своих войск. Из 70 тыс. армии осталось у него, по показанию турок, едва ли 25 или 30 тыс. чел. Уверяют, что как только Плевна сдастся, государь вернется в Россию. Дай-то Бог... [286]

Для облегчения подвозов к плевненским позициям устроили у нас будто бы дороги, но оказалось, что проезд затруднительнее прежнего. Прежде можно было объехать дурные места, а теперь прорыты канавы по обе стороны, и все принуждены лезть в непроходную грязь.

В ночь с 25-го на 26-е угощали Османа залпами сосредоточенных батарей в 9 час. вечера, в 2 часа ночи и в 6 час. утра. Турки подумают, что «москов» байрам справляет. Я убежден, что через неделю, то есть в турецкий курбан-байрам, Осман-паша попытается выйти; пожалуй, бросится к Порадиму. То-то будет тревога! Всего рациональнее было бы ему идти на оконечность правого фланга румын к Берковцу. Осман падет, может быть, со славою, но не сдастся, а может пройти, оставив нам в укреплениях одних башибузуков и мухтафиз (то есть ландштурм). Слух сегодня, что он стал кормить хорошо низам, то есть войска действующей армии - лучшую часть турецких войск, приготовляя этот отряд, вероятно, к выходу. Остальные пусть голодают и гибнут - Осман не поморщится.

Гурко дал знать, что он нашел в Орхание такие запасы, что войска его обеспечены продовольствием (и даже теплою одеждою) до конца января. Вот таким образом возможно и практично воевать с турками.

На 26-е предполагалось отпраздновать Георгиевский праздник - молебном и завтраком на Тученицком, так называемом в войске «закусочном редуте». Но дождь, сырость (на воздухе довольно тепло -5°) и непролазная грязь заставили от сего отказаться. Ограничились завтраком в большой палатке (в пальто и фуражках) без молебна. Государь посадил Непокойчицкого налево от себя, а направо принца румынского Карла, около которого сел Обручев. На этой стороне стола, где был государь, сидели георгиевские кавалеры, а напротив - награжденные золотыми саблями. Кто-то остроумно заметил, что если бы, как обыкновенно, созвали бы на праздник всех георгиевских кавалеров действующей за Дунаем армии, то Осман бы ушел из Плевны во время завтрака, так как некому было бы охранять позиции... Государь провозгласил тост задушевный за здоровье императора Вильгельма, le doyen de l'ordre de St Georges*, затем императора [287] австрийского и всех георгиевских кавалеров, благодарил всех их за службу. Наконец, крикнул: «За славную нашу армию». Непокойчицкий, как старый георгиевский кавалер, провозгласил здравицу в честь государя. Громкое и дружное «ура!» раздавалось всякий раз, но в особенности в ответ на два последних тоста.

Я был принят сегодня утром (26-го) государем и доложил о разных предметах. Две записки мои - одна на русском языке (о румынских железных дорогах), а другая на французском (об оборонительном союзе с Румыниею до заключения мира взамен территориальной гарантии и с правом прохода русских войск чрез княжество) были очень благосклонно приняты и одобрены. Все передастся канцлеру, а он испортит или ничего не сделает. Необходимо именно в настоящую минуту, чтобы кто-нибудь занимался серьезно ведением нашей политики, иначе нам могут угрожать опасности и неисправимые ошибки, которые тяжело отзовутся на всем будущем России! Непонятно, как государь, так тонко вникающий в политику, не сознает еще нынешнего неудовлетворительного состояния Министерства иностранных дел.

Черногорцы атакуют Антиварскую цитадель, а австрийский вице-консул взял под свое покровительство всех мусульман (до 400 чел.), поместив их в своем доме у самой цитадели, мешает действиям черногорцев и явно навязывает им столкновение с Австро-Венгриею. Il est évident qu'on cherche un prétexte de querelle pour pouvoir agîr contre les Monténégrins et les empêcher de s'établir solidement sur les bords de l'Adriatique*.

Новикову поручено отсюда объясниться с Андраши, и я говорил настойчиво о том же Бертолсгейму, тем более, что военный агент австрийский Теммель, к которому обратился князь Николай, уклоняется недобросовестно от просимого посредничества, утверждая, что он не может заставить своего вице-консула поступать иначе. Вечные интриги и мошенничества против славян нашей мнимой союзницы! Что-то она скажет, когда сербы перейдут границу. Катарджи привез сюда известие, что 30 тыс. сербских [288] войск под предводительством Милана перейдут границу в воскресенье и пойдут из Алексинаца на Бабью Главу, Пирот и Софию по пути, избранному Черняевым. В добрый час! Но поздновато.

27-го

Наконец-то перед вечером вчера прибыл мой обоз. Евангели бедствовал 4 дня. Лошади не везли, и оказывается, что их не кормили в Систове, хотя и заставили меня дорого заплатить. Пришлось взять болгарскую телегу (за высокую цену), запряженную двумя быками, и положить часть вещей. Теперь я устроился с относительным комфортом и могу, по крайней мере, переменить белье и лечь в постель (с собою у меня было в коляске всего 3 рубашки). Ночью довольно тепло в моей землянке. Сплю одетым в халате (бухарский). Утром показывается в единственное мое окошечко (теперь вставлено в него сломанное стекло - великий improvement*) рыло черной большой свиньи и морда болгарской щетинистой собаки, заглядывающих над моим столом и головою, вероятно, чтобы удостовериться, что я встал и пью чай. Довольно странное чувство видеть свиное рыло над собою, заграждающее слабый денный свет, гомеопатически проникающий в мою землянку. Свет пробивается в потьму, над нами тяготеющую, не ранее 9 час. утра, а в 4 и даже в 3 часа нельзя ни читать, ни писать без свечки. У меня, слава Богу, относительно довольно тепло, так что возможно переменять белье. Но у Дм.А.Милютина так холодно (жар от печки тотчас выходит в дыры стен), что целый день сидит он в пальто. Содрогаешься при мысли, что терпеть должны бедные офицеры и солдатики в траншеях и на позиции. Многие не только не имеют полушубков, но даже суконных штанов и ходят почти босые! Легко говорить журналистам, что необходимо довести войну до конца, исполнив историческую задачу России и обеспечив ей продолжительный мир. И я так думаю - в теории. Но здесь, среди испытаний, претерпеваемых другими, сердце содрогается, и невольно скажешь - игра не стоит свеч, и желательно заключить мир на возможно [289] приличных условиях еще в течение нынешней зимы. Я не могу дойти до цинизма Нелидова, желающего мира а quel prix que cela soit*. Но замечательно, что не только Главная квартира Действующей армии так думает, но даже военный министр Дм.А.Милютин смотрит весьма мрачно на положение вещей.

С ночи 26-го на 27-е холод усилился, и утром 27-го легкий мороз. 27-го отец Никольский служил обедню в болгарской церкви. Я поспел к заутрене. Обедня началась вслед за сим в 11 час. Целый день приходили ко мне посетители. Долго сидел у меня Баттенберг, сын принца Александра Гессенского, очень милый и благовоспитанный человек. Здесь принц баварский, бывший у нас в Константинополе и ищущий случая подраться или, лучше сказать, отличиться.

В настоящую минуту около 540 тыс. войска за Дунаем у нас, боевую силу можно считать в 400 тыс. с небольшим. Подобною массою славных и храбрых людей не умеют распорядиться! Надо сказать, что не только солдаты и строевые офицеры исполняют свой долг, но даже, за малым исключением, нельзя ничего сказать про бригадных и дивизионных командиров, а вообще дело не клеится. Штаб армии положительно не годится никуда и все парализирует. Теперь Сулейман наступает на князя Святополк-Мирского и 11-й корпус. Почему бы не воспользоваться ослаблением его сил на других пунктах и не пойти вперед? Все исходит от главнокомандующего, который сидит безвыходно в Боготе и за р. Янтрою не бывал. На Кавказе численность войск доведена до 110 тыс. Все части здесь укомплектованы вполне. Огромную убыль офицеров трудно вдруг возместить. Всего же мобилизировано в России уже более 740 тыс. с 1800 запр[яжками] орудий. Никогда мы не достигали такой массы вооруженных сил, даже в 1812 г., и никогда результаты таких усилий не были так печальны!

Корпус Циммермана ничего не делает, не производит диверсий, не подходит к Силистрии и не тревожит Раз-града и Шумлы. Турки не обращают на него никакого внимания. C'est une non valeur**. Будь корпусный командир [290] другой, он мог отвлечь значительные силы и способствовать общему успеху.

В императорской Главной квартире установилось убеждение, что государь вернется к Рождеству в Петербург и затем, если война продолжится, вернется сюда в феврале или марте. Дело в том, кто будет главнокомандующим на вторую кампанию.

Ты знаешь, что я имел в виду в числе других киевских имений Матусово, принадлежащее...*, собирался с ним здесь переговорить. Он уехал в Киев лечиться. Если будет случай, можешь с ним сама вести переговоры, советуясь с Решетиловым и Павловым. Если харьковского не купить (о котором мы с тобою говорили), то жалко будет упустить орловское. Оно очень хорошо, и приплатить немного придется к долгу. Пожалуй, Чертков захватит!

Слухи об отъезде государя заставляют меня надеяться скоро тебя обнять, друг мой бесценный, ненаглядная жинка моя. Ожидаю, что до того времени меня пошлют в Бухарест для переговоров с румынами. В таком случае ты, может быть, прикатишь. Кланяйся Павловым, Кочубей, Демидову, Черткову, Решетилову et tutti guanti**. Юзефовичу скажи, что стихи его я передал канцлеру и искал сына, но не нашел в Бухаресте.

Каюсь, что письмо слишком длинно для твоих прекрасных глазок, но удержу нет. Предупреди Решетилова, что если явится в Киев данный им мне кучер, бывший доброволец в Сербии, бросивший меня в Систове, пусть он его примет, как пьяницу, достойным образом и выругает.

28-го

Третьего дня я предлагал всем пари, что самое позднее, что Осман попытается выйти, это пятница, будущая. Мое предположение сбылось ранее, нежели предполагал. Вчера поздно вечером Осман навел мост чрез р. Вид южнее существующего, и с полночи войска его стали сбираться, и переправа турок началась. В 2 часа ночи у [291] Скобелева заметили, что сильные Кришинские редуты - ключ Плевны - оставляются турками. Туда посланы были охотники, и к рассвету эти редуты были заняты. Тогда же началась пальба за Видом, где турки стали развертывать силы, настойчиво и энергично атакуя 3-ю гренадерскую дивизию и бригаду 3-й гвардейской дивизии (Литовский и Волынский полки). Эти сведения были получены государем около 9 час. утра от главнокомандующего, который извиняясь, что не может прибыть в Порадим к завтраку, как предполагалось, сообщал, что сам отправляется в Тученицу, где квартирует Тотлебен. Государь тотчас решился ехать на Тученицкий редут. Я был дежурным вместе с Горяиновым. Il parait que je porte bonheur à l'empereur car j'étais de service le jour de passage du Danube, de Nicopolis, du passage des Balkans (c'est moi qui ai apporté le telegramme rendant compte du passage de Gourko) et de la prise de Plevna*.

Горяинова послали предупредить принца Карла, квартирующего вместе с нами в Порадиме. Оказалось, что он и не подозревал движений Османа, а между тем он мнимый начальник всех сил, действующих против Плевны. Я в это время читал военному министру работу мою (esquisses des conditions de paix)**, которую должен был в это же утро доложить государю{62}. Разумеется, всякое занятие было отложено в сторону, и вообще внимание устремилось на Плевну. Мы поскакали на Тученицкий редут в колясках. Выехав на возвышенное плато, господствующее над Плевно, почувствовали мы сырой холод. Было градуса полтора или два мороза, и снежок лежал на полях там, где почва подмерзла. В лощинах, где было теплее, стояли лужи и глубокая грязь. Туман застилал окрестности, напоминая злосчастный день 30 августа. Слышна была ожесточенная пальба к стороне Вида. Подъезжая к редуту и завидев Плевну, мы удостоверились, что в ту сторону лучи солнечные пронизывали [292] несколько туман, освещая местность. Плевна и все позиции видны, как на ладони, с редута.

Христо с лошадьми был послан за час на редут, но по недоразумению остался на полдороге, проморозив Адада даром. У редута государь сел верхом и отправился на полверсты вперед. Мне было очень неловко как дежурному оставаться пешком, и, наконец, берейтору приказано было дать мне запасную, старую и совершенно безногую гнедую лошадь. Я держал ее в 4 повода, и сам берейтор предупредил меня, что она валится на каждом шагу. Хорош бы я был на таком коне под выстрелами. Мы отправились на осадную батарею, фланкировавшую позицию Скобелева на Зеленой горе. Оказалось, что впереди к р. Виду пальба вдруг затихла (в первом часу) и что 4-й и 9-й корпуса потянулись к Плевне. Скобелев занял с своею дивизиею брошенные турками позиции до гребня над Плевною. Были видны издали массы турок в лощине к р.Вид. Все в Плевне казалось тихим. Главнокомандующий проехал за несколько минут перед нами со свитою и конвоем к Плевне. Ясно было - что-то»происходило необыкновенное.

Вдруг получается известие, что вылазка Османа за Вид отбита после отчаянной борьбы, начавшейся с 8 час., причем турки захватили было 6 наших орудий. Сибирский гренадерский полк потерял порядочно при этом и был выбит временно из своих траншей, но снова пошел в штыки, попятил турок, вернул свои орудия и взял у врагов 7 орудий и знамя. Ура! Значит Осман снова отброшен к Плевне. Ясно, что прекращение огня означает или приостановку действий перед новою попыткою, или же переговоры к сдаче.

Принц Карл, поскакавший к своим румынам, дает знать, что 2-й Гривицкий редут (штурм которого был отбит) оставлен турками, равно как и укрепленный лагерь их вправо. Румыны подвигаются вперед с осторожностью. Повсеместно наступление с нашей стороны концентрически на Плевну, без выстрела. Минута торжественная. Государь вернулся на редут, у всех лица радостные, но еще озабоченные. Подают холодный завтрак. Государь и мы все продрогли и жалеем, что Войков (походный гофмаршал) не позаботился доставить чаю. Бегут в соседний земляной бивак и достают самовар и 3 стакана у денщика офицера. [293]

Проходит батарея 2-й артиллерийской бригады. Подзывают батарейного командира к государю, спрашивающему, куда идет батарея. «В Плевно», - отвечает артиллерийский штаб-офицер самым хладнокровным образом, точно самую обыкновенную вещь сказал, точно в Москву идет. Поили и кормили артиллерийского офицера, поздравляли с вступлением в Плевно. Все не верится, что победа окончательная и что армия турецкая попадется в ловушку. В особенности опасаемся, что Османа не возьмут, что он где-нибудь прорвется и уйдет. А без него и всей его армии победа неполная.

С утра государь послал к румынам князя Витгенштейна (Петра) с флигель-адъютантом Милорадовичем, чтобы следить за ходом дела, опасаясь, что прорыв произойдет в ту сторону, как слабейшую. Но Осман выдержал характер до конца. Он не хотел вести переговоры с румынами, признавать их за союзников и тем менее быть поставленным в необходимость им сдаться. До последней минуты он дрался и, наконец, удостоверился в невозможности сломить бронь русских грудей!

Милорадович первый прискакал с заявлением, что Плевна совершенно очищена, что румыны заняли укрепленный лагерь, перед ними находившийся, без боя и что входят теперь вместе с нашими войсками (корпус Криденера) в Плевно. Он проскакал по улицам, видел кланяющихся низко турок, улыбающихся болгарских женщин и девушек, показавшихся ему красивыми, зашёл помолиться в красивую церковь, оставшуюся без образов, взял там несколько валявшихся патронов - остатков большого склада - и привез их вместе с турецкою галеткою (сухарь белый) царю для вещественного доказательства своего посещения. Государь, выслушав несвязный рассказ Милорадовича, не отличающегося ни блестящими умственными способностями, ни выправкой (tenue), спросил: «Да турки же где, наконец?» «Все выехали», - был ответ, вызвавший громкий хохот. Совестно было иностранцев, смотревших в такой исторический момент иронически на бестолкового и неталантливого флигель-адъютанта. Куда? Что? - Не могли добиться.

Через час приезжает Питер Витгенштейн и привозит более положительное известие: румыны заняли лагерь укрепленный вместе с Тамбовским полком. Турки, должно [294] быть, сдаются, ибо Витгенштейн видел 3 дивизии пехоты, мирно стоящие с ружьями у ноги с 15-ю или 16-ю орудиями. Турецкий полковник, завидев его, подскакал к нему с непонятным для него приветствием, и они друг другу пожали руку. Огромный турецкий обоз, нагруженный припасами и мусульманскими семействами с пожитками, томился у выхода из Плевны к р. Виду, и люди оттуда махали белыми платками при проезде Витгенштейна. Выстрелы везде смолкли, и Витгенштейн проехал всю Плевну, в которую входили румынские войска и наш 9-й корпус. Интерес все увеличивался, и мы высмотрели все глаза, следя за каждым отдельным всадником. Наконец, летит на взмыленной турецкой лошаденке с казаком сзади полковник Моравский, посланный из Главной квартиры армии, и, весь запыхавшись, с расстегнутым сюртуком и обрызганном грязью лицом бросается к государю, сняв шапку. Ура! Осман со всею своею армией сдается безусловно, выговаривая лишь, чтобы имущество офицеров турецких им было оставлено (черта военных нравов - единственная забота главнокомандующего!). Он прислан от Ганецкого, командующего гренадерским корпусом. Осман храбро атаковал все утро гренадерскую дивизию, ранен в руку и, наконец, прекратил огонь, удостоверившись, что прорваться невозможно. Волынский и Литовский полки овладели с боя тремя турецкими редутами и взяли 3 тыс. пленных с пашою. Осман прислал своего адъютанта к Ганецкому сказать, что он болен и просит прислать генерала к нему. Ему было отвечено, что пусть пришлет вместо себя другого пашу. Наконец, сам Осман решился явиться к Ганецкому, который и предупредил его, что посылает представляемого полковника прямо к государю. Осман показался Моравскому пресмирненьким человеком. Вообще все турки, в особенности офицеры, были унылы и посматривали горько на наших. Действительно, даже нам тяжело смотреть на людей, исполнивших храбро и самоотверженно свой долг и поставленных в печальную необходимость сложить оружие. Тут царское лицо просияло. Государь снял фуражку и крикнул вместе с нами, крестясь, «ура!». Все друг друга поздравляли, как в светлый праздник. Казаки, конвой, ямщики, придворная прислуга - все заорало «ура!» Весело было посмотреть на радостную улыбку государя, приговаривавшего, когда мы подходили его [295] поздравлять - «quelle magnifique journée»* и ходившего взад да вперед по [валу] редута. Остановившись пред Д.А.Милютиным, государь сказал ему: «Мы тебе обязаны, что здесь теперь находимся. Я никогда не забуду, что когда хотели (Николай Николаевич, Непокойчицкий и Зотов) отступить после 31 августа, ты настаивал на оцеплении Османа и продолжении осады Плевны. Надень Георгия 2-й ст., который ты вполне заслужил, я тому свидетель». Милютин прослезился, стал говорить, что он недостоин, что ему совестно будет носить военный орден, и поцеловал у государя руку. Витгенштейн сделан генерал-адъютантом, а Моравского (первого вестника сдачи, хотя и не совсем достойного человека) и раненого под Горным Дубняком начальника конвоя линейных казаков Жукова [сделали] флигель-адъютантами. Казаку, скакавшему от Ганецкого - Георгиевский крест.

Под конец прискакал ординарец главнокомандующего улан Дерфельден и подтвердил сдачу Османа, сказав, что главнокомандующий и принц Карл в Плевне. Чтобы удостовериться, будет ли на редуте Николай Николаевич, государь спросил ординарца: «А где брат?». «В Москву отправился», - был наивный ответ человека, ошалевшего и воображавшего, что в такую минуту государь спрашивает о брате - тоже ординарце, заболевшем и вернувшемся в Россию. Начало темнеть, и государь решился ехать обратно. По дороге он сам объявлял конвою о победе. Весь Порадим огласился криками «ура!», и пьяных в этот вечер было немало. Русский человек.

30 ноября

Вчера в Плевне получил я милейшее твое письмо, бесценный друг мой, несравненная жинка моя, от 20-го. Спасибо за деловые подробности. Моя телеграмма, отправленная в четверг, обрадовала вас известием, что плевненский эпизод войны закончен, и дала понять, что государь возвращается в Россию и, следовательно, переписка наша скоро закончится. Надеюсь увидеть скоро твои ясные очи и вас всех обнять. Хотел бы провести с вами праздники, то-то будет елка! Замечание твое [296] касательно турецких раненых верно. К вам отправляются теперь до 25 тыс. пленных и в том числе 3 или 4 тыс. раненых.

Теперь дам тебе вкратце отчет о вчерашнем дне, предоставляя себе дополнить вскоре словесно. Государь хотел отслужить молебен благодарственный в самой Плевне в большой красивой и главной церкви болгарской. Но оказалось, что грязь по улицам непроходимая и войск для церковного парада свести трудно к этому месту. Главнокомандующий приготовил аналой на самой главной позиции турецкой между Гривицею и Плевною на восточной оконечности последней, на высоте, с которой расстилался превосходный вид на самую Плевну и на все окрестности. У подошвы этой высоты видно еще место близ телеграфа, где разбита была зеленая палатка, в которой и прожил Осман все время. Я взял с собою Базили (у него не было экипажа) и приехал на позицию заблаговременно вслед за главнокомандующим и его свитою. Когда государь с принцем Карлом Румынским приблизился к этому месту, великий князь со всем многочисленным штабом и офицерами, съехавшимися с разных позиций, пошел быстро к нему навстречу, махая шапками и крича «ура!» Государь вышел из коляски и также снял фуражку и кричал «ура!». Оба брата поцеловались, и государь надел на Николая Николаевича на пальто георгиевскую ленту. Тут же даны был Георгий 2-й ст. Непокойчицкому, Имеретинскому и ...Левицкому!

Духовенство стояло в облачении. Оба конвоя - государя и главнокомандующего - и несколько батальонов 5-й дивизии Вельяминова, а равно батальон Калужского полка (пехота не ела со вчерашнего утра, то есть с рассвета 28-го, когда пошла занимать турецкие позиции и преследовать Османа) стали вокруг. Государь объехал ряды. Солдатики - обтасканы, похудели и, видимо, заморились накануне, но смотрели весело, бодро и гордо. От души кричали «ура!» и благодарили государя, выражавшего каждому батальону признательность свою за молодецкую службу вместе с поздравлением с полною победою. Начался молебен. Все лица были исполнены благоговения. Солнце пронизало тучки и как будто пригрело нас и землю, радуясь торжеству креста и прекращению пролития крови на этом месте. Ксенофонт Яковлевич читал молитвы с особенным чувством, и голос его звучал [297] сильнее обыкновенного. Нельзя передать словом чувств, мною овладевших, когда государь и все мы преклонили колена на турецких батареях, на изрытой нашими снарядами почве при провозглашении вечной памяти всем павшим до этой минуты на брани за веру, царя, отечество и единоверных нам братии.

По окончании молебна сели мы все на коней и отправились в Плевну. Везде кладбища и свежие могилы павших турок. Часть города около Раденицы пострадала от бомбардировки, но в остальных улицах едва заметны следы снарядов. Зато грязь, вонь и состояние мостовой поистине ужасны. С трудом пробрались мы до отведенного для главнокомандующего дома болгарского.

С бугра вид на Плевну прелестен. Вблизи - такое же разочарование, как и во всех почти восточных городах, не исключая Константинополя. По всему видно, что болгары тут зажиточны и есть дома очень большие и приличные. Следы грабежа так и бросаются в глаза. Болгары стали грабить турецкие лавки, но румыны всех перещеголяли и наделали такие безобразия, что великому князю Николаю Николаевичу пришлось (28-го) сломать свою любимую палку на румынском сержанте, не слушавшем никаких его увещаний. Беспорядок в городе еще полный, несмотря на назначение коменданта и полицеймейстера.

Завтрак, с нами привезенный, был приготовлен в доме, где мы все слезли с лошадей. Тут произошла презабавная сцена: кто-то из старшин болгарских узнал от придворных служителей, что я - Игнатьев. Тотчас же ко мне бросились два священника со всеми наличными болгарами и стали целовать у меня руки. Один из священников стал было обнимать меня, но так как заметно было, что он давно не мылся, то я предпочел отдать ему мою руку, которую он долго держал, покрывая поцелуями и приговаривая: «Слава Богу, увидел я нашего освободителя и от греков, и от турок». Насилу отделался я от этой демонстрации, скрывшись в толпу генеральскую. Но болгары не унимались и потом на улицах показывали на меня пальцем, низко кланяясь.

После завтрака Османа привели к государю. Он ранен в левую ногу ниже колена в то время, когда лошадь его [была] под ним убита. Его умное и интересное, энергическое и исхудалое лицо всем понравилось. Роста [298] небольшого, вошел он скромно, опираясь обеими руками на плечо своего адъютанта и ординарца главнокомандующего князя Б. (последний собственноручно изрубил трех турок и известен своею силою), так как ступать мог лишь на одну ногу. Рана его была открыта и только перевязана, вместо сапога башмак, и штаны разрезаны. С государем держался он почтительно. Сказал, что у него было в строю в последнем деле от 27 до 28 тыс., что он попытался прорваться, хотя знал, что безнадежно, но для удовлетворения военной чести до конца. Государь возвратил ему саблю. Когда Осман проходил через двор, наполненный нашими и румынскими офицерами, то все ему кланялись, толпясь и бросаясь, чтобы близко рассмотреть. Вдруг кто-то крикнул: «Осман, браво!», и наши стали повторять и даже аплодировать. Бестактная манифестация эта сначала озадачила Османа, но потом он стал приятно улыбаться личностям, аплодировавшим ему под нос!

Я доложил государю, что в двух шагах от дома была болгарская церковь, и его величество туда зашел к крайней радости болгар, громко его приветствовавших на церковном дворе. При обратном шествии нашем мы проехали версты полторы по Софийскому шоссе, по обеим сторонам которого стояли войска наши, турецкие пленные и раненые в живописных группах и громадный обоз (на волах) с мусульманским населением, вышедшим из Плевны вместе с войском. Больных и раненых турецких множество. Осман за ранеными не ходил. Ганецкому и двум дивизионным начальникам (2-й и 3-й) даны Георгиевские кресты. Напор турок был очень стремителен, и гренадеры оказались достойными своей славы. Осман сам вел атаку и взял у нас 8 орудий (вся прислуга была перебита на орудиях), выгнав из ложементов две роты сибирских гренадер (осталось в живых всего 15 чел.). Но скоро подоспел Астраханский полк и вместе с Сибирским выбил штыками. Припертый к мосту, заваленному повозками, Осман после некоторого колебания сдался. Около 3 тыс. турецких трупов валялось к вечеру в долине р. Вида. Крики «ура!» раздавались издали с позиций, когда государь поехал назад в Порадим.

Императорская Главная квартира распускается в субботу. Заехав к наследнику, государь будет в Бухаресте 6 декабря и вернется в Петербург к 12-му, проехав чрез [299] Казатин на Брест и Гродно. Не увидишься ли ты с ним в Казатине? Я еду отсюда в субботу, останусь несколько дней в Бухаресте и надеюсь к Рождеству быть у вас.

Целую твои ручки и добрейшей матушки. Обнимаю деток. Господь да соединит нас. Твой друг и любящий муженек Николай.

Примечания