Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Глава 17.

Мятеж в шахтах

Если человек не может смотреть в лицо злу, не питая иллюзий, он никогда не узнает, что это на самом деле, и не сможет с ним бороться.
Джордж Бернард Шоу

Статус военного преступника лишил Эриха тех остатков прав, которыми он обладал согласно Женевской конвенции. Хотя это международное соглашение игнорировалось, а часто просто демонстративно нарушалось НКВД, все-таки оно оставалось единственным источником защиты, на которую могли уповать немецкие пленные в России. Судьбу Эриха разделили те упрямые немцы, которые отказались работать на русских против собственной страны и своих заключенных товарищей. В глазах русского закона - единственного существующего для Хартманна закона - он больше не являлся солдатом и военнопленным. С этого времени он содержался в заключении вместе с остальными немецкими «военными преступниками», а также вместе с обычными русским преступниками. Приговор гласил «25 лет трудовых лагерей строгого режима».

Эрих решил, что, вне зависимости от последствий, он не подчинится беззаконному решению суда, назвавшему его преступником. Пока поезд нес его на юг в лагерь рабов в Шахтах, он спокойно разговаривал сам с собой, как делал во время воздушных боев и в дни самых тяжелых испытаний.

«Никто не защитит твои права, Эрих, кроме ТЕБЯ САМОГО. Эти люди пытаются тебя сломить. Они превратят тебя в остров, изолируют тебя, [237] подвергнут давлению снаружи и изнутри, чтобы ты сломался. Ты должен сопротивляться, Эрих, пусть это даже стоит тебе жизни».

Эрих пришел в такому решению, когда вместе с другими рабами попал в трудовой лагерь Шахты. Зрелище было довольно угнетающим - жалкие кирпичные бараки, и неизбежная проволока и часовые. Подземные угольные копи находились в паре миль от лагеря. Это и были те самые тяжелые каторжные работы, к которым его приговорили. Когда заключенные входили в ворота лагеря, Эрих поднял голову и увидел лозунг, которые заставил окаменеть каждую клетку его души.

НАШ ТРУД ДЕЛАЕТ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ СИЛЬНЫМ

Если он поможет Советскому Союзу сделаться сильнее, то никогда не вырвется из их лап. Эта мысль укрепила его волю к сопротивлению. Если они попытаются поработить его, он уморит себя голодом. НКВД придется снова прибегнуть к насильственному питанию, однако он никогда не станет советским рабом.

В последние годы в Соединенных Штатах содержание военнопленных стало источником своеобразного коммерческого юмора, несмотря на страдания американцев, захваченных красными в Корее и Вьетнаме. Как однажды заметил Джордж Бернард Шоу, заключение человека в тюрьму это проявления дьявольской жестокости. Однако жизнь пленных показывается в бесконечных телесериалах, как веселая игра.

Условия содержания пленных в разных странах различны. Американские пленные в Германии содержались, в общем, неплохо, тогда как американские пленные в Японии часто погибали от голода. Германских пленных в Соединенных Штатах и Канаде не баловали, однако их нормально кормили и одевали. Многие из них после войны остались жить в Северной Америке.

В отличии от этого, для немцев в России не было иного пути, кроме как продать душу. Бегство было невозможно. Дисциплина поддерживалась самая строгая, и пленные содержались в полной изоляции от всего остального мира. Чтобы поднять мятеж в таких условиях, как это случилось в Шахтах, требуется серьезный стимул.

В первый день пребывания в лагере, заключенные были выгнаны из своих грязных бараков и построены на плацу. Они должны были идти на работу в угольную шахту. Когда все остальные двинулись, Эрих остался стоять.

«Удачи, Буби...» - услышал он, когда колонна пленных проходила мимо него, чтобы исчезнуть под землей на 12 часов. [238]

Через несколько секунд крошечная фигурка Эриха осталась одна перед бараками. Охранники приказали колонне остановиться. Громадный русский подошел к Эриху и ткнул стволом винтовки ему в грудь. Но голубые глаза смотрели в лицо стражника абсолютно равнодушно.

«Вперед!» - рявкнул часовой.

Эрих спокойно сказал:

«Я германский старший офицер, и по Женевской конвенции вы не имеете права заставлять меня работать. Поэтому я не буду работать».

«Ты будешь», - сказал русский, вдавливая ствол в живот Эриха.

«Я хочу видеть коменданта лагеря».

Охранник позвал сержанта. Примчался сержант. Это был типичный славянин с неуклюжим толстым туловищем, короткими ногами и круглой головой.

«Что здесь происходит?» - спросил он.

«Этот пленный говорит, что не будет работать, товарищ сержант».

Сержант очумело уставился на Эриха, потом подошел поближе.

«ПОЧЕМУ ты не будешь работать? Ты болен?»

«Нет. Я майор, старший офицер, и по Женевской конвенции я не обязан работать. Я желаю видеть коменданта лагеря».

Сержант отступил на шаг.

«Не думай, что эти идиотские правила хоть что-то значат здесь. Мы ВСЕ работаем, чтобы сделать Советский Союз сильным».

Холодные голубые глаза смотрели мимо него.

«Я знаю это. Именно поэтому я и не буду работать. У меня две левые руки».

Сержант грязно выругался. Этот блондин явно брал верх над ним.

«Ну, хорошо. Я отведу тебя к коменданту. Но ты пожалеешь, что затеял это. Иди!»

Охранники погнали остальных пленных в шахту, а сержант повел Эриха через грязный лагерь в здание комендатуры. Там сержант подошел к адъютанту и что-то прошептал ему на ухо. Офицер внимательно посмотрел на Эриха, так же, как недавно сам сержант перед бараками. Потом адъютант бросил папку, которую держал в руках, тихо постучал в дверь кабинета и исчез внутри.

Из кабинета долетали обрывки оживленного разговора, хотя двери были плотно закрыты. Эрих знал, что вступает в новый конфликт с менталитетом НКВД. Он утешал себя мыслью, что ничего принципиально нового они ему не скажут. Все это он уже слышал. Они мыслили прямолинейно и не сталкивались с нормальными людьми. Дверь кабинета открылась и адъютант пропустил Эриха. [239]

Комендантом оказался полковник, типичный администратор. Выражение доброты еще не полностью стерлось с его лица, однако он уставился на Эриха каменным взглядом.

«Какого черта ты отказываешься работать, Хартманн?»

«Согласно Женевской конвенции. Я старший офицер...»

«Для ТЕБЯ Женевская конвенция не существует. Ты осужден за военные преступления. Я видел твое дело. Советское правосудие гуманно, оно оставило тебе жизнь. Ты должен быть рад работать, радоваться тому, что остался жив».

«Ваша страна выиграла войну, полковник. Это произошло пять лет назад. Я офицер ВВС страны, потерпевшей поражение, а вовсе не преступник. Ваш собственный Ленин говорил, что страна, которая задерживает пленных дольше 6 месяцев, является империалистической и дегенеративной».

Брови полковника взлетели вверх.

«Ты знаком с работами Ленина, Хартманн?»

«Да, знаком. Я их все читал. Он также говорил, что страна, заставляющая пленных работать, паразитирует на них».

Полковник вскочил. Он уже наслушался Ленина сегодня.

«Ты отказываешься работать?»

«Категорически. Я требую, чтобы международный трибунал обследовал условия этого лагеря. Если нет, я требую, чтобы меня расстреляли. Я хочу быть казненным, так как я НЕ БУДУ работать».

Полковник нажал кнопку на столе, и появился адъютант.

«Заключенного посадить в одиночку, пока он не согласится работать. В карцер».

Полковник безразлично смотрел, как охранники выводят Хартманна из кабинета.

Карцер в Шахтах был крошечной камерой на задах караулки возле ворот лагеря. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через тяжелую дверь за колючку. Когда мрак одиночной камеры поглотил его, Эрих снова ощутил, как волна отчаяния поднимается внутри него. Темнота и одиночество давали только одно преимущество. Он мог спокойно думать об Уш. Сосредоточившись на этих воспоминаниях, он мог вернуться назад в Вейль-им-Шёнбух, в те счастливые дни, когда он был окружен любовью и заботой. Видения домашней жизни укрепляли его волю. Шли дни, но Эрих знал, что переживет этот карцер так же, как все, в которых он уже сидел.

Остальные немецкие «военные преступники», которые попали в Шахты вместе с Эрихом, после дня работы в шахте, пришли в уныние. Работа была адски трудной, условия работы ужасны, а инструмент самый [240] примитивный. Пищи хватало только чтобы поддержать жизнь, а не позволить так работать. Когда пленные доползли до своих бараков, они увидели, что Эрих пропал. Сержант охраны сказал, что Белокурого Рыцаря посадили в карцер.

Новость о заключении Эриха подействовала, как ведро бензина, которое вылили в костер. Раздражение заключенных уже выходило из-под контроля. Крики и ругательства в бараках заставили охраны попытаться привести пленных в покорность. Охрана боялась мятежа. Так как Эрих и через несколько дней не вернулся в барак, бешенство пленных, подогретое бесчеловечным рабским трудом, подошло к точке взрыва.

В конце пятого дня на обратном пути из шахты в бараки пленные увидели, что дверь караулки открыта. Внутри они увидели сидящего на стуле со связанными руками и ногами Эриха Хартманна. Два огромных стражника стояли рядом, а третий тянул голову Эриха за волосы назад. Он пытался открыть ему рот и силой запихнуть туда еду. Это ужасное зрелище оказалось последней каплей в переполненной чаше бешенства.

Когда на следующее утро пленных построили, из сотен глоток раздался дикий рев. Прежде чем пленные сами сообразили, что делают, взбешенные, они бросились на охрану и смяли ее. Озверелая толпа помчалась через весь лагерь к комендатуре. Глаза русского полковника едва не выскочили от ужаса, когда дверь его кабинета с треском распахнулась, и грязная толпа скрутила его.

Связанный Эрих сидел на стуле в полной темноте. Первым признаком мятежа для него стали тяжелые удары в дверь карцера. Кто-то крикнул: «Мы тебя вытащим». Потом топор с треском пробил дверь. Еще несколько топоров быстро расширили дыру, чтобы можно было просунуть руку. Тощая рука открыла замок.

Двое улыбающихся и взволнованных пленных ворвались в карцер. Они тяжело дышали и не могли сказать ни слова.

«Мы взяли под стражу весь лагерь. Ты свободен, Буби. Это восстание».

Они разрезали веревки, и Эрих встал, с удовольствием чувствуя, как кровь снова прилила к рукам и ногам. Солнце сверкало в его глазах. Двое других пленных вывели его из карцера. Когда они выходили, двое разозленных пленных втолкнули в камеру охранника карцера, пленного румына. Они быстро прикрутили охранника к стулу.

«Попробуй САМ этого карцера», - проворчал один из немцев.

Эрих услышал, как с лязгом захлопнулась тяжелая дверь, и тихо порадовался, что мятеж высвободил его из темной дыры. [241]

Когда Эрих снова оказался в кабинете коменданта, возбужденная орда пленных кипела вокруг здания. Лагерем управляли полковник, два майора и женщина-врач. Им помогали 16 охранников. В организации восстания главную роль сыграли 2 немецких офицера, полковник Вольф и подполковник Прагер. Однако теперь пленные смотрели на Эриха, как на своего лидера. Они совершили это ради него. И от него ждали, что он возьмет руководство на себя.

Полковник и его 2 майора и врач казались удивленными. Они явно ждали, что восставшие пленные их прикончат. Однако этого они не дождались.

«Отпустите их. Пусть им не причиняют никакого вреда», - приказал Эрих.

Пленные были обрадованы своим триумфом, а потому выпустили остальных заключенных, то есть русских. Они также поймали и убили нескольких свирепо ненавидимых стукачей. Беспорядок внутри лагеря и освобождение русских заключенных заставили население города сбежаться к воротам лагеря. Русские заключенные бежали из лагеря, но немцы колебались.

Старая русская женщина с babushka, повязанной вокруг головы{28}, убеждала колеблющихся немцев уходить.

«Выходите! Выходите, пока можете! Мы уведем вас отсюда. Выходите!»

Пара наиболее нетерпеливых немцев начала медленно двигаться к воротам. Эрих бросился из комендантского кабинета им наперерез. Он встал в воротах, подняв руки.

«Стойте! Оставайтесь здесь! Никто из нас не должен выходить наружу».

«Почему, Буби, почему?» - спрашивали удивленные пленные.

«Если вы выйдете, то будете считаться беглецами. У русских есть правила на сей счет и оружие. Вас просто пристрелят как собак, прежде чем вы пройдете хотя бы 5 миль».

«Но что нам тогда делать? Скажи нам, что мы должны делать?»

«Мы должны оставаться в лагере, - твердо сказал Эрих. - С нами должен связать кто-нибудь из высшего штаба. Мы скажем ему, что здесь не так, как положено. Может быть, он исправит это или как-то улучшит дела. НО ТОЛЬКО НЕ ВЫХОДИТЕ, ИНАЧЕ ОНИ УБЬЮТ ВАС».

Бормотание военнопленных сменило крики. Они остановились перед воротами. Призрак свободы, маячивший за воротами, мог свести человека [242] с ума. Они буквально шли по лезвию ножа. Но голос из толпы крикнул: «Эрих прав. Они убьют нас, если мы выйдем». Ропот согласия подсказал Эриху, что он предотвратил катастрофу.

«Идем, - сказал он. - Мы возьмем коменданта и заставим его позвонить в его штаб».

Пленные согласно зашумели и двинулись к комендатуре. Весь плац был забит пленными, которые присоединились в желавшим выйти за ворота. Эриху пришлось проталкиваться сквозь толпу.

Коменданта привели обратно в его кабинет. На его толстом лице ясно были написаны страх и недоверие. Русский офицер сел за свой стол. Его окружала толпа похожих на скелеты людей. Он встретился взглядом с усмехающимся Хартманном.

«Полковник, - сказал Эрих, - пожалуйста, садитесь. Мы хотим, чтобы вы позвонили в ваш штаб и сообщили им, что здесь произошло».

Полковник пожал плечами.

«Они пришлют солдат и возможно расстреляют всех вас», - сказал полковник.

Голубые глаза остались холодными.

«Я так не думаю, полковник. Пожалуйста, позвоните им и сообщите, что произошло. Где расположен ваш высший штаб?»

«В Ростове», - сказал полковник, снимая телефонную трубку.

Он попросил соединить его с генералом. Эрих слышал, как генерал подошел к телефону и спросил: «Кто?»

«Товарищ генерал, это комендант лагеря Шахты. Немецкие пленные устроили здесь мятеж...»

На другом конце линии вскрикнули, а потом хлынул поток вопросов. Наконец комендант сумел вставить словечко.

«Нет, товарищ генерал. Меня вместе с моими офицерами задержали пленные... Нет, нам не причинили вреда. Пленный Хартманн хочет говорить с вами».

Эрих взял трубку. Его знание русского оказалось полезным в таких обстоятельствах.

«Генерал, нас в этом лагере содержат в исключительно плохих условиях. Я несу главную ответственность за восстание, так как отказываюсь работать в качестве преступника и раба. Наши бараки разваливаются, а от пищи откажутся даже свиньи. Подземные работы по 12 часов в день просто убьют людей».

«И что вы хотите от МЕНЯ?» - голос генерала был недовольным.

«Мы требуем прибытия представителя правительства из Москвы, что-бы [243] произвести инспекцию, а также международной комиссии, чтобы она увидела эти условия. Мы хотим, чтобы они были улучшены».

«Мы позаботимся об этом, Хартманн. Я возлагаю на вас личную ответственность за все, что может случиться с комендантом и остальными офицерами».

Эрих подмигнул своим товарищам.

«Не беспокойтесь об этом, генерал. Мы все джентльмены».

Эрих положил трубку и повернулся к повстанцам.

«Скоро что-то произойдет», - сказал он.

Через 20 минут шум голосов и рев моторов грузовиков известили о прибытии Красной Армии к воротам лагеря. Рота солдат численностью около 200 человек, до зубов вооруженная автоматами под прикрытием пулеметов на грузовиках, рассыпалась цепью за оградой лагеря. Однако из собравшейся толпы русских гражданских лиц слышались выкрики:

«За что вы держите здесь этих людей?»

«Позвольте им вернуться домой. У них ведь тоже есть семьи».

«Позор!»

Сентиментальные русские люди были на стороне пленных, и они дали это понять красноармейцам.

Эрих и его товарищи вышли из комендатуры и стали смотреть, как красная пехота готовится к бою. Эрих подошел к воротам поближе, чтобы русские могли его услышать, и крикнул нервничающим солдатам, которые навели стволы на толпу оборванных скелетов за колючей проволокой:

«Русские солдаты! Мы сидим за колючей проволокой потому, что были такими же солдатами, как вы сегодня. Мы сражались, подчиняясь приказам. Мы пленные солдаты».

Русские гражданские своими криками поддерживали Белокурого Рыцаря.

«Русские солдаты, может быть вы однажды тоже окажетесь здесь, - продолжал Эрих. - Так почему вы сегодня делаете это с другими солдатами?»

Он сделал несколько шагов вперед и сбросил свою лагерную робу, обнажив торс. Потом раскинул руки в стороны.

«Стреляйте! - крикнул он. - Я не смогу ответить!»

После прибытия генерала из Ростова, нервничающие русские пехотинцы строем вошли за ограду лагеря и загнали пленных в бараки. Русские подавили мятеж, прекратив на 5 дней все работы в Шахтах. Прошел слух, что прибывает комиссар из Москвы. На шестой день русские сообщили о своих намерениях Эриху. [244]

Охранники с винтовками вывели Эриха за проволоку в помещение комендатуры. Вместе с ним вывели полковника Вольфа и подполковника Прагера. Комендант снова сидел за столом в полной форме.

«Больше мы не потерпим здесь мятежей, Хартманн», - сказал он.

«Зачем вы послали за мной, полковник?»

«Политическое руководство расследовало причины вашего мятежа. Оно считает, что ты имеешь слишком большое влияние на людей здесь. Ты не только фашист и подстрекатель, но ты еще и революционер».

«И что вы предлагаете?» - спросил Эрих.

«Мы намерены отделить тебя от остальных пленных. Мы знаем и остальных главарей. Они будут отправлены в другие лагеря. Ты, Вольф и Прагер отправитесь в Новочеркасск».

«А что относительно условий в лагере и международного трибунала?»

«Кое-что переменится, Хартманн. Но ты этого не увидишь. Ты вообще ничего не увидишь, так как в Новочеркасске опять сядешь в карцер в качестве наказания за мятеж. Твоим товарищам сообщат, что тебя расстреляли, и ты просто исчезнешь. Это заставит их испугаться. Все, Хартманн».

Из последующих 9 месяцев в Новочеркасске Хартманн провел в карцере 5 месяцев. В этот период его снова лишили переписки. В ответ на его постоянные требования русские позволили ему предстать перед трибуналом, созданным специально для рассмотрения его случая. Из Москвы прибыл генерал вместе с 4 полковниками и 2 майорами в сопровождении секретаря.

Во время заседаний трибунала русские еще раз показали Хартманну, что с ними лучше не связываться. Они обвинили его в подстрекательстве гражданского населения Шахт к восстанию против советской власти. Полное безумие этого обвинения не смущало трибунал. Эрих увидел, что он снова попался в челюсти иррационального коммунистического менталитета. Его последнее выступление подвело итог общения с машиной советского «правосудия».

«Ваше правительство обвинило меня в военных преступлениях не имея никаких доказательств. В любой цивилизованной стране представленные факты даже не рассматривали бы. Вы подписали Женевскую конвенцию и другие документы, запрещающие жестокое обращение с людьми. Вы пытаетесь лишить меня элементарных прав и приговорить к 25 годам рабства за то, чего я никогда не делал.

Когда я запротестовал и всего лишь попросил рассмотрения международного трибунала - я не боюсь того, что мир услышит о ваших [245] обвинениях - вы бросили меня в одиночную камеру на много месяцев и распустили слух, будто я мертв. Сегодня на мировой арене ваше правительство говорит о своем миролюбии. Однако, удерживая более 60000 немецких солдат, вы отказываетесь закончить последнюю войну. Сегодня вас, советских офицеров, можно обвинить в том же самом.

Вы воюете со всем миром из-за своего комплекса неполноценности и кретинизма. Возможно, в Шахтах имело место возмущение гражданского населения. Я никогда ни единым словом не призывал русских подниматься против своего правительства, однако придет день, и вы все столкнетесь с тем, что они носят в своей душе. Если бы они могли решать, сегодня я был бы свободен. Вы боитесь собственного народа, так как однажды они заставят вас отвечать за то, что вы называете правосудием. И тогда пусть вам поможет Бог».

Трибунал недовольно ерзал, пока Эрих произносил свою спокойную речь. Однако, когда он закончил, члены трибунала переглянулись и согласно закивали. Приговор был вынесен задолго до того, как трибунал вообще собрался на свое шутовское заседание.

«25 лет лагерей строго режима. Явный агент мирового империализма».

Но страдал не только Эрих, тяжелые испытания выпали и на долю его семьи в Германии. Его мать сделал несколько отчаянных попыток добиться освобождения сына, обращаясь к высшим советским властям. Мы процитируем здесь одно из ее писем к генералиссимусу Сталину.

Генералиссимусу Сталину 28 апреля 1951

Ваше Превосходительство.

Извините меня и пожалуйста поймите, генералиссимус Сталин, за то что я, мать военнопленного, рискнула обратиться лично к вам, высшему лицу в Советском Союзе.

Я хочу сообщить вам следующее: мой сын, Эрих Хартманн, родившийся 19 апреля 1922 в Вейссахе возле Штуттгарта, Германия, был офицером истребительной авиации. В 1945 в конце войны он служил в районе Праги и был взят в плен американцами. Через 14 дней он, вместе с 7000 человек, был передан русским властям и с тех пор находится в заключении.

Мой сын сообщил, что в декабре 1949 он был осужден на 25 лет принудительных работ, так как был страшим офицером. Я не могу поверить в такой приговор. Мой сын, как и все русские, только исполнял свой солдатский долг перед страной, ведь так?

Я верю, что это не может является наказуемым преступлением и заслуживать такого сурового наказания.

Ваше Превосходительство. Вы много делаете для установления мира во [246] всем мире, и я взываю к вашему чувству справедливости и прошу избавить мать от тяжелейшего и убийственного страдания, мать, которая жаждет увидеть своего сына от которого не получала никаких известий с декабря 1949. Я умолю вас проявить милосердие и освободить моего сына, военнопленного Эриха Хартманна, и отослать его на родину, в Вейль-им-Шёнбух, Крейс Боблинген, Вюртемберг, Германия.

Если вы имеете какие-то возражения против этого, я хочу заверить вас, что мой сын, когда он вернется домой, никогда более не будет участвовать ни в каких акциях против вас и вашей страны. Он будет вести совершенно МИРНЫЙ и НЕЙТРАЛЬНЫЙ образ.жизни. Я обещаю вам это, и, как мать, я добьюсь, что и он сам пообещает это. Как только мой сын вернется, я добьюсь от него такой клятвы. Я знаю, что он неукоснительно выполняет все, что обещал. Поэтому будьте так добры и прислушайтесь к моим мольбам. Шести лет заключения более чем достаточно.

Надеюсь на ваше милосердие, Ваше Превосходительство,

Искренне ваша

Элизабет Хартманн.

Генералиссимус Сталин в этом, как и во множестве других случаев, показал, что у него каменное сердце. Он не дал никакого ответа на эту просьбу. Точно так же не ответил и министр иностранных дел В.М. Молотов. Советский Союз проявил типичную ограниченность, оказавшись не в состоянии понять все благоприятные возможности, которые открывает ему на международной арене вопрос о военнопленных. Безумная мстительность ослепляла.

Один умный полковник НКВД как-то сказал Эриху Хартманну, когда тот находился в лагере в Череповце:

«Я не понимаю наше руководство и людей, от которых это зависит. Война закончилась. Вас следовало бы отправить на 2 месяца на Черное море отдыхать, поить вас водкой и кормить самыми лучшими продуктами. А потом отослать домой. Если бы это было сделано, мы бы сегодня сидели на берегу Атлантики».

Когда в 1953 Эрих покинул Новерчеркасск и был отправлен в лагерь в Дегтярку на Урале, история о мятеже в Шахтах уже стала легендой. Остальные зачинщики восстания были отправлены в Дегтярку, пока Эрих сидел в Новочеркасске. В Дегтярке Эрих встретил самый теплый прием со стороны пленных. И его сразу повели к коменданту.

Эрих ожидал очередной бессмысленной дуэли с типичным офицером НКВД, однако войдя в кабинет, он понял, что ситуация изменилась. Комендант оказался коротеньким и толстым человеком с нервно дергающимися [247] руками и веселой улыбкой. Он явно нервничал и для начала приветствовал пленного.

«Эрих, я надеюсь, ты найдешь условия в Дегтярке удовлетворительными».

«Это лагерь. Все это я уже видел, разве что больше колючей проволоки».

«Хорошо, Эрих, пожалуйста... ПОЖАЛУЙСТА, не устраивай в моем лагере мятежа, как ты поступил в Шахтах».

«Восстание в Шахтах произошло потому, что администрация хотела отправить меня на тяжелые работы, а я сказал, что я старший офицер и не обязан работать. Поэтому я не работал, а мятеж начался, когда они посадили меня в карцер».

Русский широко улыбнулся.

«Но, Эрих, таких проблем в Дегтярке нет. Я согласен с тем, что ты не должен работать. Это право старшего офицера. Я согласен с тобой».

«Тогда, комендант, у вас не будет мятежа».

«Прекрасно, Эрих, прекрасно. Мы понимаем друг друга».

Но это хорошее начало не затянулось слишком долго. Эрих был помещен в барак особого режима, который представлял собой тюрьму внутри лагеря Дегтярка. А сам лагерь был совершенно обычным среди лагерей, в которых Советы содержали пленных немцев.

В нескольких рядах грубых бараков содержалось около 4000 человек. В каждый барак русские набивали до 250 человек. Для увеличения вместимости зданий использовались трехярусные нары. Примитивные отхожие места находились снаружи и не обеспечивали никакого укрытия. Пленники в России не имели никаких секретов... Вокруг бараков, но внутри лагерной ограды, находилась запретная зона, которую охраняли служебные собаки. Внешняя ограда представляла собой высокий деревянный забор, обвитый по верху колючей проволокой. Внутри деревянного забора находилась изгородь из колючей проволоки под током. Любой человек, прикоснувшийся к ней, был бы убит на месте. Внутри нее находилась изгородь высотой 8 футов, тоже обвитая колючей проволокой. Из лагеря не было ни одного побега. Никто даже не думал попробовать бежать.

Блок особого режима служил для содержания трудных заключенных, к которым принадлежал и Эрих. Это была тюрьма внутри тюрьмы. Его новый дом был второй, маленькой тюрьмой, построенной внутри общего периметра Дегтярки, который мы описали. Эти бараки стояли внутри еще одного высокого деревянного забора с дополнительным проволочным барьером. [248] А внутри содержались те пленные, которых Советский Союз особенно ценил, и к которым был отнесен Эрих Хартманн.

Здесь находился Отто Гюнше, адъютант Гитлера в последние 2 года существования Третьего Рейха; майор граф Зигфрид фон дер Шуленбург, родственник последнего германского посла в СССР; Гаральд фон Болен унд Гальбах, брат оружейного фабриканта Альфреда Крупна; Рихард Зейсс-Инкварт, сын известного доктора Зейсс-Инкварта, и другие люди, чьи посты в гитлеровской Германии или родственные связи делали их объектом особой ненависти советского режима. В этом блоке содержались также уголовники из России и Восточной Германии, а также те русские, которые совершили ошибку, выступив против режима. Всего в блоке особого режима находилось 45 человек. Такое строгое заключение не раз приводило к шумным ссорам. Эрих теснее других сошелся к Отто Гюнше и Зиги графом фон дер Шуленбургом. Отто оказался отменным бойцом, если на него нападали. Но в остальных отношениях это был спокойный и мягкий гигант. Огромные кулаки и недюжинная сила адъютанта Гитлера, его спокойный и общительный характер были полной противоположностью своему хозяину. Последним заданием Отто в Германии было уничтожение трупа Гитлера.

За годы, проведенные вместе, Отто не раз рассказал эту историю Эриху, касаясь малейших деталей, но абсолютно бесстрастно, без радости или возмущения. После самоубийства Гитлера Отто вынес тело, завернутое в одеяло, на зады бункера. На скорченное тело были вылиты 6 или 7 канистр бензина. Он пропитал одеяло, тело и всю окружающую почву. Отто чиркнул спичкой, и тело фюрера было кремировано.

Зиги граф фон дер Шуленбург был еще одним человеком, чей характер позволил ему сопротивляться давлению Советов. Он же и привел графа в блок особого режима в Дегтярке. Семья Шуленбургов служила фатерланду на протяжении многих поколений. Военная и правительственная служба стали семейной традицией.

Русские захватили фон дер Шуленбурга возле Бромберга в январе 1945. Он был профессиональным офицером и служил в 1 казачьей дивизии. Это подразделение было сформировано из казаков, желавших сражаться против СССР. Фон дер Шуленбург принадлежал к знаменитой семье. Русские сразу поняли его вес. Комиссары попросили графа отправиться в Берлин и опознать высшее руководство страны. Он отказался. После этого началось его долгое странствие по советским лагерям, которое в конечно итоге привело графа в Дегтярку.

Дружба Эриха с Отто Гюнше, Зиги фон дер Шуленбургом и Гаральдом фон Болен унд Гальбах скрашивала время, проведенное в блоке особого [249] режима. Они спали на полу и встречали все невзгоды плечо к плечу. Когда ушел в прошлое 1954 год, внутреннее предчувствие подсказало Эриху, что его тюремные страдания подходят к концу, хотя они по-прежнему были наглухо отрезаны от всего мира. Отто и Зиги разделяли его предчувствия, и это помогало им сохранить бодрость духа. В июле 1954 Эрих был отправлен в Новочеркасск. Второе пребывание в злосчастном Новочеркасской лагере завершило тюремную эпопею длиной 10,5 лет.

За эти ужасные 10 лет Эрих составил вполне определенное мнение относительно обращения с военнопленными. Он беспокоился, чтобы несчастья, обрушившиеся на него, не стали участью молодых людей других национальностей. Так как вероятность будущих войн казалась сильнее перспективы мирного сосуществования, нельзя было пренебрегать перспективами новые боев с красными.

Эрих Хартманн в своей книге изложил требования ко всем правительствам мира. Он сделал это, опираясь на свой собственный опыт. ООН должны была настоять на реформе правил обращения с военнопленными.

ОТНОСИТЕЛЬНО ВОЕННОПЛЕННЫХ

Мои требования к правительствам мира

1. Ни одна страна, ведущая военные действия, не должна содержать на своей территории захваченных ею военнопленных.

2. Все страны мира должны согласиться, чтобы во время военных действий нейтральные страны содержали военнопленных, захваченных обеими воюющими странами или коалициями.

3. Нейтральная страна, содержавшая военнопленных обеих воюющих сторон, должна задерживать их до окончания конфликта.

4. После окончания военных действий все пленные должны быть возвращены на родину как можно скорее.

Эти требования выработаны потому, что последние события, затронувшие десятки тысяч людей, показали, что соглашения по военнопленным, установленные Женевской конвенцией, сегодня практически не соблюдаются.

Эрих Хартманн

Заключенный на 10 лет в СССР. [250]

Дальше