20 марта 1942 г., пятница
[...] Состояние здоровья фюрера, слава Богу, вполне хорошее. Он пережил чрезвычайно тяжелые дни, и это заметно по всему его облику. Действительно, фюреру можно посочувствовать. Он должен нести на своих плечах всю тяжесть войны, и облегчить бремя ответственности за все принимаемые решения ему не может никто.
В последнее время фюрер был немного нездоров. И это можно понять: ведь нести на себе такой гигантский для человека труд уже с одной только психической точки зрения долгое время невозможно. К тому же фюрер практически живет словно в концлагере.
[...] Одиночество в ставке фюрера и весь характер работы, естественно, со временем действуют на фюрера чрезвычайно угнетающе. У него нет ни малейшей возможности для разрядки, и он, даже когда бодрствует, постоянно находится под грузом ответственности и загружен работой. Уединенность, в которой он вынужден творить, рано или поздно должна глубочайшим образом воздействовать на человека и подорвать его силы.
Если фюрер относительно так хорошо пережил прошлую зиму, которая все никак не хочет кончаться, то это служит доказательством его поистине медвежьей натуры. Генералы по большей части тоже не были ему никакой опорой. Теперь представление о командовании германского вермахта у него совсем иное, чем, скажем, после наступления на Францию. Высшие офицеры, выходцы из генштаба, никоим образом не выдержали суровых нагрузок и тяжелых душевных кризисов. Да они этому и не учились. Они слишком мало были воспитаны на образах своих прусских предшественников; к тому же первые успехи в этой войне породили у них мысль, что все делается по мановению волшебного жезла и какие-то трудности едва ли появятся.
Именно фюрер спас фронт прошлой зимой [1941/42 г.]. То, что он не сломался и не проявил никакого признака слабости, собственно, и служит причиной того, что работа, которую я до сих пор вел в Берлине, во всех отношениях отвечает тому, что фюрер именует гражданским ведением войны. [...]
Внешне здоровый вид фюрера несколько обманчив. При беглом взгляде кажется, что он в наилучшем физическом состоянии. Но на самом деле это не так. В доверительном разговоре он говорил мне, что последнее время чувствует себя немного больным. Время от времени ему приходится бороться с сильным головокружением. Долгая зима так подействовала на его душевное состояние, что все это не могло пройти для него бесследно. Фюрер вообще никогда зиму особенно не любил. Мы и раньше иногда посмеивались над тем, какое чисто физическое отвращение он испытывал к морозу и снегу. К примеру, он никогда не мог понять, как это есть на свете такие люди, которые весной ищут заснеженные места, чтобы покататься на лыжах. Теперь его нелюбовь к зиме получила жестокое и ужасное подтверждение. Но того, что зима еще раз подвергнет его лично и немецкие войска такому жестокому испытанию, при всем инстинктивном неприятии ее он и предполагать не мог. Однако это произошло в таком объеме, какой раньше и представить себе было нельзя. Будь проклята эта долгая, суровая и жестокая зима! Она поставила нас перед проблемами, которые мы прежде вообще не считали возможными! Этой зимой жестокое испытание пришлось выдержать не только германскому вермахту, но и прежде всего его верховному главнокомандующему. То, что мы с этим справились, можно считать просто чудом! А то, что за эти месяцы перестрадал фюрер, сейчас даже и высказать невозможно. Он сам говорит, что позже воспользуется случаем рассказать об этом, а может быть, и написать.
Война в эти месяцы, начиная с конца ноября [1941 г.] до сегодняшнего дня, достигла своей самой острой концентрации. Иногда, говорит фюрер, он даже считал: больше уже выдержать все это невозможно. Но тогда он снова последним усилием воли противостоял натиску вражеских держав, и, слава Богу, ему удалось справиться со всем этим, а немецкий народ узнал об этом только малую толику. На этом примере видно, как важно оградить народ от самого тяжкого груза войны, а особенно такого душевного свойства. Позже это станет для истории героическим воспоминанием. [...]
Еще никогда фюрер с таким страстным пылом не ожидал прихода весны. [...]
[...] Мнение фюрера о различных командных органах вермахта за прошедшую зиму коренным образом изменилось. Он больше уже не такого высокого мнения о генералах, как раньше. Для многих из них у него есть только презрение. [...]
Затем фюрер говорит о себе. Поистине, волнительно слушать, как жалуется он на зиму, которая принесла ему чудовищно много забот и трудностей. При этом я замечаю, как сильно он поседел и как рассказ о наших зимних тревогах старит его. Прояви он хоть на миг слабость, фронт покатился бы назад и произошла бы такая катастрофа, которая далеко оставила бы позади наполеоновскую! Тогда миллионы бравых солдат были бы принесены в жертву голоду и холоду, а следствием, вероятно, явилось бы то, что наши рабочие, не говоря уж об интеллигенции, попали бы в крепостное состояние.
Большая вина за такую возможность лежит на Браухиче. У фюрера для него находится одно лишь презрение. Тщеславный, трусливый тип, который оказался вообще не в состоянии осознать ситуацию, не говоря уж о том, чтобы справиться с ней. Своими постоянными возражениями и вечным неповиновением он опошлил и испоганил весь план похода на Восток, кристально ясно разработанный фюрером. У фюрера имелся план, который должен был привести к победе. Сделай Браухич все, что от него требовалось, мы стояли бы на Востоке не там, где стоим сейчас. У фюрера вовсе не было намерения идти на Москву. Он хотел отрезать Кавказ и тем поразить советскую систему в ее самом чувствительном месте. [...]
Но Браухич все время гнал войска на Москву: хотел престижных успехов вместо фактического успеха. Фюрер характеризует его как труса и бездарь. Он пытался опошлить и поход на Запад, но тут фюрер смог своевременно вмешаться. [...]
На предстоящие весну и лето у фюрера опять есть совершенно ясный план. Он не хочет завести войну в безбрежные дали. Его цели: Кавказ, Ленинград и Москва. Если эти цели буду т достигну ты, он хочет при всех условиях закончить все к началу октября и своевременно занять зимние квартиры. Эвентуально у него есть намерение построить гигантскую оборонительную линию и на время оставить Восточную кампанию в покое. Новая зима, подобная минувшей, повториться не должна. Вероятно, дело на Востоке перейдет в 100-летнюю войну, которая не будет больше доставлять нам никаких особенных хлопот. Мы будем тогда противостоять всей остальной России так же, как Англия противостоит Индии.
[...] Наступление, вероятно, начнется в конце мая начале июня и должно осуществиться с ужасающей силой. У фюрера нет намерения переходить в наступление по всему фронту, он хочет наступательными операциями прорвать его и затем нанести удары действительно решающего значения. Первый натиск на большевиков будет предпринят уже через несколько дней в Крыму. Фюрер намерен полностью очистить Крым от противника. Впрочем, фюрер питает к советскому военному руководству определенное уважение. Жестокое вмешательство Сталина спасло русский фронт. Мы должны в своем ведении войны найти аналогичные методы, чтобы таким образом утвердиться. Этой жестокости нам порой не хватало, и мы должны ее восполнить. [...]
2 марта 1943 г.
[...] То, что события на восточном фронте прошлой зимой привели к тяжкому кризису доверия, Герингу ясно. Генералитет всячески старается свалить этот кризис доверия на фюрера. Генералитет мстит теперь за прошлогоднюю зиму, когда он в результате мер, принятых фюрером, оказался не прав.
Единственным открытым и достойным доверия в ставке фюрера человеком Геринг считает генерала Шмундта (представитель штаба верховного главнокомандования вермахта ОКВ при ставке Гитлера. -Пер.). Остальной генералитет, частично и на фронте тоже, использует ситуацию, чтобы создавать фюреру одну трудность за другой. Так, например, Манштейн [тогда генерал-полковник ], как сказал мне Геринг, зашел столь далеко, что даже намеревался сместить фюрера с поста верховного главнокомандующего. Правда, дело до этого не дошло, но фюрер все-таки узнал об этом и сделал насчет Манштейна соответствующие выводы. Собственно говоря, фюрер имел намерение при своей поездке на южный участок Восточного фронту снять Манштейна с должности, но пока намерение это не осуществил. Во всяком случае мы должны с осторожностью относиться к старым генералам вермахта и рейхсвера. Хороших друзей у нас среди них мало. Они стараются натравить нас друг на друга. [...]
Мы подробно обсуждаем историю с Паулюсом, которого Геринг критикует самым резким образом. Он сообщает мне, что и фюрер тоже пришел сегодня к убеждению: Паулюс трусливо сдался в советский плен. Геринг ожидает, что этот пленный генерал-фельдмаршал очень скоро появится на Московском радио. Это был бы самый безумный трюк, который только вообще можно себе представить.
Геринг испытывает большое сочувствие к фюреру. Ему тоже кажется, что за три с половиной военных года тот постарел на 15 лет. Трагично, что фюрер так изолирует себя от жизни и ведет такой довольно нездоровый образ жизни. Он больше не выходит на свежий воздух, не имеет никакой разрядки, сидит в своем бункере, работает и размышляет. Если бы можно было перевести его в другую обстановку! Но он однажды убедил себя, что во время войны должен вести спартанский образ жизни, и тут, верно, ничего не поделать.
Но столь же важен вопрос, удастся ли нам как-либо возместить отсутствие руководства во внутренней и внешней политике. Нельзя, чтобы все это ложилось на одного только фюрера. Фюрер должен быть освобожден от всего этого для военного руководства. То, что жизнь порой становится для фюрера тоскливой и он время от времени говорит, что больше не страшится смерти, объясняется его нынешним настроением. Именно поэтому мы должны быть его сильнейшей опорой. Как и всегда во время кризисов внутри партии, задача ближайших друзей фюрера: в такие трудные времена сплотиться вокруг него и образовать его железную фалангу.
Герингу совершенно ясно, что грозило бы нам, окажись мы в этой войне слабыми. На сей счет у него никаких иллюзий нет. Мы, особенно в еврейском вопросе, заняли такую позицию, что для нас больше иного выхода нет. И это хорошо. Одно [нацистское] движение, один народ, мосты позади разрушены: как известно по опыту, гораздо безудержнее бьется тот, у кого нет никакой возможности для отступления. Я разъясняю Герингу, что безусловно необходимо вести войну не только военными, но и политическими средствами. [...]
9 марта 1943 г.
[...] В настоящее время у фюрера очень много неприятностей, особенно с воздушной войной. Он крайне недоволен предпринятыми Герингом в этой связи мерами. Эти меры бессистемны и проводятся не масштабно. К сожалению, несостоятельность люфтваффе колоссально понизила престиж Геринга не только в этом отношении, но и в некоторых других. [...] Тем не менее я придерживаюсь мнения, что Геринг сильная в политическом и военном отношении личность, выросшая за последние годы, и наверняка не может внезапно исчезнуть.
Очень сильно настроен фюрер против Фромма (начальник управления формирования резервных частей. - Пер.). Он замечает также, что Фромм не в состоянии выполнить программу мобилизации 800 тыс. человек. У фюрера возникли первые трудности с [начальником генерального штаба] Гудерианом, который его очень злит.
Весьма доволен фюрер [новым начальником генерального штаба] Цейтцлером, который в данный момент оказывает ему действительно большую помощь в руководстве Восточной кампанией. Кейтель же играет весьма второстепенную роль. Но фюрер держит его потому, что в настоящий момент нет никого, кто мог бы его заменить. Нехватка руководящих умов в вермахте поистине пугающая. Это связано главным образом с тем, что здесь практиковался совершенно неправильный подбор на командные посты, ориентированный больше на сословное и имущественное положение и образование, нежели на естественные склонности и качества характера. Может быть, эта система и была пригодна для мирного времени, но в войне она рано или поздно мстит за себя. [...]
Генералитету фюрер дает однозначную негативную оценку. Они надувают его, где только могут. Кроме того, так необразованны и настолько не знают даже своего военного ремесла, что от них мало чего приходится ждать. Правда, в том, что генералы не обладают более высокой культурой, их упрекать нельзя, ибо для этого они не воспитаны. Но то, что они так слабо разбираются в деловых вопросах войны, говорит абсолютно против них. Их воспитание было неправильным в течение многих поколений. Продукт этого воспитания мы видим ныне в нашем высшем офицерском корпусе. Я могу привести ряд примеров из моего собственного опыта, и они служат фюреру подтверждением его взглядов.
Фюрер почти не дает мне говорить и сразу заявляет, что это вообще та забота, которая не покидает его и ночью. В связи с этим он высказывает острую критику в адрес Геринга: тот дал своему генералитету убаюкать себя иллюзиями, для которых нет никаких оснований. Его оптимизм, столь ценный в кризисных ситуациях, легко склоняется к тому, чтобы предаваться несбыточным желаниям. Но это крайне опасно для войны. Особенно вредным он считает влияние генерала Боденшатца, которого называет холодным циником. Генерал-фельдмаршал Шперрле во Франции тоже оказался не на высоте своей задачи. Как и все генералы люфтваффе, он поселился в одном замке и ведет там сибаритский образ жизни. Воздушная война против Англии, верно, интересует его не больше, чем изысканные обеды и ужины. Поэтому фюрер хочет отозвать его. Из люфтваффе он в настоящее время ценит только начальника ее генерального штаба Ешоннека. Тот является абсолютным фанатиком правды, видит положение совершенно ясно и не строит себе ложных представлений. Фюрер, разумеется, ни при каких условиях не желает вести воздушную войну так, как она ведется сейчас. Надо думать на шесть месяцев вперед, иначе мы окажемся перед грудой развалин во многих городах, будем иметь тысячи убитых и неустойчивое настроение народа. Этого мы себе никак позволить не можем. Поэтому фюрер хочет в любом случае позаботиться о том, чтобы на английские террористические воздушные налеты мы ответили террором с нашей стороны. Для этого авиации надо наскрести все, что только можно. Вместо Шперрле он хочет послать во Францию молодого, способного офицера, который точно так же, как Дениц в подводной войне, должен иметь особые полномочия. У него не должно быть никакой иной задачи, кроме как вести воздушную войну против Англии с такой систематичностью и последовательностью, чтобы на долгое время отбить у англичан охоту каждую ночь докучать нам. [...]
Оценка фюрером моральных качеств генералитета (причем всех составных частей вермахта) уничтожающая. Он априори не верит ни одному генералу. Все они его обманывают, приукрашивают факты, приходят к нему с цифрами, которые может опровергнуть любой ребенок, устраивают ему сцены да еще высказываются за его спиной насчет его интеллигентности: эти высказывания прямо-таки оскорбительны. Во всяком случае в вопросе воздушной войны фюрер себе очки втирать не позволит. [...]
Обратиться с воззванием к народам Востока фюрер в данный момент еще не хочет, для этого положение на Востоке, по его мнению, пока недостаточно стабилизировалось. Впрочем, он считает, что народы Востока настолько ненавидят большевизм и боятся его, что вполне достаточно и антибольшевистской тенденции нашей пропаганды. Я пытаюсь возразить фюреру, но думаю, что настоящая причина в том, что в данный переходный период нашей слабости он не желает показывать даже признаков того, что могло бы расцениваться как уступчивость. Как только положение на Востоке прояснится, я снова напомню ему об этом. [...]
Фюреру тоже совершенно не ясно, какие резервы большевики еще имеют в своем распоряжении. Они уже призывают контингент 1926 года, а это признак того, что их людские резервы сильно исчерпаны. Фюрер считает отнюдь не исключенным, что они рано или поздно придут к краху. Но он никоим образом не хочет строить на этом свою военную политику. [...]
Что касается обстановки на фронтах, то дуче тоже обманывают его генералы. С этими итальянцами никакой каши не сваришь. Они ненадежны как в военном, так и в политическом отношении. [...]
Фюрер снова пространно высказывается насчет генералов, которые заслуживают от него только презрения. Достаточно представить себе этих господ в штатской одежде, чтобы потерять всякое к ним уважение. Кейтель вызывает у фюрера один лишь смех. Имеющийся у фюрера опыт в отношении генералов невероятно озлобил его. [...] После войны он с большой радостью снова наденет свою коричневую форму и по возможности будет иметь с генералами как можно меньше дела.
Крайне возмущен фюрер поведением генерал-фельдмаршала Паулюса. Он точно так же, как и я, считает, что Паулюс вел себя именно так, как это описывают вражеские корреспонденты. Он хочет после войны предать его военному суду, состоящему из генералов, так как тот нарушил категорический приказ сопротивляться до последнего патрона. Этот сорт генералов ненавидит фюрера потому, что они необразованны, потому, что они видят в нем выскочку, а также и потому, что у них нет интуиции признать его гением. Фюрер сделает все возможное, чтобы влить в офицерский корпус новую, свежую кровь. Медленно, но верно подбор командных кадров в вермахте изменится. Шмундт наведет здесь такой же порядок, как Дёниц в военном флоте.
Особенно несдержан фюрер насчет недостаточной технической одаренности генералов вермахта. Они строят из себя всезнаек, знающих все лучше других, а на деле не знают ровным счетом ничего. Их духовные герои тоже не особенно-то высокого качества, достаточно только вспомнить о Секте (генерал-полковник, командующий рейхсвером Веймарской республики. - Пер.). Но фюрер не даст ввести себя этим в заблуждение. Он вмешивается там, где такие непорядки бросаются в глаза, и при этом времени зря не теряет. Однако мне кажется, что в данный момент фюрер дает выход своему недовольству больше на словах, чем на деле. Но, как известно, это всегда только пролог к действию.
23 сентября 1943 г.
[...] Я спрашиваю фюрера, готов ли он эвентуально вести переговоры с Черчиллем, или же он их принципиально отвергает. На это фюрер дает мне такой ответ: принципов в политике в персональных вопросах вообще нет. Однако он считает, что переговоры с Черчиллем не привели бы ни к какому результату, так как оба они слишком прочно связаны с противоположными взглядами, да и к тому же его, [Черчилля], советчиком является ненависть, а не разум. Фюрер скорее пошел бы уж на переговоры со Сталиным, но он не думает, что это приведет к результату, ибо то, что он, [Гитлер], требует на Востоке, Сталин ему отдать не может. Но, как бы ни складывались дела, говорю я фюреру, мы должны выяснить этот вопрос с той или с другой стороной. Война на два фронта рейхом еще никогда не выигрывалась. Поэтому мы должны видеть, как нам выйти из войны на два фронта.
Фюрер еще раз разъясняет мне, что случилось бы, если бы англичане после прибытия к ним Гесса проявили решимость использовать этот случай с целью посеять к нам недоверие у наших противников. В тогдашних условиях война могла бы принять для нас катастрофический оборот. Вероятно, откололись бы итальянцы и не пришли на помощь японцы. В этом случае англичане упустили свой величайший военный шанс в политической области. На вопрос, когда же англичане окажутся склонны пойти на мир, в данный момент ответить очень трудно. [...]