Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Вместо заключения.

Вердикт истории

Это есть фатальная неудача истории, о которой уже было говорено.
Н. Бердяев

В начале 1945 года, когда исход войны был уже ясен, во время одного из вечерних докладов Берия молча положил перед Сталиным лист бумаги, исписанный аккуратным почерком. Рядом — этот же текст, перепечатанный на машинке в ведомстве наркома внутренних дел. Сталин знал, что ему не докладывали «пустых» бумажек. Посмотрев внимательно на Берию, «вождь» углубился в чтение.

«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,

Мы, внуки писателя Льва Николаевича Толстого, Илья Ильич и Владимир Ильич Толстые с семьями, освобожденные от немецкой оккупации войсками Красной Армии на территории Югославии, где мы жили 23 года, как эмигранты, просим о разрешении нам вернуться на Родину, чтобы принять участие в войне.

В полном сознании ошибочности и преступности своей эмиграции, мы просим дать нам право и возможность включиться в ту гигантскую борьбу, которую ведет наш народ под водительством Советской власти за счастье своей Родины. Помогая Красной Армии в её боевой работе в районе нашего местожительства, мы сердцем уже с нею слились и теперь хотим только отдать свои силы и жизни своей стране.

Мы надеемся, что Вы, как человек, почувствуете и поймете всю естественность и искренность нашего стремления и не откажете нам.

С глубоким уважением

Илья Ильич Толстой

Владимир Ильич Толстой

20 января 1945 года

Новый Бечей, Югославия»{1166}.

Сталин поднял голову и вновь посмотрел на Берию. «И здесь, — подумал Верховный Главнокомандующий, — дворянская гордыня; «…ту гигантскую борьбу, которую ведет наш народ под водительством Советской власти…» Хорошо хоть, что власть признали, но не его, вождя… Ход мыслей Сталина прервал Берия, торопливо говоривший:

— …Этот Илья, бывший помещик, в 1916 году окончил Военно-морской корпус царской армии. В гражданской войне воевал на стороне белых. Бежал после разгрома Колчака в Харбин, оттуда через Японию и Италию — в Югославию, где и проживает с 1921 года. С 1933 года член антисоветской организации «Младоросская партия», а накануне войны руководитель отделения этой партии в Белграде. До 1939 года сотрудничал в белогвардейской газете «Русское дело», печатавшей измышления по адресу советского руководства, пропагандировал монархические идеи. Сильно бедствовал материально, работал счетоводом, вместе с сыном сапожничали, делали куклы. Сейчас сын Никита пошел с одной из частей Красной Армии…

— А что другой Толстой? — перебил Сталин.

— Владимир Толстой… образование получил в Первом Московском корпусе. До 1917 года был добровольцем на германском фронте. Затем — на стороне белых. С войсками Врангеля бежал в Константинополь. Зарабатывал на жизнь в Югославии трудом строительного рабочего, был поденным огородником, служащим на табачном складе в Македонии…

— А антисоветская деятельность?

— Данных пока нет. При немцах сидел в концлагере за симпатии к СССР.

Сталин молчал. До него дошло слабое эхо гражданской войны, пролившей реки крови. Не без злорадства подумал: «Сколько теперь таких кающихся будет? История всем доказала его силу и правоту… Осколки прошлого…» Берия, словно расслышав мысли «вождя», ввернул:

— В Югославии, должно быть, немало всяких бывших: белогвардейское офицерье, казачки… Как в Чехословакии и Болгарии… Думаю, и этих братьев Толстых надо проверить в лагере… Почему мы им должны делать исключение?

Но Сталин, помолчав ещё с минуту, неожиданно не согласился со своим заплечных дел мастером:

— Бог с ними. Передайте письмо Молотову. Разрешите въезд в страну. Пусть их судит история…

Лишь через два с половиной месяца на заявлении Толстых появится наконец резолюция: «Надо разрешить вернуться обоим в СССР. В. Молотов. 3.IV.45 г.»{1167}. А в октябре семьи внуков великого русского писателя получили советское гражданство.

«Пусть их судит история…» Необычное заявление Сталина. Он привык судить сам. «Вождь» давно уже уверовал, что история может судить всех, кроме него. Диктатор полагал, что он как бы возвысился над прошлым, настоящим и будущим. Хотя понимал, что прошлое пожирает многих, а в конечном счете всех, но едва ли относил это к себе. Христианин, ставший атеистом, он знал, что эта великая религия славит воскресение. Но ему оно не было нужно. Он верил, что память о нем не придется искусственно оживлять. Но суд… Сильный, властный догматический ум Сталина давно пришел к заключению, что история будет его не судить, а изучать, возвышать, увековечивать его имя. Ведь сделанное им видят все: могучее государство, монолитная партия, сплоченный народ, одержавший под его руководством столько побед. Нет, Сталин не мог даже думать о каком-то суде истории над собой. Это невероятно. Будет лишь великое воздаяние ему за бессмертные заслуги.

Вначале казалось, что все именно так и будет. И через два года после его смерти в огромной апологетической статье трехтомного энциклопедического словаря, выпущенного в издательстве «Советская энциклопедия», отмечалось, что «Сталин — верный ученик и соратник В.И. Ленина, великий продолжатель его бессмертного дела, вождь и учитель Коммунистической партии Советского Союза, советского народа и трудящихся всех стран»{1168}. Но этой инерции апологетики хватило ненадолго.

Сегодня мы знаем, что гласный суд над Сталиным начался в феврале 1956 года и идет уже более трех десятилетий. Но и в годы единовластия были люди, которые уже тогда открыто высказывали свое неприятие сталинской политики. Вот несколько примеров. В военных архивах имеется немало донесений в Политуправление РККА, свидетельствующих о том, что кровавый террор 1937 — 1938 годов вызвал не только слепое, механическое одобрение, но и растерянность, подавленность, а иногда и протест. Приведу выдержки из политдонесений корпусного комиссара Говорухина, дивизионного комиссара Волкова, бригадного комиссара Круглова (в донесениях, как часто тогда бывало, инициалы не указаны).

— Лейтенант 101-го артполка беспартийный Шкробат: «Не могу верить Сталину, что Якир и Тухачевский враги народа».

— Красноармеец Зубров: «При Николае не хватало виселиц, а теперь не хватает патронов. Но всех не перестреляют».

— Преподаватель артшколы Трушинский: «Не является ли сам Сталин троцкистом?» — Командир корабля Кириллов: «Не верю, что Бухарин и другие — враги народа и социализма. Просто они хотели заменить руководство партии»{1169}.

Таких фактов в донесениях приводится немало. Как правило, здесь же сообщается: такой-то «передан в органы НКВД для следствия». Недоумение, слабый протест тут же подавлялись.

Сам помню, что уже после войны, где-то в конце 40-х годов, наш сосед в деревне Прокоп Мочалов негромко говорил моему дяде:

— Замордовал Сталин колхозы… Это надо же, довел до того село, что уж сколько лет, как хлеб едим только по праздникам. Все отбирают, одни налоги… Какой же это социализм?

Такие, как я, и не ведали, что люди могут и должны жить лучше. Ведь другой жизни — без нужды, вечных нехваток, ограничений, мобилизации — мы и не знали. Всеобщая бедность, регламентация и заданность бытия стали нормой. Судить Сталина могли те, которым было с чем сравнить свою сегодняшнюю жизнь. Мне документально известны и другие случаи прямых и эзоповских антисталинских высказываний ряда рабочих, крестьян, инженеров, писателей, ученых, чье сознание не было полностью замутнено и чья совесть не была деформирована. Эта тема социального, духовного протеста, пассивного, а иногда и яростного у нас ещё должным образом не изучена.

Вердикт истории выносит прежде всего народ, который три десятилетия шел за человеком, жестоко поправшим великую, хотя, вероятно, и утопическую Идею. В конечном счете попытки реализовать эту идею и после Сталина окончились огромной исторической неудачей. В ходе «судебного разбирательства» все сильнее меняется политический облик Сталина. Я уже отмечал, что мне, возможно, и не удастся написать полный портрет этого тирана. Может быть, моя попытка ограничится лишь созданием одного из эскизов, пользуясь которым другие напишут этот портрет. Но уже сегодня ясно, что говорить и писать о Сталине — это значит всмотреться, вглядеться в эпоху, на щите которой этот человек оставил столь глубокую и кровавую вмятину. Как бы там ни было, думаю, что на основе анализа тысяч документов, сталинской переписки, решений и указаний диктатора, воспоминаний его соратников и людей, общавшихся с ним, я вправе сделать ещё несколько завершающих «мазков» на этом портрете. А для этого постараюсь ответить на ряд вопросов, анализ которых, хочу надеяться, поможет нам и нашим потомкам вынести свой исторический вердикт Сталину и сталинизму.

Был ли Сталин революционером? По-видимому, да, был. Но каким и до каких пор? Годы подполья, ссылок, тюрем, время революции и гражданской войны, влияние Ленина сформировали в этом человеке черты, которые были присущи тогда многим: веру в истинность идей марксизма; уверенность в том, что действительность можно преобразовать в соответствии с убеждениями; склонность к мелкобуржуазному радикализму, абсолютную приверженность классовым критериям, нигилистическое отношение к демократическим и гуманистическим ценностям. Это был, как и Ленин, русский якобинец. В силу своей малозаметности в Октябрьской революции Сталин не дал слишком много пищи историкам. Он был статистом революции, хотя и числился в её руководящем звене. Но есть свидетельства, которые нам были прежде неизвестны, что Сталин был способен иногда и на самостоятельные решения, чего не мог не оценить Ленин. Так, на заседании Совета Народных Комиссаров 28 ноября 1917 года, на котором председательствовал Ленин (присутствовали Троцкий, Стучка, Петровский, Менжинский, Глебов, Красиков, Сталин, Бонч-Бруевич и некоторые другие), среди многих вопросов обсуждался и такой. Приведу просто выдержку из протокола:

«Слушали:

2. Проект декрета (вносит тов. Ленин) об аресте виднейших членов ЦК партии врагов народа (кадетов. — Прим. Д. В. ) и предании их суду революционного трибунала.

Постановили:

Принять в утвердить (принято единогласно против одного Сталина)»{1170}.

Такое поведение Сталина может сегодня показаться невероятным. Возможно, таким образом Сталин хотел заявить о себе? Документы — вещь упрямая. Этот малоизвестный факт показывает, что Сталин проделал довольно причудливую эволюцию в своем развитии революционера. Он не всегда был вампиром. На первых порах эта эволюция была умеренно позитивной. Не случайно Ленин согласился на выдвижение Сталина Генеральным секретарем партии и позднее охарактеризовал его как одного из «выдающихся вождей». Ранее я писал, что, по моим данным, на пост генсека Сталина выдвинул Каменев. Хотя официальные сообщения на этот счет иные. Например, Мехлис в газете «Правда» 9 апреля 1949 года прямо утверждал, что Сталин стал Генеральным секретарем «по предложению В.И. Ленина». Но Мехлис слишком одиозная фигура, чтобы его заявления брать на веру.

Сегодня мы знаем, что высокий пост скоро изменил Сталина. В истории замечено, что власть лучше всякого рентгена «высвечивает» людей. Сталин стал преображаться. Многие порочные наклонности, дремавшие в этом малозаметном человеке, быстро проснулись. Сталин «высветил» себя. Но он не стал другим. Просто Сталин стал вести себя на высоком посту по-ленински: жестко, коварно, бескомпромиссно.

После смерти Ленина в генсеке стал ещё быстрее умирать революционер и рождаться диктатор. В начале 30-х годов это был уже первый консул, цезарь. Говоря словами Жана Жореса, отныне «свет Революции будет мерцать в мрачной атмосфере Термидора»{1171}. В тиране уже трудно узнать бывшего революционера. Разве можно было предположить 28 ноября 1917 года, когда Сталин выступил против предложения о предании суду лидеров партии кадетов, что незадолго до своего 70-летия только в сентябре 1949 года Сталин сможет спокойно, без единого замечания одобрить целую «пачку» приговоров Особого Совещания при МВД СССР:

2 сентября — 30 человек к 20 годам каторжных работ; 10 сентября — 52 человека к 20 годам каторжных работ; 16 сентября — 31 человека к 20 годам каторжных работ; 24 сентября — 76 человек к 20 годам каторжных работ{1172}.

И так все последующие месяцы, что отвела судьба диктатору. А ведь подавляющее большинство этих людей не были преступниками. Разве не похож Сталин на безжалостного палача собственного народа? Разве можно обойтись без этого характерного штриха на портрете без риска его исказить? Таковы полюса 30-летней эволюции человека, начавшего социал-демократом и кончившего жизнь кровавым тираном.

Сталин был радикалом, но ему никогда не были присущи революционный романтизм и смелый полет мысли. Даже когда все лидеры большевистской революции во главе с Лениным надеялись на то, что разгорится пролетарский пожар мировой революции, Сталин был достаточно холоден к этой идее. Он не очень верил в нее. Сталин насмешливо улыбался, когда Бухарин на IV конгрессе Коминтерна (1922 г.) внес предложение о праве пролетарского государства на «красную интервенцию», ибо «распространение Красной Армии является распространением социализма, пролетарской власти, революции»{1173}. Первый генсек партии весьма скептически смотрел на революционность Европы, как, впрочем, и Азии. Его больше устраивал «социализм в одной стране». Можно, пожалуй, сказать, что и Сталину и Троцкому была присуща мелкобуржуазная революционность. Но если Троцкому требовалась «всемирная коммунистическая революция», то Сталин, будучи прагматиком, в душе считал это утопией. Его революционность шла не «вширь», а «вглубь».

У Сталина были сильны изоляционистские настроения. Придет время, и он создаст «железный занавес». Посещение человеком (даже по служебным надобностям) заграницы считалось при Сталине, как, впрочем, и позже, едва ли не подозрительным фактом. Если в 20-е годы капиталистические страны создавали кордоны, которые могли препятствовать «большевистской заразе», то в последующем об этом заботился уже Сталин. И прежде всего потому, что боялся реальностей. Как можно было, например, поддерживать миф об «абсолютном обнищании» пролетариата на Западе без изоляции советских людей от правды? Сталину была нужна лишь революционная фразеология. Для диктатора сама революция становилась теперь подозрительной, если она не была «санкционирована» им.

Каким был Сталин как государственный деятель? Высший государственный пост Сталин занял лишь 6 мая 1941 года, став Председателем Совета Народных Комиссаров. Правда, в начале своей головокружительной карьеры он занимал сразу два ответственных поста — народного комиссара по делам национальностей и наркома рабоче-крестьянской инспекции. Сталин не тратил времени на утопические, по его мнению, рассуждения об отмирании государства. Он если и говорил об этом, как, например, на XVIII съезде партии, то только в одном ключе: будущее отмирание государства произойдет через его всемерное укрепление и усиление. Для «революций сверху» — а после Октября он признавал только такие — нужна сильная, «железная» власть, не обремененная демократическими атрибутами. Ему никогда не приходило в голову, что народ путем свободного волеизъявления, при наличии обязательных альтернатив может и должен давать мандат на правление вновь избранным представителям народа. Придя к власти, Сталин тотчас решил, что это пожизненно. В государстве он превыше всего ставил аппарат, больше других ценил ведомство внутренних дел. Даже партию за очень короткое время он смог превратить в разновидность специфического аппарата или, может быть, государственного идеологического ордена.

В государстве Сталин сразу увидел инструмент власти, позволяющей ей быть всегда правой. Он не опустился до тривиального: «Государство — это я», но, даже не являясь до 1941 года главой правительства, обладал абсолютными прерогативами законодательной и исполнительной власти. Партийно-государственная машина стала для Сталина средством обеспечения безраздельного единовластия. Этот человек никогда не был знаком с «Государством» Платона. Но если бы читал это произведение, то мог бы страшно удивиться: по каким же старым рецептам он действовал! Платон писал: «Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных… а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости… Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти. А ведь она — сила, вот и выходит, если кто правильно рассуждает, что справедливость — везде одно и то же: то, что пригодно для сильнейшего»{1174}.

А чтобы народ отдавал себе отчет в том, что только государство может определять, что справедливо, а что нет, нужно быть беспощадным к тем, кто в этом сомневается. По старой привычке из гигантского потока писем Сталину выбирали ежедневно несколько характерных. Тут много зависело от Поскребышева и его аппарата. Но почти никогда Сталин не давал повода подумать, что государство ошиблось. Вот и на этот раз его помощник вложил в папку письмо от родственников правнука декабриста Юрия Анатольевича Пестеля о том, что, мол, сидит он уже десять лет, у него нет кисти руки, сжальтесь… Ведь фамилия Пестеля для России так много значит… Но Сталин просто отложил письмо в сторону. А вот еще:

«… Мои четыре сына, бывшие орденоносцы и заслуженные мастера спорта братья Николай, Александр, Андрей и Петр были арестованы 21 марта 1939 года и приговором военной коллегии Верховного суда СССР осуждены по ст. 58-10 УК к 10 годам лишения свободы каждый.
Разрешите оказать милость моим сыновьям сражаться на фронте.

12 марта 1944 года Старостина Александра Степановна»{1175}.

Сталин и это письмо отложил в сторону: пусть разбирается Берия. Он знает его, «вождя», установку: государство зря не карает.

Почему в годы единовластия Сталина произошло укрепление тотальной бюрократии? Дело в том, что во время правления единодержца наше общество, вопреки заявлениям Сталина, не построило никакого «полного социализма», а продолжало создавать казарменно-тоталитарный режим. А бюрократия как раз способна лишь загонять противоречия, проблемы вглубь, а не решать их. Проблемы власти, культуры, общественной мысли, прав человека благодаря бюрократии долгие годы казались решенными. Во внутреннем плане государство всячески стимулировало рост бюрократии: все больше была нужда в надсмотрщиках, понукателях, контролерах, цензорах, планировщиках, нормировщиках, инспекторах. Внешнеполитическая ситуация также способствовала цементированию бюрократии: чем больше поражений терпело революционное движение, чем больше усиливалась угроза войны, тем более обоснованными выглядели шаги по «закручиванию гаек». В конце концов в стране появился главный победитель — бюрократия, надолго одержавшая верх над идеей, партией, народом. В храме бюрократии находился её главный жрец — «великий Сталин». По существу, «вождь народов» стал персональным олицетворением тотальной бюрократии коммунистической Системы. Революционную лаву, извергшуюся из февральского и октябрьского кратеров, остудили холод и равнодушие сталинской бюрократии. Пройдут долгие годы, прежде чем история предъявит свои векселя к оплате.

Свобода и диктатура личности несовместимы. А Сталин добился их синтеза. Сам этот факт уже дает материал для исторического вердикта; диктатор — это несвобода миллионов и свобода лишь одного деспота. Нужно признать, что недруги Сталина и сталинизма заметили и сказали об этом раньше, чем большевики. Еще в 1932 году в Париже вышла книжка Александрова «Диктатор ли Сталин?», в которой делалась попытка ответить на вопрос о природе сталинизма и характере государственной власти деспота. Сталин, писал автор, «не захватил в свои руки власть, а корону — лидерство — преподнес ему созданный им железный, преданный ему аппарат во главе группы видных новых вождей партии, во всем согласных с ним»{1176}. В этой связи подчеркну: партия не может снять с себя ответственности за прошлое, связанное со Сталиным. Догматизм и бюрократию породили не только государство и общество, но и их институты, важнейшим из которых была коммунистическая партия.

Сталин всегда верил в силу государственной машины и подозрительно взирал на малейшие проявления общественной самостоятельности. Любая попытка создания самой безобидной самодеятельной общественной организации, не предусмотренной инструкциями аппарата, расценивалась им как враждебное деяние. Сталин смог соединить единовластие и социализм. Правда, от этого социализм стал по сути абсолютистским.

Был ли Сталин подлинным партийным лидером? И этот вопрос ставит не автор, а время. Я бы сказал так: Сталин не мог быть лидером прогрессивной партии. Еще до революции он — под влиянием Ленина — быстро отрешился от социал-демократических «заблуждений». Отринув меньшевиков, Ленин и его соратники обрекли себя на тоталитарное мышление. Вот почему Сталин сразу начал процесс изменений в самой партии, и, по сути, к концу 20-х годов это была уже партия, утратившая демократические начала. Сталин стал лидером другой партии. В чем выразились эти изменения? Прежде всего в составе партии. Если бросить глубокий ретроспективный взгляд на историю партии, то она предстает как история борьбы различных групп, как тогда говорили, «фракций», «уклонов», «оппозиций». Думаю, что разномыслие и раньше и потом излишне драматизировалось. Борьба за единство в значительной мере была борьбой за однодумство. Для этого в партии были нужны чиновники духа, ранжированные функционеры. Невозможность свободно высказать свое мнение и одновременно готовность бороться за исполнение принятого решения поставили революционную партию перед угрозой перерождения. Отказавшись от социал-демократических идеалов, партия переродилась в тоталитарное орудие диктатора. Возникла номенклатура, утвердилось абсолютное право ЦК (так прикрывалась часто воля Сталина); демократический централизм переродился в централизм бюрократический. В этих условиях партия действительно превращалась в монолит. Но что это означало? Огромный социальный, политический вес, с одной стороны, и минимальный творческий потенциал — с другой. Даже Ленина, создавшего такую партию, тревожил её быстрый рост. Ленин в своих письмах Молотову в марте 1922 года выражал беспокойство в связи с разбуханием партии, настаивал на ужесточении приема в члены партии: «Если у нас имеется в партии 300 — 400 тысяч членов, то и это количество чрезмерно, ибо решительно все данные указывают на недостаточно подготовленный уровень теперешних членов партии»{1177}.

Однако стараниями Сталина и Зиновьева условия приема в партию ещё более облегчались, она стремительно росла и, как докладывал генсек на XIV съезде в 1925 году, её численность перевалила рубеж одного миллиона{1178}.

В партию пришло немало людей без должной политической закалки, враждебно относящихся к тому, что называлось социал-демократией, с низкой культурой и образованием, людей, которые увидели в партийности способ поднять свой социальный статус. Одновременно был ужесточен подход к приему «спецов» — бывших инженеров, учителей, военных. Компетентность партийцев, их социальная и политическая зрелость заметно снизились. У новых членов партии особенно ценилась готовность исполнять «директивы» Центра, одобрять «установки» ЦК и его Генерального секретаря. Достаточно скоро после революции партия по своему составу существенно изменилась, превратилась в послушную организацию, начала приобретать черты огромного специфического аппарата, похожего, как я уже отмечал, на идеологический орден. Сталин стал ещё больше подходить на роль лидера этой сильно изменившейся партии.

Кроме того, к началу 30-х годов значительная часть из руководящего звена партии, знающая о её социал-демократических истоках, по выражению Сталина и с его помощью, успела «выпасть из тележки». Новый партийный лидер, об этом мы как-то мало говорим, не мог стать единодержцем, цезарем, диктатором в государстве и партии без глубокого изменения состава, структуры и функций партийных органов и организаций. И это ему удалось. Когда последние представители дореволюционного периода наконец забеспокоились, спохватились, все было кончено. Практически на всех постах стояли личные выдвиженцы генсека. Поэтому на вопрос: «Был ли Сталин подлинным партийным лидером?» — отвечу однозначно: он был вождем сталинизированной партии, почти все утратившей из старого социал-демократического арсенала. Остался централизм без демократии, дисциплина без творчества, нетерпимость к инакомыслию, недопустимость свободы мнений.

Центральный партийный аппарат уже в середине 20-х годов полностью контролировал назначения партийцев на самые различные должности. Сталин держал под особым контролем эту сферу деятельности. Так, например, в 40-е годы Маленков, ведая кадрами, предрешая выдвижения, назначения, смещения партийных функционеров, регулярно докладывал «вождю» об изменениях в среднем и высшем слое «сталинской гвардии». Ознакомление с фондом Маленкова, его перепиской, донесениями Сталину показывает, что через этот канал непрерывно поступал материал для цементирования огромной бюрократической системы, синтезировавшей в одно целое партию, государственные органы, Советы, органы безопасности, другие организации. В фонде Маленкова бесконечные списки выдвиженцев: Н.В. Штанько, И.Л. Мазурин, П.И. Панфилов, А.И. Иванов, В.А. Парфенов, И.И. Олюнин, Л.С. Буянов, Н.М. Иванов, множество других фамилий{1179}. Отныне эти люди осчастливлены выдвижением благодаря воле «вождя».

Сталин мог стать «вождем» партии, потому что сделал общество одномерным. Это давно заметили наши недруги. Так, небезызвестный Р.Н. Куденхове-Калерги в книжке «Большевизм и Европа» отмечал в 1932 году, что Сталин создал свой порядок: «…там господствует одна воля, одно миросозерцание, одна партия, одна система. Весь Советский Союз — это одна-единственная плантация, все население — единственная рабочая армия»{1180}. Сказано зло, так говорят обычно побежденные; но подмеченная одномерность общества, которая выглядела в те годы как олицетворение силы, позднее подверглась эрозии. История, вынося свой вердикт, сегодня это подтверждает. Многообразие и плюрализм более способствуют социальному, интеллектуальному и нравственному творчеству, нежели унылое и холодное однообразие, которое так любил Сталин.

Сталин никогда не был пророком, хотя верил в утопию. Он смотрел только прямо перед собой, как через амбразуру дота. Одна из тайн его триумфа (как и трагедии народа) заключается в том, что он смог постепенно создать огромную армию чиновников. Неверно говорить, что только Сталин создавал бюрократию. Они были нужны друг другу. Тотальная бюрократия не могла бы процветать без такого лидера, каким был Сталин. Он односторонне понимал и прошлое, иначе бы ему стала ясна ещё одна тайна его вознесения. Любая революция рождает контрреволюцию. Сильную или слабую. Октябрьская революция, отвергнув революцию февральскую, тоже родила контрреволюционную реакцию. Для её гашения понадобилась ответная, вторая волна революции. Она была затяжной и подняла на свой гребень много новых людей. Выше всех эта волна вознесла Сталина. Генсек смог удержаться на этом гребне, одновременно подталкивая в бездну одного за другим своих потенциальных соперников. Когда наконец революционный отлив произошел, выше других на берегу оказался Сталин в окружении сонма бюрократов, прочно занявших все ключевые узлы создающейся порочной Системы. Как заметил Троцкий, «свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции»{1181}. Отныне строительство социализма стало рассматриваться не как социальная, а как административная задача.

Я ещё раз привлек внимание читателя к чертам Сталина как революционера, государственного деятеля, партийного лидера. Ранее я пытался высветить грани этого человека как теоретика, полководца, дипломата. Все в совокупности они помогают, как я надеюсь, набросать хотя бы эскиз портрета личности, о которой не утихают споры, сопровождаемые яростным осуждением, горестным недоумением, порой попытками спасти хотя бы осколки величия бывшего кумира. Придет время, и в соответствии с вердиктом истории политический портрет этого человека будет написан общими усилиями.

В результате проведенного анализа сегодня можно сделать вывод, что Сталин насквозь политическая фигура. Этот человек на весь окружающий мир смотрел через призму своих политических интересов, политических приоритетов, политических заблуждений. Сталин считал возможным достижение утопического «земного рая» ценой неимоверных страданий и жертв миллионов людей. По сути, политика Сталина исходила из того, что вся предыдущая история — лишь подготовка к «подлинной» истории. Мол, блаженство тех далеких, будущих поколений, которые достигнут земли обетованной, оправдывает муки и горечь бытия всех людей, прошедших по Земле ранее и живущих сегодня. Сталин готов был жертвовать прошлым и настоящим народа во имя эфемерного будущего. Но, как справедливо говорил Бердяев, прошлое призрачно потому, что его уже нет, а будущее призрачно потому, что его ещё нет. Сталин никогда не мог преодолеть в политике разрыв между прошлым и будущим, полагая, что сегодня — это только «предыстория».

Сталин, безрассудно торопя время ( «мы отстали на сто лет, должны их пробежать за десять лет»), был готов уничтожать миллионы людей, чтобы «выполнить досрочно» план коллективизации, считал естественным повергнуть в небытие тысячи своих товарищей-партийцев, чтобы достигнуть в «кратчайшие сроки» полного единодушия. Сталин, похоже, верил в абсолюты, в свою способность «осчастливить» миллионы будущих сограждан путем бесчисленных преступлений сегодня. Его политика «творения будущего», какими бы благими намерениями она ни камуфлировалась, просто преступна. Для её реализации Сталин считал допустимым уже сегодня распоряжаться будущим миллионов своих сограждан. Вот выдержки из одного документа, посвященного реализации решений, принятых Сталиным ранее.

«МВД докладывает, что по состоянию на 1 января 1950 года на учете состоит 2 572 829 выселенцев и спецпереселенцев (вместе с членами семей). В Казахстане 894 432 человека, остальные, примерно поровну, распределены и размещены в Средней Азии, на Урале и в Сибири. 278 636 семей имеют собственные дома; 625 407 семей имеют свои огороды и домашний скот. В 1949 году 1932 выселенца осуждены Особым Совещанием за побеги с мест размещения на 20 лет каторги каждый. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета от 26 ноября 1948 года все эти люди расселены в местах поселения навечно…»{1182}

Расселены «навечно»… Такая фатальная обреченность и… социализм? Словно в далекие царские времена: ссылка, каторга, безвестье. Правда, масштабы несравнимы. Видимо, прав Бердяев (вернусь ещё раз к нему), заявивший в своей работе «Духи русской революции», что «нет народа, в котором соединялись бы столь разные возрасты, который совмещал бы XX век с XIV веком, как русский народ»{1183}.

Но средневековую жестокость привнес в XX век не народ, а Сталин. Печальному опыту истории, который мы олицетворяем со Сталиным, противостоят деяния и дух народа, пытавшегося отторгнуть сталинизм. Более всего эта тенденция просматривается при внимательном анализе жизни всех слоев советского общества.

И сейчас есть люди, которые продолжают говорить: «Мы шли в бой со словами: «За Родину, за Сталина!», «Разве можно отрицать, что люди его любили?». Нет, отрицать нельзя. Люди действительно его любили. Но он не любил их! Более того, он коварно обманул миллионы, отождествив себя с социализмом. Он не понимал, что тем самым подписал исторический приговор тому, что у нас называлось «социализмом»! Вера в утопию была автоматически перенесена и на него. Думаю, это самый парадоксальный случай «затмения» целого народа. Точнее, утонченного использования колоссальной тяги миллионов людей к социальной справедливости, счастью, процветанию в самых циничных целях. Массовый энтузиазм, героизм, подвижничество служили Сталину для создания порочной Системы, пульт управления которой был только в его руках. Единодержец превратил государство в «сталинскую державу», в которой «историческое значение» имели лишь его идеи, указания и воля.

Мы будем ещё долго оглядываться назад в поисках глубинных причин утверждения вождизма, а затем и цезаризма, как специфической формы власти, которую Сталину удалось выдать за социалистическую. Отсутствие, а точнее, уничтожение всех разумных альтернатив сделало шансы Сталина столь чудовищно большими. Нельзя сомневаться в том, что Сталин раньше других соратников познал «тайны власти» в руках единственной личности. Читая книгу С. Г. Лозинского «История Древнего мира», он ещё в конце 20-х годов подчеркнул несколько красноречивых фраз (я давно убедился, что единодержец подчеркивал только то, что имело значение лично для него). В главе об Августе Октавиане он выделил карандашом слова: «первый гражданин… верховный правитель». Изучая текст о Цезаре, Сталин отметил выражение: «вождь-победитель». В книге «Курс русской истории» Сталин подчеркнул фразу: «Чингисхан перебил много людей, говоря: «Смерть побежденных нужна для спокойствия победителей». Да, он был победитель, который, как это станет ясно много позже, исторически «промахнулся». Но для его «спокойствия» понадобится столько смертей, сколько не могло бы присниться даже самому кровавому диктатору. Эти дополнительные штрихи ещё и ещё раз убеждают: Сталин хорошо знал, чего хотел. Его оппоненты знали это хуже. Почему вождизм не встретил достойного отпора? Дело не только в целом комплексе причин, о которых я говорил ещё в первой книге. Дело и в отсутствии подлинной плюралистической демократии. Только она смогла бы, вероятно, не допустить сталинского деспотизма.

Конечно, пирамида из человеческих черепов с вороном наверху, изображенная Верещагиным в его «Апофеозе войны», могла бы стать символом сталинского личного единовластия. Но этот символ был бы слишком упрощенным; пирамида скрывает выживший народ, обманутый в своих надеждах и вере, народ, для которого трагедия минувшего — это его собственная история… А ей нельзя ни мстить, ни смеяться над нею. Прошлое вечно. Все, что привнесено в нашу жизнь сталинизмом, отдано суду истории. Долгому, мучительному, но очищающему. Слова Ленина: «Надо уметь признать зло безбоязненно, чтобы тверже повести борьбу с ним…»{1184} — актуальны и сегодня. Хотя сам автор этой мысли обычно не следовал ей.

Да, зло сталинизма мы медленно преодолеваем, здесь нет никакого вопроса. Но думаю, что на этой почве трудно отрицать социализм вообще. Даже после крупной исторической неудачи (а для народа — трагедии) преждевременно говорить о полной бесплодности социалистического пути развития, если понимать под ним стремление к социальной справедливости, не отождествляя её, конечно, с уравниловкой. Обновление, к которому мы приступили, не дало убедительного ответа: в чем исторический шанс социализма? И есть ли он вообще? Некоторые шаги и решения сегодняшнего дня пока выглядят социальной импровизацией, половинчаты и непоследовательны. С моей точки зрения, в немалой степени это происходит потому, что мы слабо осмыслили свой исторический опыт — неудачи и достижения. Мы, наверное, плохо учились у других народов и обществ. Вероятно, нужно говорить не столько о сталинизме, сколько о цивилизованном, демократическом обществе. Важно отрешиться от идеологизированного взгляда на социализм. Повторю, если он и имеет какой-то шанс, то только как выражение стремления к социальной справедливости, но без уравнительных идей. Видимо, большинство развитых стран, в отличие от нас, не сбились со столбовой дороги цивилизации. Хотя идеальных обществ не существует. Наш народ слишком велик, чтобы довольствоваться малым. Отторгнув сталинизм, он имеет право рассчитывать на лучшую судьбу…

Народная память вечна. По сути, она всегда является основной формой «реставрации» прошлого. Думаю, что вечность, о которой так много говорят философы, историки и писатели, не может существовать иначе как в памяти. Именно память дает в конечном счете беспристрастную оценку эпохе, событию, лицу, позволяет сохранить связь времен. Благодаря памяти мы сегодня знаем о Сталине больше правды, чем во время его жизни. С помощью памяти мы способны пройти очищение через покаяние: мы многого ещё не сделали, чтобы вытряхнуть из души сталинское оцепенение. Только память поможет воздать должное миллионам мучеников — жертв Сталина и сталинизма.

Некоторые могут сказать: автор книги ограничил палитру красок при написании портрета только темными, мрачными тонами. У меня не было особого предубеждения к этому человеку. Но десять лет назад, когда я начал собирать материалы к книге, я ещё не мог представить, в какие низины человеческого духа и безнравственности мне придется заглянуть. После посещения архивов, встреч с людьми, прошедшими муки сталинского ада, меня часто подолгу преследовали беззвучные голоса людей, у которых нагло и жестоко отобрали жизнь. Я не мог писать иначе.

Эволюция нашего прозрения прошла несколько этапов. Думаю, что, когда не останется людей, живших непосредственно в тени «вождя», где-то в XXI веке, отношение к Сталину будет более спокойным. Возможно, слово «спокойным» — неудачно. Он сохранится в памяти истории как один из величайших деспотов человеческой цивилизации, но временная дистанция приглушит остроту боли. Время не только лучший редактор и биограф, но и целитель. Нас всегда будет поражать, как в условиях беспощадной диктатуры люди сохранили (не только из-за страха!) свою приверженность идеям демократии, справедливости и гуманизма, способность на подвижничество и долгое мученичество. Мгла прошлого, к сожалению, не поглотит тирана, но мы должны сделать все, чтобы не утонули в реке забвения и его жертвы.

Я понимаю, что такую личность, которая, хотим мы этого или нет, останется навсегда в истории (как Тамерлан, Чингисхан, Гитлер, другие тираны и диктаторы), нельзя понять без постоянной опоры на экономические, социальные, политические и духовные параметры. Я старался это делать. Но думаю, что многое в том вердикте, который вынесет история, будет связано с моралью. Что именно?

Самая высокая политика вне союза с нравственностью — драгоценность фальшивая. Сталин, будучи жестоким политиком, наполнил ею все свое существование, абсолютно не оставив места даже для элементарных нравственных ценностей. Поэтому человек для диктатора был средством, статистической единицей из необъятной аморфной массы. Преступное пренебрежение моралью жестоко отомстило «триумфатору»; его историческое поражение было предрешено и стало неизбежным. Таков, думаю, будет один из пунктов исторического вердикта.

Триумф Сталина и трагедия народа ярко высветили старую истину, что первой жертвой несправедливости всегда бывает правда, истина. Сталин, и это, возможно, его самое страшное преступление, смог деформировать многие великие идеи и подменить их своими мифами. Диктатор совершил преступление против мысли. Всей своей жизнью и деяниями Сталин доказал, что ложь — это универсальное зло. Все беды начинаются со лжи. Насилие, единовластие, бюрократия, догматизм, цезаризм — все освящалось ложью. А наше общество долгие семь десятилетий жило во лжи. Любой союз с ней всегда грозит бедой. Это тоже, думаю, будет отмечено в историческом вердикте.

Попытка написать политический портрет Сталина позволила мне до боли остро почувствовать, что многое свершившееся в нашей истории произошло из-за пренебрежения свободой. Она была целью всех русских революций. Но, завоевав её, простые люди не смогли ею распорядиться. Сталин отверг свободу на том основании, что она опасна. Свобода живет лишь в условиях подлинной демократии. Если её нет, свобода присутствует в виде тени, идеологического рабства, культовых мифов и штампов. Сталин не любил даже говорить о свободе. Он отправил её на погост. Предполагалось, что она имеет один источник — социальный. Однако социальная свобода может проявить себя только в союзе со свободой духовной.

В своей книге я часто, может быть слишком, обращался к совести. Такие люди, как Сталин, совесть считают «химерой». Речь идет не о совести диктатора. Ее у него просто не было. Но во всех преступлениях Сталина участвовали люди, которые часто понимали, что творят зло. К великому несчастью, слишком мало было тех, кто пытался использовать свой шанс совести. У очень многих в той системе отношений, которая была создана, совесть, говоря словами В. Короленко, «застыла». В результате великий народ позволил загнать совесть в резервацию, дав возможность Великому Инквизитору долгие годы творить свое черное дело. То, что мы не лишились всего, сохранили веру в высокие идеалы, оказались способными на покаяние, возрождение и обновление, не в последнюю очередь зависит от того, что мы освободили свою совесть от пут постыдной несвободы.

Да, освободили. Но рано бить в литавры. Еще раз напомню: в России, как и в Советском Союзе, было немало благих попыток обновления, но слишком многие из них окончились поражением реформаторов. Возможно, мы преждевременно стали утверждать, что процесс обновления необратим. Ведь сталинизм, к сожалению, политически ещё не умер. Он по-прежнему опасен, потому что живуч. Кризисы и их разрешение имеют, если так можно выразиться, не только прогрессивную, но и консервативную логику. Дай Бог, чтобы мои худшие опасения не оказались пророческими. Просто философия русской, советской истории предостерегает нас. Мы находимся в длительном переходном периоде от тоталитарного, бюрократического общества к обществу цивилизованному и демократическому. Путь будет долгим; нужно запастись терпением и верой.

Лейтмотив моей книги был: шанс исторической совести существует всегда. Даже когда триумф одного человека оборачивается трагедией миллионов. Вероятно, где-то за порогом XXI века на Сталина — одного из вождей тоталитарной системы, потерпевшей в конце концов историческое поражение, — посмотрят по-другому, значительно глубже, вернее. Прошу, однако, не забывать, что книга была написана в основном тогда, когда все мы ещё были в удушающих объятиях сталинского «творения».

Свобода не имеет альтернативы. Теперь я в это верю более чем когда-либо. Когда в 1985 году я завершил эту книгу, у меня было мало шансов опубликовать её. Но тогда же мы вступили в эпоху, когда жизнь чрезвычайно богата потрясающими событиями, и многое из того, что казалось мне еретическим, стало обычным.

В этом переиздании я сделал лишь незначительные поправки и уточнения. Надеюсь, что невысказанное мной в «Сталине» я смогу произнести в моих следующих книгах «Троцкий» и «Ленин». Жизнь и судьба этих «вождей», думаю, дает представление о драмах и трагедиях советского периода нашей истории.

Закончу книгу словами, которыми завершал введение к ней: суд людей может быть призрачным, суд истории вечен.

Примечания