Содержание
«Военная Литература»
Дневники и письма

? 1

24 мая. Плоешти

Телеграмма моя, отправленная тотчас по прибытии на отведенную мне квартиру в Плоешти, известила вас, бесценная жинка, милейший друг мой Катя и добрейшая матушка, что я доехал цел и невредим до места назначения к Главной квартире Действующей армии. Не стану возвращаться к первым впечатлениям и ощущениям после разлуки нашей в Казатине! Je ne veux pas faiblir ni nous donner réciproquement des émotions inutiles*.

До Жмеринки ехал я один в вагоне и мечтал. Между прочим, нашел я на столе моего отделения, когда жинка уже давно исчезла из глаз и я стал осматриваться, букет (уже завялый) незабудок, сорванный на пути и забытый тобою, милейший друг мой. Я выбрал те цветочки, которые уцелели, и высушил их между листами бумаги... C'est le dernier objet que ma chérie a tenu en main et qui avait fixé son attention**. Чтобы доказать тебе, что я не вру, сентиментальничая, посылаю к тебе несколько цветочков (сознаюсь, что поцеловал их предварительно с просьбою передать поцелуй этот по принадлежности) в надежде, что если и откроют письмо мое люди нескромные, то не возвратят всех цветов. Не забудьте меня! Не желая, чтобы кто-либо когда-либо дотрагивался до остальной части букета и не имея возможности сохранить их ради преждевременной завялости, я дождался первого моста через реку и, простившись с милыми остатками, [20] выбросил в воду. Букет поплыл по течению и затонул в вечность, он никому не достанется.

Оказалось, что со мною в поезде находятся Чертков, Голицын (генерал-адъютант) и еще 12 человек из свиты государя и адъютант наследника цесаревича. Их хотели набить в один вагон вместе с другими пассажирами 1-го класса. Свободных вагонов не было. Не будучи эгоистом, мне неловко было пользоваться целым вагоном, и я предложил князю Б. Голицыну и М. И. Черткову перейти ко мне в одно из отделений. Они очень были довольны, благодарны и меня не покидали до самого Плоешти. Вся свита ко мне пристроилась, мне не раз пришлось заступаться за них, облегчая путь, и они говорили, что радуются встрече, считая меня за leur Providence*. Надо сознаться, что по всему пути мне лично оказывали большое внимание и крайнюю предупредительность - не только до русской границы, но, в особенности, в Румынии. В Яссах, в Рошане, в Браилове префекты, два министра и все власти не отходили от меня в продолжении остановок, публика кланялась, толпилась и приветствовала, а в Рошане, где мы остановились на полтора часа, все время угощали концертом и на прощанье криками «Vivat!». Мои сослуживцы были свидетелями оваций и поражены общим сочувствием, как передавал мне Черкасский, от них слышавший.

В понедельник в первом часу прибыли мы в Унгены. Князь Мурузи (отец нашего) выехал навстречу, усадил в экипаж, запряженный 4-мя лошадьми (по-молдавски) цугом, с пестрым кучером, управлявшим верхом четверкою посредством бича и гнавшим нас по плохой и гористой дороге во весь дух лошадей, и привез к себе в имение. Княгиня и он угостили завтраком, чаем, великолепным розаном, показали дом с великолепным видом на Прут, садом и пр. и доставили меня обратно на станцию до отхода поезда. Лишь в 4 часа добрались мы (в том же вагоне) до Ясс. Там префект предложил мне коляску, и я успел осмотреть этот прелестный городок. Жара была значительная, а суета на станции невыносимая. Мне дали отделение (6-ти местное) в вагоне 1-го класса, но я поделился им с Чертковым и Голицыным. Удобств уже никаких [21]не было. За недостатком мест в набитом публикою поезде я поместил Дмитрия и Ивана в почтовом вагоне, где им было хорошо. Положительно можно сказать, что если бы я не догадался взять фургон и лошадей с собою, мне не видать бы своего обоза; лошади и люди натерпелись бы много дорогою. Царский и свитский обозы, отправленные с 12 мая из Петербурга 10-ю поездами, только завтра утром начнут прибывать в Плоешти, а большая часть осталась еще в наших пределах. Коляску мою с вещами, присланными Алексеем, обогнали мы в Корнешти (между Кишиневом и Унгенами). Лошади - придворные и свитские - чахнут в вагонах по 10 дней! Христо (конюх) не нарадуется, что ехал быстро со мною, пользуясь особым вниманием всех железнодорожных властей.

Увы! Коляска оказалась до того громадною и тяжелою, что, по отзыву шталмейстера, это самый тяжелый экипаж всего поезда! Что я буду с ним делать? Говорят, что для канцлера везут дормез. Моя коляска ему в пару с тою разницею, что я буду возить рыдван на своих лошадях, тогда как князя Горчакова повезут на царских, в которых недостатка никогда не будет. Хорошо, что я взял овес с собою из Немиринцы: на станциях дóрог, и не достанешь. Нашего запаса хватит еще здесь дней на 8. Расхода много, и безурядица большая.

Братьяно (первый министр) остановил наш поезд в Барбоше, и мы с ним беседовали между двумя стоящими поездами на берегу Дуная в три часа пополуночи! Около 12 часов достигли мы, наконец, Плоешти. Хлопотать стал я о перевозке вещей в отведенную мне квартиру, нанял извощика Дмитрию и Ивану и распорядился выгрузкою фургона и лошадей. Вдруг вижу перед собою главнокомандующего, ездившего смотреть казаков на станции. Великий князь мне обрадовался, обласкал меня и посадил с собою в коляску, несмотря на протест мой, что я в дорожном платье и выпачкан. Довезя до своей квартиры, великий князь побеседовал со мною о политическом положении (весьма тягостном для него) и хотел насильственно оставить завтракать. Я уклонился, добрался до своей квартиры и принялся за мытье, бритье и пр. Тотчас явились наши константинопольцы, прозевавшие мой приезд - Нелидов, Базили, Мурузи, Полуботко, Евангели и пр.{1} Справили мне чаю, потому что я 24 часа почти ничего не пил - на румынской дороге ничего не достанешь, [22] и меня так окружали на станциях, что не давали ни есть, ни пить, занимая политикою.

Здесь Владимир Александрович (великий князь) и Лейхтенбергские. В 6 часов пополудни обедал у главнокомандующего. За столом сидело более 100 человек. Играл (отлично) оркестр цыганский, причем некоторые музыканты пели. Баритон-солист оказался весьма сносным.

Вечером великий князь отправился навстречу в Браилов к государю.

25 мая

Делал визиты и принимал у себя с самого утра гостей. Железная дорога, пыль и жара раздражили кожу на голове и шее, так что мне несколько хуже стало, хотя в общем я совсем здоров, и глаза нисколько не пострадали от дороги. Принимаю sil*, моюсь мылом и мажу глицерином. Сегодня завтракаем и обедаем под председательством Галла. Все обходятся со мною радушно и внимательно. Вам многие, в особенности константинопольцы, кланяются. Вечером в 8 часов прибудет государь. Едем встречать. Нового ничего не будет до 2 июня. Тогда начнется переправа на разных пунктах. Говорят, что царь не только хочет присутствовать на переправе, но и перейдет даже с армиею. На завтра (26-е) назначен я дежурным при его величестве, что меня сразу вводит в колею общую, вне Министерства иностранных дел. Наряд прислан из Петербурга. Авось буду опять дежурным при переправе, потому что иначе не буду видеть вблизи действия. Главная квартира может отстать, а дежурному доставляют средства поспеть своевременно туда, где будет государь. Видел Лорю**, который ругает румын и болгар (как и другие петербургские), что они ничего не стоят, и пророчит мир через 15 дней. Нелидов успокоился и утешился. Хитрово ничего ровно не делает, но расхаживает с толпою и прислуживается к сильным, в особенности к великим князьям. [23]

Так как я не могу писать все в двух экземплярах, то не худо бы устроиться вам с родителями моими таким образом, чтобы сообщать друг другу мои грамотки для пополнения взаимных сведений.

Церетелев вполне счастлив, произведен за отличие в унтер-офицеры и переведен в казаки к Скобелеву. Его уже видели кубанцем, состоящим при штабе Скобелева, где ему тепло и приятно. Христо{2} красуется в свите великого князя. В болгарской бригаде волонтеров уже 3 600 чел., и ими все довольны. Около 2 июня назначаются решительные действия.

Сейчас прибыл государь (с 9 час. вечера). Встреча громкая, шумная, пыльная. Должен был возвращаться со станции, зажмурив глаза, чтобы не разболелись. До сих пор они у меня в исправности, но затылок еще не в нормальном состоянии.

Как только государь и наследник увидели меня в толпе, так приветствовали пожатием руки и расспрашивали о вас. Жомини выставляет знатоком всего Ону, который подавал о Болгарии (?!) мемуар в Петербурге, и его сюда вызывают. Много мне нужно терпения и самоотвержения!

26 мая

Сейчас пришел фельдъегерь сказать, что едет. Отдаю ему письмо. Я был дежурным и ездил за государем при встрече гвардейского отряда. Дали такую старую и высокую лошадь, что я едва-едва вскарабкался. Мне казалось, что сижу на верблюде. Уверяют, что арабские жеребцы без зеленого корма взбесятся и не будут годиться летом. Князь Меншиков пристает, чтобы я продал рыжего или обменял его на две казачьи лошади. Благоразумнее было бы согласиться.

Князь Карл приезжал к государю, а завтра его величество отправляется в Бухарест отдавать визит. Я еду также. Завтра же вернемся. Как только принц Карл уехал, государь позвал к себе и очень милостиво и подробно объяснил мне все происходившее в Петербурге в мое отсутствие. Шувалове домогательство связать нас в пользу Англии{3} по рукам и по ногам не удалось, слава Богу, и государь хочет остаться полным хозяином дела. [24] Между прочими гадостями Шувалов уверял, что Салюсбери отпирается от всего сказанного им на конференции{4} и мне. Около часу беседовал я с государем. Видно по всему, что меня будут призывать на все совещания и что надеются вести переговоры с турками на аванпостах, где тогда и будет мое место.

Здоровье батюшки меня тревожит. Всех спутников государя расспрашивал я о твоем письме, рассчитывая, что, как было условлено, твоя грамотка будет сдана через Руденко в понедельник вечером на утренний поезд. Признаюсь, что разочарование было довольно горько. Нет от тебя, милейшая моя жинка, ни строчки! Ради Бога, доставляй мне почаще весточки о себе, не затрудняя себя длинным посланием. Главное мне знать правду о вашем здоровье, мои ненаглядные. Здесь рассчитывают, что кампания недолго продолжится и что все будет кончено если не к концу июня, то в конце июля. Дай-то Бог, но не верится. При энергии в начале июля могут уже быть серьезные результаты за Балканами.

Царские поезда еще не все сюда доехали, и моя коляска еще в дороге. Но страшно посмотреть на массу экипажей, лошадей, повозок и... ненужных людей. Всего комичнее канцлер и Жомини в этой сумятице. Они оба толкуют о том, как пойдут в Балканы, и старик хвастается, что сядет верхом. Я себе воображаю трио - канцлера, Жомини и храброго Ону в серьезной перепалке.

Дмитрия лечу, даю крупинки, но голос все еще не восстановился. Придется показать Боткину. Ксенофонт Яковлевич Никольский (мой духовник) здесь при государе и с нами завтракает и обедает. Сегодня приглашен я к царскому столу. Меня осаждают целый день румыны, греки, болгары и посещают константинопольцы (наши). Нет ни минуты свободной.

Поздравляю себя заранее со 2 июня. Уверен, что ты вспомнишь о многолюбящем муже-поклоннике в этот счастливый для нас день. Обнимаю вас всех тысячекратно. Да благословит и сохранит вас Господь. Целую ручки у милейшей и добрейшей матушки. Уповаю, что она будет зорко смотреть за здоровьем всех вас, а в особенности за твоим. Помни, что восстановление его необходимо не только для деток наших, но и для меня, твоего обожателя. Надеюсь на милость Всевышнего, который [25] оградит нас и соединит снова с тем, чтобы больше не разделять.

Как учатся Леля, Мика и Катя? Жду писем от них, а также и от Павлика. Целую деток и поручаю им расцеловать маму и бабушку.

Мой поклон Мельникову, Соколову, Пелагее Алексеевне и Елисавете Карловне.

Не оторвался бы от бумаги. Боюсь, что впредь письма будут короче.

Твой неизменный Николай

? 2

28 мая. Плоешти

Только что отправил я, милейший друг и бесценная Катя, мое первое письмо, как принесли мне твою грамотку с письмецом от Павлика и посылкою с лексиконами. Несказанно обрадовался я твоему почерку и даже лондонскому коронованному произведению. Милейшего Павлика расцелуй за милое письмо. Без лексиконов мог бы обойтись, но благо прислан - возвращаю взятый у тебя - для испытания аккуратности доставки посылок. Судя по телеграмме, полученной из Петербурга, родители собираются переехать на дачу, но батюшка был нездоров, и теперь ему лишь лучше! Ты можешь себе представить беспокойство мое.

Дежурство мое обошлось весьма благополучно. Оказывается из сведений с разных сторон, что Шувалову были довольно строгие замечания (ему все равно, что с гуся вода) насчет его поведения в Англии, забвения русских и преклонения пред английскими интересами и т. д. Одним словом, в комитете, где заседали три посла (Шувалов, Новиков и Убри) найдено, что каждый из них подчинился вполне сфере, его окружающей. Государь отлично поставил вопрос и один. Канцлер в восторге от Шувалова, считая его неопасным соперником. Приверженцы Шувалова хвалят его самым странным образом: говорят, что он один может прибрать в руки верховную власть, определить образ правления и что у него в политике никакой программы нет, то есть другими словами, что он не усвоился с отечественными интересами и продаст [26] их первому иностранцу если не за копейку, то за красное слово!

В четверг я обедал у государя, а в пятницу ездил с ним в Бухарест. Свита была самая малочисленная - канцлер (без своих), граф Адлерберг и дежурные. Меня взяли в виде исключения, так как князь Карл меня приглашал приехать в Бухарест, а одному туда отправляться для политики мне не хотелось. Князь Суворов в страшную вломился претензию, что его не взяли!!!

В квартире своей я устроил очень изрядно. Хозяйка (старуха и некрасивая) очень услужлива. Бедный Дмитрий все еще охрип. Я опасался, что не признак ли это горловой чахотки. Продолжаю давать крупинки, но не помогает. Боли никакой нет, и не кашляет почти. Погода чудесная и жаркая. Ночью сырости почти нет. Плоешти обладает лучшим климатом в Румынии.

Коляска моя прибыла, она менее громадна, нежели казалась в поезде, но четырехместная, с задним кабриолетом. Вещей в нее помещается мало, а места пропадает много. Не постигаю, как могли купить, кто-нибудь хотел сбыть. Дмитрий все бракует, в особенности негодует, что погребец слишком прост, а самовар мал для 4-х стаканов. Седло и мундштуки хороши, сегодня пробовал на Ададе. Рыжий кашляет, и шея у него еще не зажила, едва ли годится в свите. Я здоров, и, кажется, шея улучшается.

Вчера отправились мы в 10 часов утра в Бухарест, и выезд был самый торжественный. Народу множество на улице (около 40 тыс.), много хорошеньких дам, бросали цветы, кричали. На балконе против дворца было семейство Гики: дети меня узнали, стали кричать и засыпали цветами. У государя вся коляска была наполнена. Я ехал с Дм. Ал. Милютиным, князь Горчаков с Братьяно. У них были разные происшествия - лошадь с ума сошла, пересадили канцлера в другую коляску. Колесо полетело в сторону, и старик чуть не вывалился. Посадили в извощичью коляску, наконец - лошади понесли. Жара была сильная, и канцлер сильно утомился. Он начинает замечать, что ему не по силам находиться в Главной квартире. По всей вероятности, когда мы пойдем далее, его оставят в Галаце. В 4 часа пополудни мы вернулись в Плоешти. [27]

Сегодня утром в седьмом часу я велел оседлать Адада новым кавалерийским седлом (его прикрасила военная обмундировка) и поездил, чтобы приучить к новому тяжелому мундштуку. В 11 часов был смотр бригаде пехоты с артиллерией, проходивший через Плоешти. Я был в свите на Ададе, и им очень любовались и товарищи, и великие князья. Вел он себя весьма скромно, ни музыки, ни песенников, ни проходящих под ногами солдат не боялся, но в свите подпрыгивал и суетился, собираясь кусать и лягать, когда наседали. Полагаю, что привыкнет.

Государь собирается, кажется, оставаться при войсках до конца похода, но многие из приближенных полагают, что случится иначе. Ожидая, что турки будут просить мира (одна из иллюзий) скоро, меня отправят, вероятно, туда вперед для переговоров с уполномоченными, не прерывая военных действий, пока наши условия не будут приняты.

Завтра обедню служит Ксенофонт Яковлевич Никольский. Меня перенесет его голос в давно минувшее...

Лоря здесь и постоянно ораторствует. Не полагаю, что бранд-майору следует что-либо приписать, ибо я ему дал более 1000 руб. перед выездом. Надо потребовать через Решетилова окончательный расчет прихода и расхода, а мне его выслать затем для окончательного решения.

Очень рад, что ты хорошо и много спишь. Здесь я ложусь около 11-ти, а встаю в 6 и даже в 5. Вечером у меня бывают Черкасский, Нелидов, Сорокин, Базили и пр. Жаль, что не могу взять с собою в Главную квартиру добрейшую матушку! Здешняя температура воздуха и солнце ее совершенно удовлетворили бы: теперь уже 26 и 28° в тени. Что же будет в июне и в июле?

Устраивай Круподерницы, чтобы сделать пребывание для всех приятным (нам с тобою вдвоем везде хорошо будет), а в Немиринцах советую сделать необходимый ремонт без излишка. Устроили ли колесо каретное? Меня беспокоит, ибо нужно будет Екатерине Матвеевне и матушке. Нашли ли втулку?

Обнимаю милейших деток. Надеюсь, что они вас утешают своим прилежанием и поведением. Целую ручки у матушки. Привет мой Соколову, Пелагее Алексеевне и Нидман. Твой влюбленный и неизменный друг и муж [28] Николай. Благослови. Будь весела, бодра, здорова. Молитесь, чтобы поскорее и надолго соединились.

? 3

30 мая. Плоешти

Вчера служил обедню здесь отец Ксенофонт (наш духовник), милейший друг, бесценная жинка моя. Опять был смотр войскам, и снова я был на Ададе. Рыжий хромает, и притом шея еще не зажила. Тотчас после смотра нас обкатил дождь проливной, возобновлявшийся неоднократно в течение дня. Принц Карл был здесь с принцессою и обедал у государя, а я пропустил гофмаршальский обед ради Братьяно, доезжавшего меня в это время политикою. Помогаю князю Черкасскому, великому князю Николаю Николаевичу и его величеству своими сведениями и сообщениями. Вчера долго со всеми тремя беседовал. Невидным образом оказываю посильную помощь, исполняя таким образом долг свой беспретензионно. Вода все еще не убывает с Дуная, а в нижнем [течении] даже снова прибыла, беда, да и только.

Хотя я получил успокоительную телеграмму из Петербурга, однако же здоровье батюшки меня сильно тревожит. Он лежал в постеле и сильно простудился.

Шувалов, желая уверить петербургскую публику, что он всемогущ и разрешит Восточный вопрос, и преклоняясь пред Европою, в особенности Англией{5}, тогда как в грош русские интересы не ставит, убедил (чрез Жомини) канцлера согласиться на заключение мира «после первой или второй победы» на основании разделения Болгарии на две области - одну, севернее Балкан, которой дадут автономию, а другую (самую важную, богатую и торговую) оставят в турецких руках с некоторыми лишь гарантиями. Англичане норовят лишить государя и Россию всех результатов войны, а Шувалов вторит им. Жомини и старик поддакивают и восхищаются талантом легкомысленного и недобросовестного посла!

Собран был сегодня у государя комитет (в котором и я принимал участие), изменивший эти переговоры и доказавший необходимость освободить всю Болгарию, не давая дробить ее на южную и северную. Шувалова предупредили по телеграфу об изменении распоряжений. [29] Главнокомандующий, Черкасский, Милютин, Непокойчицкий и я стояли единодушно против канцлера, который должен был уступить{6}. Полагаю, что сослужил великую службу, но остался без завтрака, ибо призыв к государю совпал с гофмаршальским завтраком. Пришлось таким образом 24 часа ничего, кроме чая с хлебом, не есть. Что же будешь делать!

Принц Карл звал уже два раза меня обедать в Бухарест. Я отговорился, стараясь избегнуть выставки и залечить первоначально затылок свой. Но сегодня он прислал нарочно своего гофмаршала, требуя моего приезда завтра. Отказаться было неловко. Спрошу сейчас разрешения государя и поеду. Так как фельдъегерь уедет завтра, то пишу к тебе сегодня, чтобы не осталась без письма. Постараюсь писать с каждым фельдъегерем.

Как вы поживаете, что делают детки, матушка? Очень рад, что ты спишь лучше. Переношусь часто мысленно и днем, и ночью. В четверг, вероятно, поедем в Галац для переправы.

Обнимаю вас мысленно. Заочно соединимся в молитве благодарной 2 июня. Целую ручки твои и матушки. Детей и тебя благословляю. Кланяюсь Соколову, П. А. и Нидман.

Дмитрию несколько лучше, но не оправился окончательно. Напиши и Салисбюри, а может быть и Зичи. Когда получила от них письма - сообщи. Да благословит и охранит вас Господь, не забывайте многолюбящего мужа своего и друга Николая.

31 мая

До отъезда в Бухарест успею написать тебе, бесценная Катя, еще несколько строк. Вчера вечером часов в 11 вошел ко мне унтер-офицер Кубанского казачьего полка наш спутник князь Церетелев. У него здоровый, загорелый вид, он усвоился с ухватками настоящего казака, и платье очень пристало к его чертам южного типа. Не поверишь, что два месяца тому назад он был камер-юнкером и дипломатом. Он доволен и вполне счастлив. Был уже под бомбами, и одну разорвало между ним и Скобелевым, проговорившим: «Nous avons échappé bel»*. [30] Утверждает, что на него никакого впечатления не производит. Будет тебе писать. Оба Скобелева - отец и сын - его полюбили и за ним ухаживают. Меня здесь корреспонденты газет одолевают, но я отделываюсь незнанием.

Решительные события приближаются, дай-то Бог, чтобы все пошло хорошо и чтобы потери наши не были так значительны, как можно, как должно ожидать по турецким приготовлениям. Дело в том, что между турками заметили на многих пунктах англичан-офицеров в красных мундирах и куртках{7} и что противникам нашим дали все нужное время, чтобы вполне приготовиться и построить множество укреплений. Замечательно, что им становятся известны по-видимому все распоряжения военные прежде, нежели самим войскам. Так, например, они уже теперь стягивают войска и строят укрепления на пунктах, избранных для переправы, тогда как войска наши теперь только начинают двигаться по этим направлениям. Это очень озадачивает наших. Очевидно, что у турок ради английского золота, а также польско-венгерско-жидовского шпионства много агентов, тогда как наши не умеют устроить эту часть.

Сегодня меня разбудили песни болгарских дружин{8}, выступавших в 4 часа утра в поход из Плоешти к Дунаю и проходивших под окнами моей спальни. Странный, южный напев резко отличается от нашей солдатской песни, но не без прелести. Болгары поют очень низко, в виде хорового итальянского напева - речитатив.

Сообщаю вам для сведения, что отправление курьеров между Главною квартирою и Петербургом устроилось следующим образом: отсюда отправляют во вторник и в субботу по вечерам, а из Петербурга также с вечерним поездом в среду и пятницу. Курьеры прибывают на пятый день. Но на беду это не всегда фельдъегеря, обязательно берущиеся доставлять твои письма, а также и флигель-адъютанты, с которыми нужны будут другие приемы (то есть может быть записка от тебя или от Анны Матвеевны с просьбою доставить мне влагаемое письмо). Руденко должен бы записывать имя флигель-адъютанта, взявшего письмо, на случай его ветренности. Казатин как раз на половине дороги, так что вам легко рассчитать время проезда курьеров туда и обратно. [31]

Многие поручают тебе кланяться, даже канцлер. Не скрою от тебя, что многие, зная твою прыть, полагают, что если кампания наша продлится, ты прикатишь в Румынию под видом Красного Креста. Румыны наперерыв предлагают помещение тебе в Бухаресте.

Обнимаю вас всех и тебя в особенности, друг мой милейший, жинка моя бесценная. Твой муженек Николай

? 4

2 июня. Плоешти

Памятный и радостный день. Благодарственно за 15 лет тому назад переношусь, бесценная подруга моя, милейшая Катя! Надеюсь, что телеграмма моя достигла вас. Третьего дня по приглашению принца Карла и принцессы ездил в Бухарест и обедал у них (нас было за столом всего трое) tout-à-fait intimement*. Отсюда выехал я в 2½ часа по железной дороге в Бухарест, встретили меня все консулы и чиновники - наши сослуживцы, отданные в распоряжение Черкасского и проживающие пока в Бухаресте. Болгары хотели меня принять у себя и отвели дом. Но меня встретил на станции гофмаршал и в придворной коляске отвез во дворец, завезя предварительно в генеральное консульство, где я переоделся в мундир. Торжественно прокатили меня по улицам, и великий князь Сергей Александрович сказал мне, что видел эту поездку (он ездил с Арсеньевым осматривать город инкогнито). Вообще ко мне в Румынии очень любезны и внимательны. Прямо от обеда я заехал к княгине Гике. Видел мадам Бларамберг, много мне приседавшую, а равно и детей, очень выросших. Все семейство было тронуто вниманием нашим. В 8½ часов сидел уже я в вагоне, предоставленном в мое распоряжение, а в 10 часов был дома.

Вчера я дежурил при его величестве. Был смотр. Завтракал и обедал у государя. После завтрака собирались мы снова на совет, и канцлер снова бесился. Он чувствует свое неловкое положение, говорит, что военная атмосфера его давит, что он желает уехать из Главной квартиры, [32] убедившись, что ему нет здесь дела и пр. Князь полагает, что Шувалов, зарвавшийся далеко в Англии и принужденный ныне изменить совершенно то, что он уже поспешил обещать Derby, подаст в отставку и уедет. Старик и наш лондонский посол поступили крайне бессовестно в отношении к государю и легкомысленно, запутав нас в переговоры с Англиею и обещая невозможные уступки. Надо опасаться, что так же точно, как они - твердя о мире во что бы то ни стало - привели к войне с Турцией, так ныне они завлекут нас в ссору с Англиею, обнадежив ее, что мы все уступим. Бедовые люди! Только интриговать умеют против честных людей. Жаль, что они успевают иной раз в своих наветах. Под предлогом миролюбия они хотели компрометировать Россию навеки и, доставив автономию северной части Болгарии (до Балкан), бросить южную часть, то есть самую населенную и образованную. Англичане и враги славянства желали давно достигнуть сего, но им не удалось, пока я был в Константинополе. Теперь они едва не успели достигнуть цели руками Шувалова.

Сверх двух раз, о которых я уже писал к тебе, в неделю будет отправляться из Петербурга третий курьер, так что три раза в неделю предоставится случай переслать мне твои милейшие строчки. Дети могли бы чередоваться.

Войска подходят со всех сторон к пунктам переправы. У турок на противоположной стороне 156 тыс. человек. Потери будут большие. Помоги Бог. Полагаю, что наша разлука при самых счастливых обстоятельствах продолжится до конца июля или августа.

Ничего еще не сказал я тебе о Плоешти: городок неважный, скучный, но климат лучше, нежели в Бухаресте, по близости Карпатов, отроги которых подходят верст на 30. Улицы крайне сбивчивы, отвратительно пыльны или грязны, смотря по погоде. Несколько улиц вымощено, но разве для того, чтобы ломать экипажи. Самая трудная задача - найти здесь чью-либо квартиру, ибо нумерация домов общая для целого города, а названия улиц положительно неизвестны даже туземцам. Скорее встречный казак доведет по адресу, нежели обыватель Плоешти. Великий князь и свита ездят беспрестанно в Бухарест для развлечения. Здесь молодежь, а равно канцлер и Жомини заходят по вечерам в кофейню «Молдавия», где в [33] садишке (моей ноги там, конечно, не было и не будет) играют и поют цыгане. Наш Христо там тоже заседает. Прогулки никакой нет, остается лишь выезжать за город. В Бухаресте приготовляется дамами общества (в том числе княгинею Гикою) драматическое представление в пользу Красного Креста. Все лишь заявляют желание тебя видеть в Бухаресте, в особенности князь и княгиня румынские.

Здесь везде и постоянно встречаю наших старых сослуживцев, даже константинопольский жидок Пароходного общества Цедербаум играет важную роль в качестве секретаря председателя дел жидовского общества, взявшего на себя поставку фуража и провианта для армии, а также снабжение госпиталей{9}.

3 июня

После полудня вчера, когда я сменился с дежурства, целый день у меня были посетители - по два, по три и больше разом. Принц Карл заезжал с визитом. Прибыл Ону, выписанный канцлером и Жомини с уверенностью, что верховный визирь (!) явится тотчас в Плоешти, чтобы с ними вести переговоры! Его печальный образ сознательно выражает, qu'il est entierement dépaysé*. Но впрочем я рад был его видеть. Базили, Нелидов и он были у меня вечером. Первые два просили передать тебе, что вспомнили о дне нашей свадьбы и приходили поздравить. Пришел пить чай также ко мне вечером и Ксенофонт Яковлевич (наш духовник). Его приход в такой день был для меня истинным утешением.

Ждут сегодня сюда князя Милана{10}, с которым приезжают Ристич, Хорватович и Лешанин (командующие отрядами). Им будет головомойка, потому что канцлер предпочитает [скорее] оттолкнуть сербов, чем рассердить Австро-Венгрию. Придется мне заклеивать!

Скажи большое спасибо мое Катичке, порадовавшей меня вчера (то-то рассчитала!) одна своею грамоткою. Cette bonne petite lettre a été un véritable beaume sur mon coeur**. Очень мило рассказала она воскресный день, но [34] забыла подписать. Я догадался, что Катичка писала, по складу речи и потому, что она упомянула о Мике. Почему приехала ты так поздно из Немиринцы, милейшая жинка моя? Катичка говорит, что ты очень опоздала к обедне, а я рассчитывал, что ты будешь дома в 10 часов. Ожидавшийся сегодня курьер опоздал на поезд, и мы остались без писем!

Когда ты получишь эти строки, Главная квартира выедет, вероятно, из Плоешти на Дунай. Государь хочет лично присутствовать, и мы будем в огне, но умеренно, а не в такой жаре, как бедные солдатики, которым придется переправляться. Приготовления турок громадны, но у нас превосходная артиллерия, и Господь милостив. Признаюсь, лично я предпочел бы переправиться на лодке с охотниками, чем стоять в свите. Будь что будет, а будет, что Бог велит! Помните это и молитесь. Я буду благоразумен и, имея постоянно перед глазами твой облик милый и деток наших, буду благоразумен, ни на что не напрошусь, ничего лишнего не сделаю, но ограничусь святым исполнением прямого долга, надеясь на Бога и подчиняясь его воле. Обнимаю тебя тысячекратно.

Скажи матушке, что почти уже съел ее сладости. Как твое здоровье и лечение? Дай полный отчет письмом. Обнимаю и благословляю деток, целую ручки у матушки, прося ее за тобой зорко смотреть. Приветствую Соколова. Твой любящий муж и верный друг Николай

4 июня

Осталось еще несколько свободных минут до отсылки конверта фельдъегерю, и я пользуюсь сим, чтобы снова побеседовать с тобою заочно, милейшая жинка. С ночи льет дождь. Это - истинное бедствие. Совпадая с таянием верхних снегов с Карпатов, дождь способствует возвышению воды в Дунае. Мы сидим у реки и ждем, пока спадет вода настолько, чтобы мосты наши хватили с одного берега на другой. Теперь еще разлив страшный, а турки пользуются сим и подводят войска, строят укрепления и пр. Беда, да и только. Магомед постарался за стамбульцев.

На Кавказе готовятся вышвырнуть высадившихся в Сухуме черкесов в море. Казы-Магомед отправился не в [35] Сухум, а в Эрзерум, чтобы там сформировать черкесскую кавалерию. Как кажется, он и с турками хитрит, чтобы нам прямо в руки не попасться. Каре обложен, и поджидают лишь прихода осадной артиллерии, чтобы начать громить передовые форты, а затем и город в предположении, что он, при превосходстве нашей артиллерии, сдастся без штурма.

С Черкасским вижусь я часто. В советах мы всегда одного мнения. Я помогаю ему всячески для лучшего устройства Болгарии по мере занятия ее нашими войсками. Наши молодые люди распределены по корпусам войск, чтобы тотчас вводить самоуправление, обезоруживать мусульман и обеспечить спокойствие края. Таким образом отправляются за Дунай с передовыми войсками Сорокин, Белоцерковцев, Юзефович, Геров, Троянский и пр. Дай Бог, чтобы дело пошло. Ты знаешь, что о своем личном значении я не забочусь, а потому помогаю всем, кому придется, лишь бы общее дело шло хорошо. Доставляю сведения не только Черкасскому и его подчиненным, но и Главной квартире. До моего приезда мало было принято мер, чтобы следить за турками и получать верные сведения из Болгарии об их движениях и приготовлениях.

Я, кажется, писал тебе, что Церетелев (унтер-офицер) приезжал сюда со Скобелевым (стариком), при котором он состоит ординарцем. Весел, здоров и high spirited*. Настоящий казак! Так как по переходе Дуная и при движении к Балканам Скобелев пойдет вперед с казаками, то ввиду важности обойти укрепленные позиции турок и захватить горные проходы в наши руки я подробно рассказал Скобелеву, как это может быть наилучшим образом исполнено по моему мнению, указав на те горные дороги и обходы, которые мне известны. Скобелев преважно сказал Церетелеву: «Смотрите запишите, и если что перепутаете или забудете - отвечаете мне головою!». Церетелев тотчас взял записную книжку, ответив: «Слушаюсь». Мы ехали в Бухарест, и Хитрово случился тут же и был свидетелем военной выправки Церетелева, который вел себя спокойно и натурально, тогда как Михаил [36] Александрович* принимал различные позы с дерзкою, вызывающею, самодовольною улыбкою.

Сплю я изрядно, но мало - часов пять. Избаловался. Железная кровать с тоненьким матрацом и надувною подушкою мне кажутся жесткими, неудобными! Нет, плохой я уже стал солдат, хотя свитские удивляются моей прыткости, достойной «любого полевого офицера».

Сегодня приезжает сюда князь Милан, запоздавший.

Весь твой Николай

? 5

5 июня. Плоешти

Вчера был для меня радостный день - телеграмму получил из Круподерницы и затем два письма от вас (из них одно передано проезжим офицером артиллеристом Столетовым по распоряжению Руденко) и письмо от родителей с Елагина! Отцу лучше, он простудился, осматривая коляску, которая не годится. Дети Нади выдержали экзамен отлично, первыми, но у Коли явилась корь нехорошего свойства. Его оставили в городе, и матушка тревожится. Хорошо, что Ольга к ним приехала. Не могу выразить, как приятны были ваши милые строчки. Благодарю тебя, бесценная жинка, благодарю добрейшую матушку, прося ее продолжать переписку и давать мне медицинские отчеты. Поблагодари любезных деток за их писания. Характеры каждого выразились в письмах: Леонида - лучше обыкновенного, самые обстоятельные - Павлика и Катички, но ветреница забыла опять подписаться. Насмешило меня заседание круподерницкого общества: секретарь хорош, а казначей будет скопидомок, крепче Бурмова. Кстати о последнем. На основании моего ходатайства великая княгиня Александра Петровна его провела в действительную службу и произвела в VII класс (по академическому диплому). Черкасский ему поручил кормить всех своих подчиненных дорогою и быть хозяйкою. Я предсказываю, что с голоду поморит среди Болгарии. Черкасский рассчитывает, что его молодые [37] люди, в том числе оба Шаховские, примут понудительные меры.

Скажи Мельникову, что расход, предполагаемый для Чернявки, громадный (около 6500). Дом строить деревянный не стоит, а лучше, чтобы пристройка была кирпичная. Необходимо сделать смету, ограничившись неминуемым расходом. Заключать контракт с поляком-католиком на долгосрочную аренду считаю весьма неудобным ради моего положения и убеждения. Надо приискать для Липского другое лицо для подписи условия. Ты подбодри Мельникова, теряющего голову от разъездов и одновременности хлопот в разных местах. Скажи, чтобы он подготовил условия, обнадежил Липского (с теми изменениями, о которых сказано, то есть уменьшить расход на постройки и дать подписать контракт другому), а если Бог даст мне вернуться, то окончательное условие заключим через месяца два. В крайности нужно дать доверенность Мельникову, но на биваке устроить это невозможно будет. Не лучше ли оставить на следующий год Липского хозяйничать в Чернявке в качестве прикащика - помощника Мельникова, то есть без заключения формального контракта, лишь взяв деньги арендные вперед для нашего обеспечения? Переговори с обоими и мне напиши. Прости, что затрудняю тебя нашим хозяйством. Но кому же хозяйничать, как не тебе? Посылаю к тебе письмо Дубровского (нашего остерманского управляющего). Он предлагал купить курское имение. Напиши ему, что пусть осмотрит первоначально, чтобы тебе знать подробно, прежде нежели решиться. Но, кажется, теперь уже поздно, ибо продажа должна состояться в нынешнем месяце. Дело в том, что это имение можно купить (столько долгу) совсем без денег, то есть не выплачивая капитал.

Как рад я, что у вас хорошая погода и что Круподерницы нравятся нашей добрейшей матушке. Очень доволен я нашим лекарем. Воображаю, как он по деревням в моду пошел после излечения лихорадочных. Мой затылок и голова что-то не вылечиваются крупинками. Может быть, для глаз и лучше ради отвлечения. Боткин, увидев мой затылок, посоветовал (я у него совета не просил) слабительного взять и теплую ванну с крахмальным настоем. Самое бивачное лечение! [38]

Церетелева сейчас видел и уговорил написать вам. Константинопольцы кланяются. Очень благодарен за подробности о вашем житье-бытье. Жалею, что нечеткость почерка моего препятствует приятному и легкому чтению. Впрочем, теперь мои письма несколько будут кратче и реже. Мы стоим биваком на самом берегу Дуная вдали от железных и больших дорог. Будьте терпеливы, а меня угощайте почаще вашими грамотками. Фельдъегеря будут ездить по-прежнему, то есть два раза отсюда в неделю и три из Петербурга.

Сегодня утром я уже чуть было не уехал лично, а обоз свой, людей, вещи и лошадей отправил с конвоем казаков и гвардейцев к месту переправы. Вчера был дан приказ выступить нам сегодня в 5 часов утра. В состав этого эшелона Главной квартиры входит Меншиков, три Лейхтенбергекие, сын принца Александра Гессенского, Долгорукий, Имеретинский, Витгенштейн и половина свиты и обоза царского. Я должен был идти с ними верхом (6 переходов), но вечером меня предупредил великий князь Николай Николаевич, что, отправив обоз свой, я должен лично остаться, ибо буду призван на совет к государю. Я был у всенощной (служил отец Ксенофонт Яковлевич) и совершенно приготовился, предполагая, что на обедню не попаду. Встав сегодня в 5 часов, я выпроводил обоз свой, qui ne faisait pas du tout mauvaise figure*. Лошадей моих все хвалят, посмотрим, как будут в деле.

Был у обедни, затем на совете. Сейчас иду обедать к государю и завтра утром в 7 часов утра поеду в Бухарест с Дмитрием, оставшимся со мною. Там попытаюсь купить легкую коляску и тогда петербургскую оставлю в генеральном консульстве, а во вторник на рассвете присоединюсь к отряду и поеду (верхом на Ададе) к Дунаю. По моим соображениям переправа будет близ нашего будущего бивака (место - секрет даже для тебя) 11-го (с субботы) или 12-го (воскресенье). Дай Бог, чтобы все обошлось счастливо и благополучно. Перед тем государь съездит в Галац, где войска наши переправятся, вероятно, без всяких затруднений (7-го или 8-го). Все держат [39] в секрете, но ты знаешь, что я умею отгадывать, тем более que les élements de la cuisine viennent de moi*.

Кланяйся о. Стефану. Очень неприятна эта история каменщика. Надеюсь, что Мельников отправил каменщиков-ляхов и взял других. Это опять задержит постройку, и она обойдется дороже!

Письмо твое княгине Гике отдал. Она пела перед государем при последнем посещении царской фамилии «Котрочени» (загородное помещение принца Карла). Все были довольны ее голосом.

Вчера приехал сюда князь Милан с Ристичем, Хорватовичем, Лешанином и пр. В мундирах прямо от государя явились они ко мне и нашли меня в кителе. Когда мы перейдем Дунай, они тронутся.

Сегодня недобрые вести принесли: один из катеров, пытавшийся взорвать турок в Сулине, пропал без вести. Полагают, что или опрокинулся, или пропал в плену, наткнувшись неосмотрительно на заграждения, которыми себя окружили турки. На катере был лихой и молодой лейтенант Пущин, жаль его и команды. Другая весть - черногорцы потерпели неудачи и потери{11}. Их турки жмут с трех сторон и с юга двигаются по пути к Цетинье. Того и смотри, что раздавят, прежде чем мы можем помочь. Сулейман-паша прошел в Никшич и снабдил его провиантом.

Посмеялся я твоим замечаниям о важности волостного старшины и пр. Действительно, у нас мало места аристократическим понятиям и конституции. Я это давно говорю, тебе в первый раз довелось наткнуться. Елене нечего беспокоиться о муже, я его лечу и за ним хожу.

Зная тебя и уважая твой характер, я убежден, что ты не нуждаешься ни в каком ободрении и нравоучении по поводу настоящей нашей разлуки. Помолимся Богу и исполним свой долг. Уповаю, что он устроит все к лучшему, нас не разлучит и скоро соединит. Тогда, мне кажется, я буду иметь право пожить мирно с вами, отдохнуть и предоставить другим подвизаться. Береги свое здоровье, занимайся детьми, матушкою и хозяйством. Мысленно мы неразлучны, по крайней мере, с моей стороны. [40]

Со вторника буду постоянно на свежем воздухе - верхом или под палаткою. Надеюсь, что глаза мои не расшалятся, а в таком случае здоровье только выиграть может. Канцлера отправляют в Бухарест, а потом привезут в лагерь. С Черкасским и с Главною квартирою я лажу. Великий князь Николай Николаевич и его приближенные открыто говорят, что счастье, что я сюда приехал, чтобы ограждать их от промахов старика и Жомини, постоянно сбивающихся с пути.

Пора кончать, а не хочется оторваться от бумаги, хотя и сознаю, что писанием моим затрудняю тебя, бесценная жинка и милейший друг мой Катя. Благословляю и обнимаю деток. Поручаю им обнять и крепко расцеловать маму и бабушку, у которой заочно целую ручки. Да сохранит вас всех Господь и да соединит с вами поскорее твоего многолюбящего мужа и неизменного друга, вернейшего Николая

? 6

7 июня. Плоешти

До отправления срочного фельдъегеря имею возможность, душа моя Катя, еще раз написать к тебе и пользуюсь этою счастливою случайностью. Вчера был я в Бухаресте, осмотрел около сотни экипажей и, несмотря на то, что все лучшее раскуплено, успел приобрести за 900 фр. прекрасную (немного подержанную) коляску, приспособленную к путешествию. Она похожа на нашу круподерницкую, но снабжена ящиками - сзади, спереди и под сиденьем, а также тремя сундучками, так что самое нужное можно поместить с собою. Лошади мои вышли очень удачными - все хвалят, пожалуй, сглазят: они и огромную коляску вытягивают, а теперь и не чувствуют легкую.

Распорядившись приготовлением нового экипажа, я позавтракал в нашем императорском клубе, делал визиты румынским министрам и съездил на бивак эшелона Главной квартиры, ночевавшего в трех верстах от Бухареста, чтобы посмотреть на лошадей свиты и людей. Все оказалось благополучно, но хаос невыразимый: придворные фуры и экипажи громоздкие, уже теперь ломаются, опрокидываются и отстают. Обоз растянулся, и всем становится ясно, что за Дунай таким повозкам не ходить. [41] Кухню опрокинули, и свитские ворчат, что их поставили на старый бивак, где много было навоза. Я взял старую коляску с Иваном и кучером с бивака (Дмитрия оставил для его сбережения в Плоешти), привез их к княгине Гике, где экипаж мой и останется на хранение. Вещи из старой переложил в новую коляску, и до рассвета присоединимся к эшелону на биваке. Расходу мне много, тем более, что кормлю людей и покупать фураж на походе дорого, а нам дают ассигнации, а не золото, как полагал батюшка. За рубль здесь дают лишь 2 фр. 60 сент.! Золото получают лишь приближенные!

Вечером в 10 часов я уже вернулся в Плоешти. Сегодня был почти все утро у главнокомандующего и пойду обедать к государю. Погода здесь хуже вашей - сыро, темновато и ночью холодновато. Обещают, что скоро возобновятся жары и будут сильные. Хрен редьки не слаще!

Сегодня утром я телеграфировал отцу поздравление, прося передать в Круподерницу, что я здоров. Полагаю, что чрез Петербург скорее к вам дойдет, нежели непосредственно.

Все удивляются моей подвижности и беспретенциозности. Я таков был всегда, а если бы здоровье было ста рое (то есть глаза не болели и пр.), то я всех уходил бы своею прыткостью.

Дожди в Армении (!) задержали осадные орудия, предназначавшиеся для бомбардирования Карса. Здесь все приходится откладывать переправу через Дунай по случаю запоздания перевозки тяжестей и в особенности понтонов. Турки укрепляются везде, где ожидается переправа, и потеря у нас должна быть большая, придется лбом брать. С божьей помощью в начале будущей недели будет армия за Дунаем. Поедем туда в субботу или воскресенье. Великий князь Николай Николаевич пожелал, чтобы до того времени я был бы здесь под рукою. Дмитрий поедет со мною.

Княгиня Гика и все дети, а равно старушка Бларамберг вам кланяются. Целую ручки у добрейшей матушки, целую твои ручки, ножки и губки, душа моя Катя, славная жинка моя. Обнимаю деток и благословляю. Приветствую всех. Скажи Мельникову, чтобы обращался к тебе за ответом. Твой нежный и многолюбящий муженек, состарившийся, хотя и неизменный друг. [42]

9 июня. Плоешти

Вчера приехавший из Петербурга гвардейский офицер передал мне милейшие письма ваши от 2 июня. Выражения твои, бесценная подруга моя и сердечная жинка, тронули до глубины души, потому что ты просто выразила глубоко прочувствованное. Благодарю и тебя, и добрейшую матушку. Мысленно перенесся я в церковь круподерницкую к обедне 2-го числа, и хотелось бы мне подпевать детскому хору. Авось когда-нибудь и придется.

Перемена погоды и появление сырой совпала с здешними климатерическими переменами с тою разницею, что здесь нас обливал как из ведра дня два [дождь], и потом было холодно. Со вчерашнего дня опять жарко. Славные ночи лунные.

Вчера здесь были князь Милан с Ристичем и пр. Мне пришлось возиться с ними часа три. Им посоветовали не двигаться и не изменять своего положения, пока мы не перейдем Дуная и не подойдем. Сербы сознают, что если не примут участия в войне, то роль их будет жалкая, и все значение среди христиан на Балканском полуострове пропадет. Положение бесхарактерного Милана трудное: денег нет ни гроша для приготовления, а если он останется сложа руки сидеть, то выгонят и посадят Карагеоргиевича. Исподволь он приготовится, и если черногорцев задавят или турки двинут войска свои из Албании вдоль сербской границы нам во фланг, то сербские войска произведут диверсию.

Сведения из Англии нехороши. Как и надо было предвидеть, сообщение Шувалова, упомянувшего, что мы хотим создать Большую Болгарию и идти к Константинополю, даст лишь случай Биконсфильду стать на почву мнимых английских интересов, которые могут быть затронуты и требуют принятия предварительных военных мер{12}. Английский премьер хочет требовать кредита в 5 млн. ф. ст. и мобилизировки 50 тыс. войска. От таких мер до войны недалеко. И подумаешь, что старик вместе с Шуваловым ухитрились испортить блестящее положение наше и наготовить беды государю и России лишь потому, что не хотели молчать, а чувствовали потребность болтать. Салюсбюри отличился: он в меньшинстве противится предложениям Дизраэли и, по всей вероятности, выйдет из министерства. [43]

Мне пришло в голову, что пересылка по почте моих писем тебе, отправляемых с фельдъегерями, едва ли удобна. Рейфа дикционер я куда-то заложил. Впрочем, у меня или у детей в Круподерницах должен быть другой экземпляр. Письмо Зичи хорошо, но не забудь написать Салюсбюри с поклоном от меня и надеждою, что англичане не помешают нам устроить участь болгар.

Завтра начнется переправа около Браилова, куда государь едет сегодня ночью. В субботу, вероятно, будет атакован Мачин. Я поеду с государем, хотя у меня ни вещей, ни лошадей, ни людей нет (один Дмитрий и дорожный мешок). В субботу вечером надеюсь вернуться, а на другой день отправлюсь с главнокомандующим (великий князь Николай Николаевич берет меня и Непокойчицкого) на главную переправу, около которой уже стоит наш обоз и моя палатка.

С глазами моими (впрочем, им лучше) и продолжающеюся сыпью на затылке такое perpetum mobile не совсем удобно и здорово, но мне везде хочется быть и все самому видеть, ничего не пропустить. Ты знаешь мою деятельность, и огонь, во мне горящий (смолода), еще не угас! Военные обстоятельства, войска подливают масла в потухавший огонь.

Гика, наш приятель, состоит при государе и везде будет с нами. Великий князь Алек[сей] Александрович приезжает в Браилов завтра и будет участвовать в походе. Рассчитывают, что даже если нам скоро удастся поставить мосты, то нужно будет до 12 дней, чтобы (следуя безостановочно) перевести армию за Дунай!

Делай что хочешь не только с имениями моими, но и со мною. Я и все достояние тебе принадлежим всецело. Корчму закрыть можешь, но удостоверься прежде, что лишив себя 100 руб. дохода, мы можем воспретить другим открыть впоследствии корчму или кабак в деревне. Кажется, нужно приговор составить крестьян и подтвердить у мирового посредника. Справься. Корчма бособродская, и можно будет там несколько увеличить доход. Обрати внимание Мельникова.

Два фельдъегеря сряду приезжают в Плоешти без писем от родителей. Что бы это значило? Сегодня едва успею написать им.

Князь Горчаков и его свита находятся здесь в весьма неприятном положении: все военные смеются над ними и [44] ругают. Жомини постоянно толкует о parti militaire* и тем только увеличивает разлад. Жаль, что не приготовил я книжку для журнала, интересно было бы записать, в особенности дипломатические проделки. Ты с детьми узнали бы, по крайней мере, сколько мне пришлось исправлять и предупреждать глупостей канцлера, Жомини и компании.

Тягостно мне отсутствие моего Евангелия, забытого где-то Дмитрием и всегда прежде мне сопутствующего. До 40 лет прожил я, читая ежедневно главу Евангелия, а теперь как-то совестно начинать день без чтения слова божия!

Мы очень запоздали переправою чрез Дунай. Турки везде приготовились, и надо ожидать больших потерь и затруднений. Пока мы стоим, турки собрали 70 тыс. чел. и стеснили черногорцев с трех сторон. Очень опасаюсь, что храбрые орлы будут задавлены. Турки порешили, чтобы с ними покончить и обратить все силы против нас. Беда та, что мы ничего не можем предпринять, чтобы пособить братьям-черногорцам.

Всем константинопольцам кланялся от вас. Благословляю детей, целую ручки у добрейшей матушки, благодаря ее за теплое письмо. Приехала ли к вам Екатерина Матвеевна? Никто за мою старую коляску не дает больше 10-15 червонцев.

Обнимаю тебя и детей тысячекратно. Да сохранит вас Господь и скоро соединит нас всех. Часто думается мне: суета сует, суета всяческая. То ли бы дело жить мирно и тихо с жинкою и детками, да Бога благодарить! Да будет воля Всевышнего. Он лучше знает, как устроить на благо наше земное пребывание. Примем все с покорностью в надежде лучшего.

Твой многолюбящий муж и верный друг Николай

? 7

10 июня. Пятница

После затишья, бывшего в последние дни, теперь les événements se précipiteront**, и животрепещущий интерес возрастает с каждой минуты. Государь вследствие [45] полученных вчера известий о встречаемых Циммерманом (корпусный командир) препятствиях в Браилове отложил свою поездку, а между тем войска наши перешли сегодня ночью молодцами Дунай, и бригада генерала Жукова идет уже в обход позиции при Мачине по направлению между Исакчею и Мачином.

Ужасно мне досадно, что вы с таким трудом и неприятными впечатлениями разбираете мои иероглифы. Готов писать по-французски, если вам разбирать легче. Впрочем люди, наблюдавшие за проявлениями женственными, замечали, что так как женщины живут сердцем и самоотвержением (говорю лишь о тебе подобных идеалах), что им дорого и мило лишь то, что трудами, испытаниями дается. Утверждают, что мать того ребенка больше любит, который больше боли - физически и нравственно - принес. На этом основании и строки будут тобой цениться по трудностям разбора и неприятностям первого впечатления. Так ли?!

Так как царская Главная квартира прозевала уже переход Дуная в Браилове, то я туда не поеду для парада. А чтобы не прозевать таким же образом главной переправы, отправлюсь завтра к Дунаю на присоединение к великому князю Николаю Николаевичу, не ожидая устроенного им для меня переезда в воскресенье. Найму просто коляску в Бухаресте и прямо явлюсь там, где уже находятся мои вещи и лошади (90 верст от Бухареста в Александрию). Благослови Господь!

Вчера было молодецкое дело двух наших катеров с монитором турецким, подкрепленным пехотою и артиллериею с берега. Наши устраивали заграждение минами и эстакадою. Турки хотели помешать, и монитор пошел напролом. Надо было его задержать, чтобы докончить работу. Молодой лейтенант гвардейского экипажа сел в паровой катер и вступил среди белого дня в неравный бой. Турецкая конная и полевая артиллерия, пехота с берега, а экипаж монитора с палубы осыпали наших пулями и ядрами. Наши подвели мину и остановили монитор, но пуля разорвала проволоку, и взрыв не состоялся. Лейтенанту прострелили обе ноги и ранили художника Верещагина, сидевшего по охоте на катере, который успел вернуться. Между тем главная цель была достигнута - заграждение окончено. [46]

Со стороны Эрзерума турецкие войска двинулись к Карсу. Гренадерская кавалерийская дивизия и кавалерия идут им навстречу, надо ожидать решительного сражения.

Мы, к сожалению, так замедлили переходом, что того и смотри задавят турки черногорцев. Потери их огромные, и князь Николай теряет голову. Еще несколько дней и, пожалуй, турки проникнут в глубь Черногории, где скрываются несчастные семейства герцеговинцев! Ужасно подумать! Одна Сербия могла бы отвлечь турецкие силы, а канцлер хвастает, что он оказал великую услугу России (Австрии?), понудив Сербию заключить мир и затем помешать ей (в угоду Андраши) принять ныне участие в войне.

Ты помнишь, конечно, как я хлопотал, чтобы ссорить Персию с Турциею, зная, что этим я обезопасливаю наш левый фланг в Азии, и что курды, поставленные между нами и персиянами, не послушают турок. Наше милое Министерство иностранных дел, опасаясь неудовольствий Англии (по какому праву нас привлекли бы к ответственности?), со времени выезда моего из Константинополя старалось внушить Персии необходимость сидеть смирно и не гневить Англию и Турцию. Азиат не умеет быть нейтральным, а потому, видя, что нельзя извлечь пользу в союзе с нами, персияне стали ладить с турками. Результатом этого легкомысленного образа действий было то, что персияне (подданные) подвозят тяжелые орудия из Требезонда в Эрзерум, а курды, поставленные между персиянами и турками, согласились присоединиться к отряду последних, пришедших в Ван. Полчища их пошли к Баязету, где у нас оставлен слабый гарнизон, и того смотри, что отберут у нас обратно, что нанесло бы невозвратимый урон нашему обаянию и породило бы нам везде врагов, даже в Персии. Вот как слабость, непоследовательность, незнание и боязнь иностранцев вводит нас в ряд ошибок, порождает серьезные опасности вместо мнимых, имевшихся в виду.

Государь не перейдет за Дунай, пока река не будет совершенно в наших руках, то есть пока мы не возьмем хотя бы одну важнейшую крепость и не уничтожим турецкую флотилию, иначе его величество мог бы быть отрезан (!) от России. По всей вероятности, я перейду Дунай с главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем и останусь в армии, даже если царь вернется на север. [47]

Положение канцлера и сопровождающих его дипломатов самое фальшивое. Речь уже идет об отправлении их в Петербург. Ону сие чувствует и пристраивается снова ко мне, равно как и Нелидов. Ону будет скоро у вас. Жена ему приказывает купить маленькое имение в нашем соседстве. Будьте с ним осторожнее насчет политики.

Чтобы тебе доказать, что не только по военной части теперь в ходу, прилагаю телеграмму, посланную мне представителями 44 газет и журналов, приславших своих корреспондентов сюда. Они собрались на обед в Бухаресте и послали телеграмму (после спичей соответствующих) мне и Каткову как представителям русской народной прессы{13}. Юргенсон под боком, а никто к нему ни слова, даже Погенполь, агент МИД.

Сейчас получил милейшее письмо твое, бесценная жинка, за ? 5 от 6 июня. Как быстро! Ай да Руденко! Теперь беспрестанно ездят курьером военные мимо Казатина. J'ai été profondement touché de l'aimable attention, que dénote le lieu et le moment où tu m'écrivais ces lignes qui partaient directement du coeur et allaient au mien*. Смеялся я искренне описываемой тобою обстановке. Видно ты задала пир наславу! То-то будет рассказов в нашем захолустье. Напрасно позволила курить в комнатах. Я вывел бы в сад. Ради Бога, оставь твою страшную мысль бросить семью и приехать в Бухарест. Хотя княгиня Гика и предлагает принять тебя в деревне, близ города находящейся, но летом местопребывание здесь нездорово. Бухарест - неприятный город во время жаров. До сего времени еще мы могли бы провести вместе несколько дней в Плоешти и в Бухаресте, но теперь именно начинается кампания действительная, которая, если Бог благословит, будет ведена быстро и решительно. Мы рассчитываем в месяц дойти до Константинополя (между нами сказано), и при таких обстоятельствах появление твое в Бухаресте было бы бесполезно, ибо отлучиться из Главной квартиры я не могу. Будем мысленно неразлучны, будем молиться о скором и счастливом окончании нашей разлуки, но покоримся воле божией. Ты нужна при детях, на тебе все наше хозяйство. Как можно все [48] бросить, чтобы среди препятствий всякого рода свидеться на несколько минут! Это неблагоразумно, а потому ты, конечно, не предпримешь такой страшной поездки.

То, что ты пишешь о Леониде, крайне меня огорчает. Скажи Соколову, что я надеюсь, что он найдет средство вести его вперед, а не назад. Жаль, что Мика заброшена. Давайте ей читать, сама выучится. Пусть мне почаще пишет - то на русском языке, то на французском и на немецком.

Виды на урожай неутешительные, а цены будут хорошие. Дмитрию передал твою похвалу за ковер. Он был польщен.

Государь сейчас уехал в Браилов. Ко мне очень милостив и внимателен. Вчера прибыл сюда Алексей Александрович, произведенный в контр-адмиралы и назначенный командовать всеми морскими командами на Дунае. Он еще похорошел, повозмужал. Я кланялся от вас, и он поручил кланяться. Он набрался много знаний и рассуждает обо всем здраво. Славный человек!

Дмитрий укладывается, а я не могу расстаться с тобою, друг мой сердечный, даже заочно. Завтра в 5 (как всегда теперь) [встану] и отправлюсь в 7 часов в Бухарест, там уже заказана коляска (не на мое имя), и я прокрадусь в ней к месту предполагаемой переправы (около Систово).

Сейчас получил письмо родителей. Не успел окончить. Радуюсь, что почерк батюшки поправился. Надеюсь, что родители останутся на Елагине, а то поездки из Петергофа в город замучают батюшку. В его годы кататься одному по жаре и духоте не следует. Оставляю это письмо фельдъегерю для отправления послезавтра. Да благословит вас Бог. С завтрашнего дня будем стоять биваком и ночевать в палатках. Дмитрию лучше. Если увижу, что здоровье его терпит от бивака, пришлю его к вам вместе с громадною коляскою.

Обнимаю милых деток. Скажи Леониду, что надеюсь, что он меня срамить не будет и станет отлично учиться. Целую ручки у матушки добрейшей. Жалею для нее, что у вас холодно, как везде. Целую твои ручки, ножки и глазки. Люблю до бесконечности и вижу постоянно перед глазами твой облик милый. Твой верный муж и неизменный друг Николай.

Поправляй твое здоровье, не тревожься и будь уверена, что Бог нас не оставит, не забудет и устроит все к лучшему. То-то было бы хорошо, если бы в августе удалось мне к вам приехать. [49]

? 8

12 июня.
Воскресенье

Вчера минуло три недели нашей разлуки, показавшейся мне вечностью, бесценный друг мой Катя. Великолепные здесь ночи лунные - светло, не жарко и думается, когда посмотришь на луну, о тебе. Вчера засмотрелся я на зелень, освещенную луною, и мечтал о том, как мил должен быть вид с круподерницкого балкона и как там хорошо, спокойно, душевно в семейном кругу! Поют ли дети «Коль славен наш Господь», и припоминает ли при этом добрейшая матушка об отсутствующем?

Вчера, как ты знаешь, отправился я в путь, но оказалось, что великий князь Николай Николаевич сделал другие распоряжения, которые заставили меня вернуться в Плоешти, чтобы ехать окончательно к Дунаю на бивак сегодня. Я отправлюсь с Главной квартирой (в том числе и Нелидов) экстренным поездом на Слатину и оттуда в экипажах на бивак к Дунаю близ пункта переправы (90 верст езды от железной дороги). Государь поедет за нами чрез сутки. В четверг мы уже, по всей вероятности, будем за Дунаем.

Первыми переправились в пятницу в 3 часа утра у Галаца на лодках и плотах Ряжский и Рязанский пехотные полки. Дело было молодецкое до безрассудства. Перед устроенным в Браилове мостом затоплена вся страна до крыши домов. Видя, что мостом пользоваться пока нельзя, Циммерман (корпусный командир) отправил бригаду из Галаца. Высадилось - после трехчасового плавания в камышах - 10 рот. Турки в числе до 3 тыс. чел. с 4-мя орудиями и черкесскою конницею атаковали наших около 7 часов утра яростно. Были очень трудные минуты, и бой продолжался до 12 часов безостановочно, становясь несколько раз рукопашным. Наши молодые солдатики выказали себя героями: при самых невыгодных обстоятельствах смело, без оглядки бросались на турок, выгнали их из ложементов, выдержали картечный огонь, отбились от конных черкесов (вырезавших целое звено цепи с офицерами) и преследовали их пешком с криком «Ура»! Турки стали отступать после сильной свалки, но, получив подкрепление и пользуясь своим превосходством (пушки и конница), перешли было опять в наступление. [50] Наконец, к нашим подоспела одна 4-фунтовая пушченка, и неприятель оттеснен к Мачину. К вчерашнему вечеру до 15 тыс. чел. наших уже перешло реку. У нас убито 45 чел. (2 офицера) и около 100 раненых. Много ран штыковых, тяжелых. Воодушевление войск громадное. К сожалению, диверсия едва ли принесет пользу: турки понимают, что общий ход дела не изменится от этого и что главная переправа в ином пункте. Если бы они догадались подвести артиллерию и подкрепления к Мачину, то нашим, лишенным моста и артиллерии, пришлось бы плохо.

Государь прибыл в Браилов в 3 часа ночи, съездил в Галац, осматривал госпиталь, посетив раненых, наградил собственноручно Георгиевским крестом раненого офицера, бывшего первым при высадке, и послал Лорьку Толстого в отряд к Мачину передать бригадному командиру Жукову Георгиевский крест и знаки нижним чинам и одному офицеру. Лоре пришлось быть первому из свитских в передовых войсках. В 5 часов пополудни государь уже вернулся, позвал меня, рассказал мне все виденное и пригласил обедать. Его величество был доволен и расстроган. Столько было пыли при объезде царском, что если бы я был в свите, у меня глаза бы разболелись. Все к лучшему.

Чтобы не обременять своего портфеля, буду отсылать в толстых конвертах накопляющиеся ненужные бумаги. Не запечатывай, ибо не интересные, складывай их где-нибудь. Целую ручки твои и матушки. Обнимаю и благословляю деток. Твой неизменный друг и любящий муж Николай.

Сейчас получил я телеграмму от известного тебе Macgohan{14}, отправившегося по моему совету в Браилов и присутствовавшего при бое: «Tout est fini ici, nous sommes à Matchin, reussite splendide, je serais demain à Bucarest*. Как я рад, что уговорил великого князя главнокомандующего допустить иностранных корреспондентов в армию. Приняты по моей рекомендации 6 лучших, теперь набралось уже около 50 - чужих и своих. По крайней мере, не станут оспоривать существования наших успехов [51] и подвигов, как бывало прежде. В Европе отдадут справедливость чудным качествам русского солдата, и истина восторжествует над ложью, интригою и коварством наших порицателей и врагов, иностранных и доморощенных. А свои воры хуже чужих. Говорят, что в Петербурге и в некоторых наших посольствах за границею распускают неблагоприятные слухи о нашей армии (о неудавшейся переправе чрез Дунай, о погибели 2-го корпуса и пр.) и злорадствуют (Шувалов). Но вообрази, что даже здесь, среди всеобщего одушевления и соревнования самопожертвования, в двух шагах от государя есть люди, которые только думают о своей личности и о примирении «народного русского фанатизма» (!!). На этих днях канцлер с Жомини мне отпустили такую тираду: «Vous appartenez évidemment au parti militaire (я доказывал им, что стеснять военные действия дипломатическим пустословием теперь нельзя); on ne veux pas nous écouter actuellement, mais laissez passer quelque temps et les choses changeront; lorsque le typhus (типун им на язык) et la fièvre auront décimé notre brave armée, lorsqu'on aura perdu 40 ou 50 mille homme et qu'on verra qu'il n'est pas aussi facile qu'on le pensait dé resoudre les problèmes politiques par 1'éрéе on dira que nous avons raison (?!), on viendra (?) nous demander d'arranger les affaires, d'arràter 1'effusion de sang et de faire un replatrage quelconque pour en finir!»*.

Каковы! Забывают, что никто другой как они (с графом Андраши) воспрепятствовали мне мирно (дружбою с турками) разрешить славянский вопрос мирным путем, что они запутали нас в войну и теперь делают [все], чтобы ее усложнить и затянуть ради мнимого миролюбия. Я им отвечал, que c'est une honte et une infamie que de spéculer sur les malheurs de sa patrie et que je leur [52] conseillais de ne pas parler haut car ils finiront par être lapidés si le peuple ou les soldats russes les entendaient*.

Вот с какими людьми мне пришлось иметь дело 16 лет сряду, и вот они - мои судьи и посредники между мною и государем!!

Главная забота князя Горчакова теперь - это быть при государе 13-го - день, когда минет ему 60 лет службы, и что-нибудь выклянчить для себя. Чего ему, кажется, нужно еще? Экономиями и биржевыми спекуляциями он нажил, как меня уверял Гамбургер, два миллиона руб. серебром! А небось стащит у меня даже курьерскую дачу (не говоря уже о подъеме, заплаченном всем чиновникам моим, и о котором и помину нет для меня) на проезды из Константинополя чрез Бриндизи в Петербург, что следовало бы по закону, но чего, конечно, просить не буду. Il faut garder son indépendance morale, en servant le pays avec fierté et désintéressement, comme je 1'ai toujours fait. Tu partage mes opinions, chère amie, de mon coeur compagne adorée de ma vie d'epreuves et de sacrifice**.

Ты видишь, что когда было можно, то я писал не скупо. Но теперь пройдет две или три недели, когда можно будет спокойно писать. Придется проводить дни на коне. Не посетуй за краткость или неразборчивость моих будущих писаний. Целую вас всех, милых сердцу, тысячекратно. Молитесь за русских воинов.

Твой неизменный друг и любящий муж Николай

? 9

15 июня. Драча

Что такое Драча, где это, qu'est ce que c'est que cet endroit impossible et introuvable***, скажете вы, мои милые сердцу жинка и матушка, получая эти строки. [53] Румынская деревушка в котловине между оврагами на пространстве между Александриею и Турну-Магурели, верстах в 12-ти от Дуная и в 16-ти или 17-ти от Турну против Никополя, находящегося на турецкой стороне, вот где теперь наша Главная квартира - армии и императорская! Только что прибыл государь. Возвратились мы с бомбардирования никопольских укреплений, и устроился я в палатке на биваке. Тянет с вами побеседовать и продолжить мой дневник, поставляющий вас в известность о том, что со мною делается. Фельдъегерь, прибывший с государем, передал мне милейшие письма ваши от 9 июня. Благодарю матушку, что она тебя лечит и о твоем драгоценном здоровье мне сообщает, а тебя, друг мой Катя, благодарю за деревенские подробности, заключающиеся в письме, и в особенности за добрые вести о твоем здоровье, доказывающие, что ты меня не забываешь и матушку слушаешь. Детям признателен за их грамотки. У Леонида много непростительных ошибок. Между прочим, он везде без разбора ставит «ь». Мики письмо меня не удовлетворило, надеюсь получить лучше и пространнее.

В воскресенье был у обедни (в субботу также удалось попасть к всенощной). Служил Ксенофонт Яковлевич, а равно и молебен по случаю благополучного перехода через Дунай против Галаца и взятия Мачина. Дьякон артистически произнес многолетие императорскому дому и воинству русскому, а также вечную память павшим недавно воинам; многолетие императорскому дому было произнесено обыкновенным образом, затем вечную память низко, в мажорном тоне, с трепещущим от волнения голосом, и вслед за сим высоко, торжественно разразилось потрясающим образом многолетие победоносному христолюбивому русскому воинству. Никогда не случалось мне слышать в церкви подобных эффектных модуляций! Артист, да и только! Просто помолиться лучше, то есть сердечнее!

В 5 часов выехал я в Слатину по железной дороге в особом экстренном поезде, устроенном для Главной квартиры армии. Великий князь Николай Николаевич распускал слух, что сам поедет, а между тем полетел осматривать переправы, предоставив мне все удобства и свою собственную коляску. Я был старшим в поезде и сидел в отделении с Галлом (моим корпусным товарищем-глухарем) и А. И. Нелидовым. Кто бы думал, что судьба нас [54] доведет вместе по Румынии до Дуная! В поезде отправлялись и экипажи великого князя, предназначенные для нашей перевозки далее. В 2 часа ночи прибыли мы в Слатину. Начальник станции - поляк - оказался шпионом турок и накануне, узнав о заготовке почтовых лошадей для быстрого проезда государя и якобы главнокомандующего (который должен был приехать за сутки, но предоставил мне его заменить), скрылся, бежав в Сербию, чтобы известить наших противников, что все силы направляются на Никополь для переправы. Комендант и начальник телеграфа и военной почты генерал Стааль приняли нас очень приветливо, напоили чаем и рассадили по экипажам: всего было три коляски, фургон великокняжеский и две перекладные. Со мною поместился (совершенно наша круподерницкая коляска) Нелидов, а на козлах адъютант великого князя Андреев, славный малый. Во второй - Галл, адъютант великого князя Скалон и полковник Генерального штаба; в третьей коляске - директор канцелярии главнокомандующего, офицер Генерального штаба, обер, Миллер. На перекладных ехали с вещами Дмитрий, камердинер великого князя и Галла. В каждую повозку запряжены по две лошади в дышло (ямщики верхом) и четыре на уносе (спереди). Все это связано не хомутами, а легкими веревочками, вожжи от передней лошади намотаны на шею возницы или на седло. Ямщики - в разноцветной блестящей одежде, иные с ментиками за плечами, в старинных шляпах, с большим бичом, кричат, шумят, трещат бичом, управляя кое-как лошадьми, пущенными во всю прыть. Картина самая оригинальная, странная, переносящая мысленно на театральную суету! Мы полетели, и зачастую лошади путались, сворачивали в сторону или останавливались, заморившись от безумной езды. Повозку Галла проломили, наскакав сзади. Дмитрий вывалился вместе с вещами (я его лечил арникою, и на другой день он уже не жаловался). Таким образом летели мы около 90 верст. На дороге обогнали мы войска, идущие по тому же направлению.

Старые знакомые - Лошкарев (начальник дивизии) и Корф (командир Киевского полка гусарского) со мною толковали, обрадовавшись неожиданной встрече (оба были в корпусе при мне). На последней станции ямщик вместо того, чтобы поворотить от р. Ольты (мы ехали [55] вдоль левого берега) на Драчу, провез нас в Турну (9 верст лишних), что при жаре и желании поскорее доехать до главнокомандующего было неприятно. Но зато я, встретившись с Манвеловым (тоже старым приятелем, командиром 8-й кавалерийской дивизии), напился у него чая, осмотрел в трубу Никополь и близлежащие укрепления, а равно и приготовления к бомбардировке, которая должна была начаться через три часа после моего прибытия. Мой шестерик произвел сенсацию в городе (где много шпионов), и Манвелов мне пенял шуткою, «que mon arroi attirera à la ville quelques bombes dés le soir»*.

Расспросив о дороге и приняв меры, чтобы с государем не сделали того же на другой день, я вернулся вспять и затем направился в Драчу. Лошадей мне дали таких бойких и невыезженных, что, выехав со станции Сигар на шестерике, я постепенно отпрягал и бросал лошадей, бивших страшно задом. К Драче подъехал я уже на паре, а при спуске к Главной квартире должен был совсем бросить экипаж и придти к великому князю пешком вместе с Нелидовым и адъютантом. Галлу и директору канцелярии посчастливилось - их ямщики были молодцы и провезли прямо в Главную квартиру.

Великий князь принял меня очень благосклонно и сообщил о результате личных рекогносцировок и приводящихся в исполнение последних распоряжениях для перехода чрез Дунай. Экипажи мои, лошади с кучером, Христо с Иваном только что пришли походом чрез Александрию. Но так как на Руси, равно как и в Турции, личное присутствие много значит, то им отвели место низменное, около болота, что при сырости крайне неудобно, лучше сказать, вредно. Не желая задавать работу утомившимся людям, я остался до следующего дня на разбитом месте, но тотчас же выбрал другое - около Вердера, австрийского агента, и Меншикова, приказав перевести туда мой бивак в продолжение моего отсутствия на следующий день. Рядом с моею палаткою (двойная, дождь не пробил вчера, но довольно жарко в ней) помещается фургон, а в его палатке - мои люди, тут же самовар и [56] кухня (прислуга принуждена варить сама себе пищу). Лошади привязаны к фургону, коляске и к кольям, а обе верховые - перед самым входом в мою палатку.

Адад кушает травку, на меня поглядывает, вытягивает голову и тянется к входу в мою конуру походную. Он ржет, прося хлеба, и откликается на мой зов ночью. Не правда ли, поэтически? Когда после обеда и вечернего чая я улегся на походную кровать свою, воображение живо перенесло меня за 20 лет назад в киргизские степи{15}. Говор бивака, ржание лошадей, русская брань, ночная сырость - вся обстановка напомнила мне молодость. Но силы уже не те, удаль не та и положение иное: я не начальник бивака, а чуть не последняя, седьмая, спица в колеснице. Спал я отлично, хотя падал дождь и фыркал под ухом Адад, меня и разбудили раза два.

Все меня принимают приветливо и выказывают большое внимание. Николай Николаевич обходится самым дружественным образом, напоминая часто при всех, что мой товарищ он с детства. На этих днях мы решительно переходим Дунай. Сегодня зашел я в Главную квартиру, чтобы справку получить. Великий князь лежал в кровати у себя в палатке и узнал мой голос в 20 шагах, тотчас кликнул: «Николай Павлович, иди сюда». На выражение моего удивления, что он мог узнать мой голос по первой фразе, сказанной вполголоса, великий князь ответил: «С детства твой голос врезался у меня в память, я его всегда и везде тотчас узнаю».

Во вторник встали мы в 5-м часу утра, отправили верховых лошадей и конвой вперед на высоту близ Турна - оттуда видны турецкая и наша позиции. Было сыро, даже очень. Многие поехали верхами за неимением коляски и достаточного числа лошадей. Je suis jusqu'à present le mieux fourni sous ce rapport*. Лошади мои очень удались. Я отправился в 6 часов утра вслед за главным начальником штаба в своей коляске. Во второй коляске, где сидел, между прочим, Николай Максимилианович, лошади зашалили в гору, и Лейхтенбергский пересел ко мне, прося довезти. Мы остановились в 14-ти верстах у кургана, господствующего над всей местностью, с которой действительно расстилается великолепный вид [57] на долину Дуная. Курган этот - в 6 верстах от никопольских батарей, все видно как на ладони. Курган этот сделался историческим, и два живописца срисовали со всех сторон.

С 7 часов утра до 11-ти смотрели мы на артиллерийскую дуэль между нашими и турками, подкрепленными двумя мониторами, которых тщетно наши моряки пытались уже неоднократно взорвать. Понтоны наши и мост должны быть введены в Дунай по р. Ольте. Турецкие укрепления как раз против устья. Надо сбить турецкие орудия, обессилить крепость, отогнать или запереть мониторы, чтобы иметь возможность устроить мост или даже провести понтоны и приступить к приготовлениям к переправе. Ночью храбрым морякам удалось провести 18 понтонов под носом у турок, они открыли огонь по строющимся у устья Ольты перед Турном батареям, и завязалась перестрелка по всей линии. В 11 часов прибыл государь с сыновьями и свитою по той же дороге, что и я. В 3 часа вернулись мы в лагерь. Завтра, 15 июня, нападение на мониторы и Никополь, а, может быть, и решительная переправа. Я - дежурным при государе. Момент весьма интересный.

15 июня

Сегодня великий день: войска русские форсировали переправу чрез Дунай в центре стратегической линии турок, разорвав ее на две части. Наши сделали важнейший шаг, обеспечивающий 50% успеха всей кампании. Ты припомнишь, что я всегда твердил, что необходимо сделать главную переправу в Систово, чтобы обойти все крепости, приблизиться сразу на 100 верст к Балканам и войти непосредственно в ту часть Болгарии, которая населена почти исключительно болгарами, и затем пройти чрез часть страны, пострадавшей от турок в прошедшем году{16} для охранения христианского населения и поднятия его духа. Я твердил это Обручеву три года тому назад, говорил и великому князю лично, разделявшему мое мнение. Но Главный штаб избрал Никополь - в 30 верстах выше, на устье р. Ольты, как пункт, в техническом отношении наиболее удобный. Понтоны деревянные готовились на этой реке, и подвоз осадной артиллерии до Слатины по железной дороге был удобный, нежели в [58] таком месте, как Систово, далеко отстоящем от железной дороги. Построили батареи (36 осадных орудий) около Турну и стали громить Никополь. 14-го сбили большую часть батарей турецких, а 15-го зажгли город выстрелами и принудили два турецких монитора прекратить борьбу, прижаться к берегу и дать себя окружить нашими заграждениями и минами. Таким образом, трудом всех наших моряков и сапер вся грозная Дунайская турецкая флотилия парализована и обессилена. Один только монитор (около Рущука) не попался в расставленные ловушки, разгуливает и может повредить нашим мостам (когда они построены будут) и наделать нам хлопот.

Помещением Главной квартиры в Драче, сосредоточением войск и приготовлениями к переправе, которых скрыть было нельзя, иностранцы и турки убедились, что Никополь будет местом нашей переправы. Они построили много укреплений против наших батарей и сосредоточили до 15 тыс. войска. Туда прибыл сам турецкий главнокомандующий, тогда как, по полученным сведениям, на излюбленном мною пункте (Систово) было всего 1 или 2 тыс.войска. Тогда великий князь, осмотрев лично местность, решился окончательно броситься чрез Дунай около Зимницы против Систово. Но решение это, мною заподозренное, держалось в величайшем секрете до того, что никто в свите не подозревал и что государь узнал лишь за два дня. Приказано было Драгомирову (начальник 14-й дивизии) попытаться переправиться там в ночь с 14-го на 15-е. В случае же неудачи предполагалось сделать переправу у Фламунда, несколько верст ниже Турна, в течение 15-го числа. Для этого предназначался 9-й корпус Криденера. Как для той, так и для другой переправы необходимо было провесть понтоны из Ольты в Дунай под носом турецких укреплений и войск в Никополе. В ночь с 13-го на 14-е удалось провести одну часть, а в ночь с 14-го на 15-е - другую.

В течение бомбардирования турецкая артиллерия была значительно ослаблена. 15-го утром все были в тревожном ожидании. Государь и великий князь Николай Николаевич почти не спали от ожидания. Мне мешали спать ветер и сырость. С 4-х часов мы поднялись, в 6 часов поехали на позицию. Князя Имеретинского и Голицына (твоего знакомого флигель-адъютанта, сына Луизы Трофимовны) государь послал в Зимницу, а [59] потом туда же отправил князя Долгорукова (приятеля Анны Матвеевны) с Баттенбергом, сыном принца Александра Гессенского. Все они прибыли слишком поздно. В 2 часа ночи отправился наш первый эшелон (12 рот) на 150 понтонах. Волынский полк (бывший в голове) причалил благополучно, ибо 3-х тыс. турецкий отряд, бывший у Систова, заметил приближение нашей флотилии (которая должна была проходить вдоль берега, занятого турками), шедшей по течению, лишь за четверть часа до высадки. Началась перестрелка с турецкой стороны. Стрелки их засели по крутизне в кустарнике. Открыли огонь две батареи, одна - в 5 орудий большого калибра из Систова, другая с горы на правом фланге турецкого расположения. У нас выдвинули несколько батарей на остров, на который предварительно устроен был мост.

Когда второй раз повезли войска, турки уже изготовились и встретили убийственным огнем. Несколько понтонов потонуло или повреждено, причем утонули два орудия горные, батарейный командир, два офицера артиллерии (один гвардейский, премилый и мне лично знакомый) и много нижних чинов. Но вообще переправа производилась в удивительном порядке, блистательно и с неимоверною быстротою, чему обязаны главнейше распорядительности генерала Рихтера, получившего Георгиевский крест на шею, и усердию войск, рвавшихся за Дунай. Тысячу эпизодов, характеризующих великолепные качества русского солдата, хотелось бы рассказать, но нет возможности. Гвардейская рота, составленная из всех полков и бывшая во 2-ом эшелоне, сильно пострадала. Ей пришлось попасть под крутизну, с которой били на выбор турки, засевшие в каждом кусте. Наши солдатики повыскакивали с понтонов и без выстрела с криком «ура!» карабкались и штыками кололи турок, стрелявших отлично и защищавшихся упорно, храбро. Один унтер-офицер Павловского полка только заколол семь турок в глазах всех своих товарищей, прежде чем был ранен и отправлен в лазарет. Флигель-адъютанта Озерова, начальника гвардейского отряда, ранили пулею в ногу довольно опасно. Камердинер его, служивший 25 лет, непременно захотел находиться при нем безотлучно и получил пулю прямо в грудь, но спасен каучуковою подушкою, которую нес на груди под платьем для барина! [60]

Второму эшелону пришлось труднее других, потому что по мере подвоза войск перевес численный переходил на нашу сторону. Позиция турок была удивительно пересеченная и трудная для наступающего. Они долго не отступали ни на шаг за оврагом, перед городом, в виноградниках. При опросе пленных, которых взято всего 10 чел., потому что наши стали колоть беспощадно, когда увидели, что раненые турки пытались убить санитаров, носивших красный крест на руке и подходивших к ним для помощи, оказалось, что мы имели дело с 6-ю батальонами низама Константинопольского корпуса (гвардейского) и полевою батареею, проходившими из Рущука в Никополь и обратно для наблюдения за Дунаем и подкрепившими слабый гарнизон Систова. Турки лишь в 3-м часу пополудни стали отступать в горы по направлению к Тырнову и Рущуку. Преследовать было нельзя, ибо войска устали, не ели 24 часа, и не было кавалерии.

Вслед за дивизиею Драгомирова стали перевозить дивизию Святополк-Мирского и стрелковую бригаду, так что к вечеру весь корпус Радецкого был уже за Дунаем. Известие о том, что наши окончательно утвердились на высотах, господствующих над Систовом, и что город брошен турками, доставлено при начале обеда у государя (в 6 час.){17}. Принес телеграмму адъютант великого князя (Николай Николаевич обедал у государя и я как дежурный) Скалон. Ты можешь себе представить общий восторг. У всех навернулись слезы, все вскочили и крикнули за государем «ура!». Лицо царя просияло. Умилительно было смотреть на доброго, расстроганного государя, одерживающего победы, которые он всячески старался избежать по врожденному миролюбию. Великий князь главнокомандующий получил тут же Георгия 2-й степени. Царь сам надел на него знаки. Возбуждение общее все росло. Когда узнали в Главной квартире армии, адъютанты и офицеры прибежали к домику, в котором был государь, и крики «ура!» распространились по всему лагерю. Стали качать главнокомандующего, потом качали государя. Его величество со всеми нами проводил великого князя до его ставки. Оба брата были глубоко расстроганы, целовались. Николай Николаевич говорил государю, что рано, не давай еще, дай разбить окончательно турок и пр. Конвой и даже прислуга пришли в совершенный [61] азарт. Всё кричало «ура!» и кидало шапки на воздух. Минуты незабвенные!

Сын Николая Николаевича переправился за Дунай вместе с начальником дивизии (кажется, с 3-м эшелоном), стоял под гранатами и пулями, вел себя молодцом, по отзыву всех, и получил Георгия (офицерский крест 4-й ст.).

Было приказано переводить Главную квартиру в Зимницу. Мы поднялись 16-го в 4 часа утра и в 6 час. утра двинулись. Переход был в 32 версты по песку и среди ужасающей пыли, поднятой войсками с обозами, спешившими на переправу. Тут пришлось мне оценить мою легкую коляску и купленных в Киеве лошадей. Государь и ближайшая свита отправились в колясках на почтовых осматривать по дороге госпитали (до 800 чел. раненых). Остальным пришлось тащиться верхом, то есть тем, у которых была пара упряжных в повозке. В том числе был князь Меншиков. Я сел в коляску с Дмитрием и преспокойно прибыл в Зимницу за час до государя. Все удивились моему появлению. Мы избегнули страшной пыли, которую пришлось бы глотать, если бы я ехал за государем. Товарищи трунят, что я переехал, как помещик, из деревни в деревню сам по себе. Глаза принуждают меня лишиться многих интересных зрелищ, сопряженных с неимоверною пылью. Но, благодаря Бога, я до сих пор избежал воспаления и даже раздражения, тогда как у здоровых глаза болят. Таким только образом сохраняю себя в строю и действии. Иначе пришлось бы где-нибудь отстать, отказавшись от дальнейших похождений военных.

16-го утром был переполох на переправе, которую пришлось временно приостановить: стали приближаться со стороны Рущука мониторы турецкие. Теперь сделаны новые заграждения, и поставлена на острове 5-ти орудийная батарея для обстреливания подступа будущего моста. Место переправы от крутого берега Дуная, на котором расположена Зимница и бивак Главной квартиры, на 6 верст отстоит. Местность, как бы созданная для живописи. Картина, оживленная движущимися массами войск, великолепна.

В час пополудни государь внезапно сел на лошадь и поскакал к переправе. Дежурные и лишь немногие лица, которым дали казенных или казачьих лошадей, поспели за ним с конвоем среди ужасающей пыли. Государь [62] здоровался с войсками, обгоняя их. «Ура!» гремело неумолкаемо.

Царь сел на понтон и, буксируем катером паровым, переправился на ту сторону, где был встречен Драгомировым и Радецким. Главнокомандующий был на переправе. Государь осматривал подробно поле сражения и поехал верхом в Систов. Войска стояли шпалерами от самой переправы до города. Энтузиазма, криков восторженных войска при виде царя и главнокомандующего описать невозможно.

В городе прием был великолепный. Жители с духовенством и хоругвями в голове встретили царя, кричали «ура!», «живио!», бросались целовать руки, ноги. Болгары выбили окна в мечетях, разбросали листки Корана и разграбили лавки мусульман, оставивших поголовно город. Еще накануне - по уходе низама - турки-жители, принимавшие участие в битве (найдены даже две женщины между сражавшимися-убитыми), пытались зажечь город и, засев в виноградниках, стреляли по одиночным офицерам и солдатам.

Государь отправился в собор, где восторг жителей еще усилился. При виде русского царя, «освободившего их от турок» и набожно приложившегося к Евангелию, болгары стали кричать «ура!» и ...аплодировали, к величайшему смущению наших. Великих князей, генералов, офицеров и солдатиков осыпают цветами и угощают вином и живностью. Государь вернулся из Систова прямо к переправе и оттуда в коляске на бивак около 7½ часов пополудни. У нас уже 40 тыс. войска за Дунаем, и мост, вероятно, будет готов завтра.

17-го я опять дежурный. Погода жаркая. У наших ног в рукаве Дуная купают тысячи лошадей. Всадники раздеты догола и тоже обмываются. Подальше тянутся зигзагом войска, артиллерия и обозы к продолжающейся переправе. Пехота и артиллерия перевозятся пароходом, буксирующим баржи, а понтоны обращены на мостовое устройство. Задерживает одна настилка, которую подвозят. Как только мост будет исправен, двинут казачью дивизию Скобелева и две кавалерийские дивизии (Манвелова и Лошкарева). Турки пропустили минуту, чтобы попытаться опрокинуть переправившиеся войска. Ожидали подхода войск турецких из Рущука, но они ограничились переходом войск туда из Никополя, покинутого, кажется, [63] обороняющимися. Теперь желательно двинуть легкие отряды как можно скорее в Балканы и захватить перевалы, а также охватить как можно больше Болгарии для ограждения от турецкого мщения и неистовств.

Стоянка здесь сухая. Ночью спали отлично. Погода жаркая, но в палатке моей, раскинутой под деревом, сносно. Если бы не пыль, все бы хорошо. На затылке и голове сыпь не прошла, но в том же положении. Глаза в удовлетворительном состоянии. Вчера, напившись чаю в 5 час. утра (даже ранее), я отобедал лишь в 10 час. вечера (за так называемым гофмаршальским столом{18}). В 5 час. пополудни Дмитрий успел сделать из весьма мутной воды Дунайского рукава чаю. Можно бы и кормить нас хорошо или нам предоставить кормиться удовлетворительно. Но в Главной квартире, действующей на все местные продукты, как саранча, нет распорядительности.

Все сегодня высыпаются, а я встал, как обыкновенно, в 5-м часу. Лошади фыркают, прислуга лагерная шумит, и мухи докучают. Спать отвык при подобных обстоятельствах, разве устанешь, а я вовсе не устаю еще, что дальше будет? Был я в бараках и палатках Красного Креста. Умилительно смотреть, как сестры ходят за ранеными, а равно как эти несчастные весело и бодро переносят страдания.

Сейчас отправляется фельдъегерь, а мы едем на торжественный молебен. Ждем сегодня писем от вас, давненько уже не получали, не то, что в Плоешти. Целую твои ручки и ручки добрейшей матушки.

Черкасский здесь, но я должен сказать, что неудовольствие против него за деспотизм и бюрократизм, а равно и чиновничью спесь - всеобщее. Консула, отданные в его распоряжение, и чиновники хотят подавать в отставку, а служащие в Красном Кресте приходят в отчаяние. Вот вам и либерал.

Обнимаю и благословляю деток. Сообщи вести обо мне батюшке. Не знаю, успею ли написать ему. Смотрю на ваши фотографии и целую их. Твой любящий муженек и вернейший друг Николай

Пометь письмо мое ? 6 9 июня. [64]

? 10

20 июня.
Зимница, бивак на берегу Дуная

Третьего дня прибыл фельдъегерь и в первый раз, добрейшая жинка моя, не привез ни строчки от тебя. Не иметь вести из Круподерницы тяжело. Я утешился тем, что вытащил из портфеля фотографии ваши, посмотрел на них, поцеловал, помолился и снова уложил в футляр. Письмо твое, доставленное в Драчу тоже вытащил я, перечитал, поцеловал много раз, сохранившее, как мне показалось, благоухание, и успокоился, поручив вас Богу.

Возвращаюсь к дневнику моему, дающему тебе отчет обо всем, со мною случающемся. Ты припомнишь, что я был дежурным 17-го и отправился за несколько минут пред государем в лагерь 12-го армейского корпуса (Ванновского), расположенный в полутора верстах от нашего бивака. Адад отлично исполнил свою обязанность в свите государя и не пугался ничего. После обеда войск, построенных четырехугольником (тут был весь корпус, Болгарская бригада, казаки и гвардейская рота, участвовавшая в бою и возвратившаяся из Систово накануне), сняли шапки, слезли с лошадей и подошли к возвышенности (почти в середине каре войскового), на которой находилось все армейское духовенство и хор певчих, составленный из офицеров. Служили молебен стройно, благолепно. Пение было очень приятное, несколько протяжное, монастырский напев, но голоса чудесные, в особенности тенор. Зрелище умилительное, величественное. Солнце пекло, несмотря на то, что был уже 4-й час пополудни, и освещало Дунай с противоположным берегом и г. Систовом. Все молились с царем, имея под ногами Дунай и перед глазами поле сражения, обагренное русскою кровью. Пропели многолетие царскому дому и войску; все преклонили колена, когда читали молитву, сочиненную по поводу войны настоящей, и потом, когда провозгласили вечную память павшим в последнем деле за царя, отечество и угнетенных православных братии наших. Затем государь раздал ордена - св. Александра Невского князю Массальскому, начальнику артиллерии, св. Станислава 1-й ст. (оба с мечами) - Левицкому, помощнику начальника штаба, Владимира 4-й ст. - оставшемуся [65] после Озерова командиру гвардейской роты. Подвинулись в это время к кургану. Государь благодарил гвардейцев за доблесть и вызвал 7 человек (из них трое раненых, оставшихся во фронте, и один вольноопределяющийся финляндец барон Бруннер), наиболее выказавших мужество и самоотвержение (по указанию товарищей). Царь передавал собственноручно новым кавалерам, громко вызываемым из фронта главнокомандующим, ордена, целовал их и благодарил. Замечательны были выражения лиц и осанка украшенных знаками военного ордена. После того все 7 гвардейцев со св. Георгием на груди поставлены были рядом на кургане, а перед ними главнокомандующий, Непокойчицкий и Николай Николаевич (младший). Государь скомандовал «на караул» новым георгиевским кавалерам и закричал «ура!», махая шапкою, что тотчас же было подхвачено всею массою войск. Государь и Николай Николаевич прослезились и обнялись, а главнокомандующий закричал, как только затихли возгласы, «ура! государю императору». Все шапки полетели вверх, и глотки осипли от оглушительного «ура!». Государь обратился ко мне и сказал: «Ты как дежурный отправляйся на другую сторону Дуная, расскажи, что видел, скажи, что мы молились за победу, одержанную отсутствующими, и отдали честь им, как и присутствующим». Вместе с тем мне поручено было отвезти солдатские Георгиевские кресты в дивизию Драгомирова - первым двум полкам переправившимся - Волынскому и Минскому, по 5 знаков на роту, 3-му полку (Подольскому) - по 4, а 4-му (Житомирскому) по 3, а также горной артиллерии, пластунам и стрелкам, участвовавшим в деле.

Я тотчас отправился с радостью, тем более, что мне передали известие, что замечено приближение турецкой колонны к Систову со стороны Никополя, и мне интересно было видеть первый занятый нами город, в котором осталось до 12 тыс. болгар. Мне дали двух линейных казаков из конвоя для сопровождения, и я забежал к себе в палатку, чтобы переодеть китель, заменив его сюртуком, ввиду нависшей тучи, предвещавшей бурю и дождь. Если бы я мог тотчас бы уехать, я доехал бы до Систова засветло (6 верст до переправы и потом верст 7 по горам до города) и до бури, но постоянное российское зло - канцелярия - и тут испортило мне дело. Списки частей [66] и ордена не были готовы, и мне пришлось более полутора часов киснуть в Главной квартире армии. Если бы впредь знать, что так долго продолжатся бюрократические приемы, то мог бы я что-нибудь поесть (хотя в Зимнице достать съедомое трудно), а то пришлось мне отправляться на голодуху. Верхом с адъютантом великого князя Орловым и линейными казаками доехал до переправы и собирался переправляться с лошадьми на пароме, но тут новая препона: на переправе генерал Рихтер заявил мне, что вследствие поднявшегося сильного верхового ветра и сильнейшего течения он обязан прекратить перевозку лошадей и не может меня пропустить, что паром может отнести далеко к части берега, занятой еще турками. Я не настаивал, но пришлось подчиниться и оставить Адада с казаком на нашем берегу.

Так как пешком идти по горам до города, по виноградникам (где еще до сих пор скрываются одиночки-турки, стреляющие по отдельным людям) было медленно и трудно, то я согласился на обязательное предложение генерала Рихтера дать мне понтонную лодку до самого города, причем мне обещано, что я в полтора часа или даже в час туда доберусь. В ту минуту, когда я входил в понтон, я увидел на берегу Черкасского, которого со свитою отказывались перевозить, чтобы не задержать переправы войск, а далее князя Церетелева, ехавшего на ту сторону для принятия участия в рекогносцировке, порученной молодому Скобелеву (кстати сказано, последний переехал из удальства Дунай верхом и ходил в штыки волонтером с Минским полком). Оба попросились ко мне, и я согласился. Вот встреча - на песчаном острове Дуная!

Вместо часа мы проплыли более 2-х ради противных ветра и течения. Гребцами были уральцы, знавшие меня по репутации и объявившие вместе с провожавшим меня по охоте сотником, что если тонуть придется, то они меня непременно вытащат. Вообще все части и чины, как только назовешься, выказывают мне наперерыв внимание и сочувствие.

Плывя вдоль берега турецкого, уже в сумерках заметил я солдатиков, спустившихся с кручи к воде. «Не волынцы ли, не минцы ребята?» - крикнул я с лодки. «Точно так», - был радостный ответ. Я тотчас ответил: «Жаль, ребята, что не могу за темнотою добраться и рассмотреть таких молодцов. Везу от государя императора [67] Георгиевские кресты вам». «Ура!» было мне ответом. Скоро и на круче подхватили. Впотьмах было что-то фантастическое в этом победоносном клике. Гребцы выбились из сил, и мы до пристани добраться не могли, а потому высадились у первой дороги, спускавшейся с кручи. (Прости, что среди бивачного шума и неурядицы я перепутал страницы предыдущего листка, но римские цифры на страницах помогут тебе выпутаться).

Живописная, но крутая дорожка вела в турецкий квартал. Подъем был тяжелый, и мои спутники не раз просили остановиться, чтобы перевести дух, а я - плохой ходок, как ты знаешь - побуждаемый чувством исполнения обязанности шел прытче всех. Мы долго бродили по опустелым улицам города. В мечетях и домах тур[ецких] все окна были выбиты, листки Корана разметаны по улицам, а вещи растасканы болгарами тотчас после бегства мусульманского населения. Это - радикальное разрешение вопроса о Болгарии. Болгары мстили своим угнетателям, пользуясь тем, что мы еще не приняли в свои руки управление. Наших офицеров и солдатиков приняли они как избавителей и старались навязать им подарки предметами, якобы оставленными турками.

Желательно, чтобы войска наши скорее удалились из города, могущего произвести деморализующее влияние на героев переправы. Теперь приняты меры для водворения порядка, назначен комендант, жителям предоставлено выбрать членов управления и судов и пр. В городе открыты значительные продовольственные склады, брошенные турецкой администрацией, одной кукурузы принято в наши руки более чем на 1 млн. фр.

Мы спрашивали все встречные блуждающие тени, чтобы найти дом, где помещается корпусный штаб Радецкого и дивизионное командование Драгомирова. Оказалось, что корпусный командир, встревоженный известием о подступлении к Систову со стороны Никополя турецкого отряда, отправился с начальником штаба и двумя казаками на пригорки, лежащие близ переправы, отыскивать 35-ю дивизию, чтобы перевести ее на высоты на Тырновскую дорогу. Одной сотни казаков было недостаточно для разъездов, и наша пехота морилась постоянными ожиданиями появления турок, не видя перед собою дальше ружейного или пушечного выстрела. В 11-м часу добрался я до Драгомирова, которого хозяин-болгарин [68] угощал ужином. Будучи утомлен ходьбою и не обедав в этот день, я с удовольствием воспользовался болгарским угощением. Приехал офицер с аванпостов и сообщил, что стрелковый батальон, высланный из города для рекогносцировки, встретил 4 турецкие батареи с 12-ю орудиями и 800 всадников. Войска эти заняли отличную позицию в 7 верстах от Систова, а батальоны наши отошли на нашу позицию, занятую 2-ю бригадою 14-й дивизии и стрелковою бригадою на кряже, господствующем над городом в полуверсте от него.

Все ожидали ночной тревоги. Оставив Черкасского и Церетелева у Драгомирова, я снова отправился искать Радецкого и долго бродил впотьмах с позиции на позицию. J'ai trouvé scandaleux que, dans un moment où les Turcs avaient l'air de s'approcher de nos positions, personne ne savait où se trouvait Ie commandant du corps. Le lendemain j'ai signalé au grand due les inconvéniens de ce relâchement. II est allé lui-même de 1'autre côte pour mettre bon ordre et redonner du ton à ceux qui avaient la faiblesse de vouloir se reposer sur des lauriers facilement acquis*.

Поднялась с 11 час. вечера настоящая буря, и пыль ужасная порошила мне глаза. Впотьмах не мог я надеть очков и думал - сразу попаду в инвалиды, потому что глаза разболятся. При нормальном положении вещей так и было бы. Но ты знаешь мою натуру: я старика тряхнул, и даже глаза не посмели покраснеть. Естественно, что от бессонной ночи, ветра и пыли они были несколько раздражены, но в полдень ничего уже заметно не было, и я даже к aсon. не прибегал.

Около часу ночи я решился прекратить поиски и подождать до рассвета в корпусной штаб-квартире возвращения корпусного командира. Тут, как и в доме, занимаемом Драгомировым, болгаре пришли в восторг, как только услышали мою фамилию. «Он за нас страдал 10 лет в Константинополе от турок, греков{19} и иностранцев, [69] ведь его голова (мне это было неизвестно) оценена турками в 1000 ливров. Если турки узнают, что в Систове ночует, непременно нападут, чтобы захватить. После царя Александра генерал Игнатьев - наш освободитель», - говорили болгары при наших офицерах и бросались целовать у меня руки. Тотчас мне отвели комнату, и я с адъютантом главнокомандующего Орловым и казаком конвойным, сняв сапоги, растянулся на диване. До 3-х часов мог я лишь поспать. При первом мерцании света я встал, подняв моих спутников, и, удостоверившись, что корпусного командира не нашли даже казаки, посланные с донесением с позиции, я отправился к Драгомирову, передал ему кресты, слова государя, расспросил о положении вещей и отправился к Дунаю снова пешком (мне пришлось разбудить Драгомирова). На понтоне по течению я быстро долетел до строющегося моста, где нашел Адада, и вернулся в 7-м часу в свою палатку. Оказалось, что ночью буря разметала до 30 понтонов, причем многие потонули, мост попортило, задержало окончание переправы на сутки. Единственный пароход, находящийся в распоряжении нашем, отправился собирать разбросанные и увлеченные течением понтоны. Великий князь Алексей Александрович, посланный на мост ночью, [получил] от начальника переправы генерала Рихтера заявление опасения, что «потопили нашего посла генерала Игнатьева, так как погода была ужасная, понтоны без якоря, и могло разбить его или унести».

В 9-м часу, как только проснулись, я доложил главнокомандующему мои впечатления, выставив на вид, что в политическом положении пагубно оставлять войска около Систово. У них нет ротного обоза, патронных ящиков и, в особенности, кавалерии, без которой ничего предпринять нельзя. Притом пехота съела свои последние сухари и тронуться далее не может.

Государь принял меня за своим чаем при всех великих князьях, благодарил весьма милостиво, даже извинялся многократно, что подверг меня буре и пешему хождению ночью. Со свойственной ему мягкостью и деликатностью он меня обласкал в полном смысле слова, заметив: «Тебе, однако ж, здорово похудеть; дипломату пришлось в передрягу попасть и старину вспомнить». Я ответил, что государь напрасно беспокоится, я - военный, старину тряхнул и готов в огонь и в воду. Меня одно [70] стесняет - глаза. Иначе - между нами сказано - я чувствую, что всех молодых за пояс заткнул бы. Меня тешит, что по неизвестной причине в войсках многие в этом убеждены. Ежедневно случается мне слышать от офицеров, мне незнакомых, что передовой отряд дадут мне, что тогда все отлично пойдет, и прочие комплименты, доказывающие, что меня знают за отважного и верного слугу отечества. Больше мне ничего не нужно. Jusqu'à présent je ne fais pas triste figure à l'armee comme bien d'autres*.

Говорят, что государь скоро вернется. Но полагаю, что нас или, по крайней мере, меня оставят в армии,

Обнимаю вас тысячекратно, благословляю детей. Целую ручки у матушки. Мост готов, обозы пошли, кавалерия тронется сегодня. Завтра двинемся в Балканы. Ура! Я сегодня дежурный.

Шувалов опять хотел нас запугать. Но мне поручено составить редакцию вместе с Гамбургером, которая нас бы высвободила. Вообще я здоров совершенно, но с затылка еще некрасив. Твой любящий муж и вернейший друг Николай

? 11

22 июня. Зимница (бивак)

Третьего дня пришел главный обоз (Суворов, Воейков, Чертков, Левашов, Голицын и вся свита), и фельдъегерь доставил мне полученные на мое имя с последней оказиею письма. Было письмо родных, а от тебя, моя милейшая, снова ни строчки! Не позволяю себе роптать ни на судьбу, ни на тебя, зная, что ты пишешь исправно, но что-то расклеилось в нашей переписке, и Руденко видно не умеет передавать конвертов. Хотел было телеграфировать, но побоялся тебя встревожить вследствие дурной передачи телеграмм. Буду терпеть, авось, скоро буду вознагражден.

Мост, нас к величайшему горю моему задержавший в то самое время, когда надо было пользоваться впечатлением, произведенным на турок молодецкою переправою, [71] на 6 дней, кончен. 20 июня мы переезжали во время моего дежурства с государем на турецкую сторону по мосту. Жара была ужасная, а пыль невыносимая. Едучи рядом с наследником, я не мог рассмотреть ни его лица, ни лошадь, а стремена касались, и мы разговаривали! По возвращении с передовой позиции к Рущуку, занимаемой дивизией князя Святополк-Мирского, нельзя было различить ни одной черты наших физиономий, и все мы расчихались от пыли, наполнявшей носы. Я думал, что глаза мои сильно пострадают, но вообрази, что даже не покраснели, и как только я промыл их грязною дунайскою водою, так пришли они в совершенно нормальное состояние.

Вчера стала переправляться кавалерия (драгунская бригада Евгения Максимилиановича, гусарско-казачья бригада Николая Максимилиановича Лейхтенбергских и др.). Десять кавалерийских полков со стрелковою бригадою и конною артиллериею, другие [части] двинуты по трем разным по параллельным дорогам на Тырново в Балканы для захвата горных проходов. Чрез три дня мы можем (передовые войска) перевалиться за Балканы. По полученным мною сведениям (чрез болгар), панический страх овладел турками после молодецкой переправы и занятия Систова. Мусульмане бегут в Шумлу и Варну, забирая по возможности скот, и хотят удалиться в Константинополь или даже Азию. Вот радикальное и естественное разрешение болгарского вопроса, непредвиденное дипломатией.

Три дня тому назад тырновские укрепления были оставлены. Разве стоянка наша ободрит турок, и они вернутся, но пока до Балкан едва ли можно ожидать сопротивления серьезного.

Ты знаешь мой давнишний проект кампании{20}. Полагаю, в главных чертах и с некоторым замедлением в исполнении проект этот в главных основаниях будет применен. В войске начинают поговаривать, что внушителем всего благого я, но что по скромности и преданности бескорыстной к делу я не высказываюсь. Не утерпел и телеграфировал вам для получения ответа твоего, бесценная жинка, прежде окончательного перехода нашего, то есть Главной квартиры, за Дунай и наступления затруднительности сообщений с Крупнодерницами.

Наследник будет командовать двумя корпусами (Ванновского и князя Шаховского), предназначенными для [72] осады Рущука и обеспечения нашего тыла, тогда как сам Николай Николаевич с 4-м корпусом пойдет на Адрианополь к Константинополю. Ванновский будет начальником штаба у наследника, а Дохтуров (лучший офицер Генерального штаба) - помощником. Корпусом Ванновского будет командовать великий князь Владимир Александрович. Не сомневаюсь, что Рушук будет взят и что их высочества приобретут полезную военную опытность, славу и георгиевские знаки. Но жалко, что цесаревича подвергают опасностям, и молю Бога, чтобы глупая турецкая бомба его не задела.

Дохтурову я серьезно выставил ответственность, которая ляжет перед всей Россией на весь осадный корпус, а на него в особенности, если наследника подвергнут турецкому огню и если случится с ним несчастье.

Воображаю себе смятение в Константинополе. К сожалению, на Кавказе дела приняли неблагоприятный оборот со времени принятия великим князем Михаилом Николаевичем непосредственного начальствования. Это ободрило турок и помешает благоразумным пашам взять верх и просить мира.

Английский флот, бывший у Пирея, куда-то пошел{21}. Нас сильно занимает вопрос - в Дарданеллы ли направятся суда британские или для занятия Хиоса, Кандии или Египта в экономических видах?

Сейчас приехал курьером из Петербурга флигель-адъютант граф Чернышов-Кругликов, привез письмо батюшки и матушки от 12-го, а от тебя, бесценная жинка моя, опять ни малейшей строчки. Чернышев сидел в Казатине 3 часа, видел жандармского унтер-офицера, но ничего от него не получал. Куда пропадают твои письма? Прискорбно, но, видно, и это испытание надо мне снести с покорностью.

Всех генерал-адъютантов, свитских генералов и флигель-адъютантов распределяют при двух армиях - Николая Николаевича и наследника - на случай приезда государя, а также и по корпусам. Лоря попадает в самый дальний, правый корпус, что ему весьма не нравится. Не знаю еще, куда меня судьба забросит.

Слышна пальба со стороны Никополя. Еду на рыжем (Али) в Систов с государем. Армия в полном движении, с одной стороны, к Балканам, с другой, к Рущуку. Турки по-видимому сосредоточивают войска в Шумле и за [73] Балканами. Опасаюсь, что встретятся затруднения для обеспечения продовольствия войск, ибо турки сделают все, чтобы опустошить край и угнать скот.

Елена может совершенно успокоиться насчет здоровья мужа: с жаркою погодою голос его совершенно поправился (крупинки пер., sulph. u phosphor также помогли, хотя он и не хочет признать), и здоровье лучше, нежели было в Круподерницах.

Планы Церетелева расстроились: у Скобелева отняли командование Кавказскою дивизиею, и наш спутник, устроившийся очень удобно при старике и молодом, должен был вернуться в сотню своего полка урядником. Постараюсь опять поправить его обстоятельства. Он передал мне большое письмо для тебя - передаю фельдъегерю.

Сегодня ездили мы с государем в Систово - показывать покоренный город принцу Гессен-Дармштадтскому, приехавшему сюда заявить о смерти старого и воцарении нового псевдовладетеля. Прием торжественный. Болгарская дружина расположена в городе, и Христо не нарадуется при виде болгарского знамени.

Когда сели за стол (с приходом главного обоза государь обедает со всеми в большой палатке - до 100 кувертов) и съели щи, раздался погребальный марш музыки Преображенского полка и звон похоронный соседней церкви: несли тело молодого гвардейского офицера Тюрберта, раненного и потонувшего на понтоне при переправе. Тюрберт - красивый молодой человек с блестящими дарованиями, милым характером, сетовавший еще в Плоештах, что не представляется применения в артиллерийском бою его специальным познаниям. Желание его было удовлетворено, ему предстояло действовать на правом берегу Дуная с первою горною батареею, туда переправляющейся. А судьба решила иначе: он утонул, раненный, в страшных страданиях, не достигнув желанного! Тело его выброшено было на островок и узнано товарищами лишь по мундиру и погонам. Лицо посинело, обезображено и вспухло, зубами стиснул кулак. Ты можешь себе представить, как подействовал этот memento mori* на расположившихся отобедать на [74] серебре царском. Государь поддался одному из тех великолепных сердечных увлечений, которые ему свойственны, встал со стола, поспешно пошел за гробом, который несли товарищи, вошел в церковь и присутствовал до конца отпевания. Служил Ксенофонт Яковлевич. Мы все пошли в старую закоптелую церковь, в преддверии которой и похоронили молодого гвардейца. Я не удержался заметить стоявшему подле меня британскому агенту Wellesley: il у a trés peu de têtes couronnées et pas un seui lord anglais qui auraient quitté un diner pour assister à une pareille cérémonie. Il a avoué que j'etais dans le vrai. Je n'ai pas ménagé la même réflexion aux agents allemand et austro-hongrois, afin de faire relever dans leur correspondance ce magnifique trait de notre souverain*.

После отпевания вернулись продолжать обедать. Все были молчаливы.

Два дня сряду свирепствует северный ветер, несущий облака пыли с проходящей в 20 шагах от моей палатки большой дороги. Тридцать раз обтирают стол - все заносит. Белье в кровати покрыто пылью. Только что сполоскаешь рот - песок уже слышен на зубах. Я ничего подобного не видывал. Сегодня ночью беспрестанно просыпался, ожидая, что разорвет палатку на клочки. Устояла. Вода мутна донельзя. Все это крайне невыгодно для моих глаз, но Бог милостив, они не красны и не слезятся больше обыкновенного.

Екатерина Матвеевна, вероятно, уже гостит в Круподерницах. Передайте мой искренний привет. Жалею, что сам не могу угощать. Надеюсь, что погода вам благоприятствует. В Петербурге морозы. Обнимаю тысячекратно тебя, мой бесценный друг и милейшая жинка. Великий князь Алексей Александрович пил за твое здоровье вчера. Целую ручки у матушки. Обнимаю и благословляю деток. Не забывайте любящего вас Николая [75]

? 12

26 июня. Бивак у Зимницы

Сейчас прибыл нежданный фельдъегерь и доставил мне великую радость: письмо от родителей от 16-го и три письма от тебя, моя бесценная подруга, а также письма от добрейшей матушки и Павлика. Письма твои от 13-го, 15-го и 16-го утешили меня несказанно, и я так повеселел, что и бивак наш показался мне лучше прежнего. Спасибо вам. Но надо принять меры, чтобы ни мои, ни ваши письма не залеживались в Казатине. По объяснениям фельдъегеря, подробно мною допрошенного, оказывается, что Руденко был послан в Киев, а письма лежали, на станции, так как-никто ими не распорядился. Поручи Николаю Григорьевичу сговориться с Руденко на случай повторения подобной невзгоды. С появлением твоих писем и ветер стал утихать, и пыли стало меньше. Я, кажется, забыл тебе сказать, что я на этих днях ездил в свите на рыжем Али. Он только сначала погорячился, но ходил хорошо и ничего не боялся. Благодарю за совет его взять. Сначала он хворал то ногою, то спиною, но теперь исправен.

Церетелева пристроили к Гурко, который сегодня отправляется в догоню за кавалериею (8 полков), уже вступившею в отроги Балкан. Кавказцы имели стычку с пешими и конными черкесами{22}, которых опрокинули. Весть пришла, что Тырнов - древняя столица Болгарии - уже занят нами. Дело идет пока успешно. Но прибытие английского флота в Безик опять собьет турок с толку и помешает просить своевременно мира.

В Рущуке много орудий подбито, и город пострадал от бомбардирования. Полагают, что сопротивляться долго не будет.

Главная квартира Действующей армии переходит завтра чрез Дунай, и мне, по всей вероятности, часто придется кататься между двумя Главными квартирами. Государь не уедет из армии, пока не представится случай наследнику и Владимиру Александровичу заполучить Георгия взятием Рущука.

Рад я, что Круподерницы тебе нравятся и что вы там устроились по вкусу. Надеюсь, что прихотливая Екатерина Матвеевна не захает чересчур нашего деревенского [76] гнездышка. Касательно Липского я вам тотчас отвечал и так подробно, что издали кажется - и прибавить нечего. Придумайте комбинацию, чтобы обойти заключение прямого контракта на аренду с поляком и избегнуть излишних расходов на постройки.

Радуюсь вестям об озимых хлебах, надеюсь, что яровые поправятся теперь. Цены дадут хорошие.

Глаза мои в исправности, затылок неожиданно поправился. Принимал я 4 дня petr. 30 - теперь отдыхаю, а потом возобновлю.

Ты отгадала, что Горчаков ничего не замечает и все твердит, что он прибыл в армию pour dompter le parti militaire*.

Очень хорошо, что взяли каменщиков из старообрядцев. Они люди хорошие, непьющие. Приласкай их, сказав, что я покровительствовал в Турции старообрядцам и недавно предоставлял государю. Надо торопиться и окончанием построек до зимы. Кланяйся Николаю Григорьевичу, Пелагее Алексеевне, Нидман и Соколову. Если рейткнехт нехорош, перемени, найти легко. Тогда был снег, а теперь время впереди. Дурного держать не стоит.

Когда-то мне доведется с вами пожить? Даст Бог, скоро. Благодарю за Евангелие. Другой книги, о которой упоминает Анна Матвеевна, не получил. Обнимаю вас всех. Целую ручки твои и добрейшей матушки. У нас уже 100 тыс. войска за Дунаем. Да благословит и сохранит вас Господь. Твой любящий муж и вернейший друг Николай

? 12**

27 июня. Бивак у Зимницы

Vive Roudenko - переписка наша восстановилась: вчера фельдъегерь доставил мне письмо твое, милейшая жинка и бесценный друг Катя, за ? 10 от 20 июня. В 5 дней на Дунай - это недурно! Благодарю добрейшую матушку за ее оживленное и теплое письмецо, успокоившее [77] меня несколько насчет ее здоровья, о котором ты выразилась, что оно «совсем расклеилось». Авось, крупинки свое дело сделали, и матушка поправилась, в особенности ради добавочного лечения - прибытия Екатерины Матвеевны. Давно не видались сестры, и весело было бы мне посмотреть на взаимную радость. Любопытно знать, какое впечатление произведет ваша обстановка сельская на избалованную Екатерину Матвеевну!

Благодарю деточек за их грамотки. Письмо Павлика (относительно) лучше других. Мика написала мило, но ошибок наделала более, нежели я ожидал. Не могу в толк взять, зачем это Иван Иванович вздумал учить крестьянских детей в домике, построенном для детей? Мальчишки занесут столько разнородных зверей, что потом не отделаетесь. Письмо Леонида несколько правильнее прежнего, но путано. Не понимаю, что за войну затеял Иван Иванович и какой орден получит Павлик? Пусть детки объяснят все недоумения в последующих письмецах своих. Твое письмо, душа моя, проникнуто таким патриотическим жаром, что даже мне поддало.

Да, славная была для меня минута, когда увенчалась успехом смелая переправа, предпринятая на том самом месте, которое я указал нашим офицерам Генерального штаба несколько лет тому назад и на которое напирал в известном тебе письме Нелидову из Киева.

Сердце отлегло, когда узнал я, что храбрые наши черногорцы, бывшие на краю гибели, выбились от бесчисленных врагов в ту самую минуту, когда все казалось погибшим. Турки разорили плодоносную долину Зеты и землю Вассоевичей, нанесли значительную убыль черногорцам и герцеговинцам, но сами потеряли много войска, и Сулейман должен был, наконец, перейти в Албанию, откуда, по всей вероятности, большая часть войска будет отправлена по железной дороге в Салоники, а оттуда в Константинополь. Переход наш чрез Дунай отвлечет силы турецкие, которые будут спешить на защиту Адрианополя и Константинополя{23}. Мы спасли Черногорию, доблестную союзницу нашу. А турки уже назначили губернатора в Цетинье, и австрийцы уверены были, что им суждено будет спасать Черногорию, придавив ее предварительно руками мусульман. Если бы это удалось Андраши, наше влияние было бы окончательно загублено, и [78] Австро-Венгрия обладала бы нравственно сербским племенем.

Долго, слишком долго тянулась переправа наших войск чрез единственный понтонный мост (теперь строят более прочный и удобный прямо к Систову), переброшенный верст 5-6 ниже города. Замечено, что пехотный полк переправлялся средним сроком в час времени, батарея в 25 мин., кавалерийский полк - полтора часа, но обозы приводили всех в отчаяние. При армии, в особенности, в штабах, столько повозок (большую частью громоздких), парков и тяжестей, что все приходят в недоумение, как это все перейдет чрез Дунай и как пройдет по Болгарии, не опустошив страну. На сокращение и упрощение обоза мало обращено у нас (сравнительно) внимания, и необходимо радикально взяться за дело по окончании кампании. Не понимаю, как такой обоз пройдет Балканы. Притом в обозе теперь менее порядка, нежели прежде: уничтожили, фурштадских офицеров, гевальдигеров и прочих чинов обозного управления. Повозки отстают друг от друга, ломаются, лошади пугаются и кидаются в сторону. Движение обозов и парков по мосту весьма задержало армию. Притом мост ломался, сильный ветер заставлял два раза прекращать переправу, и, наконец, Дунай стал мелеть, и пришлось заменять понтоны козлами близ берегов.

У Непокойчицкого отсутствие feu sacré*, новоиспеченные командиры кавалерийских передовых бригад робки, а начальник кавалерии Гурко только что прибыл, местности и края не знает и едва успел догнать передовые части уже по дороге в Тырново. Хотят вести дело систематически и упускают из вида главнейший элемент - свойство, качество и недостаток противника. У меня кровь кипит и приливает к мозгу при мысли, что медленностью движения мы пропустим великолепнейший случай захватить без боя Тырнов, Балканы и Ямбольскую железную дорогу, разрезав турецкую армию на две части и обойдя Шумлу при размерности идти беспрепятственно и быстро в Адрианополь и Константинополь. Боюсь, что мы затянем войну на два года, и обстоятельства изменятся не в нашу пользу, тем более, что на Кавказе [79] дела наши вкорень испорчены. Озадаченный движением на Ольти по Карской и Баязетской дорогам войск наших, Мухтар собирался уже очищать Эрзерум и перевозить управление и архив в Эрзингян. Вся Армения и Анатолия была в наших руках. Но прибыл Михаил Николаевич под Карс, и все пошло скверно. Войска раздроблены до того, что турки везде нас превосходят. Под Зивином войска наши сильно потерпели и отступили к Карсу. У Батума ничего не добились, Карс безрезультатно бомбардируют. К Баязету - оз. Ван - подступили курдские скопища с 10-ю батальонами, приведенными из Багдада (ради того, что канцлер не хотел следовать моей политике - ссорить персиян с турками и держать последних в тревоге). Отряд Баязетский, прошедший уже более 150 верст победоносно к стороне Эрзерума, должен был поспешно отступить в Эриванскую губернию, чтобы оттуда, подкрепившись, идти на выручку нашего гарнизона, оставленного в городе Баязете и доблестно отбившего уже несколько штурмов. Вся долина Мурад-Гая снова отдана на произвол турок{24}, которые выместят на передавшихся нам армянах всю свою злобу. Наше влияние будет сильно подорвано, разве что кавказцам удастся разом освободить Баязет, рассеять правый фланг турецкий и разбить Мухтар-пашу. Тогда мы снова восстановим власть свою, но уже в разоренном краю! Очень тяжело в деле столь знакомом и близком видеть ошибки, предвидеть промахи и не иметь возможности предупредить их или исправить. Несомненные успехи турок в Азии усилили самоуверенность и гордость господствующей партии, и люди мира замолкли в Стамбуле. Я был уверен, что к концу июля мы все покончим, а оборот дела здесь и в Азии, соединенный с прибытием в Безик английского флота, заставляет меня опасаться, что дело затянется.

Армия из трех корпусов под начальством наследника направляется осаждать Рущук, сильно пострадавший уже от бомбардирования.

Главнокомандующий с 60 до 70 тыс. войск идет к Балканам, а 9-й корпус (Криденера, при котором состоит Лоря), составляя правый фланг наш, направился к Никополю, чтобы овладеть этим городом и затем идти тоже за Балканы. [80]

Турки двигаются к Тырнову, к проходам в Балканах. Столкновение должно произойти на этих днях. Великий князь Николай Николаевич передал вам поздравления и привет. Пока государь с уменьшенною свитою и небольшим конвоем остается один на левом берегу Дуная у Зимницы. Вчера проводил брата и двух сыновей своих до моста. Штаб главнокомандующего расположился на два или три дня в 12 верстах биваком, а наследник сегодня повернул на Рущук. Государь намерен посетить вскоре Главную квартиру (с которою отправился легкий обоз царский, часть конвоя и дежурство, то есть генерал-адъютант Меншиков, князь Имеретинский и флигель-адъютант Голицын). Я почти убежден, что раз царь дойдет до армии, он там останется и нас туда переведет. Уверяют, что 15 июля государь отправится в Петербург, чтобы поспеть к 22-му туда, но я сомневаюсь и полагаю, что, пропустивши минуту, удобную для отъезда (то есть переход чрез Дунай), государь не покинет армии до окончания кампании. Здесь ему будет скучно, точно так же, как кажется невыносимым всем нам.

Жара утомительная, но еще утомительнее бездействие и бесполезность, создаваемые многими из нас. Стоим мы один около другого, окруженные повозками и лошадьми, но в особенности навозом, в который начинаем погрязать самым безуспешным образом. Вонь и пыль невыносимые. Удивляюсь, как держатся (боюсь сглазить) мое здоровье и глаза! Вот распределение дня: всю ночь почти проходят войска с музыкой и песенниками, будят нас, лошади ржут, топают, конюхи ссорятся и ругаются. Я ложусь в 11 час., с трудом засыпаю от шума соседей. Разные необыкновенные звуки будят неоднократно, а с 4-х часов одолевают комары и мухи. Ржание лошадей усиливается, петухи и разные звери кричат, мычат и шевелятся. Бивак встрепенулся, и я встаю в 5 час. утра, потеряв надежду снова заснуть. В 7-м часу пью я свой чай, занимаюсь чтением и писанием пред тем и после до 9 часов. Когда государь выходит пройтись, вся почти свита находится на дворике занимаемого им дома в раскинутом взамен столовой шатре. Тут дают чай, кофей, телеграммы, новости и пр. Пока была Главная квартира, я обыкновенно проводил время там по делам до завтрака. Тут же читаю у Гамбургера в палатке телеграммы [81] и дипломатическую корреспонденцию. В 12 час. завтрак. Иногда государь с нами завтракает, а иногда отдельно. Затем расходятся все по палаткам или едут на переправу, или присутствуют на смотру проходящих войск, или посещают вместе с государем госпитали (из которых два - Красного Креста) в нескольких шагах от нашего бивака.

В 6 час. собираются снова к шатру, где обедаем с государем. На террасе над Дунаем происходит послеобеденный разговор; после того, то есть когда государь удалится, разделяются на кучки и толкуют. Я принимаю обыкновенно в это время посетителей - константинопольских сослуживцев, товарищей и корреспондентов журналов. Теперь меня доезжают английский агент Wellesley и австрийский. В 9 час. пьем чай. К государю идут составляющие его партию, а остальные расходятся по палаткам. Согласись, что такая жизнь монотонна и несносна, в особенности для меня! Пользу кое-какую приношу, но мог бы гораздо более быть полезным без глотания столько пыли и пустословия! Ты можешь себе представить, как тяжело будет мне 3 июля, тем более, что и телеграфировать нельзя - частных телеграмм не принимают25.

Поздравьте 29-го за меня Павлика. Все детки должны за меня расцеловать мама 3-го. Обнимаю вас тысячекратно. Целую ручки у матушки. Передай всем привет мой. Твой любящий муж и верный друг Николай

Благодарю за Евангелие, читаю ежедневно. Али захромал, на него все беды сыплются. Я здоров, а равно и Дмитрий, и Иван.

? 13

29 июня. Бивак у Зимницы

Горяинов привез мне вчера письмо твое, бесценный друг Катя, бесподобная жинка моя, от 23 июня ? 12. Не телеграфирую сегодня ни отцу, ни вам, зная, до какой степени поверхностно содержание телеграмм, порождающих недоразумения. Опасаюсь, что недоразумение при настоящих обстоятельствах может породить беспокойство, и потому не поддаюсь желанию [82] приветствовать вас по телеграфу. Семейные праздники как-то еще тяжелее в разлуке, нежели обыкновенные дни. Сегодня мне еще грустнее вследствие дурного оборота дел в Армении, плохого состояния на Кавказе и неблагонадежности здешних дел. Будем молиться и надеяться, что Бог смилуется и, несмотря на промахи наши, поможет войскам выйти с честью, славой и пользою для России из нынешних трудных обстоятельств. Расцелуйте Павлика за меня и поздравьте с днем ангела и рождением. Уверен, что он будет прилежанием своим и поведением утешать вас и меня. Жду от него описания его праздников.

Третьего дня получил твою милую телеграмму. Ты теперь уже знаешь причину моего беспокойства. Очень радуюсь, что Круподерницы понравились нашим дорогим гостям. Благодарю матушку за милейшее письмо, но сетую, что она мне не доставляет подробного отчета о состоянии здоровья твоего и деток. Надеюсь, что Катичка снова молодцом.

Переменная погода, вам надоедающая, и здесь нам насолила. Вот уже дня три, что после больших жаров (не меньше 30° в тени) и ужасающей пыли, налетают тучи, вихри и, наконец, дождь, гроза, холод ночью и по утрам. Многие простужаются. Многие из свиты (Воейков, князь Борис Голицын, Долгорукий и пр.) приискали по соседству домики и поместились на ночь под крышу. Я, в качестве дипломата, хочу доказать, что остался военным и не поддаюсь сибаритству, а продолжаю (не за спасибо, ибо никто из высочеств не обратил на это внимания) стоять биваком в палатке. Дня два тому назад чуть не поплатился и рассказываю тебе случай этот лишь для доказательства, что от тебя не будет утайки ни в дурном случае, ни в хорошем. Сообщаю верный дневник для совершенного вашего успокоения.

В воскресенье, 26-го, вечером, когда мы разошлись уже спать, раздалось громкое «ура!» в лагере гвардейского отряда и казачьего конвоя, примыкающем с обоих флангов к нашему биваку. Кстати, вот чертеж, дающий тебе понятие о нашем расположении:

Рис. 1 на стр. [83] [84]

Прибежали казак и фельдъегерь один за другим с известием, что государь, получив телеграмму от главнокомандующего, объявил войскам о победе и меня ждет. Я побежал, одевшись и едва пробираясь впотьмах между кольями палаток (казначей полевой сломал себе руку недавно, стараясь пройти по биваку ночью). Государь объявил мне, что кавалерия наша (под командою Гурко и Евгения Максимилиановича) выбила турок (пехоту с артиллерией) из Тырнова, захватила их лагерь и отогнала к Осман-Базару{26}. По восторженной телеграмме главнокомандующего можно было предположить, что был горячий бой, а взятие древней столицы Болгарии, которую и конференция константинопольская предполагала сделать центром администрации, и составляющей узел дорог, ведущих в Балканы, имеет неотъемлемую важность - политическую, нравственную и стратегическую. Государь был в восторге, поцеловал меня и обнял. Зная меня, ты можешь себе представить, в каком радостном настроении духа был я. Объявлено было, что мы все едем верхом с государем в 5 час. утра (понедельник) в Главную квартиру Действующей армии, находившуюся на той стороне Дуная в Царевне в 8-9 верстах. На радостях не мог я почти сомкнуть глаз, и думы теснились одна за другою. Это всегда со мною бывает, когда я не несу прямой ответственности (ты сама знаешь, что в противном случае я сплю спокойно, исполнив долг свой).

В понедельник утром было жарко. На верном Ададе, удивившем всех своим большим шагом (рыжий захромал от наминки и раскован), я ехал все время за хвостом лошади государя. Николая Николаевича застали мы на отъезде. Вслед за кавалериею были отправлены в Тырнов 4 стрелковых батальона и Болгарская бригада. Жители приняли своих избавителей с распростертыми объятиями, и торжество было велие. Пехота вступила в Тырнов на второй день после занятия кавалериею.

Главнокомандующий отправился туда же с 8-м корпусом и должен прибыть туда завтра. Туда же отправляется корпус князя Шаховского, которого 1-я дивизия теперь лишь прибыла в Зимницу из Журжева и из Туртукая. К Рущуку отправились под начальством наследника корпуса Ванновского (Владимир Александрович) и Гана с кавалериею. 4 сотни казаков дивизии Дризена имели хорошее дело в воскресенье вечером, встретившись с турецким отрядом, высланным из Рущука и состоявшим из двух [85] кавалерийских полков, артиллерии и одного пехотного полка. Казаки ходили несколько раз в атаку и заставили турок отступить, прежде нежели прибыло подкрепление - драгунский полк. Вправо - к Никополю, Плевно, а потом к Филиппополю пошел Криденер с 9-м армейским корпусом. Говорят, что из Никополя уходят турецкие войска. Это было бы хорошо, то есть если бы мы могли занять Никополь, а то движение наше en eventail* - к Тырнову, Рущуку и Плевно кажется мне очень рискованным: тыл и фланги ничем не обеспечены, и сообщение с Румыниею основано на одном понтонном мосте, часто разрываемом бурями. Вообще мы действуем столь же медленно сначала, как легкомысленно теперь. Опасение неудачи - в особенности в присутствии государя. Братья и сыновья уже поставлены на карту. Следовало бы охранить его величество от случайностей и не пускаться в глубь Болгарии и к Балканам, пока не выяснятся обстоятельства, а то главнокомандующий Николай Николаевич может очутиться между двумя нашими армиями, отделенными пространством в 100 верст, à la merci des bandes de Circassiens**. Положение для русского императора незавидное, тем более, что мы получили с Кавказа самые грустные вести: все наши отряды в отступлении, осада Карса снята (!!), и осадные орудия вместе с наместником Михаилом Николаевичем отправлены уже в Александрополь! Турок надо бить безостановочно, не давая им перевести дух, в противном случае они делаются отважными, предприимчивыми и даже настойчивыми. Теперь им прибавили 70% достоинства, и надо ожидать упорной борьбы. Все это высказано мною Адлербергу, Милютину и Мезенцову, как имеющим обязанность представлять государю. Я не выскочка и не навязываюсь, не суюсь, пока не спросят. Между тем решено, что в воскресенье Главная квартира государя окончательно переходит Дунай и идет в Тырново с последним эшелоном (бригадою) корпуса Шаховского. Бригада обеспечит нас от нечаянного нападения горсти смельчаков.

Ты знаешь, я духом не упадаю, но общий ход дела мне не нравится, а деятельность Михаила Николаевича (Кавказ) приводит меня в недоумение и негодование. [86] Всех армян выдали туркам и предоставили сим последним овладеть важным элементом успеха - инициативою действия. Теперь Мухтар с целою армиею станет под Карскими укреплениями, и выбить его будет трудно, а между тем дух мусульман воспрянет, а наши войска и союзники деморализуются. Михаила Николаевича следовало бы отозвать и назначить туда боевого полководца.

Затруднения в Болгарии удесятерятся, и конца войны не видно, если не исправятся дела. Государю лучше было бы вернуться, проводив войска за Дунай и благословив их, нежели присутствовать здесь при могущих быть неудачах. Но я все еще надеюсь, что доблесть русского солдата все сделает и что Бог выведет нас из затруднения. Авось, Мухтар сунется вперед и потерпит поражение в поле, тогда все может тотчас измениться к лучшему быстро.

Прибыли мы к мосту обратно (с понедельника) около 11 час. утра. Вся дорога загружена обозами, и проезд затруднителен. Так как мост чинился, то нам пришлось идти пешком, в то время как государь переехал Дунай на катере. Моя коляска ожидала меня на этой стороне (полюбуйся моею предусмотрительностью) и доставила домой. Вечером поднялся ураган, пыль и затем дождь с грозою и страшными порывами ветра. Я думал выспаться, но было холодно и сыро в палатке: с боков мочило, а верх срывало ветром. Около полуночи пришлось мне встать. Звал я свою прислугу, разместившуюся покойно в фургоне и коляске (Дмитрий и Иван), но никто не откликнулся, и мне пришлось бороться с непогодою в потемках (спички отсырели и переломались), отстаивая целость палатки. Ветер несколько утих чрез 2 или 3 часа, но я уже лег одетым и не мог долго заснуть. В 5 час. поднялся бивачный шум, и ржанье лошадей меня принудило подняться окончательно. Я решился впредь не раздеваться совершенно, а спать в халате на случай подобных же невзгод. Я слегка простудился, и Боткин, сие заметивший, хотел было дать мне касторку и хинину, я отказался и стал принимать aconit и ipeca.

Так быстро справился я, что во вторник же вступил я на дежурство, ездил верхом за государем на смотру и к переправе и сегодня спал отлично в палатке же. Сообщаю вам эти подробности, чтобы вы убедились, что я верен гомеопатии, продолжающей действовать на меня удивительным образом. [87]

Сегодня был на молебне. Никольский приходил поздравить. Сейчас отправляюсь на смотр (на Ададе, рыжий продолжает жаловаться на передние ноги) в совершенной исправности. Глаза мои в очень хорошем положении, слава Богу, так что, пожалуй, подумают, что мне другого лечения и не нужно, как поход на Константинополь. Приняты меры, чтобы палатку мою не сносило и не мочило. Если будет ненастная погода, то перейду в комнатку, найденную по соседству Полуботко, который находится при Гамбургере в царской свите. Нелидов, Ба-зили и Ульянов пошли вперед с главнокомандующим. Черкасский отправился в свою столицу - Тырнов.

Ададу передал твой привет. Дмитрий на другой же день (ради арники) оправился от своего ушиба на дороге из Слатины в Драчу. Канонада до сих пор ни на меня, ни на лошадь действия не производила. Едва ли часто приходится нам слушать ее вблизи от пушек.

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки, мой друг сердечный. Расцелуй и благослови за меня деточек наших. Вероятно еще раз писать буду из Зимницы. Молитесь Богу за успехи русского оружия. Да сохранит и благословит вас Бог.

Граф Левашов (Ники) сказался больным при виде предстоящих биваков (до сих пор он отделывался) и отпросился у государя к Wunderfrau*, обещавши вернуться (!?) через месяц. Он рассчитывает на заключение мира и получить награду. Вот они, служаки, защитники Отечества. Права, преимущества, отличия - подавай, а пальцем не шевельнет. Государь с такими тунеядцами так же милостив (коли не больше), нежели с нашим братом, безответными тружениками!

? 14

1 июля. Бивак у Зимницы

Наконец-то несколько утешила нас весть с Кавказа: третьего дня получена телеграмма, что две роты, осажденные в течение 26 дней и претерпевшие большие [88] лишения и потери в цитадели Баязета, спасены отрядом Тергукасова. С 10-ю батальонами, 24-ю орудиями и казаками они разбили осаждающих в числе 15 батальонов из Багдада и Диарбекира, пришедших с массою иррегулярных. Честь спасена. Иначе - нравственное впечатление, нам неблагоприятное, было бы пагубно для всего хода кампании. Но мне не нравится, что г. Баязет брошен кавказцами под предлогом разрушения во время осады. Мне кажется, что левый наш фланг к стороне Ван будет en 1'air* и что кавказцы чувствуют потребность сосредоточиться ввиду подкреплений, беспрестанно прибывающих к туркам, и первоначальной своей разбросанности. Теперь остается желать, чтобы Мухтар-паша, опьяневший от отступления перед ним русских, сунулся на позицию Лорис-Меликова у Заима. Тогда турки будут разбиты, Каре сдастся, и дела могут при божьей помощи снова поправиться.

Третьего же дня перед обедом привез от главнокомандующего гусар Бенкендорф донесение Гурко о деле при Тырнове. Оказывается, что турки были до того деморализованы быстрым наступлением гвардейцев (горсть), драгун и казаков с неожиданной для них стороны - от Плевны, что очистили город без большого сопротивления. Наш Церетелев отличился, и государь при громогласном чтении донесения тотчас заявил мне, что даст ему солдатский Георгиевский крест, за что я и поблагодарил его величество. Дело в том, что когда албанские башибузуки втянулись в город, то Церетелев взялся провести в него сотню казаков и в него вскакал за турками в улицы знакомого города и забрал лагерь, в котором нашли знамя, запасы и патронные ящики. Молодец! Вероятно, его произведут в офицеры.

Начинаю опасаться, что кампания наша разыграется и здесь не так хорошо, как можно было ожидать. Наступление Николая Николаевича производится вяло и вместе с тем опрометчиво. Ни тыл, ни фланги не обеспечены. Мы могли бы быть в три перехода под Рущуком, а войска цесаревича прошли всего полтора перехода от переправы и не идут дальше вперед. Простой корпусный командир давно бы двинулся, а с наследником ничего рисковать нельзя. Начальник штаба Ванновский говорит, что [89] предпочел бы бригадою командовать, нежели нести страшную ответственность как начальник штаба пред наследником престола. Крайне неудобно и рискованно раздавать все командования великим князьям. Владимир Александрович ни вкуса, ни расположения к военному делу не имеет, а ему приходится вести корпус в огонь!

Алексей Александрович пил за твое здоровье за обедом, объявив мне, что принадлежит к числу твоих почитателей, и просил кланяться и тебе, и матушке. Он славный малый и дельный, моряк в душе. Когда мы пойдем вперед, он останется на переправе, командуя моряками. Хочет поместиться на турецкой кочерме на воде, сделав себе рубку с каютою. Вся царская семья в расходе и поставлена, Бог весть для чего, на карту! Константин Николаевич оставлен один в России, что едва ли благоразумно.

Я тебе писал уже, что граф Николай Левашов отправился лечиться в Германию, обещаясь вернуться чрез месяц в надежде, что тогда дело пойдет уже к миру. Витгенштейн (Эмилий) тоже все колеблется и отказывается от дежурства под предлогом нездоровья. Я здоров и продолжаю тянуть служебную лямку безоговорочно, как честному русаку надлежит.

Корпус Криденера пошел вправо на Никополь во фланг укрепленной позиции, устроенной перед городом перпендикулярно к Дунаю. Пока Никополь не взят или не очищен турками, наш правый фланг не обеспечен, тем более, что у Виддина значительные силы (более 30 тыс. чел.) и что турецкие войска из Герцеговины спешат в Новый Базар и против нашего левого фланга.

Переправа чрез Дунай еще не обеспечена, ибо понтонный мост жидок и малейшая буря разрывает его, тогда как постоянный мост не построен еще, а боны (заграждения, устройством которых занимается великий князь Алексей Александрович) не будут готовы ранее 10 дней. Следовательно, турки из Никополя могут всегда спустить барки или плоты с петролем и т.п., чтобы разрушить переправу. Продовольствие армии также не обеспечено, и в Главной квартире армии лошади три дня были без сена и овса.

Мусульманское население поголовно дерется в селениях с нашими разъездами, что доказывает, что оно еще нафанатизировано и что сообщения наши не обеспечены по взволнованному краю, в особенности там, где больше мусульман. С другой стороны, Порта пользуется нашею [90] медленностию (отчасти вынужденною естественными затруднениями), чтобы сосредоточить все свои силы: заптие* обратили в регулярные войска; отряды, действовавшие против Черногории и даже в Аравии, спешат в Адрианополь. Говорят, что при выходе из Балкан хотят нас встретить 200 или 300 тыс. свежего войска.

Было благоразумнее для государя выждать на румынском берегу 8 или 10 дней, пока выяснятся обстоятельства и утвердятся сообщения, но несмотря на все представления (Милютина, Адлерберга, Алексея Александровича, главнокомандующего и пр.) его величество непременно хочет сам быть при войске, и мы переправимся, вероятно, окончательно в воскресенье. Остановимся в Павлове, в 32 верстах от Дуная, и затем, смотря по обстоятельствам, пойдем в Тырново или еще выждем.

По известиям из Константинополя, настроение Порты под влиянием кавказских неудач наших совершенно изменилось. Прежде хотели предложить нам мир, теперь мечтают отнять Кавказ и нас втоптать в Балканы и Дунай. Сообщаю тебе все подробности, чтобы вы не думали, что положение легкое и блестящее. Опасаюсь, что война будет тяжелая и продолжительная, как я и предсказывал в Петербурге. По твоим письмам можно заключить, что у вас существует убеждение, что если Дунай перейдем, то все уже сделано. Напротив, мы так закопались и копаемся, что я боюсь, что затруднения лишь теперь начнутся, ибо дали время туркам опомниться и изготовиться. La situation générale de 1'armée, en vue de toutes ces difficultés et de la saison avancée - surtout grâce à la famille C...chu n'est pas brillante, ni même assurée**.

Вчера прибыл фельдъегерь, доставивший мне письмо родителей от 26-го, а от тебя ни строчки. На расспросы мои он заверил меня, что видел Руденко (все фельдъегеря уже его знают и сами за письмами к нему ходят), но тот отозвался, что от тебя у него письма нет (?!), а получено лишь накануне письмо от меня к тебе. Очень досадно, что так случилось. Разве ты не знаешь дней [91] проезда курьеров? Лучше отправлять в запас на станцию. Это тем более важно теперь, ибо из Зимницы будут ездить к нам фельдъегеря под прикрытием военного конвоя, и если пропустишь случай, то совсем останусь без известий от вас. На нынешней неделе уже три фельдъегеря прибыли сюда. Уладь, ради Бога, с Руденко исправное доставление корреспонденции. Горяинов мне рассказывал, что ему подали в Казатине премилый циркуляр твой. Никто не откажется. Но беда, если писем не будет.

Вчера вспомнил я о дне рождения Павлика. Тяжел будет мне отрадный день 3-го!! Убежден, что вы вспомните обо мне за семейною трапезою и что детки поздравят за меня и обнимут покрепче мама! Да сохранит вас Господь здоровыми и веселыми. Матушке будет приятно узнать, что крупинки сразу уничтожили во мне простуду и что мне пришлось лишь два дня остерегаться пищею (все время был я в строю и действии). Кучера, заболевшего поносом и лихорадкою, я в сутки на ноги поставил arsenicum.

Сейчас принес мне какой-то проезжий письмо твое от 22-го ? 11 (стало быть, запоздала). Ты не пишешь, куда ездила ты встречать Екатерину Матвеевну - в Немиринцы? Если вы вернулись через хутор священника, то, стало быть, поправили дорогу, как я указывал?

Газеты много врут. Замечательные корреспонденции «Daily News», Macgahan и полковник английский (оба они корреспонденты в этой газете) неутомимы и везде сами присутствуют.

Я предпочитаю отдать на три года Липскому Чернявку, нежели на 6. Самое лучшее - заключить временно домашнее условие (по 5½ руб. за д[ень] за три года с платою денег ежегодно вперед) с тем, что когда вернусь, выдам тебе или Мельникову полную доверенность для передоверия Липскому управления Чернявкою. Его упрекать не следует, он хороший хозяин. Но главное - уменьшить чрезмерный расход (предлагавшийся Липским) на постройки непроизводительные. Ты ничего не говоришь об этом важном предмете. Чем покончили? Какую смету определили? Кто и как будет производить постройки кухни и дома? Уверен, что вы с Мельниковым употребите все старание, чтобы уменьшить затрату.

Очень рад, что круподерницкий лес приглянулся гостям дорогим. [92]

Сейчас получили известие, что уланы (Вознесенский полк) и казаки отбили у турок 400 повозок, шедших под значительным прикрытием. К сожалению, у нас потери (в уланах) довольно значительные, и тела всех убитых (15) и раненых были изудорованы мусульманами (несколько первоначальных атак наших было отбито), а один штаб-офицер, раненный, пропал без вести (вероятно, взят, бедняжка, в плен).

Je crains que nous ne nous dépensions pas en détails. C'est glorieux individuellement, mais cela ne nous avance quere vers le but*.

Ввиду сырости ночей у Дуная и зловония на нашем биваке (где меня одолевало множество мух) мне предложили поместиться в болгарском домике близ царского бивака. Я поместился там с князем Борисом Голицыным, флигель-адъютантом Долгоруким (крымским) и принцем Лейхтенбергским (у каждого отдельная комната). Тут покойно и спится хорошо вдали от бивачного шума. Лошади на дворе.

В настоящую минуту считаю долгом воззвать к твоему благоразумию, бесценная жинка моя: до сих пор нас баловали быстрым доставлением писем, из-за Дуная письма будут приходить реже и дольше. Вооружись терпением и верою. Будем молиться и веровать, что волос с головы не спадет без воли Всевышнего. Не беспокойся, не тревожься, мужайся, не давай волю воображению и нервам, а молись, и Господь услышит нашу теплую молитву и соединит снова нас, чтобы уже больше не разлучать. Главное - сохрани бодрость духа и здоровье. Последнее невозвратимо, когда утрачено. Сообщайте подробности о всех вас. Обнимаю тебя, друг мой ненаглядный, обнимаю и благословляю детей. Целую ручки у матушки. Мой сердечный привет Екатерине Матвеевне и поклон Пелагее Алексеевне, Нидман и Соколову и Мельникову.

Твой любящий и верующий муж, вернейший и признательный друг Николай [93]

? 15

2 июля. Бивак у Зимницы

Только что отправил письмо вчера к тебе, бесценный друг Катя, ненаглядный друг мой, а кажется, что многого, что хотел и надо было сказать, не написал. Так и тянет беседовать с тобою хотя заочно. Вследствие недоразумения, вызванного моею телеграммою отцу от 7 июня, я дал себе слово более никому из вас не телеграфировать поздравительных телеграмм, которым ухитряются придавать драматический смысл, тем более, что, по замечанию батюшки, неразборчивость моего почерка может способствовать путанице. Но не удержался воспользоваться предложением начальника телеграфа (которому я передал свое горе, что не могу тебе передать привет в день твоего рождения) и послал тебе телеграмму сегодня ночью в надежде, что она поспеет в Круподерницы (как мне обещали телеграфисты) в течение завтрашнего дня. Такое мне будет удовольствие, если удастся мой tour de force*. Напиши, когда получишь. Действительно, принимаю совпадение моего дежурства при государе (завтра) с переходом императорской Главной квартиры за Дунай к армии с днем твоего рождения за самое счастливое для меня предзнаменование. Этот день, народивший мое счастье, и выведет на свет божий моего земного ангела-хранителя, не может принести мне что другое, как доброе, светлое, радостное.

Мы ездили с государем в Систово и далее по дороге в Никополь в надежде увидеть с высоты взятие сего города 9-м корпусом. Но выстрелов было не слышно и, вероятно, нападение не состоялось. Мы наглотались пыли и испеклись на солнце. Все уморились и залегли спать. Я пользуюсь удалением шумного сообщества, чтобы вымыться и с вами, моими милыми, побеседовать. Усталости я, равно как и Адад, до сих пор не чувствую и не нуждаюсь в денном сне, подобно всем товарищам моим.

Государь ехал по дороге, а я вровень с ним по горным тропинкам, пробитым параллельно дороге. Его величество раза два меня подзывал и со мною разговаривал. Главнокомандующий, как я и ожидал, прибыл в Тырново, не [94] нашел уже первых отрядов, двинувшихся в балканские проходы для их захвата, но телеграфировал (по мере движения армии проводится наш полевой телеграф), что ни в каком случае не может принять на свою ответственность прибытия государя к подошвам Балкан, и просил убедительно отказаться от движения вперед, пока выяснятся все обстоятельства. Государю эта настойчивость неприятна, но пока он отказался идти в Тырново, а завтра переходит тем не менее Дунай, направляясь к Павлову, а, может быть, Бела (к Рущуку), где стоят цесаревич и Владимир Александрович с двумя корпусами. Понимаю нетерпение и участие царя, желающего быть поближе к войскам и военным событиям. Оставаться в Зимнице - значило быть в фальшивом положении. Лучше всего было бы вернуться, хотя временно, в Петербург, но на это его величество не согласится.

Посылаю тебе розовый цветок, взятый мною в Систо-ве. Великий князь Алексей Александрович, догадавшись, для чего я беру цветы у болгарки на улице, вручил мне тотчас целый букет белых цветов, поручив переслать тебе его в знак памяти. Прилагаю и белый цветок, предупреждая, что розовому поручено от меня передать тебе мой поцелуй на 3 июля.

Зимница всем надоела до крайности. Действительно скверное, пыльное и безотрадное место. Негде даже прогуляться - ни пешком, ни верхом. В свите государя, кроме Вердера и Бертолсгейма (австриец) находится английский военный агент Веллеслей. Вы, вероятно, прочли в газетах, что когда он явился в Плоешти Николаю Николаевичу (главнокомандующему), то его высочество его обогрел, предупредив (несколько грубовато), что за ним [будут] присматривать. Канцлер старался его умаслить в Бухаресте (куда Веллеслей, обиженный, удалился) и приписал в императорскую Главную квартиру, где ему скучно, как и всем нам, потому что мы почти ничего не видим и сидим на месте на поганом биваке. Часто приходится мне беседовать с этими военными дипломатами для обращения их на путь истинный. Я по своему обыкновению высказываю им правду меткую, но тем не менее, кажется, они мною довольны.

С рыжим Али у меня опять возня: хромота его не проходит. Ездить нельзя, а от стойки он бесится. Киевский [95] кузнец сделал ему слишком узкую подкову и произвел наминку. Не знаю, как быть с нею в походе.

Геров назначен губернатором Систово. У него советником Стоянов, также тебе известный болгарин.

Вчера были у меня Вурцель и Качановский. Последний подурнел еще более прежнего, у него на носу нарыв от жары. Все мои старые подчиненные вздыхают по прежним отношениям нашим, издеваясь над бюрократизмом и либеральным деспотизмом Черкасского. Красный Крест тоже им крайне недоволен, и все подчиненные обоих ведомств готовы бежать. Не так легко управлять людьми и, заставляя их трудиться, привязать к себе нравственною солидарностью!

3 июля

В ту минуту, когда отправлялся спать вчера вечером, прибыл фельдъегерь и доставил милейшее письмо твое от 27-го, мой бесценный друг Катя, ненаглядная жинка моя! Нельзя более кстати пришлись твои строки! Благодарю матушку за ее письмецо и прошу никак не думать, что длинное письмо ее менее приятно будет, нежели коротенькое. Напротив, я желал бы почаще с нею беседовать заочно, и когда пишу тебе, не исключаю из ума и сердца нашу добрейшую матушку, сжившуюся с нами в нераздельное trio. He правда ли? Мике спасибо за милый рассказ на немецком языке. Если сама писала, то очень изрядно. Благодарю Катю, Павлика и Леонида. Не теряю надежды, что старший сын захочет доказать своим правописанием и изложением, что он действительно старший и 13-летний мальчик! То, что ты говоришь о Соколове - справедливо, но совершенств нет. И то хорошо, что он терпелив. Жаль, если Мика пойдет назад. Скажи от меня Нидман, что я надеюсь на нее - для предупреждения сего жалкого результата. Пусть сама читает книги полезные и развивающие - благо охотница читать. Пусть пишет мне на разных языках длинные письма, это все будет дополнением к преподаванию. Скажите Мике, что я надеюсь, что в старости найду в ней полезного и ученого секретаря.

Поездки ваши в Погребище и Плисково меня живо интересуют. Как мне хотелось бы повозиться с детьми в [96] лесу и на сене! Напрасно покупаете вы вино в Бердичеве. Сколько платите за бутылку? Rug и Canet хорошие вина, но обошлись мне не дороже 10 фр. за бутылку. Впрочем, ты могла бы выписать Medoc (vieux) и vin de Graves (белое) от Базили из Одессы, так как, по заверению Дмитрия, на каждом ящике, заключающем эти столовые вина (последнее - белое) написано четко - Medoc и Graves. Старику Базили нетрудно разобрать и отделить два ящика.

Последняя часть письма твоего смахивает на спартанку. Кто тебя близко знает, сказал бы, может быть, не спорим, а, рыбка? Так ли? Нет, а настоящая мне подруга, самоотверженная и энергическая, ставящая, как и я, долг отечеству выше всех личных побуждений.

От думы ли или же - прозаически - от удушливой жары, но я сегодня не мог спать. В 3 часа ночи встал совсем. Уложились, напились чаю, и за четверть часа до восхода солнца сел я на Адада и отправился к переправе, где к 5 час. утра был назначен сбор. С конвоем царским, сняв шапку и перекрестясь, перешел я пешком по мосту и, сев на Адада, встретил государя на турецком берегу. Тут мы простились с великим князем Алексеем Александровичем, остающимся в Систове и заведывающим моряками (их слишком 1800 чел. теперь на Дунае) для устройства бон (заграждения) и защиты мостов. Приступают к устройству второго моста на плотах и для сего проводят лес из речки, впадающей в Дунай против Никополя. Плоты эти по мере прохода пред турецкими батареями обстреливаются, но до сих пор операция идет удачно.

Всю ночь и все утро сегодня слышна сильная пушечная пальба со стороны Никополя. Криденер, наконец, решился атаковать турецкую позицию. Я уже боялся, что он даст время части Виддинского корпуса, идущей на Лом в Никополь, подкрепить никопольские войска. Дай Бог нам скорее взять этот город и стать твердою ногою на р. Вите, тогда лишь правый фланг наш будет обеспечен. Получены добрые вести из Тырнова. Отряд Евгения Максимилиановича, с которым пошел Николай Николаевич младший, уже захватил проход балканский Шибка, чрез который идет главный почтовый и шоссейный путь. Говорили, что там устроены сильные укрепления и стоит большой отряд. Не знаем обстоятельств, сопровождавших [97] наше движение. Ждем завтра утром подробностей и князя Имеретинского, посланного для сего в Тырново.

Гурко с отрядом Николая Максимилиановича и стрелками, кажется, успел уже овладеть проходом, на который я постоянно указывал - на Хан-Кёй к Ески-Загре. Если это оправдается, то мы успеем перехватить Ямбольскую железную дорогу, и тогда турки придут в смятение, несмотря на то, что собираются пугать нас переходом чрез Дунай в Румынию против Силистрии. Ждем с нетерпением известия, удалось ли наследнику перервать железную дорогу между Рущуком и Шумлою. Туда послан был казачий полк под начальством лихого офицера Генерального штаба полковника Дохтурова (моего приятеля, то есть разделяющего мои воззрения к военному стремлению], [на] славян и нынешние обстоятельства).

В 8 час. утра уже мы дошли до места, избранного для бивака (за сел. Царевна). Переход всего 10 верст. Не стоило ходить. По-моему, идти - так не менее 30 верст. Но дело в том, что с моста продолжительный и трудный подъем, а у Главной квартиры обоз громоздкий и громадный{27}. Притом мост мог попортиться и задержать. Мы нашли, что палатка готова не только для государя, но и для Адлерберга, для Милютина, Мезенцова, Гамбургера, Алексея Александровича - одним словом, для ближайшей свиты. Нам остальным приходилось ждать обоза. Беспорядок большой. Эту придворную челядь никак не сдержишь в порядке. Обоз разделен на два эшелона. В первом - легкие экипажи государя, поименованных выше лиц и, кроме того, Боткина, Воейкова, Рылеева и Арсеньева, странствующих на казенном иждивении, то есть с казенными лошадьми и придворными экипажами. В первом эшелоне должна находиться также моя собственная (единственная собственность) коляска с Дмитрием, а фургон мой с Иваном, равно как и все остальные экипажи, находятся во втором, тяжелом эшелоне, следующем в некотором расстоянии за легким и долженствующим сильно запаздывать. В фургоне палатка с принадлежностями. Таким образом лишь избранные и приближенные будут пользоваться полным придворным удобством, а мы идем настоящим походом.

Благодаря Бога, мои лошадки и повозка до такой степени исправны, что всегда приходят прежде всех. Так как место, отведенное для свиты, было пыльно и мне не [98] досталась бы тень от окружающих царский бивак деревьев, то я предпочел стать отдельно с казаками конвоя. Моя палатка разбита под деревом рядом с палаткою командира конвоя полковника Черевина (умный малый, приятель брата Павла) среди казачьих коновязей. Я люблю русского солдата, казака и рад среди них вспомнить старину и отдалиться от пустого, часто скверного, свитского разговора. Бивак очень живописен. Вода прекрасная и течет около самой палатки. Лошади в тени, и Адад в полном удовольствии (рыжий плетется, но продолжает хромать). Государь и вся свита похваливают моего серого коня, а Кобелев выпрашивает его для царского седла. Сижу в своем кресле, смотрю на пестрые группы казаков и лошадей, а думаю - в даль, смотря на твою фотографию, моя ненаглядная и славная подруга. Ты вся живая мне представляешься, и глубокий, светлый, добрый взгляд (в действительности ты им меня весьма редко награждаешь, не правда ли?) душу проникает.

В 11-м часу, когда прибыл фургон царский, мы позавтракали. Я был приглашен за царский стол в импровизированной беседке (с приближенными). Остальные завтракали, стоя у стола, накрытого вблизи под деревом. В 5 час. обедали на чистом воздухе. Завтра выступаем в 5-м часу в Павлов, в 26-ти верстах отсюда, и присоединимся к биваку наследника, все еще не двигающегося.

Представители герцеговинцев, босняков и старосербов, бежавших от турецкого гнета, прислали в Бухарест известного Любобратича и попа Жарко{28}, чтобы представить государю благодарственный адрес и просить пособия для нового восстания в Южной Боснии. Копию с адреса мне прислали и просили допустить к руке. То же просили англичане - Бекер, Сандвит, Фриман и др., приславши депутата с благодарственным адресом за покровительство христианам. Я должен был ответить Стюарту, что обе депутации были бы приняты государем, если бы поспели в Зимницу, но принимать их за Дунаем во время похода к Балканам немыслимо. Стюарту поручено это выразить учтиво с сожалением, что опоздали. Депутатов герцеговинцев и босняков нельзя в сущности принять, ибо венгры примут это за вызов, и оно противоречить будет существующим с Австрией соглашениям. [99]

Во 2-м часу пополудни получили известие (телеграфически) от главнокомандующего, что проход балканский, ведущий в Хан-Кёй (до Ески-Загры) занят 2 июля Гурко, застигнувшим врасплох находившийся там батальон низама, обратившийся тотчас в бегство к востоку. У нас почти не было потерь. Так как главный проход Шибка занят и укреплен сильно турками, то Гурко вместо того, чтобы, как я предполагал, сделать набег на Ески-Загру и Сливну и захватить Ямбольскую железную дорогу, обратился на запад к Казанлыку и намерен 4-го или 5-го атаковать Шибку с юга в то время, как отряд, посланный из Тырнова, будет атаковывать с севера фронт турецких укреплений.

Получив известие о переходе Балкан, государь вместе со мною (как дежурным) объехал бивак войска для объявления им доброй вести. Адада пришлось вторично седлать. Государь был целый день в беспокойстве за неполучением вести от Криденера, тогда как целый день слышна была пальба со стороны Никополя. Вечером в 9 час. мы пили чай. Ночь была тихая, теплая, но взошла новая луна. В эту минуту раздался вдали сигнал на молитву, и раздалось стройное пение в разных местах трех конвойных казачьих сотен и гвардейской роты. Они молились звучно и разнообразно, но молитва и мысль были тождественны. Государь снял шапку, и мы все простояли благоговейно, соединяясь мысленно и духовно с воинами, готовыми ежечасно положить свою жизнь за царя и Россию. В этой обстановке зелени, покрытой мраком, при слабом лунном освещении вид православного царя, ополчившегося за своих единоверцев и благоговейно и безмолвно молящегося среди долины Болгарии, когда с часу на час можно было ожидать нападения турок с обоих флангов, был многознаменателен и почтительно поэтичен! Так и просились стихи на перо!

Ночью около 3-х часов произошла тревога, выказавшая осязательно la témérité du passage du Quartier impérial*. Телеграфист из Систова известил нас, что в городе тревога, что Криденер отброшен на юг, что 6 рот армейских и Болгарское ополчение вышли на высоты, окружающие город, и что турки приближаются к Систову. [100] Начальник переправы генерал Рихтер сообщил также тревожное известие о приближении турок к переправе. Оказалось, что никакой пехоты не было под рукою для прикрытия государя. Ты можешь себе представить тревогу! Все почти были убеждены, что турки в Систове (25 минут от нас за горами). Разосланы флигель-адъютанты и свиты его величества генерал-майор, чтобы повернуть войска назад в Систово. Общая тревога. Я остался спокоен, выразив убеждение, что ничего серьезного нет и что у страха глаза велики. Не дали спать комары, а потом тревога. В 4 часа сели на коней и простояли до 6 час. близ бивака у артиллерии в ожидании прибытия подкреплений и разъяснения обстоятельств. Посланы были казаки и уланы к стороне неприятеля, чтобы разузнать, что случилось с Криденером. Оказалось, наконец, что панику распространили казак и телеграфист. В 6 час. утра отправились мы по предназначенному пути, оставив князя Шаховского с бригадою на биваке для обеспечения ничем не прикрытого систовского моста. 26 верст прошли мы с государем верхом с тремя сотнями конвоя (как на маневрах), делали получасовой привал и в 11 час. встретились с наследником у дер. Павлове, где он стоял уже 6 дней. Жара сильная. Я стал в палатке на отдельном болгарском дворе близ царского бивака. Около меня в той же ограде расположились флигель-адъютанты Мейендорф и Голицын (сын Луизы Трофимовны), тронули меня тем, что они вчера за обедом вспомнили о твоем рождении и пили за твое здоровье.

Я выдерживаю отлично поход, хотя у меня сегодня побаливала левая нога от долгого сиденья на лошади. Сейчас получено известие, что Криденер выдержал вчера жестокий бой с турками у Никополя от 12 час. утра до вечера позднего и, наконец, взял крепость и город. Сдались 6 тыс. чел. с двумя пашами. Ура! Правый фланг наш обеспечен, и мы можем идти вперед.

Обнимаю вас тысячекратно. Целую ручки у матушки, приветствую Екатерину Матвеевну, благословляю детей. Твой верный друг и любящий муженек Николай

Государь, по-видимому, хочет справлять поход до конца. [101]

? 16

7 июля. Бивак у сел. Павлове

Скажите Павлику, что мы 4-й день стоим биваком среди палящего солнца в безлесной и холмистой стране в болгарском селении Павлов, названном, вероятно, в его честь (?). Стоянка плохая в деревне.

Надеюсь сегодня получить от тебя, бесценная жинка моя, письмо с флигель-адъютантом на запас, потому что отправление курьера от нас следует обыкновенно тотчас же после получения писем и объявляется за несколько лишь часов, которые могут совпасть с занятиями от командировки.

Возвращаюсь к дневнику моему, но прежде сообщу вам заключение мое согласно условленному в деревне. Хотя Мельников удостоверился, что он седьмая спица в колеснице и затрудняет лишь наше хозяйство, но упря-мость не дозволяет ему послушаться убедительных просьб Алексея, Павла, Николаева и пр., предоставив двум последним вести хозяйство без ближайшего надзора. Надо бы понять Мельникову, что он и большое семейство с челядью вводят нас в непроизводительный расход.

В Болгарии хорош урожай. Дай Бог, чтобы и у нас был такой же.

4 июля будет памятный в истории нынешней кампании день. Начался тревогою Главной квартиры, начавшейся в Систове и на нашем мосту вследствие опасения турок и распространившихся фальшивых известий, а кончился известием о взятии Никополя с 82 крепостными орудиями (три крупповских последней системы), двумя расстрелянными нашею артиллериею мониторами, несколько пашей и более 5 тыс. пленных турецких солдат с множеством оружия и боевых принадлежностей{29}. Пока мы ничего о Криденере не знали, он загнал турок в Никополь, отрезал им сообщение с Виддином, Софиею и Плевною и затем 3 июля с 4-х часов утра до поздней ночи штурмовал несколько укрепленных позиций, устроенных перед городом. К ночи пальба и штыковая атака нашей молодецкой пехоты и образцовой артиллерии стихли. А 4-го на рассвете, когда войска проникли в город, цитадель сдалась вместе с турецкими войсками, начальником [102] коих был генерал-лейтенант Гассан-паша, человек умный, храбрый и энергичный, защищавшийся до последней крайности. В 1-м часу государь получил радостную телеграмму из Систова, и войска стали кричать «ура!» на всех биваках. В 8-м часу, тотчас после обеда нашего прибыл Лоря в коляске с Гассан-пашою и 6-ю конвойными казаками.

Лоря avait 1'air d'un fou et j'ai du assister à des scénes bien pénibles pour quelqu'un qui s'interesse à ce pauvre garçon. Sa tête n'a jamais été bien organisée. La moindre secousse dérange 1'équilibre et la surexcitation des nerfs achéve de lui faire perdre presque la raison (un le peu de raison, qu'il posséde). Le fait est qu'il avait 1'air d'un fou. Il prenait des poses dramatiques, tantôt manquait complètement de voix, tantôt mettait à hurler et à pleurnicher. On dit fort heureusement qu'an feu il s'est assez bien conduit, malgré l'exaltation qui avait été remarquée par tout le monde, mais il faisait pitié au Quartier général*.

Государь был благосклонен и милостив донельзя, дал ему саблю «за храбрость», но, видимо, терял терпение (у присутствующих оно было давно потеряно) при повествовании бедного Лорьки, путавшегося в подробностях, и, наконец, стал прерывать его, стараясь сохранить какую-либо нить бессвязного рассказа. Почти все присутствующие подмигивались, а мне больно было смотреть, как прусский и австрийский агенты глумились над слабыми нервами «генерала свиты его императорского величества». Я старался угомонить Лорю, просил Боткина дать ему лавровишневых капель, но ничего не помогало. После ночи, проведенной покойно, государь позвал его в столовую, где мы все пили чай, и стал было снова расспрашивать, но опять голос осип и оборвался, и стыдно [103] было слушать торжественную драматическую бессвязицу, которую нес Лоря. Решено его не возвращать в 9-й корпус, не подвергать более огню, а под благовидным предлогом возвратить поскорее в Россию.

Гассан-паша (дивизионный генерал, ферсак), родственник моего старого приятеля Махмуда (бывшего верховным визирем), был несколько лет в Адмиралтействе, знавал меня и видал неоднократно (хотя я и. не припомню), командовал войсками в Нише, в Алексинаце, затем был послан в Виддин и оттуда в Никополь. Болгары обвиняют его в зверстве. Выражение его - красивый, лицо хитрое, умное, энергическое и зверское. Он нисколько не смутился, не потерял чувства собственного достоинства и отвечал на все вопросы резко, с улыбкою довольно презрительного свойства. Криденер оставил при нем саблю в знак уважения к мужественной обороне, но когда встречные войска по дороге и в особенности болгаре в Систове стали кричать «ура!» при его проезде, то он дико и отважно хватался за саблю, готовый броситься на вызывающих. Лоря перепугался, отнял у него саблю и ссадил его с арабского коня, пересадив сначала на казачью лошадь, а потом в экипаж.

Государь поручил мне переговорить с Гассаном, и юный Максимов служил переводчиком. Я убедился, что он принадлежит к партии старых турок и обвиняет англичан, что они нас друг на друга «натравили». Государь его принял вторично, но я упросил его величество на этот раз сидеть в кресле, а не идти к нему навстречу, что заставило усомниться турка в том, что пред ним стоял царь, а не простой генерал. Гассан не мог скрыть своего удивления, что царь и вся свита его пришли в Болгарию для такого пустого дела, и на замечание государя, что он желает скорейшего мира и возможности возвратить его в Стамбул, ответил: «Мир от вас зависит, вы лучше нашего султана знаете, когда и как его заключить». Гассан ни на минуту не показал робости или унижения. Отправлен 5-го в коляске в Зимницу, а оттуда в Россию, куда высланы и все остальные пленные.

5-го числа по случаю тезоименитства Сергея Александровича и торжества никопольского был церковный парад на крутом холме в походной церкви 12-го корпуса. Служил Никольский с полковым священником и придворными певчими. Вид был величественный, и церемония [104] трогательная. Я был пешком, так как на последнем переходе большой прыжок, сделанный не по росту арабских лошадей, стер несколько холку бедному Ададу.

Мы завтракали вместе с государем у наследника. Ты знаешь, что я жару переношу хорошо, но теперь подчас приходится невтерпеж, в особенности ради дурного примера и беспрестанного питья воды с вином сельтерской и т.п. Все это портит желудки, на что жалуется вся Главная квартира. У меня только язык испортился, и я принял бриони.

Наследник и Владимир Александрович выступили с 3½ дивизиями пехоты и 7 полками кавалерии (дивизия Дризена, бригада из дивизии Манвелова, да казаки), подчиненными графу Воронцову, к Рущуку, куда они должны подойти 8-го. Они все надеются, что турки выйдут из укреплений в чистое поле, чтобы дать себя разбить, Сомневаюсь. Турки первоначально укрепили только восточный фронт, ожидая оттуда нашего подхода. Но со времени движения к Никополю, а, в особенности, высадки в Систове употребили все старания, чтобы усилить западный фронт. Нам достанется Рущук не даром, разве что пособят батареи, устроенные у Журжево и Слободзеи и мотувдие действовать в тыл турецких укреплений, из которых самый важный форт Levant Tabia.

Замечательно, что турки до сих пор не заметили, что огонь наш может бить их в тыл, сюрприз будет неприятный! Корпус Шаховского направлен на Осман-Базар. Ему предстоит едва ли не первому встретиться в поле с турецкими войсками. Гурко уже приближается, по последним известиям, к Казанлыку.

Вечером 5-го государь решил отправить с наследником Сергея Александровича, а при нем ментора - твоего крымского почитателя Арсеньева. Велика решимость царя-отца отправить трех своих сыновей в одно место против турецкой крепости, вооруженной сильною артиллериею. Самоотвержение излишнее. Но наследнику и Сергею Александровичу высказал я откровенно, что Русь больше огорчится, если они из-за турки подстрелены будут, нежели если Георгия не получат. Идти под ядра бесполезно при осаде крепости.

6-го в 5 час. утра великий князь выступил с войсками. Решено, что мы здесь останемся (у сел, Павлова) до 9-го под прикрытием оставленной наследником бригады, а [105] затем, дождавшись подхода головного эшелона - 4-го корпуса, пойдем в Тырнов к Балканам, где и останемся некоторое время до совершенного разъяснения обстоятельств. По всему видно, государю хочется остаться до конца кампании, побыть за Балканами, в Адрианополе, а, может быть, и в Константинополе! Дай-то Бог поскорее, много потеряли временя, в скоро уже осень на дворе.

Сейчас получил твои письма ? 14 и 15 от 29 и 30 июня. Благодарю за милые подробности. Читая ваши грамотки, как бы присутствую на семейном празднике. Хотелось бы посмотреть на садовую хатку. Надеюсь, что содержать будут в порядке. Вижу, что Толстые зажились у вас, и радуюсь, что ты ими довольна. Да сохранит Господь деток наших на радость нашу.

Ты ничего не пишешь о своем здоровье. По сведениям из России, лето везде сырое, холодное, переменное. Очень недоволен я матушкою, которая не так ведет себя в Круподернице, как следовало бы. Надеюсь, что исправится. Все книги (в том числе и Gentz'a), которые были с собою, перечитал и теперь должен довольствоваться лишь газетами и экспедициями Министерства иностранных дел, которые по приказанию государя дают мне на прочтение.

Убедившись окончательно, что ни одна петербургская коляска, ни одна придворная повозка для здешних дорог не годится, и потеряв на двух переходах пропасть лошадей, Главная квартира отсылает сегодня на быках свои экипажи, заменяя их легкими колясками, купленными в Бухаресте, и арбами на быках для тяжестей. Если бы я не спохватился в Плоешти, та же участь постигла бы и мою коляску с тою разницей, что добыть другую отсюда я уже не был бы в состоянии. Жара для моих глаз несравненно лучше ветра и, в особенности, сырости. На затылке у меня почти ничего уже нет, а на лбу и голове совершенно уже чисто.

Предположениями Мельникова касательно Плискова я доволен. Только вы оба все еще мне не объяснили, до какой цифры доходит смета постройки для Липского. Мне эту цену желательно уменьшить.

Больных в войсках наших мало, но есть несколько лихорадочных, тифозных и желудочных. Потеря в Никополе еще не определена с точностью, но полагают до 1200 [106] выбывших из строя. Артиллерия наша действовала превосходно, потеряла много лошадей, но пополнила их из турецких. Криденер получил Георгия 3-й ст., а полковой командир (четвертой) офицерский Георгиевский крест.

Сейчас вернулся из Никополя Михаил Голицын. Великий князь Алексей Александрович уже слетал на паровом катере в Никополь и удостоверился, что мониторы турецкие (они не очень страшны и не первоклассные, но с хорошею артиллериею) могут быть исправлены в течение 3-х недель. Принялись за работу и надеются скоро плавать по Дунаю на них. Войска в возбужденном состоянии. Потери наши менее чувствительные, нежели предполагали: убитых всего 3 офицера (в том числе сын А. П. Озерова) и 280 нижних чинов, остальные 900 чел. ранены. В цитадели - неприступной, и которую по непонятной причине турки не решились защищать, нашли до 700 женщин и детей мусульманских. Вечером после сражения часть турок, в том числе несколько эскадронов с обозом, хотели пройти в Виддин. Их перехватила Кавказская бригада, и один из наших - осетин - вырвал знамя у турецкого знаменосца и его убил. Он получил Георгиевский крест, а говорить с ним никто не мог, когда его прислали сюда вместе с отбитыми знаменами - числом 5.

9-й корпус, оставив один полк (Козловский) в Никополе и уланский Бугский полк на р. Виде к стороне Вид-дина, идет за Балканы на Плевно и Ловчу. Несколько рискованно оставить наш правый фланг почти без прикрытия. Авось, турки в Виддине (их 35 тыс.) не будут предприимчивы.

Ожидаем движения турецкой армии из Шумлы на Николая Николаевича к Тырново. В то же время около 30 батальонов турецких заняли крепкую позицию и за р. Ломом, чтобы поставить наследника при его движении к Рущуку между собою и Дунаем. Надо ожидать сильного сражения у наследника завтра или послезавтра. Оно должно решить, будут ли турки продолжать держаться в поле пред Балканами или же запрутся в Ру-щуке и Шумле, сосредоточив свою полевую армию у Адрианополя.

Государю невтерпеж оставаться на месте, и несмотря на то, что было условлено между ним, Николаем Николаевичем и наследником, он не хочет ожидать здесь войска [107] 4-го корпуса, а решил сейчас перейти завтра на р. [Янтра] к местечку Бела, где мы будем в 20 или 25 верстах от места боя. Опасаюсь, что не удержим государя и что он поскачет на выстрелы, зная, что они направлены против трех любимых сыновей. Вот результат фальшивого положения, в которое поставлена императорская Главная квартира с переходом нашим за Дунай. Авось, Бог увенчает успехом усилия наших бравых солдат и избавит Россию и императорскую фамилию от несчастья.

По всему видно, турки не выдерживают нашего решительного натиска в бою и боятся русского штыка и могучего «ура!». Пока идет пушечная и ружейная стрельба, они, стреляя метко из своего превосходного оружия, имеют преимущество над нашими войсками. Но как только раздается «ура!» и ринутся наши, так ряды турок слабеют и редко выдерживают штыковой натиск.

Посылаю тебе мою мнимую биографию, напечатанную в Вене в журнале «Danube», всегда на меня яростно нападавшем (редактор поляк, преданный грекам). Ты увидишь, какую тебе приписывают роль в моей политической деятельности. Вернее, если бы сказали, что ты - моя душа, моя нравственная сила, мой ангел-хранитель земной и что без тебя я, пожалуй, обращусь в тряпку. В депешах же и в дипломатической стряпне ты неповинна, хотя и зачастую была моим секретарем, это верно.

Целую ручки у матушки. Мой привет Екатерине Матвеевне. Обнимаю тебя, моя ненаглядная, и милейших деток тысячекратно. Благословляю вас. Мой поклон Нидман, Пелагее Алексеевне и Соколову.

Из Белы - когда Николай Николаевич признает возможным - перейдем в Тырнов. Кавказские дела все портят. Сегодня был такой ветер ночью, что не давал спать - рвало палатку. Беда на биваке иметь такой чуткий сон, как я. Твой любящий муженек Николай.

Я завтра дежурным, как нарочно для похода. Начальнику артиллерии также послан офицерский Георгиевский крест и по 4 солдатских креста на роту, штурмовавших укрепления. С наградами этими послан молодой Голицын (Миша). Видно, письмо жены Лори и его болезнь нервная тронули государя. Его отправляют в Петербург и Москву со знаменами, только что доставленными из Никополя. Горяинов говорит: «Нужно же в сорочке родиться, и даром прослывет за героя в России, тогда как здесь [108] плакал на срам всей Главной квартире». Ainsi s'écrit 1'histoire!*. Я успокоил Горяинова, сказав, что радуюсь за жену и отца Лори.

? 17

9 июля. Бивак на р. Янтре в с. Бела

Фельдъегерь, вчера прибывший в Главную квартиру, доставил мне письмо из Петербурга, но увы, ни строчки от тебя, моя бесценная жинка. На упреки мои фельдъегерь, мой старый знакомый, отвечал: «Душевно желал доставить вам письмо и два раза спрашивал жандарма Руденко, ответившего мне, что не получал письма из деревни». Зная, что пишешь исправно, заключаю, что вы хорошенько не знали дней проезда чрез Казатин фельдъегерей (таким образом лишь можно объяснить, что то приезжают они без писем, то доставляют два, а однажды даже три письма разом) и что доставка писем из деревни до станции не хорошо устроена. Чем дальше мы уедем в глубь Болгарии, тем важнее для меня получение твоих милых строчек. Ты знаешь мое благоразумение и покорность воле божией, а потому уверена, что я беспокоиться и волноваться не буду, но все-таки желательно не лишать меня этого утешения. Снеситесь с Руденко для точного определения дней проезда курьеров, и лучше высылать про запас за день, чем опаздывать. Хотя это идет вразрез с закоренелыми обычаями добрейшей матушки, любящей останавливать почту для запаздывающих писем, но ввиду того, что поезда остановить нельзя и что я далеко, надеюсь, что и она согласится написать заблаговременно, а не в последнюю минуту?!

8-го, вчера, как ты знаешь из предыдущего письма, я был дежурным. Ночью перед тем снова поднялся вихрь, сделалось сыро и холодно. Я прозяб в палатке и не мог почти спать от лая собак, шума и возни бивачной, усилившихся от предстоявшего в 4 часа выступления. Неприятное было ощущение вставать, менять белье и умываться в полумраке и сырости. Стариной тряхнул бухарской! В 5-м часу я уже был совершенно готов. Войска и [109] обозы выступали. Мой был всех исправнее и явился ранее всех на сборное место. Дмитрий путешествует «комфортабельно» в коляске вслед за царским легким обозом и прибывает на бивак часом (и более) ранее фургона, в котором сидит Иван, зачисленного в тяжелый обоз Главной квартиры. Дмитрий и Иван здоровы. Может успокоиться Елена - кашель у мужа почти прошел. Когда холодно, я его упорно приглашаю лечь со мной в палатку, но он еще более упорно отказывается, предпочитая ночевать в фургонной палатке вместе с Иваном.

Хотя обоз императорской Главной квартиры наполовину облегчили, беспорядок и суматоха невообразимые как при снятии с бивака, так и при постановке на ночлег. Гоф-фурьеру переехали чрез обе ноги крытым фургоном - остался цел. Другую повозку лошади подхватили, причем пристяжная разнесла лицо одному из конюхов и др.

В 6 час. государь сел на коня, и мы тронулись с главными силами бригады пехотной, оставленной для прикрытия императорской Главной квартиры. Составили накануне подробную диспозицию и расписали, где мы должны были идти, в каком месте должны были следовать легкий и тяжелый наши обозы, но я, зная государя, вперед говорил, что он бросит прикрытие и, пожалуй, опередит авангард. Так и случилось. Поздоровавшись с войсками, государь пошел полным шагом на высоты, и мы скоро перестали слышать веселые солдатские песни, под которые маршируют наши бравые пехотинцы.

Свита должна была постоянно подгонять рысцою своих лошадей, один Адад шел за хвостом царской лошади или сбоку по извивающейся в полгоры тропинке! Я сдерживал кроткого и бодрого коня своего, которого нельзя не полюбить за его походные качества. Дорога была пустынная, одна лишь деревня болгарская - Рулич - лежит по пути. Карты и наши, и австрийские врут. В деревне турецкие дома, как и по всему пути, были пусты, жители-мусульмане, убежденные, что мы их будем резать, как они резали болгар в прошлом году, бежали тотчас по занятии нами Систово. Пройдя верст 13 или 14, мы дошли до лесистого холма вправо от дороги и слезли с лошадей для привала под деревьями, окаймляющими ручей, протекавший между дорогою и холмом. [110] Государю [дали] бурку, он сел, прислонившись спиной к дереву, и стал рассматривать карты. Мы все разместились вокруг - кто стоял, кто сел под деревьями, кто лег на траву. Я занялся своими конями, не зевающими на привалах и принимающимися тотчас же за траву. Я помог Христо напоить их перед тем, как снова сесть на коня. Адад и Али так сжились, что не могут обойтись один без другого и принимаются ржать и топать копытами, как только удалишь одного от другого. Пока мы наслаждались кейфом (отличный сюжет картины), прискакали два адъютанта главнокомандующего - Попов и Орлов. Первый привез ключ Никополя и объяснил последние распоряжения главнокомандующего. Криденер отправлен атаковать Плевно, куда ушла бригада из Никополя и куда, как я опасаюсь, идут войска турецкие из Виддина. Николай Николаевич предполагал (ошибочно, по моему мнению), что заманит Абдул-Керима в открытый бой пред осадою Рущука, и движением своим по ту сторону Балкан растянул непомерно (для действия во фланг наступающим из Разграда туркам) свои войска. Владимир Александрович стоит против Рущука левым флангом к Дунаю, правым - лицом к Лому. Наследник с 1½ дивизиею пехотной и кавалериею Воронцова. Шаховской направлен к Осман-Базару, а все пустое пространство - в 40 верст и более - наблюдается лишь кавалериею. За этим пространством в центре расположили императорскую Главную квартиру с бригадою пехоты в Беле, так что мы чуть не на аванпостах будем находиться. Если бы турки были предприимчивы, они нагрянули бы на правую оконечность корпуса наследника и повалили бы на Белу. Они могли бы обратить императорскую Главную квартиру в отступление (даже поспешное), прижать великого князя Владимира и наследника к Дунаю тылом и разрезать русскую армию на две части.

Орлов привез известие о молодецкой экспедиции казачьего отряда под начальством полковника Жеребкова (две сотни донских, два орудия и эскадрон лейб-гвардии казачьего полка), прошедшего в один день из Тырнова в Сельви до Ловчи (около 100 верст). С 10 час. бились они до вечера сначала с башибузуками (до 2 тыс.), а потом и с пехотою. 30 верст шли они таким образом с боем и взяли одну за другой на «ура» три позиции, которые защищала пехота (низам). Казаки явили чудеса отваги и [111] предприимчивости. Лошадей у них убито и ранено много, но людей всего три ранено. Раз их спешили, чтобы штурмовать местные высоты. От жары и усталости люди изнемогли и просили Жеребкова дозволить им штурмовать холмы, на которых засела пехота, на конях, обязуясь взять позицию. Они слово сдержали и перекололи в кустах много турок. Такой был наведен панический страх стремительными атаками, что когда пришлось в 9-м часу вечера брать гору перед г. Ловчи (последняя остановка турок), достаточно [было] ротмистру Мурадову с 6-ю казаками вскакать на вершину горы сзади турецкого расположения (на фланге) и крикнуть «ура!», повторенное взбиравшимися с трудом казаками сзади, чтобы турки побежали. Их преследовали выстрелами из двух орудий, вскакавших на гору. Люди и лошади стали - не могли двинуться. В Ловче их угощали, как везде, теплым молоком, вином, баранами, жареными гусями и пр. Болгар вооружили найденным у мусульман оружием и составили временное управление из выборных болгар.

Около 10 час. мы подошли к прекрасному каменному мосту. Последние 10 верст шли мы по прекрасному и широкому шоссе, построенному Мидхадом из Рущука в Тырнов в одну сторону и в Софию в другую, на р. Янтре. На другой стороне селение, на левом берегу вправо от дороги каменная хана (постоялый двор), где у нас устроена полевая телеграфическая станция (полевой русский телеграф уже действует на всем протяжении от Зимницы через Систов в Павлов икс. Бела в одну сторону, а в Тырнов - в другую) и где мы нашли несколько кавалерийских офицеров раненных (большей частью Лубенского гусарского полка). Государь поздоровался с людьми телеграфного парка, стоявшего биваком у хана, и слез с лошади, чтобы навестить раненых. У одного из них была отрублена рука взмахом черкесской сабли. Тут находился командир 1-го эскадрона гусарского Брандт со своими двумя племянниками, служившими в том же эскадроне и также раненными. Замечательно, что они все не могли толком объяснить, в каком именно деле и где ранены. Мы могли понять лишь, что они дрались с черкесами в одной из ежедневных схваток при производстве рекогносцировок. Досадно, что, несмотря на частые встречи с черкесами, еще ни одного из них не схватили живым. Войска наши возмущены зверствами, совершаемыми ими над [112] нашими убитыми и ранеными, всех обезглавливают, отрезают уши, носы и пр.

Тыльная часть (то есть та, что сзади наших войск боевых) у нас очень плохо организована. Оказалось, что раненые брошены в ханы без доктора, ухода и даже пищи. Если бы мы сюда не попали, им пришлось немало бы страдать, пока довезли бы их до сел. Павлово, где госпиталь Красного Креста.

Пока государь слезал с лошади, казак донской дернул меня за фалду, сказав: «Ваше превосходительство, кому передать телеграмму государю императору?». Ты знаешь, как часто случалось, что какое-то внутреннее впечатление при получении телеграмм заставляет меня отгадывать содержание. И тут я тотчас почувствовал, что весть добрая и что мы перешли Балканы. Но так как я пренебрегаю подслуживаться и, по заведенному порядку, все телеграммы подаются генералу Щеглову, который расписывается и передает их по принадлежности, я отыскал сего государственного мужа и приказал казаку принять от него расписку, которую он от меня требовал. Как только Щеглов поднес телеграмму и государь прочитал, лицо его просияло, и он прочитал нам вслух, окруженный ранеными, известие, что 5 июля Гурко овладел с боя Казанлыком и занял дер. Шибку и что 7-го укрепленная позиция в дефиле, сильно занятая турками и атакованная с севера и юга, ими покинута, причем брошены пушки, знамена и лагерь. Я первый крикнул вместе с государем «ура!», подхваченное свитою, ранеными, казаками и телеграфистами. Прекрасная минута и чудная обстановка. В группе восторженных выделялись три фигуры с разными оттенками равнодушия, неудовольствия и даже злобы скрытой - Вердер, Бертолсгейм и Веллеслей.

Замечательно, что на моем дежурстве государь получил весть о переходе Дуная, о занятии Тырново и, наконец, о занятии Шибки и Казанлыка! Je porte bonheur - pourvu que ceta dure? On n'a pas 1'air de le remarquer*.

Мы сели на коней. За мостом ожидало нас все наличное болгарское духовенство (между прочим, 80-летний старик-священник) с несколькими вооруженными нами [113] уже болгарами. Государь, не слезая с лошади, поцеловал крест и Евангелие. Болгары кричали: «живит царь Александр!», и процессия тронулась. Перед государем шло духовенство и несли белую хоругвь, на которой было написано крупным буквами «Александр - освободитель». При входе в селение справа стоял лагерем саперный батальон, отправляющийся в Рущук, а влево - наш авангард, который мы догнали. Государь крикнул солдатикам, что мы перешли Балканы. Загремело «ура!», и шапки вверх полетели. Оригинальная торжественная картина! Раздался звук колокола у церкви, и мы туда направились. Церковь убогая, низенькая, темная. Священник отслужил нечто вроде молебна, причем поминал нашего господаря царя Александра императора, наследника, весь царский дом, русское православное воинство и пр.

Учитель школьный стал на кафедру и выразил в изрядной речи благодарность и надежду в будущем болгарского народа. Государь, не дождавшись конца, вышел и направился верхом чрез селение в отведенный ему покинутый турецкий дом, принадлежащий Мегмед-бею, богатому помещику. Мегмед-бей вел себя хорошо и защитил болгар от черкесов в прошлом году. Он хотел бежать, как только узнал о переправе в Систове, но болгары уговорили остаться. Когда же подошли войска наши - не вытерпел и последовал примеру всего турецкого населения, бегущего в Шумлу и за Балканы. Государю разбили палатку на внутреннем дворике, равно как и Адлербергу, Милютину и Суворову. Остальных разместили в комнатах дома (стекла выбиты, и все расхищено). Столовую палатку разбили на первом дворе. Экипажи, люди, лошади, конвой разместили по соседству. Свита разбрелась по домам - турецким и болгарским. Христе нашел мне в 100 шагах от государя дом зажиточного болгарина-крестьянина. Вычистил комнату, поставил мою кровать и стол, и я поместился довольно порядочно. Верховых моих поставил в темную конюшню, ограждающую их от мух и дозволяющую Ададу «сновать», по выражению Христо. Дмитрия и Ивана поместили в соседней комнате и на балконе, который мне служит отчасти гостиной. Лошади и экипажи на дворе под глазами. Корм нашли, вода хорошая, чего же больше? [114]

Мы находим Белу комфортабельным помещением после всего изведанного. Опасаемся лишь блох, клопов и т.д. Для удовлетворения любопытства добрейшей матушки объясню вам вкратце движения отрядов Гурко и князя Святополк-Мирского для овладения Балканами.

Вы припомните, что 25-го овладели Тырновом. 30-го туда прибыл с 9-ю дивизиею (Святополк-Мирского) главнокомандующий, а Гурко двинулся к балканскому проходу Хан-Кёй (долиною Калифасы). 2-го он овладел Хан-Кёй с боя и повернул направо на Казанлык, послав лишь казачий отряд в Иени-Загру для прервания телеграфного сообщения Шумлы с Адрианополем на Ямбольской железной дороге. Со 2-го по 5-е происходили ежедневно битвы между отрядом Гурко и турками. Наконец, 5-го овладели с боя Казанлыком (причем Евгений Максимилианович контужен в руку) и заняли дер. Шибку у подошв Балкан. 5-го числа атаковали с фронта от Габрова укрепленную турецкую позицию в дефиле Шибки (князь Святополк-Мирский), но были отбиты с уроном значительным. Силы наши были недостаточны (Орловский полк пехотный и казаки), у турок около 14 батальонов и сильные укрепления. Святополку послали подкрепление (большая ошибка главнокомандующего, отправили для взятия с фронта заранее укрепленной турками позиции один лишь пехотный полк, отделивший еще от себя несколько рот в Троянов проход), но, между прочим, узнав о занятии Казанлыка и Шибки, атаковали 7-го снова. На этот раз турки (в том числе египтяне), убедившись, что с тыла идут также русские и что при промедлении все защитники Шибки будут взяты, бежали к западу, бросив три знамени, лагерь, обозы и склады. Теперь 9-я дивизия заняла все три прохода прочным образом, а один полк и Сливно. Главнокомандующий готовится идти с 8-м корпусом и отрядом Гурко за Балканы. Но мне кажется при настоящих обстоятельствах движение это неосторожным. Мы имели дело с малыми, отдельными отрядами турок. Главные их силы невредимы и сосредоточены в Шумле, Разграде и Осман-Базаре, тогда как мы разбросались. Нигде у нас нет резерва, и государь с бригадою пехоты стоит почти на аванпостах в средине пустого пространства (верст с 50 до 60), разделяющего войска тырновские (Николай Николаевич) от войск наследника. Турецкому главнокомандующему стоило бы [115] только начать решительное наступление по направлению к Беле, и он может отбросить государя к Систову, припереть наследника к Дунаю, отрезать Николаю Николаевичу сообщения и раздвоить нашу армию, поставив в самое критическое положение. Николаю Николаевичу надо бы наступать на Осман-Базар и принудить турецкую армию принять бой, разбить ее, и тогда он смело может идти за Балканы. Пока фланги не обеспечены и армия турецкая цела, движение наше может быть пагубно и не представляется серьезным! Вообще молодечество, развившееся в армии, ведет к частным подвигам, к бесцельной и страшной трате людей, к бессвязности в общих действиях.

9-го было гораздо свежее в воздухе, ибо всю ночь шел дождь и было холодно. Мы отлично спали и не продрогли под крышей. Все жалуются на клопов, но у меня такая чистая комната (хотя и бумага в окне вместо стекла), что ничего подобного нет. Зато я поместился почти на выезде деревни дальше всех от императорской Главной квартиры и живу себе, как в деревне. Чудное утро. Мысленно переношусь в наш край, в Круподерницы. Бела расположена на ручье в овраге, но и раскинулась по холмам. Такие же мазанки белые, как наши малороссийские, ныряющие из волн зелени садов и фруктовых деревьев, окружающих каждую хату. Такие же плетни отделяют дворы, и столько же хмеля навалено на этих последних. Поросята везде снуют, Катя была бы довольна?! Только вместо соломенных крыш - черепичные.

Народ и одеждою, и походкою, и приемами, и ухватками, и речью напоминает хохлов. В прежнее время мне было бы все равно, а теперь и болгарское селение кажется как-то особенно милым потому только, что походит на обстановку милых сердцу! Даже Христо и тот сказал мне сегодня: «Точно наше Погребище», а когда я спросил, почему не сравнивает с Круподерницами, он отвечал, ухмыляясь: «Круподерницы лучше!» Болгары чуть на меня не молятся, и когда я сижу на своем балконе, приходят со всех сторон на меня посмотреть, издали ухмыляются и говорят моим людям: «Он был нашим заступником, он войско для нас привел(!), мы его царем у себя выберем и будем просить у императора Александра!». У других зато корма для лошадей нет, тогда как у меня всегда вдоволь (правда, за деньги). [116]

Служили в столовой палатке молебен по случаю балканского перехода, а после завтрака государь отправился со всеми нами верхом, объехал позиции и биваки, занятые главными силами с авангардом бригады, охраняющей нас и Белу. Подумаешь - точно на маневрах, и долго ли здесь до беды.

Дали знать (болгары), что в 8-ми верстах от нашего бивака 200 башибузуков, собирающихся напасть ночью. Послали на разведку сотню терских казаков (конвоя) и роту гвардейцев. Оказалось, как я и ожидал, что пустой слух. У страха глаза велики! Отряд обошел 30 верст и наткнулся лишь на несколько десятков частью вооруженных жителей-мусульман, скрывающихся в соседнем великолепном старинном дубовом лесу со скотом и пожитками. Деревни по пути брошены (мусульманские), и караулят их 2-3 собаки. Великолепная жатва стоит на корню. Les jours se suivent, mais ne se ressemblent pas*.

Получаю плачевное известие, что 7-го вечером 1-я бригада 5-й дивизии Шильдер-Шульднера со стороны Никополя, а из Булгарени - Костромской полк подошли к Плевно (где был прежде уже казачий разъезд, вышедший из города), наткнулись на значительные силы, потеряли много (бригада совершенно расстроена, и оба полковых командира убиты), и должны были отступить врозь по тем дорогам, по которым пришли. Главнокомандующий направил туда самого Криденера из Никополя, головную бригаду 4-го корпуса из Зимницы и бригаду пехоты с двумя кавалерийскими полками из Тырнова, из корпуса Шаховского. Надо полагать, что в Плевну направилась часть Виддинского корпуса, если не весь, но что войска наши совладают. Жаль потери и нравственного впечатления. Причины неудачи, по всей вероятности, самоуверенность и неосмотрительность при подходе к городу. Вечером за чаем приехал курьер от Циммермана (Гершельман) с известием, что линия железной дороги Черноводы-Кюстенджи в наших руках, турки бежали с укрепленной позиции в Меджидие к Силистрии. Циммерман очень доволен Юзефовичем и Белоцерковцевым, управляющими занятым нами краем. Некрасовцы{30} оказывают нам великие услуги. Не то было в 1828, 1829 годах [117] и в 1854 году. Кто обратил их на путь истинный, разбудил в них племенное чувство, пригрел и приблизил к нам? Toute modestie à part* могу сказать, что я сослужил эту службу России, действуя систематически в том смысле на заблудших овец в течение 12 лет. Никто и не вспомнит и не заметит трудового результата, спасибо мне не скажет, но дело само за себя говорит, и моя совесть меня удовлетворит.

То же самое можно сказать и о болгарах. Старик Суворов заметил намедни, что никогда в прежние войны они пальцем не шевелили, чтобы нам помочь, и стакана воды не давали. Теперь иное. Откуда подъем народного духа, самосознания, убеждения в Солидарности с нами, желание избавиться от турок и идти с нами? Медленная, черная работа продолжалась долго. Экзархат послужил к объединению болгар и сознанию их славянства. Тяжелая борьба, мною выдержанная из-за них с турками, европейцами и греками, приносит плоды. Если их поведут разумно, то окончательные плоды могут быть хороши. Опасаюсь, что события у нас{31} собьют болгар с пути, мною им указанного. Уже и теперь проявляются безобразия своевольства. Первые эшелоны войск наших встречаются везде как избавители. С каждым новым эшелоном болгары заметно охлаждаются: у них отнимают коров, волов, птицу, продукты (недавно казак отрубил в Систове руку болгарину, защищавшему своего вола), врываются в дома, ухаживают за дочками и женами и т.п. Болгары жалуются, расправы не находят. Того и смотри, будут молить Бога, чтобы поскорее избавил от избавителей. Дело Черкасского предупредить произвол, но он распоряжается бюрократически и везде запаздывает живым делом. Совсем поставил себя в другие отношения.

10 июля

Отец Никольский служил обедню в болгарской церкви. Первая обедня русская при русском императоре на почве болгарской, очищенной от турок! Мы возвращаем наш долг родине просветителей Кирилла и Мефодия! [118]

Прибыли курьеры со всех сторон: от наследника, с Кавказа и от Николая Николаевича - великий князь Николай Николаевич младший, Струков и пр. Говорят, что турки не хотят принимать ожидавшейся на р. Ломе битвы и ушли из Ходинея* к Рущуку, где около 40 тыс. войска лагерем. Наследник готовится приступить к обложению крепости. Дело нелегкое. Посланные от главнокомандующего привезли знамена и подробное донесение о занятии балканских проходов. Церетелев уцелел и был везде. Не понимаю, как Гурко дал себя дважды надуть туркам: 6-го выслали из Шибки они белый флаг и парламентера навстречу наступавшим с юга 13-му и 15-му стрелковым батальонам, и когда наши, поверив, что сдаются турки, подошли, встретили их общим залпом, положившем на месте 142 лучших стрелка. Ты можешь себе представить негодование наших, усилившееся еще более, когда 7-го, удостоверившись, что у всех раненых и убитых наших (батальоны отступили) были отрезаны руки, носы, уши, а у других головы. 7-го комедия с парламентерским флагом возобновилась, и пока шли переговоры, турки удрали с горы. Теперь движение вперед Гурко приостановлено. Дадут кавалерии отдохнуть и подтянут войска, слишком растянувшиеся. Чрез две недели, полагаю, возобновится решительное наступление на Адрианополь.

Вчера мне пришлось много возиться по приказанию государя как с Веллеслеем, так и с нашим приятелем Гикою. Англичанину и австрийцу я должен был объяснить всю мерзость поведения турок, ожесточение, которое они неминуемо возбудят в наших войсках и пр. Wellesley убедил я (сам диктовал) послать телеграмму в этом смысле Derby, а для подкрепления в Англии партии мира (Салисбюри) было добавлено, что английский агент нашел государя и меня в прежнем миролюбивом расположении, что, не делая предложений (suitables)** о мире, турки принудят нас вопреки желанию государя дойти до Константинополя и стать на высотах, командующих Босфором, но что Англия имеет одно лишь средство в своих руках предупредить это событие - принудить турок [119] просить у нас непосредственно мира, сделав такие предложения, которые общественное у нас мнение допустило бы принять. Я передал при этом Веллеслею, что мусульмане просят у наших отрядных начальников оставлять по 2 казака в деревне для охранения от болгар, их убивающих. Это обстоятельство служит лучшим доказательством, что без занятия Болгарии русскими войсками обойтись нельзя на первое время.

Гике пришлось выговаривать за бездействие румын и понудить их взять у нас в Никополе для препровождения в Россию 5 тыс. пленных турок и перейти чрез Дунай в Никополь для занятия этого пункта и освобождения корпуса Криденера, ныне ослабленного. Долго спорил я с Гикою, чтобы доказать необходимость быстрого перехода в Никополь румын, и заставил его отправить телеграмму князю Карлу, а самому отправиться в Главную квартиру Румынской армии. Посмотрим, что выйдет.

Сейчас фельдъегерь доставил мне милейшие письма ваши, бесподобная жинка моя и добрейшая матушка, от 5 июля. Очень жалею, что письма мои производят на Катю неприятные впечатления. Пишу все, что попадается под перо без разбора, не переписывая и не имея даже возможности 5 минут после дать себе отчет в том, что попало в мой дневник. Это служит ручательством и должно бы успокаивать относительно того, что все, до меня касающееся и меня интересующее, будет вам известно.

Сюда явился Теплов. Иванов Адриан будет переводчиком при государе.

Целую ваши ручки. Обнимаю бесценную подругу и милых деток тысячекратно. Благодарю их за грамотки. Леля написал лучше на этот раз. Мой привет всем сожителям вашим. Благословляю деток.

Твой любящий муженек и неизменный друг Николай.

? 18

12-13 июля. Бивак на р. Янтре в с. Бела

Не успел я с прошлым фельдъегерем ответить подробно на ваши милые грамотки, ненаглядная жинка моя. Они доставлены были вечером за 2 часа до отправления фельдъегеря, и притом мне совестно обременять вас слишком длинными письмами. [120]

Мика отлично переписала «Отношение Общества попечения о бедных». С удовольствием соглашаюсь быть членом, пусть Мельников вносит за меня по 1 руб. в месяц. Катя премилое письмо прислала. Жду обещанного продолжения. Какие деньги поехал вносить Мельников за Немиринцы? Говорят, что Ону купил имение (6 тыс. десятин) в Киевской или Подольской губ. Правда ли? Прошу сообщить Решетилову, что Веселовский, продающий имение Россошь Валевской, обратился ко мне письменно с безобразным предложением заплатить 600 тыс. руб. за 5 тыс. десятин. Таких цен не признаю и не даю. Пусть Решетилов известит Валевского, что немыслима для меня покупка этого имения при подобных условиях. Сведения Пульева нам не нужны.

Балканы наши, и мы занимаем твердо три прохода, совершенно достаточные для армии нашей.

Полагаю, что сад Павловки полезен, но не приятен. Ни ты, ни Анна Матвеевна не сказали бы спасибо, если бы я срубил в Круподерницах все красивые деревья.

По сведениям, полученным от наших послов (преимущественно от Шувалова), Англия скоро не удовольствуется посылкою флота к Безику, советами военными туркам и подкупом курдов против нас. Дизраэли с королевою вместе стараются возбудить против нас общественное мнение в Англии и приготовить 20 тыс. десанта. Если кампания затянется, то нас не пустят в Константинополь. А дела не идут здесь так быстро, как следовало бы, как можно бы и как мне хотелось бы!

9 июля великий князь Владимир Александрович лично произвел рекогносцировку близ Рущука и был под выстрелами. 10-го производились большие кавалерийские рекогносцировки (главная - графом Воронцовым, командующим кавалериею у наследника). 9-я казачья сотня уничтожила телеграфную линию между Рущуком и Шумлою, испортила железную дорогу и взорвала мост.

Теплев здесь чуть с голоду не умирал. Он составил прекрасную статистическую карту Болгарии и желал бы, представив ее государю, получить камер-юнкера.

Болгары продолжают, несмотря на все мои старания, обращаться лично ко мне по всем предметам, в особенности же с жалобами на войска. Полуботко также здесь при Гамбургере, похудел. [121]

По ходу здешних дел едва ли первоначальный расчет мой (основанный на том, как я бы действовал, если бы распоряжался армиею) едва ли оправдается. Мир не состоится, пожалуй, к 30 августа, как я предполагал.

Андраши (как ты знаешь, это было постоянное мнение его) фальшивит с нами и поддерживает надежду в Англии, что вместе с нею соединится для противодействия нам. Такое двуличие вредно уже потому, что оно ободрит Дизраэли идти далее вперед по пути, который может привести Англию к непосредственному столкновению с нами. Честнее было прямо высказаться и не раздувать недоумений, которые ни к чему хорошему привести не могут. Вся беда в том, что мы не взяли ни Карса, ни Эрзерума. В последней крепости не было достаточно артиллерии при первоначальном движении Лорис-Меликова и Тергукасова, Теперь, к 1 июля доставлено туда 80 крупповских орудий большого калибра. Наши неудачи, потери и поспешное отступление нанесли нам громадный нравственный ущерб и подняли турок.

Теперь получены подробности неудавшегося дела при Плевне 9-го корпуса. Оказывается, что Кавказская казачья бригада (которую взяли у Скобелева и дали Тутолмину, бывшему наставнику великого князя) прошла (7 июля) благополучно чрез Плевно, снова обезоружила жителей-мусульман, но не озаботилась, как следовало, осмотром Виддинской дороги, по которой двигалась большая часть Виддинского корпуса, шедшая на соединение с Шумлою. 1-я бригада дивизии Шильдера-Шульднера, ничего не подозревая, подошла к городу, но вдруг встречена была (местность около города крайне закрытая, овражистая) залпами засевшей за закрытиями турецкой пехоты. Наши, вместо того, чтобы выдвинуть три батареи, у них находившиеся, бросились в штыки под влиянием молодечества, чересчур развившегося в наших войсках, и недавней победы в Никополе. Первоначально выбили турок, но к ним подоспели свежие войска, и несчастный город переходил из рук в руки. Кончилось тем, что взялись за артиллерию, но уже было поздно. В бригаде выбыла треть людей (1700) и 70 офицеров! Три орудия были подбиты. Бригада отступила в порядке, увезя орудия, но пожертвовав многими ранеными, которых турки несомненно перережут. Бригада расстроена, и теперь ее надо пополнять и снова устроить. Вот результаты [122] плачевной неосмотрительности и неосторожности. Это несчастное дело повлияло на общий ход дела. Мы приостановили движение (войска двинуты на Плевно с разных сторон) к Адрианополю на две недели, пока сосредоточится достаточная масса войска; дорога в дефиле разрабатывается. Государь перейдет с нами в Тырнов дня через два и, по всему видно, останется с штабом Действующей армии до конца кампании. Беда та, что турки пока укрепляют Адрианополь и подступы к Константинополю. Труднее будет наступление и потребует больших жертв.

Церетелев получил еще Георгиевский крест (солдатский золотой). Наш Христо был в деле у Шибки, много помогал и также получит крест.

Прибалканские болгары вели себя отлично, помогали нашим войскам всячески, выставили 3 тыс. чел. для разработки дороги, женщины убирали раненых и ходили за ними. В Габрове устроили - частными пожертвованиями и с личным уходом жен знатнейших и первых людей города - больницу на 200 чел. Это не то, что румыны, которые отказались в Турну (против Никополя) не только взять пленных турок под свой караул, но даже лечить и призреть раненых наших. Доктора румынские пальцем не пошевелили, и страданий было много, потому что госпиталь военный не поспевал, а Красного Креста, по нераспорядительности Черкасского и Paul Tolstoy, не было близ поля сражения.

Воронцов с кавалериею прошел между Разградом и Рущуком, нигде не встретил никого, кроме башибузуков, и подошел на 5 верст к Рущуку, где войска стали в ружье. Обложить и осаждать город, пока стоит турецкая армия в Шумле, трудно. Напрасно поручено щекотливое дело это наследнику. Лучше было самому главнокомандующему быть на левом фланге. 13-е назначено для общей атаки на Плевно. Дай Бог счастья нашим войскам, а то дело затягивается и принимает не совсем благоприятный оборот ради разбросанности войск и недостатка их для наступления на Адрианополь. Дело в том, что при нынешнем распределении сил против Рущука два армейских корпуса, против Разграда и Осман-Базара - одна кавалерийская и одна пехотная дивизия. Корпус Циммермана действует совершенно отдельно в Добрудже и в счет не входит. 9-й корпус занят на правом фланге. На Дунае в Румынии оставлена дивизия. На Плевно направлена [123] часть 11-го корпуса и бригада 4-го. Одна бригада пехотная стоит с нами в Беле для охранения переправы на Янтре. Остается в непосредственном распоряжении главнокомандующего лишь 8-й корпус, стрелковая бригада, 6 полков кавалерии и болгарские дружины. Если бы Николаю Николаевичу двинуться далее, то пришлось бы лишь с полутора дивизией пехоты и кавалериею Гурко, что слишком рискованно, тем более, что турки стянули войска из Албании и Герцеговины в Адрианополь (остальных войск Николая Николаевича едва хватит для охранения балканских проходов и для ограждения со стороны Софии от турецких войск). Если удастся уничтожить плевненский отряд, разбить шумлинские войска, выманив их в чистое поле и, наконец, взять Рущук, тогда главнокомандующий может двинуться с 60 тыс. войска к Адрианополю. Следовало бы ему иметь под рукою, по крайней мере, еще целый корпус, тогда дело пошло бы быстрее. В этом виноват Милютин, который никак не хотел прибавить войска и в Дунайскую армию, и в Кавказскую. Если бы войска было достаточно, меньше бы потеряли людей, времени и денег.

Ты можешь себе представить, как все это мне тяжело, как все во мне перекипает. Не думаю я уже взять Константинополь, что так возможно было вначале, и молю Бога, чтобы мы с честью выбрались бы как-нибудь из этой каши. Я был лучшего мнения о распорядительности Николая Николаевича и, в особенности, Непокойчицкого! Мне неловко соваться и навязываться, но, право, если бы чаще со мной советовались и меня слушались - лучше было бы!

В императорской Главной квартире безусловно скучно, и жизнь самая однообразная. Если бы я не жил мысленно с вами, мне бесценные и близкие сердцу, то стал бы тосковать от пустоты и безделья. Ни на минуту облик твой, моя ненаглядная жинка, родителей, матушки и деток наших не покидает меня, и я себе часто говорю, что, отслужив верою и правдою среди самых тяжких испытаний государю и отечеству, я имею полное право по окончании похода, в котором я не мог отказаться принять участие, откланяться и жить с семейством для себя. Опасаюсь, что меня захотят снова погрузить в тину Восточного вопроса, тем более, что едва ли мы успеем и сможем на этот раз дойти до конца. [124]

На голове у меня уже красных пятен нет, на затылке едва заметны следы подсохших головок. А глаза в наилучшем состоянии, несмотря на все физические неудобства обстановки и на то, что я пью вино (с водою), чтобы избегнуть употребления разновкусной воды.

Государь ездил 12-го в коляске с военным министром (имея за собою другую коляску с Адлербергом, Струковым и дежурным флигель-адъютантом) под прикрытием конвоя (две сотни сменялись на полдороге) в Главную квартиру наследника, расположенную в 18 верстах в Обрештнике. Отправившись в 10 час. утра, его величество уже прибыл назад в 4 часа. Все повесили носы в Главной квартире наследника, удостоверившись ныне в справедливости того, что я говорил три недели тому назад, то есть, что нельзя приступать к пустому обложению Рущука, пока турецкая армия может напасть в тыл обсервационных войск (из Разграда и Шумлы), приперев их к Дунаю далеко от нашей переправы. Надо прежде всего разбить или оттеснить главные силы турецкой армии.

Ночью с 11-го на 12-е, когда уже думали приступить к обложению, турецкие аванпосты перешли в наступление и оттеснили наших до Лома. Вероятно, турки хотят исправить попорченную нашей кавалерией железную дорогу и отдалить несколько надоевшую им кавалерию нашу. Поездка государя была неосторожна, но еще более неблагоразумна была прогулка послеобеденная: пойдя со мною пешком по деревне, государь сел в подъехавшую коляску с Суворовым и в сопровождении 6 казаков отправился за линию пехотных аванпостов наших версты на 3 в ущелье. Походил в ущелье пешком и вернулся уже, когда стало темнеть. Я выговаривал Суворову неосторожность, и когда тот привел в оправдание, что по той дороге возвращались сельчане с работ, я заметил ему, что тем хуже, ибо заметив направление прогулки государя, могли проболтаться пред турецкими шпионами, которых много, и тогда стоит лишь поставить в засаду несколько черкес, чтобы наделать хлопот и бед.

Наши моряки продолжают отличаться. Дубасов на несчастном румынском пароходе встретился у Силистрии с двумя турецкими мониторами, не задумываясь, вступил в бой с одним из них, чуть было не потопил, заставил экипаж бежать на берег и овладел бы судном, если бы не подоспел второй монитор. Знакомая нам «Веста», [125] обращенная в военный пароход, вступила в бой с большим турецким броненосцем в 35 милях от Кюстенджи и билась с ним с 8 час. утра до 2 час. пополудни, обратив под конец в бегство. Но и наш пароход сильно потерпел, и много убитых и раненых в экипаже. В этих частных действиях много удали, самозабвения, много сил потрачено, но общего, приближающего нас к конечной цели - нет.

Вчера наши батареи в Слободзее стреляли по остаткам турецкой флотилии (8 пароходов и монитор) и потопили сразу 5. Алексей Александрович переходит со своим батальоном (гвардейского экипажа, бывшего с ним на «Светлане») в Журжево. Только что его напрасно подвергают выстрелам!

Теперь убедились, что правый фланг наследника подвергается опасности и что нельзя приступить к осаде Рущука пока. Очень опасаюсь, что военный маразм заставит нас потерять плоды первых успехов, паники, наведенной на турок, и перехода за Балканы.

Надеюсь, что через 10-15 дней дела наши поправятся на Кавказе, ибо подкрепления, из России посланные, уже прибыли в Ахалкалаки. Жаль, что лучшее время года ушло и что осень скоро помешает нам идти до конца. Турки и англичане агитируют, чтобы доказать фальшивыми корреспонденциями, что наши собственные войска совершают жестокости над мирными жителями. Даже английские корреспонденты, при наших войсках находящиеся, свидетельствуют, напротив, о добром сердце и удивительном великодушии нашего солдата касательно раненых и мирных турок.

Не серые очки у меня надеты, хотя и постоянно хожу я теперь в серых, милейший друг мой, но, к сожалению, я прямо смотрю на вещи и, как ты знаешь, люблю рассмотреть заранее дурную сторону столько же, сколько хорошую.

Внезапно объявлено, что фельдъегерь отправится сегодня вечером. Возвратившись с письмами с дежурства на минуту домой, я торопился докончить начатые сегодня утром письма к родителям и к тебе, но второпях и ради того, что все мое имущество повалено на единственном моем столе, перепутал листки и написал тебе на письме к родителям. Прилагаю его ? 5 (в числе листков), а родителям начну сызнова. [126]

Скажи Леле, что государь спросил меня на этих днях: «Хорошо ли учится сын, которого я видел? Надеюсь, что хорошо?». Не смея соврать, я сказал, что и я надеюсь, что Леля поймет необходимость и пользу хорошо учиться. Так ли? Попроси Соколова от меня налегать на него. Скажи Мельникову, что одобряю соглашение с Липским. Как устроили относительно поправки дома? Мой душевный привет прошу передать Екатерине Матвеевне. Посмеялся я над патриотическими увлечениями вашими и порадовался, что дети так горячо сочувствуют всему русскому (Мика кричала про себя «ура!»).

Но чтобы быть полезными России, надо учиться много-много.

Целую ручки у матушки, обнимаю и благословляю деток. Кланяйся Соколову, Нидман и Пелагее Алексеевне. Целую тысячу раз твои глазки и ручки, несравненная подруга моя, милейшая Катя. Авось, в сентябре увидимся. Я здоров, а равно и спутники мои и лошади. Твой любящий муж Николай. Благодарю Мику за Евангелие, ей возвращенное чрез Лорю. Мама прислала мне простое, и я, не желая лишать дочку нашу и стараясь облегчить мой багаж, воспользовался отъездом Иллариона Николаевича.

Поблагодарите за меня Павлика, бесценные родители, за его милое письмо ко мне. Нет времени отвечать. Что Коля? Когда он напишет? Ждем с письмами Чингиса. Против него здесь большие предупреждения, ибо считают его фанатичным мусульманином. От Гирса получил письмо и ему отвечаю.

Здесь скучно. Застой в военных действиях. Ожидается исход атаки, направленной на Плевно против турецкого Виддинского корпуса, нанесшего в этом селении огромную потерю 1-й бригаде 5-й дивизии (70 офицеров, 1700 нижних чинов). Ни со стороны Рущука, ни за Балканами ничего не предпринимается. Войска разбросаны, и их слишком мало для быстрого разрешения задачи.

Государь скучает также. По фатализму ли, его отличающему, или же потому что все здесь смахивает на маневры, но он поступает крайне неосторожно, то отправится в коляске в Главную квартиру наследника в 18 верстах отсюда с конвоем казачьим, то выйдет за цепь аванпостов погулять с Суворовым, как в окрестностях Красного или [127] Петергофа. Несколько раз уже обращал я внимание на могущие быть последствия неосторожности.

13 июля

Сейчас прибыл курьером флигель-адъютант Чингис и доставил мне два письма твоих, ненаглядная жинка, от 6 и 7 июля. В строках этих ты так и вылилась. Не негодуй на человечество, устанешь, бесполезно! Здесь, в Беле, я поместился удобнее и покойнее, нежели ближайшая свита, которой шевельнуться нельзя, без того, чтобы все и везде слышалось. Живу помещиком. Матушка моя стала бы, пожалуй, хлопотать, что я поместился слишком особняком, но тому, который проделал среднеазиатский поход и прожил столько лет в Константинополе, кажутся странными эти опасения. Бог не попустит, свинья не съест.

В каком это пруду (ты написала «бруду») ты купаешься - в большом ставе перед мельницею или на реке между коноплями, или же в маленьком прудике садовом? Последнее не верится. Рад, что Фриде нашлась, не понимаю вопроса Решетилова из-за 8 руб.

За армиею, в особенности же при императорской Главной квартире, является много двусмысленных и ворующих личностей. У моего хозяина-болгарина отняли неделю тому назад серую кобылу, говорит, что солдаты, и я очень доволен, что отыскал и заставил возвратить похищенную лошадку. Оказалось, что кучер какого-то чиновника (интенданта или продовольственного комиссара) запряг лошадку в свою повозку и хотел уверить, что купил. Много людей хватают во время войны, что попадет под руку. Понятия о собственности извращаются.

Наши раненые в Никополе и Плевне по 5 дней были без ухода. Все обвиняют Черкасского. Оказывается, что при громадных средствах и персонале еще ни одной больницы или даже перевязочного пункта Красного Креста нет в Болгарии.

Благодарю добрейшую матушку за ее милейшее письмо. Надеюсь, что она тщательно смотрит за моей неугомонной подругою, принуждая нашу Катю себя беречь для нас и лечиться серьезно. Неужели по окончании похода, когда мы радостно соединимся, придется снова [128] тревожиться мне за ее здоровье, как было нынешней весною? Убежден, что одного желания это беспокойство отвратит от меня достаточно, чтобы принудить Катю быть благоразумною и дозволить за собою ухаживать. Какой ответ получили от парижского гомеопата? Сообщите подробно.

Радуюсь хорошей жатве. Если Мельникову нужен агент для продажи хлеба, то припомни ему, что ко мне в Киеве обращался австрияк, предлагая свои услуги впредь для покупки всего производимого.

? 19

15 июля. Бивак на р. Янтре у с. Бела

Жара стоит сильная (до 28 и 30° в тени) уже неделю, и со вчерашнего числа известный нам юго-восточный ветер, действующий d'une manière déprimente*. В хате моей гораздо прохладнее. Те, которые остались в палатках на дворах, жалуются, что спать нельзя. А я на ночь отворяю дверь (в окне стекол нет, и ветер свободный проходит) и тогда сплю очень хорошо. Тяготит меня безделье и пустота нашего образа жизни.

Вчера (третьего дня вечером) получены подробности несчастного дела в Плевно, крайне меня опечалившие. Три полка потеряли до 3 тыс. чел. Из них Костромской полк так потерпел, что пришлось уже из трехбатальонного переформировать его в двухбатальонный состав. Полк потерял, равно как и другой полк, большую часть своих патронных ящиков (слишком рано введенных в город; лошади были перебиты выстрелами, и нельзя уже было вывезти ящики), да кроме того все ранцы и шинели, сложенные перед атакой на таком месте, куда полк уже не попал. Несмотря на чувствительные потери, на утрату всего имущества, на стоянку бивачную без шинелей и ротного хозяйства, на страшную убыль офицеров (два штабных убито, а два ранено, как и 29 офицеров), костромцы бодро просятся идти на штурм и отметить за павших товарищей. Чудный солдат русский! Но командиры (главные) виноваты. Криденеру следовало занять Плевно уже тогда, когда он пошел в Никополь, иметь [129] Виддинскую дорогу под строгим наблюдением кавалерии, которую он напрасно держал при себе, и запастись хорошими лазутчиками... Начальник дивизии Шильдер-Шульднер, ведший опрометчиво атаку, еще более ответственен за бесполезную, преступную трату людей. Наши, сбив турок с позиции и овладев ложементами, ворвались в город и, придя на площадь, вообразили со свойственною нам беспечностью, что все кончено. А тут-то резня и началась. Турки, скрытые в садах и домах, открыли убийственно меткий и скорый огонь по ошалевшим пехотинцам, которым пришлось отступать поспешно, чтобы выбраться из этого ада и тесных незнакомых улиц. Турки били на выбор полковых, батарейных и ротных командиров. Раненых нельзя было всегда подбирать, и их на глазах отступающих наших истязали и резали на куски фанатики. Одного из полковых командиров, которого несли на перевязку, турки отбили от солдат-носильщиков и тут же подняли на штыки и разорвали на части. Как только полки выбрались из города, турки их оставили в покое, побоялись преследовать. Сему способствовала мужественная атака трех сотен донцов на два головных эскадрона приближавшейся турецкой конницы. Всадники побежали, а колонна обратилась назад. Некоторые из раненых (к сожалению, весьма немногие) выползли ночью из кустов, присоединились к своим полкам и рассказали, каким варварским истязаниям подвергались их товарищи, оставшиеся в руках турок. Все раненые наши в городе были истреблены самым зверским образом. И в Европе находятся люди, защищающие турок и обвиняющие русских! Я убедил не только несколько корреспондентов, но Веллеслея выставить на позор турецкие злодеяния телеграммами, посланными в Лондон.

Румыны ведут себя подло. Все хорохорились переходить и даже приглашали Дон Карлоса присутствовать при своей переправе, а сами не двигаются с места. Наши батареи оставались против Никополя (в Турну и Фламунде), когда уже 9-й корпус был переведен на правый берег Дуная. Для прикрытия орудий и артиллеристов (оставленных под командою Столыпина, моего старого знакомого, бывшего уральского атамана) едва допросились, чтобы 4-я румынская дивизия переведена была в Турну и на места расположения наших войск для защиты румынского берега. Затем Криденер предложил им после [130] сдачи Гассан-паши занять Никополь, что могло значительно облегчить им переправу чрез Дунай, а вместе с тем дозволить нам отправить весь 9-й корпус в Плевно. Они не решились до сих пор и тем нам крайне повредили, задержав Криденера в Никополе. Им предложили взять у нас турецких пленных. Румыны, испугавшись мстительности турок, отклонили проход их из Турну в Бухарест под предлогом, что сами собираются «переправляться в бой» (когда все турки уже ушли) и что считают унизительным для себя служить этапными командами для наших пленных.

Великий князь Алексей Александрович, посетивший Никополь, обвинял румын, со слов главного доктора 9-го корпуса, что они (то есть доктора) отказывались оказывать медицинское пособие нашим раненым. По этому поводу^ сделал строжайший выговор румынскому ...*, но он утверждает, что обвинение неосновательно, что представился, может быть, один лишь частный случай, и обещался произвести следствие.

Гику отправили мы в Бухарест, и я предупредил его, что мы вовсе не приглашаем их переходить Дунай и не заставляем, но так как они нам сами уши прожужжали переходом чрез Дунай, то мы им заявляем, что они должны перейти тотчас же или никогда{32}. «Cela ne comptera plus d'aucune façon plus tard. Sachez-le, je vous préviens en ami»**. Он обещался понудить принца Карла тотчас же перевести 4 дивизии в Никополь, подняться вверх по Дунаю и затем навести мост там, где признано будет наивыгоднейшим нам, лишь бы обеспечить правый фланг свой, чтобы можно было свободно идти за Балканы.

У меня другая задняя мысль: стараюсь компрометировать безвозвратно румын в глазах Австро-Венгрии и ввязать в борьбу с турками, опасаясь оставить за спиною свежую румынскую армию, которая при изменении обстоятельств или неудаче нашей может тотчас же сделаться орудием австро-венгерской и английской политики. Доверять свой тыл подобным союзникам, как румыны, неосторожно. Беда та, что князь Карл глуп, нерешителен [131] и самоуверен (княгиня гораздо умнее, дельнее, решительнее и лучше его). Он хочет одно, Братьяно - другое, а главное, чтобы с ним одним имели дело. Когельничано опять совершенно другую песню поет и тянет в австрийскую сторону, а всего более туда, откуда ему заплатят. Толка не поберешь с таким правительством! Всего хуже, что канцлер и Жомини сидят в Бухаресте, врут и мелют всякий вздор, имея в виду не пользу России, не славу царя, а свою ничтожную личность выставить наивыгоднейшим образом в глазах европейцев.

Катарджи - дядя Милана - снова прибыл в нашу Главную квартиру и стал выпрашивать миллион руб. (золотом), чтобы тотчас двинуться за границу33. Я посоветовал сербам вместо объявления войны отозвать из Царь-града Христича и заявить Порте и всей Европе, что турки совершают такие неистовства в ближайшем соседстве Сербии, что она не может более оставаться равнодушною и обязана защитить беззащитных, заняв местность Старой Сербии и Ниш. Нам всего выгоднее, чтобы сербские войска шли на Софию и парализировали левый фланг турецкой армии за Балканами. Я просил Катарджи передать от меня Милану и Ристичу, что если Сербия не двинет к Софии войска чрез 12- много 15 дней, то я отказываюсь от Сербии, я - неизменный ее защитник. В таком случае историческая миссия княжества более не существует. Сербия будет рано или поздно захвачена Австро-Венгриею, лучше ей совсем не трогаться и сидеть смирно, нежели опоздать и нам наделать лишь хлопот уже тогда, когда трактовать будем о мире. Катарджи отправился в Белград. Посмотрим, что выйдет.

Ты видишь, добрейшая жинка, что я не отстаю от прежней своей политической деятельности, хотя в самой гомеопатической дозе.

Сейчас принимал боснийскую депутацию, которая ездила за нами даже в Тырнов и привезла адрес с многочисленными подписями, в котором боснийский народ благодарит царя за покровительство православным христианам и просит оградить босняков от турок и австрийцев, предаваясь вполне на решение свой участи царем. Даже и подпасть под Сербию они не желают, а намекают, что хотели бы остаться под русским управлением. Пока я толковал с депутациею (два босняка, один - очень видный мужчина, но оба умные), государь проехал вблизи [132] верхом. Надо было видеть благоговение и умиление, выразившиеся на мужественных лицах босняков: «Царь славянский, могучий, а так просто одет (государь был в кителе) и со всею фамилиею своею пришел нас спасать и с проклятым турком сразиться», - воскликнули они, вскочив с своих мест, чтобы на царя посмотреть.

14-го наши драгуны из отряда Гурко перехватили железную дорогу в двух местах на ветви, ведущей в Филиппополь и в Карабунар, на дороге в Ямбол. Я себе воображаю смятение в Стамбуле, куда бежит все мусульманское население. Паника большая. Теперь бы идти да идти вперед. Руки у меня чешутся, глядя, что стоим на месте и теряем золотое время. Видно Д.А.Милютин заметил мое настроение, ибо предложил мне вчера взять командование корпусом. Как ты думаешь, что ответил я? Вперед знаешь: «Готов, если государь прикажет». Небось не предложат и не дадут.

15-го близ Разграда Воронцов наткнулся на неприятеля и просил у наследника 4 батальона подкрепления. Там идет бой, но неизвестны еще последствия. Опасаюсь, что с горячностью и легкомыслием Воронцова он ввяжется в бесполезное дело, а турки пока начнут наступление с другой стороны - от Осман-Базара. В сторону последнего пункта вернее было бы сосредоточить силы наши, а не оставлять их разбросанными, как теперь.

Горяинова посылали к наследнику, и он очень толково передал его высочеству и государю то, что нужно было.

16-го

Приехал вчера поздно вечером от наследника Олсуфьев с известием, что 14-го уже Воронцов имел дело близ Разграда с турками. У него было 18 рот пехоты из дивизии Баранова (проходившей чрез Киев, когда я к вам приехал), сотня казаков и два эскадрона Ахтырского гусарского полка. Местность была пересеченная, и артиллерия не могла действовать, его гусары ходили несколько раз в атаку, а пехота наступала, отлично применяясь к местности. С нашей стороны это была усиленная рекогносцировка, но и с турецкой - отряд, состоявший из 8 батальонов кавалерии и артиллерии, намеревался тоже [133] произвести рекогносцировку или же прикрывал движение войска из Рущука в Шумлу, ибо при нем был обоз. Турки отступили, потеряв изрядно, и, между прочим, Азиз-пашу, моего приятеля, ездившего в Крым с лошадьми от султана к государю и бывшего теперь начальником штаба Дунайской армии. Уверяют, что тело его нашли между 40 убитыми, брошенными турками при отступлении. У нас выбыло из строя 150. Стычка хорошая, но бесцельная трата людей, и дело без результата. Турок не выманишь на серьезную борьбу на местности, где нам выгодно было бы действовать всеми тремя родами оружия, а они изведут нас по частям, протягивая кампанию и заставляя брать укрепления, на что мы, к сожалению, большие охотники. Хотя Воронцов просил подкрепления, но, кажется, бой не возобновлялся, ибо бригада, бывшая в огне, вернулась на свою позицию.

Теперь весь корпус наследника (13-й Гана) переходит ближе к Осман-Базару, так что один сильный переход будет разделять его от войск 11-го корпуса, стоящего пред Тырновом. И то хорошо, а то турки могут нас побригадно разбить. Удивительный талант выказываем разбрасываться и нигде не иметь главных сил. Государь с бригадою пехоты и тремя сотнями казаков занимает центральную позицию, прикрывая собой мост на Янтре и образуя единственную связь между наследником и Николаем Николаевичем. Турецкому главнокомандующему следовало бы прямо напасть на нас. Одним ударом государь принужден был бы отступить, правый фланг наследника оттеснить к Дунаю и сообщения Николая Николаевича подвергнуть опасности. Авось турки не догадаются.

Теперь еще более прежнего стала разительна бесполезность или, лучше сказать, вред назначения цесаревича. Он остался со своим штабом в Обрестнике (на Рущукской дороге) при батальоне и парке, тогда как войска его разбрелись в две противоположные стороны: 12-й корпус, Владимиру Александровичу порученный, стоит влево к Рущуку, не имея возможности ни обложить крепость, ни предпринять осаду; тогда как 13-й корпус подвинулся к Осман-Базару и, следовательно, выйдя из сферы специально рущукской, вошел в тырновскую. Штаб наследника составляет лишнюю инстанцию, а вообще способствует вместе с императорскою и великокняжескою [134] квартирами торможению и задержке движения вперед и рационального ведения войны.

C'est un grand malheur et je crains que nous eu pâtissions. On veut imiter la campagne de 1870, par la participation de la Famille{34}, en pendant de vue qu'il n'y a aucune analogic entre deux situations. Tous nos embarras viennent de cette fausse situation gratuilement creéе*. Прибыл адъютант от Криденера и передал, что до 70 тыс. собралось в Плевне, что они деятельно укрепляются и ежедневно усиливаются. Спрашивается, зачем их туда пустили, когда Плевно уже было в наших руках, и зачем дают время приготовиться к отпору? Цифра, мне кажется, преувеличена, и старик Криденер...**, чтобы оправдать предстоящие потери.

У нас собралось для атаки до 30 тыс. чел. со 150 орудиями. Потери будут, но если разгромить турецкие позиции артиллерией и атаковать со стороны Ловчи, угрожая их пути отступления на Софию, то весь турецкий корпус Осман-паши может быть разбит, погибнуть или сдаться. Тогда лишь правый фланг наш будет обеспечен. Все зависит от результата предстоящей битвы. Не дай Бог не только неудачи (и не допускаю с такими богатырскими войсками), но и сомнительного успеха.

У нас во всем аномалия. Издали манифест к болгарам (Бог весть зачем за подписью государя). Мусульмане на основании царского изречения начинают возвращаться из лесов со своим имуществом и скотом. Их берут под караул, кормят, в жилища не пускают и отправляют в Россию пленными! Провоза не стоят, и против обещания царского! Говорят, что спокойнее будет в крае и Черкасскому легче управлять. Видно тоже бюрократическая система, что на Кавказе, когда черкесов выпроваживали. Во всяком случае не следовало компрометировать в глазах населения царского слова. Сюда вызвали Сорокина (нашего старого знакомого) и Крылова, чтобы разобрать [135] дела с туземным населением. Если такая безалаберщина, как теперь, будет продолжаться, то не мудрено, что лет через 10 Болгария нам будет враждебна30.

С Бертолсгеймом (австрийский флигель-адъютант и военный агент) у меня были кислые объяснения по поводу частого появления в императорской Главной квартире Катарджи - посла от Милана. Представитель нашего мнимого союзника возымел претензию, чтобы я ему все передавал (или, лучше сказать, давал отчет), что происходит между нами и Сербиею, и чтобы мы во что бы то ни стало воспрепятствовали сербам возобновить войну с Турциею, так как это обеспокоит Австрию! Вот избаловали как! Я осадил моего собеседника, дав ему заметить, что я не привык подчиняться никаким иностранным требованиям, что с Австро-Венгрии довольно и того, что она за собою выгоды большие обеспечила, заставляя нас таскать каштаны из огня и т.п. Лучшим доказательством, что мы бережем чрезмерно австрийские интересы, служит то, что мы пренебрегли румынскими и сербскими диверсиями, которые могли бы оттянуть от нас часть турецких войск и облегчить переправу, но мы зато имеем теперь 70 тыс. турок в Плевне, на фланге, и задержаны в нашем движении. Нельзя же вечно злоупотреблять рыцарством (на которое ссылаются австрийцы) государя и детским великодушием России, чтобы заставлять нас проливать кровь и тратиться, пренебрегая в угоду иностранцам, ничего для нас не делающим, всеми естественными нашими союзниками, всеми диверсиями, созданными нашею историею, топографиею и географиею, одним словом, тем самым, которым наделил Россию Господь Бог и которым она еще не умеет владеть! Бертолсгейм довел цинизм до того, что сказал, что императору Францу Иосифу будет приятно, если сербы и румыны останутся безучастными, а вместо них России ничего не стоит привести еще 100 тыс. чел. своего войска! Покорно благодарю! Русский человек - de la chaire à canon* в угоду европейским дворам и дипломатам.

«La partie n'est pas égale, - ответил я. - Vous nous prenez pour du jens naifs que sont habitués à n'accepter que des marchés de dupes. C'est assez d'abuser de notre bon vouloir. Nous exécuterons fidèlement les engagements [136] dèsavantagent que vous aves réussi à nous faire contracter à Reichstadt{36} et a Vienne (конвенция Новикова) mais ne nous demandes rien au delà. Dans tous le cas ce n'est pas moi qui vous aiderais à obtenir quelque chose de plus. J'ai dit au comte Andrassy qu'il a été trop habile. Vous devez vous contenir du passé»*.

Я предупредил государя о моем отзыве, и он остался доволен, находя, что претензии австрийцев превышают меру.

Сейчас получил милейшее письмо твое, жинка ненаглядная моя, от 11 июля ? 18. Действительно интересно было бы посмотреть инкогнито в настоящую минуту на турок в Константинополе, но в настоящую минуту идет жестокий бой в Плевно. Крови пролито будет больше, по всей вероятности. От исхода зависит наше пребывание в Беле, операции против Рущука и движение за Балканы. Ты можешь себе представить напряженность наших ожиданий! Сетую на добрейшую матушку, что она поленилась написать, приписывая такую неблагоприятную для меня перемену присутствию всепоглощающему Екатерины Матвеевны.

Часто ли получали известия от Надежды Борисовны Тр-ой? Передайте мой поклон и привет. Посылают из России великолепные санитарные поезда, но толку от этого мало, и деньги на сооружение их потрачены - почти что в воду брошены. Поезда доходят лишь до границы нашей за несколько сот верст от настоящего театра войны. А в Никополе по 5 дней оставались без перевязки раненые наши по недостатку медицинских средств. Изящные поезда годятся при такой войне, как франко-германская. В турецкой войне нужно совсем другие условия иметь в виду. Говорят, что первый поезд, привезший в Москву больных, был встречен на станции дамами высшего общества, которые собрались, чтобы самим угостить раненых чаем, но оказалось, что все прибывшие совершенно [137] иного свойства увечные и никак не подлежали почтенному и избранному дамскому обществу. Убежден, что Надежда Борисовна была в числе восторженных, и собираюсь дразнить ее встречею с больными мирного свойства.

Передайте Щербачеву мой поклон, уверение, что я его не забуду.

Я здоров, Дмитрий совсем почти не кашляет, и голос старый вернулся совершенно. Адад здоров и отдохнул в Беле, так что имеет расположение пошаливать. Рыжий все хромает из плеча. Все мои лошади в отличном теле. Иван здравствует и готовит кушанье людям.

Целую ручки у тебя, мой друг бесценный, у матушки и у Екатерины Матвеевны. Обнимаю вас всех, целую деточек и их благословляю.

Твой любящий муженек Николай

? 20

19 июля. Бивак на р. Янтре. Бела

Все эти дни мы жили в самом натянутом ожидании известий из Плевны, от наследника и из Главной квартиры. Так как оказалось в первом пункте гораздо более войска, нежели рассчитывали, то туда направили подкрепления, а потому отложили до вчерашнего дня. Телеграф молчит, и адъютанты с этой стороны не приезжают. Нервы натянуты, и жалко смотреть на озабоченное лицо государя.

О турецкой армии никаких известий нет, не знают даже, где она находится. А между тем время уходит, а турки же пользуются им для укрепления всех станций на Ямбольской железной дороге, Адрианополя, Константинополя и пр., стягивают новую армию по ту сторону Балкан и готовятся нас встретить на пути к Царьграду. Беда в том, что не решились смело выполнить моего плана, состоявшего в том, что по взятии Систова поставить на левый берег р. Янтры на удивительных позициях, тут имеющихся, к стороне Рущука корпус с тем, чтобы вместе с кавалериею замаскировать армию к стороне Рущука и Осман-Базара, а затем с тремя корпусами валить смело на Тырново и мимо Адрианополя в Константинополь, тогда как 9-й корпус прикрывал бы с кавалериею правый [138] фланг. Головою ручаюсь, что турки, объятые ужасом и застигнутые врасплох, уже просили бы мира. Тогда как теперь мы обрисовали наши намерения, не приведя их в исполнение, разбудив лишь турок и доставив им возможность изготовиться. Точно так же и в Азиатской Турции! Там следовало бы сменить Лорис-Меликова и послать князя Дондукова-Корсакова, который живо поведет войска вперед и поправит испорченное дело.

15-го были мы у обедни в болгарской церкви. Сорокин разобрал болгар, выпустил священника, неправильно арестованного, и водворил мусульманские семейства в их деревне, лежащей отсюда в 5 или 6 верстах и наполовину уже выжженной. Турки - люди простые и спокойные, ругают свое собственное правительство, но просят не пускать к ним казаков и солдатиков, занимающихся вытаскиванием балок, дверей и пр. из строений на дрова. Я послал Теплова к бригадному командиру, и они оба туда отправились для ограждения сельчан-мусульман.

18-го прибыли из отряда наследника 169 раненых из отряда Воронцова. Везли их по палящему солнцу без покрышки 60 верст на арбах, запряженных волами. Были в [их] числе тяжело раненные с двойными, тройными ранами и ампутированные. Ты можешь себе представить страдания бедных мучеников! Из них было 5 офицеров (раны были легкие), но из остальных нижних чинов жаль было в особенности молодых, наборов 1875, 1876 года, бывших первый раз в деле и сразу окалеченных. Вспомнилась мне добрейшая матушка, и сказал я с нею: quelle horreur que la guerre*. Но нельзя не преклониться пред доблестным духом русского солдата: главнейшая их забота - скорее вылечиться, вернуться в полк и идти вперед «дать сдачи туркам за то, что они нас обогрели», - сказал мне весело молодой солдатик, раненный в руку и в щеку пулею. Я спросил другого: «Ну что турки?». - «Солдаты дюжие, все хоть в гвардию, молодцы собою, сильные, и рожи зверские. Палят много и скоро, точно на балалайке играют!» Один из раненых прибавил: «Ружья у них больно хороши, и патронов втрое больше, чем у нас; хорошо, что не умеют стрелять и не целятся, а то ни один бы из нас живым не остался». [139]

Тотчас же по приходе транспорта отправлен был Боткин осмотреть их, а после обеда государь сам отправился в госпиталь (? 55), расположенный за Янтрою (у моста поворот направо полверсты). Я как дежурный следовал за государем. Интересное, но ужасное зрелище - столько изувеченных, столько страдающих - из-за одной бесполезной рекогносцировки! Уход великолепный, больные размещены в кибитках. Им прохладно, уютно, лучше, нежели в любой больнице в Петербурге. Мы застали прекрасную собою и юную сестру милосердия, моющую ноги раненому солдату! Умилительно! И как просто, так мило приносится эта постоянная жертва. Больные так привязываются к сестрам, что многие (я сам был свидетелем), когда сестры отправлялись вперед или больной отсылался назад, не только плакали и стонали, но отказывались от всякой пищи и ухода. Надо видеть обаяние, которым пользуется государь, преобразующий стонущих, капризных и еле двигающихся страдальцев в улыбающихся молодцов одним своим появлением. «Здравия желаю, ваше величество; рады стараться, ваше величество; покорно благодарим, ваше величество», - гремит звучно из груди больных, напрягающих все свои силы, чтобы показаться бодрым царю и встать на ноги (даже раненные в ноги, несмотря на все усилия докторов положить их, приподнимались). Наиболее тяжело раненным царь собственноручно раздавал ордена, то есть крест св. Георгия. Надо было всмотреться, как я, в выражения лиц получивших знаки отличия, чтобы придти в восторг от храбрецов, смотрящих смерти и царю прямо в глаза.

Германский агент генерал Werder получает самые обстоятельные и постоянные донесения о всех действиях наших различных отрядов от прусских офицеров, разосланных в каждый отряд, в каждый наш корпус. У нас (в императорской Главной квартире, да, может быть, в Главной квартире армии нет таких подробных сведений с чертежами). Werder нам читал, и я доложил государю, дав мысль его величеству потребовать эти донесения. Майор Лигниц в особенности интересен в своих донесениях. Он был в Систове при переправе, ходил везде с Гурко и в Шибку поспел. Он свидетельствует, что в лагере турецком на последнем пункте нашли головы 30 русских, снятые с раненых и убитых, и что все тела были обесчещены. Один раненый обезглавлен на носилках и [140] так и остался до прихода наших войск, а рядом с ним лежали носильщики с красными крестами на руке, тоже обезглавленные. Вот варвары, которых Англия поддерживает золотом, советами и политикою своею! В то же время Порта и туркофильская печать бессовестно обвиняют наши войска в совершении неслыханных у нас злодейств над женщинами, детьми и мертвыми мусульманами. В Шумле, в Главной квартире турецкой армии показали 19 корреспондентам европейских журналов различных национальностей каких-то несчастных, потерпевших, вероятно, от черкес, а, может быть, и от болгар, и убедили их подписать обвинительный против России протокол. Мусульманское население бежит со скотом и скарбом от наших войск гораздо ранее прихода наших передовых отрядов. Могут быть, конечно, частные случаи злодейства или нанесенных ран в общей свалке, но русский человек мертвого, беззащитного, а тем менее женщину или ребенка бить и резать не станет. Ни один народ в мире с большим уважением не относится к телу мертвого, как наш. Русский человек перекрестится, глядя на мертвеца, а уродовать его не станет ни в каком случае. Всякая ложь, всякое нахальство против России позволительно. Как ни привык я к этому в Константинополе, но все еще возмущаюсь изредка бесстыдству турок и европейцев западных.

Надо сказать правду, что болгары нас часто компрометируют: за Балканами отряды Гурко ходили в разных направлениях для порчи дорог железных, для открытия турецких сил и т.п. Как только появлялись на горизонте наши казаки или драгуны, так тотчас болгары бросались на местных турок и зажигали их дома. Пылающие деревни мусульман означали путь, пройденный нашею кавалериею. Когда она удалялась, турки тотчас же возвращались и отмщали на болгарах свое унижение и разорение, перерезывая все христианское население. Дело в том, что болгары становились храбрыми и кровожадными в надежде, что они обеспечены нашими войсками, не рассчитывая на временное лишь появление последних. При враждебности двух сожительствующих элементов населения нам не следовало бы иначе входить в болгарское селение, как окончательно для ввода управления и охранения населения. Беда та, что в войне нынешней преследуется столько же военная цель, как политическая, а таланта не хватает у исполнителей совместить одну с другою. [141] Для военной нужно заботиться лишь о том, чтобы найти и разбить турецкую армию, а для политических видов желательно охватить как можно быстрее наибольшее пространство края, населенного болгарами. Я доложил о случающемся государю, подав мысль, что главнокомандующему необходимо на основании царской прокламации напомнить болгарам их обязанности и призвать их к мирному сожительству с мирными мусульманами. Опасаюсь, что наша остановка на Балканах, неудачи на Кавказе, в Плевно и болгарские жестокости разожгут народную фанатическую войну между турками против нас, и тогда будет только плохо. Быстрый поход на Константинополь все бы потушил сразу, но время проходит безвозвратно!

Австрийский агент Бертолсгейм получил приказание по телеграфу из Вены явиться к императору. Вероятно, хотят узнать от него подробности нашего положения для определения образа действий - занятия Боснии и Герцеговины и т.п. или же соглашения с Англией.

В тот же день Wellecley, ссылаясь на бывший у него с военным министром Д. А. Милютиным разговор о лжи, распространяемой против нас в Англии, заявил желание отправиться в Лондон. Он силился придать своей поездке характер специальной миссии, данной ему государем, на том основании, что его величество объяснил ему со свойственным ему прямодушием нынешнее положение наше37, а что выехать ему из нашей армии по собственной инициативе неловко! Я долго с ним объяснялся, чтобы предупредить или, по крайней мере, уменьшить могущие произойти от этой поездки недоразумения. Всего менее желательно, чтобы в Англии и в Турции вообразили (как это может быть вследствие неосторожного слова), что мы, находясь в затруднении, желали бы вызвать вмешательство Европы или даже давление Европы на Порту. Я объяснил Веллеслею, что все, что государь может поручить ему, это - изложить правду касательно поведения нашего войска, жестокостей, совершаемых над болгарами, распоряжений Порты, удаляющей и разоряющей свое мусульманское население и т.п. Он может объяснить Derby и Disraeli, что мы медиатуры* никак не примем, но готовы сейчас же вступить в переговоры с [142] Портою, если она к нам обратится непосредственно с такими предложениями, которые могли бы быть приняты нами в основание всего происшедшего; что Лайярд губит турок, поддерживая сопротивление. Уже одно присутствие в Безике флота продолжило войну. Если англичане высадятся в Галлиполи, они выйдут из нейтрального положения, и мы будем смотреть на это, как на начало враждебных действий. Высадка не остановит нашего движения к Царьграду. Если мало теперешних войск - приведем еще 200 тыс. Зима благоприятствует нам (хотя это не совсем верно, особенно в Балканах нас очень затруднит).

Англия должна бы дать себе отчет, хочет ли она разрушить Турцию или сохранить ее. В первом случае Англия действует ныне соответственно цели, но в последнем ей следует постараться, чтобы турки предложили мир до конца осени, то есть до наступления зимы, и чем скорее, тем лучше, ибо мы можем быть умереннее. Веллеслей все записал. А чтобы выгородить государя и связать британца, я убедил его положить на бумагу все, что он намерен передать своему кабинету из слов государя. Когда Веллеслей сие исполнил, я взял у него копию (написанную им самим) и вручил государю, оставшемуся, кажется, мною довольным. Британец врать не может, мы его теперь обличим.

19-го

У меня руки опустились, и слезы брызнули из глаз: продолжавшийся вчера целый день бой под Плевно был неудачен{38}. Мы снова отбиты и потеряли много. Боже мой, какие последствия это поражение может за собою повлечь! Чтобы ободрить государя, я напомнил ему слова третьегодняшнего Евангелия: «Маловер, почто усумнился?». Дело поправимое, если бы у нас не потеряли голову и стали действовать энергично. Присутствие государя становится более и более неуместным и стеснительным для армии. Главнокомандующий дал знать, что прибудет сегодня из Тырнова сюда для совещания. Сюда же вызывают наследника. Ничего в рот не идет и кипит у меня внутри, тем более, что осязаю ошибки и досадую, что исправить не в моей власти. [143]

Бог послал мне тотчас же утешение и развлечение от обуревающих меня мыслей. Фельдъегерь привез два милейших письма твоих, ненаглядная жинка моя, от 14 и 15 июля. Мне почему-то казалось, что дети наши прихварывают. Вы мне ничего ни о вашем здоровье не пишете, ни о здоровье детей. Кажется, я тебе исправно сообщаю о получении твоих грамоток, моя милейшая Катя. Признателен тебе за драгоценные строки, а равно и добрейшей матушке, поласкавшей меня на этот раз задушевным словом, ей свойственным. Мое здоровье и глаза в исправности. Я возобновил лечение, предписанное Hermannom, и принимаю то asid plus, то silic., с роздыхом. Опять лечил своих людей успешно. В очень жаркий день у меня сделался было прилив крови к голове, но достаточно было двух приемов aconit'a, чтобы голова пришла в нормальное состояние.

Дмитрий сейчас коптел над письмом своей Дульцинеи, и когда я, проходя, заметил ему, что долго что-то сидит над чтением (более полутора часов), то он с знакомою тебе интонациею сказал: «С диксионером разбирать приходится, а то подавишься». Я ему заметил, что он храбрится так лишь издали, выскакивая из-под башмака.

Адад оправился и даже здесь застоялся. На рыжем ездил на этих днях для прогулки до казачьих аванпостов. Хромота (из плеча) чувствительна лишь на рыси и то изредка. Христо все уверяет, что пройдет. Поздравляю с «выплашем»*. Не худо бы назвать его более изящно, но, впрочем, пожалуй, с толку собьешь. Становому надо поднести равноценный подарок - рублей в 50, 60 или 70 (ковер, мебель, вещицу, вина или просто зерно). Они, то есть становые, не брезгуют деревенскими произведениями, в которых нуждаются. Этот становой нам нужный человек, он живет в имении, которое желает помочь купить (Непевкомися, к Немиринцам). Расспроси Мельникова, что будет ему приятнее. Они - знакомые старики и друг с другом не церемонятся.

Кто тебе писал из Константинополя? Нашли время танцевать!

Неужели мой дневник доставляет вам удовольствие? Не перечитывал, не знаю, что пишу, а боюсь, что вам причиняю заботу разбирать иероглифы. Не будь так [144] строга в суждениях о немощи других: «Не суди, да не осуждены будете».

Кажется, я тебе объяснил уже, что Евангелие Мики (большое ей спасибо, пусть вспоминает об отце, когда читать будет) я возвратил, потому что матушка доставила мне из Петербурга простое Евангелие с прекрасным шрифтом и деяниями апостолов, которые мне довелось (на досуге) первый раз в жизни полностью прочесть. Pont-Canet недавней привозки и не мог еще перестоять, а, может быть, испортился в перевозке, что весьма легко может случиться. Пейте на здоровье. Напрасно сердишься ты на Macgahan и на самого Христо. Il passe à la postérité comme mon appendice. Que puis je centre cela*. Все его и в армии-то называют Христо игнатьевский. Оказалось, что он не трус и в шибкинском деле сначала было робел под неистовым градом пуль, а потом шел впереди проводником с твоим старым знакомым Струковым. Христо представлен к солдатскому Георгию. Струков получил уже Георгия (офицерского), золотую саблю и произведен в генералы. Поздравляя его, я себя компрометировал (?!), передав привет от тебя с заверением, что ты его помнишь, как старого своего кавалера. Он был очень польщен твоим вниманием. Спишись с Павловым, чтобы иметь другого конюха.

Почему добрейшая матушка кислится и кашляет? Уговор был, что она будет здорова в продолжение всего моего отсутствия и будет смотреть за здоровьем других, так ли? Нехорошо договора не исполнять. Надеюсь, что теплая погода восстановит силы. Матушка удивилась цветкам, называя это «поэзиею». К сожалению, жгучая деятельность и прозаическая забота жизни моей не выела поэтического настроения, которое часто во мне проявляется, несмотря на противодействующие усилия мои. Поэзия выплывает на мою поверхность лишь под влиянием сильной и чистой возвышенной любви, источник которой во мне неиссякаем и бьет неизменно, неустанно, без перерыва все в одном и том же направлении.

Успокойтесь насчет Лори. Глуповатым он останется, но в России он расхрабрится. Про какого Мельникова, [145] «который хочет подражать своему дяде (?!)», пишете вы, добрейшая матушка? Если это управляющий, то я не знаю, кто его дядя. Действительно, он не умен и привык у Ржевусского своевольничать по хозяйству и по-польски. Но честен он и край знает. Надо свыкаться с недостатками, присущими более или менее каждому человеку, стараясь лишь извлечь наибольшую пользу из их качеств. Прежде нежели смещать кого, надо приискать достойнейшего, не поддаваясь легко первым впечатлениям. Уверен, что с некоторым постоянством и твердостью Катя направит Мельникова на надлежащий путь. Мягкостью, соединенною с твердостью, большего достигнешь, нежели резкостью.

Мухи нас здесь совсем одолевают с 3 час. ночи до темноты. Писать нельзя почти, а есть надо с крайней осмотрительностью.

Теплов сделал отличную этнографическую карту Болгарии, которая будет нам крайне полезна, если мы, наконец, разобьем турецкую армию. Я его представил государю. Его величество дал ему руку и благодарил. Он удостоился отобедать в царской палатке и земли под собой не слышит. Иванов (Адриан) выписан из Бухареста, чтобы состоять переводчиком турецкого, греческого и болгарского языка при государе и императорской Главной квартире. С тех пор как мы отделились от Главной квартиры армии, приходилось бедствовать без переводчика. Он был мною всем представлен и очень доволен, в особенности, что избавился от Черкасского.

Канцлер и Жомини продолжают [интриговать] и заявляют письменно мне и Гамбургеру que nous sommes décidés à ne nous mêler en rien de ce qui se fait Quartier général*. Как тебе это нравится? Опасаемся, что при проезде Бертолсгейма и Веллеслея чрез Бухарест канцлер что-нибудь напутает и их собьет с толку. Придется охраняться от глупостей канцлера!!

Благодарю деток за письма. Письмо Леонида хуже обыкновенного, и много ошибок. Целую ручки у матушки. Передай мой привет Екатерине Матвеевне и поклон воспитателям. Обнимаю тебя тысячекратно.

Твой любящий муж и друг Николай [146]

? 21

25 июля. Бивак на р. Янтре у с. Бела

В первый раз отправление фельдъегеря застигает меня врасплох, бесценный друг мой, ненаглядная жинка моя. Со среды я был поглощен занятиями весьма неприятного свойства, но которые лишили меня возможности взяться за перо для вещественной беседы с вами, моими милыми. Хотел приняться за дневник сегодня и докончить его к завтрашнему дню. Вдруг прибежал фельдъегерь и говорит: «Пожалуйте письмо к супруге. Я сейчас еду». Неприятно набрасывать лишь несколько строк впопыхах той, с которою живешь сердцем и душою.

Ты видишь, что мои «серые очки» выражали «опытность, прозорливость и знание». Самоуверенность и легкомыслие пагубны. Сообщать радостное отсюда теперь нечего.

От Плевны нас вторично отбили 19-го. Мы потеряли 1 тыс. убитыми и 4 тыс. ранеными. Молодой Скобелев выказал блестящим образом свое геройство. Весь в белом, на белом коне, убитом под ним, он прикрывал отступление и спас раненых.

Весь план действий подвергнулся изменению. Гурко отступил в Балканы, очистив Казанлык и поручив болгар попечению местных турок! Мы остаемся в оборонительном положении и укрепляем проходы балканские. Ожидаем подкреплений - гвардии (кроме кирасир) и несколько армейских дивизий.

Царь хочет оставаться в Беле, обратившейся в «Грязное» или лучше сказать в помойную яму от массы нечистот, падали и пр. Вот куда нас завели!.. Чувствуя переживаемые мною ощущения, ты поймешь, что я предпочитаю обратиться к другому предмету, более меня ныне интересующему. Меня озабочивает вопрос о вашем зимнем пребывании. Я мечтал решить его с вами на досуге, заблаговременно в Круподерницах. Теперь же война затягивается, а вам надо выбраться из деревни до снега, для матушки, здоровье которой всего более меня озабочивает, равно как и нахождение гомеопата там, где вы поселитесь.

Подумайте, сообразите, спишись с отцом моим и мне сообщи. Говорят, что в Швейцарии в кантоне Vaud [147] устроен какой-то чисто русский, но хороший пансион, и в соседстве помещения для семейства (pensions), в которых можно очень дешево и комфортабельно устроиться. Впрочем Ницца лучше, разве что итальянцы придут атаковать будущей весною французов, чтобы их оттуда выгнать. Не забудь, что я тебе дал именно на случай пребывания за границей бумаги заграничные. У отца сложен конверт с австрийскими железнодорожными акциями, которых достаточно вам будет, чтобы прожить два года за границею. По низкому курсу теперь крайне тяжело и убыточно переводить русские деньги. Лучше уже тратить нам запасный капитал. Кроме того, тебе могут выдать следуемое мне посольское содержание за мною оставленное по приказанию государя [место] (отец переговорит с Гирсом).

Если вы решите, что, пока идет война, неприятно быть за границею (куда и весточки будут редко доходить), то, может быть, вы решитесь поместиться в Одессе или Москве. Граф Левашов или княгиня Трубецкая вам помогут устроиться. И в Одессе, и в Москве наша переписка может идти по-прежнему, тогда как за границу письмо от меня попадет неминуемо в руки Андраши, а от тебя, пожалуй, вовсе не дойдет до Главной квартиры.

Сейчас порадовался получением твоих милейших двух писем, моя ненаглядная жинка, помеченных оба 18 июля за ? 21 и 22. Ты пишешь - скоро второй месяц нашей разлуки. Покорно благодарю - мне показалось четыре, но два уже прошло. Спасибо деткам. Мика премило написала. Не нахожу слов благодарить добрейшую матушку за все ее задушевные, ласкательные строки. Буду ожидать всякий раз не меньше. Одно меня не удовлетворяет - отсутствие положительных данных о результате гомеопатического лечения Кати, о состоянии ее нервов, аппетите, сне и т.п. Обнимаю вас тысячекратно, целую ручки у добрейшей матушки и у тебя, мой друг сердечный, моя ненаглядная жинка. Поручаю детям забавлять мамашу и бабушку. Так и вижу вас всех и большого N. между вами в лесу. Благословляю детей.

Твой любящий муж и неизменный друг Николай. [148]

Дальше