Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Под гвардейским знаменем

Большие ожидания

Несколько дней подряд валил густой снег. Полковник Щеглов не находил себе места. Пора ехать на рекогносцировку, но разве что-нибудь разглядишь в такую погоду?

Наконец выдался звездный вечер. Комдив распорядился: едем на передовую, к рассвету быть на месте.

В серый предутренний час офицеры 63-й дивизии проходили мимо развалин Пулковской обсерватории. Двигались гуськом по узкой извилистой траншее, изредка перебрасываясь короткими фразами. Щеглов шагал так быстро, что за ним едва поспевал даже Яков Иванович Кожевников, командир 192-го полка (полкам сменили номера). Следом шел нетерпеливый, самый молодой из офицеров Афанасьев, командовавший Ленинградским 190-м полком.

- Не наступай на пятки, Анатолий, - говорил ему Кожевников. - Побереги силы.

Подполковник Шерстнев, тот самый, полк которого год назад первым соединился у синявинского поселка ? 5 с волховчанами, за всю дорогу сказал единственную фразу:

- Тише вы, немца разбудите!

Кончалась еще одна фронтовая ночь. Громыхали басовитые артиллерийские выстрелы, то в одном, то в другом месте неожиданно возникал сухой треск автоматов. Часто вспыхивали ракеты - зеленые, оранжевые, молочные, выхватывая из темноты куски снежной равнины, иссеченные голые деревья.

На Пулковской высоте текла обычная размеренная жизнь переднего края. Всё живое укрылось под броней и [223] бетоном, под многочисленными накатами из бревен, ушло в землю, покрытую глубоким снегом. И лишь наблюдатели, поеживаясь от морозца, настороженно сверлили глазами темноту.

Оборону на Пулковских высотах держала дивизия, сформированная в свое время из ленинградских ополченцев. Осенью сорок первого года капитан Щеглов воевал рядом с ними, командовал полком противотанковой артиллерии. Трудные были бои. Полк бросали с одного опасного участка на другой, навстречу танкам.

Как-то у Гатчины, когда Щеглов сердито отчитывал командира батареи, мешкавшего с оборудованием огневых позиций, его окликнули:

- Товарищ капитан!

Щеглов обернулся. Перед ним стоял Климент Ефремович Ворошилов.

Щеглов представился, отрапортовал.

- Вижу - кадровый военный, - сказал Ворошилов. - И разговор ваш слышал. Правильно. Нельзя воевать кое-как. За беспечность расплачиваемся кровью.

Климент Ефремович осмотрел огневые позиции, поговорил с артиллеристами. Прощаясь, напомнил Щеглову:

- Вы сейчас на главном направлении. Нельзя пропустить немецкие танки к Ленинграду.

Вскоре после этой встречи над дорогой заклубились облака пыли. Шли, завывая моторами, лязгая гусеницами, тяжелые бронированные машины. Приближались с каждой минутой.

Наводчики прильнули к панорамам, прикидывали на глаз, сверяя по ориентирам, расстояние. Прозвучала команда «огонь». И сразу завертелся немецкий головной танк, охваченный языками багрового пламени.

Бой на шоссе за Гатчиной запомнился Щеглову на всю жизнь. Уже чадно горели многие вражеские танки, но появлялись всё новые, и под их прикрытием шла в атаку пехота.

Ряды артиллеристов поредели, было разбито несколько пушек. Казалось - не выдержать натиска, и всё же батарейцы упрямо, яростно продолжали бой. На участке полка немецкие танки так и не прорвались. Ни за Гатчиной, ни у Пулкова, куда потом перебросили артиллеристов. [224]

И вот вернулся Щеглов на памятные места полковником, командиром 63-й гвардейской стрелковой дивизии. Принял ее от Симоняка весной 1943 года. Случилось это совсем неожиданно для Афанасия Федоровича. Поздним апрельским вечером в оперативный отдел приехал Трусов. С Щегловым он перед войной учился в академии имени Фрунзе и позже поддерживал добрые, если не сказать приятельские, отношения.

- Свертывай хозяйство, - кивнул Трусов на бумаги, которые лежали перед Щегловым. - Поехали!

- Куда ж это на ночь глядя?

- К нам... Э, да ты еще ничего не знаешь. Слышал, что создается гвардейский стрелковый корпус?

- Слышал. А я при чем?

- Поедем, узнаешь.

Симоняк ждал их и сразу повел разговор начистоту. Командиром 30-го гвардейского корпуса назначен он и хотел бы передать 63-ю дивизию Щеглову. Как на это смотрит Афанасий Федорович?

- А разве всё от моего согласия зависит?

- Многое...

Симоняк не скрыл, что командующий фронтом думает поставить Щеглова начальником штаба корпуса.

- Я нисколько не против. Да по характеру вижу, вы, Афанасий Федорович, не штабист, а прирожденный командир. В артиллерийском полку у вас хорошо получалось. И в лыжном не хуже. Немцы, говорят, за вашу голову дорого обещали.

Генерал был осведомлен - и о противотанковом полку, и о рейдах ленинградских лыжников по вражеским тылам. Перед тем как Щеглова назначили командиром лыжного полка, его вызвали в Смольный. Жданов, разговаривая с ним, вдруг опросил, не боится ли Щеглов смерти.

- В тридцать лет умирать не хотелось бы.

- А если потребуется?

- Чего загадывать! Убьют, и всё...

Лыжники провели всю зиму в тылу врага. Нападали на немецкие гарнизоны, подрывали мосты, резали связь.

Предложение Симоняка пришлось Афанасию Федоровичу по душе, он согласился. А комкор умел добиваться того, что считал полезным для дела. Он и начальник политотдела А. И. Игнатьев убедили Говорова и Жданова. [225] Щеглов стал командовать дивизией, начальником штаба корпуса назначили Трусова, а вместо него в дивизию перевели молодого энергичного подполковника Аркадия Дмитриевича Голубева.

В дивизии Афанасия Федоровича приняли хорошо. Летние бои сорок третьего года под Синявином показали, что полковник - умный и смелый командир. Ко двору пришелся и новый начальник штаба, во всем точный и пунктуальный. «Отличный дуэт», - говорили о комдиве и начальнике штаба.

...Поздний январский рассвет застал офицеров-гвардейцев в передней траншее. В мирные дни ученые-астрономы вели на этих высотах наблюдение за небом, изучали далекие звезды, манящие своей неизвестностью лунные кратеры, каналы на Марсе. Теперь здесь были люди в белых маскировочных халатах, они всматривались не в небо, а в расстилавшиеся на много километров заснеженные равнины. Недавний снегопад сравнял рытвины и воронки, закрыл раны земли, и она лежала тихая, спокойная, как бы уснув после страданий. Но то было обманчивое спокойствие. Лицом к лицу стояли здесь разделенные неширокой нейтральной полосой солдаты двух армий - нашей 42-й и нескольких дивизий 18-й немецкой.

На безжизненной как будто равнине глаза офицеров различали бугорки дзотов и их черные амбразуры, дымки, курящиеся над землянками, частоколы проволочных заграждений... В штабе по карте командиры основательно изучили передний край немцев, позиции их 170-й пехотной дивизии, с которой год назад воевали на Неве. Но карта, даже самая точная, не заменит живого знакомства с местностью.

- Здесь и будем наступать, - проговорил комдив, показывая полосу прорыва. - Чуть-чуть левее, видите, полковник, ваш «Самовар»?

- Наш, - усмехнулся Кожевников. - Только его на подносе не подадут.

Под названием «Самовар» на штабной карте была закодирована Виттоловская высота, господствовавшая на первом рубеже немецкой обороны под Пулковом. Трехкилометровый путь к ней лежал через минное поле, пять линий траншей, противотанковый ров и проволочные заграждения. Начиненная дзотами и бетонированными огневыми, точками, эта высота была настоящей крепостью. [226]

- Как решим, товарищ полковник? Кого за «Самоваром» пошлем, чтоб не обжегся?

- Зверева, - ответил Кожевников после минутного раздумья.

Щеглов помнил майора Зверева по Красному Бору, видел его в деле летом на синявинских торфяниках. Энергичный, напористый офицер.

- Что ж, этот сможет.

Здесь, на месте, Афанасий Федорович договаривался с командирами полков о деталях предстоящей операции.

Когда офицеры покидали Пулковскую высоту, немцы усилили обстрел наших позиций. Они вели огонь и по окутанному морозной синевой Ленинграду. Снаряды с глухим воем проносились над головой. Они рвались где-то на Международном проспекте и в центральных районах города. Это стало обыденным за годы осады и всё-таки отзывалось щемящей болью в сердце. Скоро ли смогут ленинградцы без опаски ходить по улицам, спокойно работать на заводах и фабриках, отдыхать в ночные часы?

- Теперь уж недолго! - вырвалось у Щеглова, и офицеры поняли, о чем он думает.

Усаживаясь в машину, комдив сказал:

- Вы по домам, а я - к генералу.

2

Штаб 30-го гвардейского корпуса стоял в Колтушах. Этот тихий пригородный поселок, летом утопающий в зелени, когда-то облюбовал для лабораторий своего института великий русский физиолог Иван Петрович Павлов. Теперь в пустовавших помещениях научного городка разместились штабные службы.

Генерал Симоняк жил в небольшом домике, запрятавшемся среди берез.

Адъютант провел Щеглова к генералу.

За столом, на котором лежала испещренная синими и красными знаками карта, сидел начальник штаба Трусов. Симоняк не спеша вышагивал по комнате в расстегнутом кителе.

- Вы, разумеется, и на это способны, - ворчал он, морща крутой лоб, над которым чернели густые, коротко остриженные волосы. - Чем же я вам отвечу? [227]

Пригласив Щеглова к столу, генерал объяснил:

- Пулковский бой разыгрываем. Изворотливый попался «противник»! - Он кивнул головой на начальника штаба, выступавшего в роли командира 170-й немецкой пехотной дивизии.

- Хитрее настоящего, - усмехнулся Щеглов.

- Как знать! - произнес Симоняк. - Того тоже дурачком не следует считать.

Под ногами генерала снова заскрипели половицы. Он обдумывал, как лучше ответить на ход «противника».

Еще во время подготовки к прорыву блокады, когда Говоров несколько раз учинял «допрос с пристрастием» ему и другим командирам, ставя самые неожиданные вводные, Симоняк понял, как важно так вот заранее проработать операцию, обдумать возможные действия противника, проанализировать все данные. Нельзя рассчитывать, что в бою, на месте будет виднее и обстановка сама подскажет правильное решение. Полагаться на «потом» - значит идти в дорогу с завязанными глазами, с надеждой только на спасительное «авось».

К боям в корпусе готовились все. Солдаты днем, а часто и ночью учились по-гвардейски, стремительно наступать, сделав, как любил говорить Симоняк, вдох при начале атаки, а выдох уже в глубине вражеской обороны. Они учились идти вперед, прижимаясь к разрывам своих снарядов, блокировать и подрывать доты, вести ближний и рукопашный бой. Старое дело для ветеранов и новое - для тех, кто пополнил гвардейские дивизии. А новичков было немало. С пополнением приходили люди из разных мест - ленинградцы, сибиряки, москвичи и волжане. И люди это были разные - одни открытые, другие замкнутые, одни отчаянно смелые, другие робевшие от выстрела, даже не вражеского, а своего на учебном артиллерийском полигоне. Но их всех следовало, как сказал; Трусов, привести к общему знаменателю, настроить на одну - гвардейскую волну. Командиры рот, батальонов, и полков выводили солдат на местность, схожую с той, на которой им предстояло наступать. Учили людей и сами учились продалбливать, прогрызать вражескую оборону на всю глубину.

Немцы называли свою оборону под Ленинградом несокрушимым «Северным валом». Это не было пустым бахвальством. Два года подряд они, словно кроты, рылись [228] в земле, совершенствовали свои укрепления: шпиговали поля взрывчаткой и бетоном, отрыли по четыре, а на некоторых участках даже по восемь линий траншей, построили на каждый километр фронта по десять - двенадцать деревоземляных и железобетонных сооружений и бронеколпаков, обнесли всё это колючей проволокой. Много артиллерии подтянул под Ленинград неприятель - и легких полевых пушек, и тяжелых орудий, осадных, большого калибра, из которых вел огонь по домам города, по его улицам и площадям. Сорок девять стволов имели немцы на километр фронта. Их пулеметы и автоматы могли создать такую густую завесу огня, сквозь которую, казалось, не пройти ни одному живому существу, - зайцу не пробежать и птице не пролететь.

Вражеские укрепления тугим полукольцом огибали город. Местами передний край проходил на ленинградских окраинах. Второй рубеж обороны противника шел по гряде Дудергофских высот. Наступление на такую оборону и разыгрывал сейчас со своим начальником штаба Симоняк.

- Да, задали вы мне задачу! - покачивал головой генерал. - Как говорят на Украине, це дило треба розжувати! Ну, пока займемся с комдивом. [229]

Щеглов рассказал о рекогносцировке, о полковых учениях. Приезжали командующий 42-й армией И. И. Масленников, член Военного совета армии В. П. Мжаванадзе. Оба как будто остались довольны, объявили благодарность майору Звереву и бойцам его батальона.

Комкор слушал внимательно.

- Один батальон всего не решит. Нужно, чтобы и твоя дивизия и две другие одновременно и сильно ударили по врагу. Вместе с артиллерией, танками и самолетами...

- Мы об этом помним.

- Начинайте выдвигать под Пулково орудия. Я об этом Морозову говорил. Пусть артиллеристы осмотрятся, обживутся, пристреляют цели.

- Сегодня же начнем, - сказал Щеглов. Он пожаловался, что не всюду готовы выносные траншеи, которые отрывали батальоны, занимавшие оборону на Пулковских высотах. И артиллерийские огневые позиции не всюду оборудованы. Нельзя ли ускорить работы, направить на передний край корпусных и дивизионных саперов?

- Палка эта о двух концах, - заметил Симоняк. - Никто, тем более противник, не должен догадываться, где мы собираемся нанести удар. Всё же действуй, но соблюдай максимальную осторожность. Мы поможем.

Генерал снова заходил по комнате.

- Знаешь, Афанасий Федорович, - проговорил он, - совсем я лишился покоя, по ночам спать не могу.

«Всё не может забыть!» - подумал Щеглов, с сочувствием глядя на генерала. Несколько месяцев назад у Симоняка погибли жена и пятилетний сынишка Виктор. Самолет, на котором они летели в Ленинград, подбили фашисты.

Симоняк тяжело переживал потерю. Но сейчас он говорил не о том.

- И днем и ночью воюю. Хочется всё обмозговать, чтоб не получилось осечки. Ведь операция какая? Это тебе, брат, не Ивановское, не Красный Бор, не Арбузове и даже - не прорыв блокады. Нынче надо ударить немцев в самое солнечное сплетение, разбить наголову. Только так можно снять осаду.

Генерал замолчал, точно собираясь с мыслями. И неожиданно спросил:

- Ты, Афанасий Федорович, играл в городки? [230]

- Приходилось. Кто ж в юношеские годы не играл?

- Ну так вот, хорошо, ежели нам удастся всю фигуру с первого удара вышибить. А развалишь городки сколько муки будет! Не две и не три палки потребуются...

Комкор подошел к карте.

- Вот наша полоса. Против сто семидесятой немецкой - три наших гвардейских. Превосходство имеем и в силе и в технике, а всё же нелегко придется. Станем топтаться на месте - много поляжет людей...

Симоняк глубоко вздохнул. Тяжело терять близких - жену, сына, а разве солдата, которого Родина поставила под твою команду, терять легко? И он, Симоняк, за всех в ответе.

Лицо генерала с резко обозначенными скулами посуровело, стало напряженным.

- Так-то, полковник... Многое зависит от нас. Помнится, год назад встретил я нескольких солдат. Брели служивые с вещевыми мешками за спиной. Устали, видать, до чертиков. Спрашиваю: «Куда путь держите?» Посмотрел на меня бородач, усмехнулся в усы: «На Берлин». - «Дойдете?» - «Дойдем, ежели командиры дорогу покажут». Здорово ведь сказано, а?

Пасмурное лицо генерала осветила улыбка. Взглянув на часы, Николай Павлович стал застегивать китель.

- Пятый час, ехать пора. Пошли, полковник. И про городки не забудь. Про первый удар.

Под клуб в 45-й дивизии приспособили дощатое помещение какого-то склада. Из жердей сколотили скамьи, соорудили на скорую руку даже некоторое подобие сцены. Горел электрический свет - неподалеку пофыркивал привычный ко всему, безотказный движок. Начальник штадива Миленин был доволен. Глядя на комкора сияющими глазами, он словно бы говорил: «Вот ведь как мы постарались...»

В клубе собрался вместе с молодыми бойцами цвет гвардейского корпуса, его золотой фонд, как несколько высокопарно выразился начальник политотдела полковник Н. М. Иванов, сменивший осенью Игнатьева. [231] Корпус был создан недавно. Входили в него 45-я, 63-я и 64-я гвардейские стрелковые дивизии. Каждая из них имела свою историю, свои традиции, и Симоняк, хоть был особенно привязан к своей родной 63-й, старался не обойти вниманием и другие.

45-я гвардейская стрелковая дивизия сражалась под Ленинградом с первых дней войны. Это она на дальних подступах к городу под Сольцами наголову разбила соединение эсэсовцев. Позже дивизия попала в окружение, немцы объявили ее уничтоженной, но полки пробились в Ленинград со своими знаменами и оружием. Ленинградские рабочие и балтийские моряки пополнили дивизию, и не было, пожалуй, ни одной серьезной операции на Ленинградском фронте, в которой бы она не участвовала: у Красного Бора, Московской Дубровки, под Синявином. Первой на Ленинградском фронте она получила звание гвардейской, и ее люди высоко держали знамя. У дивизии было много героев - таких, как ленинградский коммунист комиссар Георгий Журба. Он был смертельно ранен на Невском «пятачке». Или командир 129-го полка Николай Кузнецов. Когда его наблюдательный пункт окружили немцы, он дрался до последнего и вызвал артиллерийский огонь на себя. Сотни, тысячи бойцов гвардейской закалки и высокой доблести были в полках.

Боевое крещение 64-я дивизия получила под Любанью. Потом был Мясной Бор... Полки дивизии вырвались из ловушки, протаранили уже сомкнувшееся было вражеское кольцо. Во время операции по прорыву блокады дивизия наступала с «большой земли» и овладела мощным неприятельским опорным пунктом роща «Круглая», нанесла немцам тяжелый урон.

Три боевые дивизии составляли корпус. И задачи перед ним ставились большие. Командующий Говоров так и сказал Симоняку: «Нам нужен ударный корпус, способный прорывать любую оборону противника, в любом направлении и на фронте любой армии...»

Летом и осенью корпус участвовал в двух операциях. Особенно удачным был штурм главной Синявинской высоты 50,1. Гвардейцы лишили противника возможности контролировать отсюда железную дорогу, шедшую по берегу Ладожского озера в Ленинград.

Искусно действовали в том бою командиры полков Анатолий Афанасьев из 63-й дивизии и Семен Даниленко, [232] бывший на Ханко начальником штаба в Ленинградском полку, а теперь переведенный в 45-ю дивизию. Военный совет фронта наградил Афанасьева, Даниленко, комбата Владимира Панфилова орденами Суворова 3-й степени. Появились в корпусе после этих боев кавалеры ордена Кутузова: капитан Григорий Березин, старший лейтенант Антон Горбатюк, лейтенант Сергей Магомедов. Героем боя за высоту комкор считал и начарта 63-й гвардейской дивизии полковника Феоктиста Андреевича Буданова, который сменил Морозова. Буданов отлично разведал траншеи на высоте, обрушил на них точный огонь и не позволил противнику маневрировать, определить момент начала атаки...

...В клуб из полков корпуса приехало много солдат. Симоняк, оглядывая зал, везде видел старых знакомых: розовощекого плечистого Тимофея Пирогова, с которым в один день получал Золотую Звезду; веселого непоседливого старшину Федора Бархатова, комсомольца Московской заставы. После боев на Неве ему больше уже не поручали поварских и писарских дел. Федор вступил в партию, командовал взводом автоматчиков.

Увидел генерал капитана Владимира Массальского, оживленно разговаривавшего со своими солдатами Виктором и Тимофеем Ивановыми. Вспоминают, наверное, о чем-то веселом, хохочут. Может быть, о какой-то проделке во вражеском тылу, на это автоматчики большие мастера.

Невдалеке от сцены сидел Дмитрий Зверев. Недавно он вернулся из госпиталя в свой же полк, в свой же батальон. Говоров сдержал слово - гвардейцев по выздоровлении отправляли в те части, где они служили раньше. По этому поводу в штабе фронта говорили: «У Симоняка один корпус воюет, а второй набирается сил в госпиталях». Некоторые горячие головы спешили вернуться еще и не долечившись. Считали, что среди фронтовых друзей, в своем родном полку скорее поправятся и уж наверняка не опоздают к важному боевому делу.

- Надо начинать, - сказал генерал начальнику политотдела Иванову и поднял руку. Стало тихо.

- Тут собрались бывалые и молодые солдаты, - проговорил комкор. - Каждому из ветеранов-гвардейцев, которые немало повоевали, есть о чем рассказать. Не стесняйтесь, [233] если язык не очень бойко поворачивается. Как разумеете, так и рубите. Поймем!

Приглашение повторять не пришлось. На помост поднимались гвардейцы - и кряжистые бородачи, и еще совсем юнцы, годившиеся им в сыновья. Их поставила в один ряд война - людей разного возраста и разных мирных профессий. Сейчас мысли всех были направлены к одному - как нанести врагу удар «под вздох».

- Да, да, под самый вздох! - дважды повторил эти слова Тимофей Пирогов, выступивший первым.

- Верно, старший сержант! - одобрил Симоняк. - Расскажи, как вы, гвардейцы Ленинградского полка, дрались на Неве, пускай молодые послушают.

И новички, да и бывалые солдаты, затаив дыхание слушали неторопливый рассказ ветерана. Всё у него в бою получалось просто. Проскочил через реку, ворвался в траншею, уложил десяток гитлеровцев из автомата. Увидел блиндаж, бросил в него «лимонку» и, влетев сразу за ней, обезоружил немецкого офицера. Затем отправился с товарищами дальше, подорвал неприятельский танк.

Тимофей Пирогов прошел через многие испытания. Природная храбрость у него органически сплавилась с умением.

«Каждый действовал бы так, - подумал генерал, не сводя посветлевших глаз со старшего сержанта, - тогда смололи бы немцев под Пулковом в порошок».

Он обвел взглядом просторное, заполненное людьми помещение, проверяя, как воспринимают солдаты выступление Пирогова.

Видавших виды гвардейцев, конечно, трудно было чем-нибудь удивить - их лица говорили: «И у нас такое бывало». А молодежь, не скрывая своего восхищения, неотрывно следила за шагавшим по проходу Пироговым.

«И вас большие дела ждут, - хотелось сказать юношам. - И вы себя проявите». Сколько раз приходилось Симоняку видеть, как простые и тихие, ничем как будто не выделяющиеся бойцы становятся истинными героями.

Пулеметчик Иван Бурмистров был одним из таких людей. То, о чем он рассказал, как бы с новой стороны освещало качества советского гвардейца: его находчивость, инициативу, веру в свои силы.

- После атаки нашему отделению удалось прорваться во вражеский тыл, - вспоминал он. - Сзади гремят автоматные [234] очереди, наши стрелки еще в траншеях дерутся. А вокруг пусто, не видать противника. Что делать? Назад подаваться? Пойдем, думаю, вперед, а товарищи нас нагонят, поддержат. В перелеске наткнулись на немецкую дальнобойную батарею. Не ожидали нас. Напали мы на артиллерийскую прислугу, покончили с ней быстро. И пошли гулять по тылам. Перерезали линию связи, захватили еще одну батарею, минометную.

- Большой вы там переполох подняли, - одобрительно проговорил комкор. - Внезапность и быстрота в бою - это почти наверняка победа. Свалишься на врага как снег на голову, и не устоять ему, если он даже в несколько раз сильнее.

Генерал слушал ветеранов и в словах каждого улавливал, как он сам говорил, «изюминку», подчеркивал то ценное, что родилось в боях.

Федор Бархатов не взошел, а взлетел на сцену. По резким, нетерпеливым движениям чувствовалось - он чем-то возбужден.

- Товарищи! - начал он. - Сегодня я побывал в Ленинграде. И то, что видел, в сердце гвоздем сидит. На Международном проспекте, у завода «Электросила», снаряд попал в трамвай. Пять человек погибло, десятка полтора искалечено. Мы, солдаты, привыкли к смерти и крови, не раз теряли товарищей в боях. Но когда на твоих глазах гибнут старики и дети, с этим невозможно мириться. Такая злость в душе, что на всё пойдешь! Крепко ленинградцы надеются на нас, ждут, когда избавим город от обстрелов и бомбежек. И мы не можем их обмануть!

Слова Бархатова взволновали гвардейцев.

- Скоро ли в бой, товарищ генерал? - донеслось из зала.

- Скоро! - твердо сказал комкор. - Придет срок - узнаете точно. А пока не теряйте даром ни часа, ни минуты.

В Колтуши комкор возвращался один. Иванов остался в дивизии. Надо было потолковать с политотдельцами. Симоняк невольно сравнивал его с говорливым, всегда оживленным Говгаленко, - тот уехал на учебу в Москву. Иванов [235] был не щедр на слова, он показался поначалу человеком суховатым, одним из тех, о ком говорят: «застегнут на все пуговицы». «Трудно ему будет сходиться с людьми», - подумал при первом знакомстве Николай Павлович.

Но через месяц-другой и сам Симоняк, и командиры дивизий, полков прониклись уважением к начальнику политотдела корпуса. Был он кадровым военным, хорошо знал армейскую жизнь, умел разглядеть суть явлений, правильно оценить их. И к людям подойти умел. Симоняк жил с ним дружно, работал рука об руку. Ведь везли они одну упряжку, делали одно дело.

Теперь их обоих целиком поглотила единственная забота: заложить прочный фундамент победы в предстоящем бою. Под Пулковом корпусу предстояло наступать на главном направлении. Симоняк старался сделать всё для того, чтобы «вражеская фигура» была выбита с первого удара. Иванов был занят тем, чтобы морально подготовить людей. Ему приходилось думать о расстановке в ротах и батальонах коммунистов и комсомольцев, о партийно-политическом обеспечении боя на всех его этапах. Ленинградские войска имели опыт наступления лишь в непродолжительных боях. Теперь надо было подготовить командиров и бойцов к тому, чтобы они сражались, не допуская мысли о выходе из боя длительное время, пока не выполнят до конца поставленную задачу. Ведь самого высокого, но кратковременного порыва недостаточно для победы. Так же как и одной храбрости - она должна сочетаться с мастерством, высокой боевой выучкой. Это подчеркивал Военный совет фронта. Коммунисты-гвардейцы на своих собраниях подробно говорили о том, как лучше выполнить требования Военного совета.

...Хотя Симоняк приехал в штаб поздним вечером, офицеры еще были заняты работой. Для них бой уже давно начался, только вели они его пока на картах.

И Симоняк сразу включился в эту работу.

- Вот как я отвечу на ваш ход, полковник, - сказал он Трусову, продолжая прерванную «игру». Он нагнулся над картой, прочертил на ней несколько извилистых линий красным карандашом и коротко изложил один из вариантов отражения танковой контратаки со стороны Пушкина во фланг корпусу.

- Что же вы предпримете теперь? [236]

- Надо подумать, - улыбнулся Трусов.

Уже не первые сутки комкор мысленно вел поединок с немецкими генералами, которые, укрывшись в цитаделях «Северного вала», справляли в это время рождественские праздники.

- Как у нас с командным пунктом? - поинтересовался он.

- Заканчиваем. Скоро можно будет перебираться.

- Да, скоро и в бой, - глуховато проговорил Симоняк. - Скоро.

Когда Николай Павлович вышел из штаба, стояла глубокая ночь. В разводьях облаков горели крупные звезды. Невидимый истребитель кружил в небе. Гул мотора напомнил о самолете, который в сентябре прошлого года, три с лишним месяца назад, летел к Ленинграду. В нем были жена, вихрастый Витька. Последний раз Симоняк видел их на Ханко, в первый день войны. Поспешным было прощание, желанной и радостной представлялась Николаю Павловичу встреча. Но самолет до Ленинграда не долетел. Симоняк похоронил жену и сына под Хвойной...

Одинцов, приоткрыв дверь, шагнул в просторный блиндаж, врытый в железнодорожную насыпь.

- Встречайте гостя, - проговорил он, оглядывая командный пункт. - Или не рады?

- Что вы, товарищ генерал-лейтенант! - встал из-за стола Симоняк. - Да мы вас гостем и не считаем. Свой вы теперь человек.

Командующий артиллерией фронта Одинцов в последнее время часто наведывался в корпус.

В полосе наступления гвардейцев немцы имели более ста артиллерийских и минометных батарей, девятнадцать наблюдательных пунктов, сто восемьдесят пять дотов и дзотов, сотни блиндажей и землянок. Нашей артиллерии предстояла огромная, труднейшая работа. На направлении главного удара намечалось сосредоточить около двухсот орудий и минометов на каждом километре фронта. Вес одного залпа составлял сорок четыре тысячи килограммов - почти вдвое больше, чем в операции по прорыву вражеской блокады. [237] Тысячи орудий и минометов нацеливались на вражеские позиции. Одинцов проверял, как подготовились артиллеристы к боям. Он рассказал Симоняку о трудностях, возникающих на каждом шагу. Немцы занимают командные высоты, окаймляющие с юга Ленинград, всё у них на виду. Но артиллерию надо сосредоточить скрытно. Большую часть работ по оборудованию огневых позиций приходится делать ночью.

- И пехоте не легко, - сказал Симоняк. - Надо сблизиться с противником так, чтобы он ничего не учуял.

Поговорили, решая, как и что лучше сделать. Николай Павлович пригласил Одинцова поужинать.

- Не откажусь. С утра во рту маковой росинки не было.

И сев за стол, генералы и офицеры продолжали обмениваться мыслями о надвигающихся боях. Потом вспомнили былое.

- Скажите, Николай Павлович, - поинтересовался Одинцов, - говорят, вы у Кочубея воевали?

- Рядышком. В тех местах. На Кубани вырос, там с белоказаками дрался.. - Так мы же земляки! - обрадовался Одинцов.

Выяснилось, что подростками они батрачили у одного помещика. Пятнадцатилетний Одинцов управлялся с быками, Симоняк пахал, убирал урожай.

Встретились четверть века спустя. Генералами стали. Вот как сложилась их судьба в советское время.

Пулковская слава

На наблюдательный пункт командир корпуса перебрался глубокой ночью. Заглянул в блиндаж, где еще хлопотали связисты, и вышел в траншею.

Пулковские высоты окутывала белесая мгла. С запада, со стороны Ораниенбаума, доносился гул глухой канонады. В ясном небе играли багровые всплески.

Там уже началось... 14 января сорок четвертого года перешла в наступление 2-я ударная армия, которой командовал генерал И. И. Федюнинский. Из оперсводки Симоняк знал, что удар с «малой земли» - с ораниенбаумского плацдарма - вызвал у немцев суматоху. Они не ожидали его, видимо, проглядели переброску наших войск под Ораниенбаум. Производилась она в глубокой тайне. Темными ночами от канатной фабрики в Ленинграде, от пирса в Лисьем Носу отчаливали суда с людьми, оружием, боевой техникой. Они пробивались через залив, скованный льдом, к причалам Ораниенбаумского порта. Так было переброшено несколько дивизий, танки, орудия, тысяча триста вагонов разных военных грузов.

Наступление, начатое с «малой земли», развивалось успешно. Симоняк искренне порадовался и за своего старого товарища по академии Андреева. Анатолий Иосифович командовал 43-м стрелковым корпусом, действовавшим в составе 2-й ударной армии.

Эфир заполняли панические радиограммы немецких командиров, моливших о подкреплениях.

- Завтра еще не так запоют! - усмехнулся Симоняк, читая радиоперехваты.

Завтра предстояло вступить в битву гвардейскому корпусу. Он входил в 42-ю армию, которая наносила основной [239] удар по вражеской обороне под Пулковом. Обе наши армии, шедшие от Ораниенбаума и Ленинграда, должны были соединиться в районе Ропши и тем самым замкнуть в кольцо стрельнинско-петергофскую группировку немцев, а затем наступать на Кингисепп и Гатчину.

Гвардейский корпус шел в центре прорыва. Его задачей было протаранить оборону врага на фронте Верхнее Койрово - Редкое Кузьмино, протяжением двенадцать километров.

- Именно протаранить! - подчеркивал командарм Иван Иванович Масленников.

- По-гвардейски, как вы это сделали на Неве! - добавил член Военного совета Василий Павлович Мжаванадзе. - Нет, лучше, чем там. Мы ведь на год стали взрослее, опытнее.

Пока всё шло нормально. Гвардейские полки подтянулись на исходное положение. Как обычно, немцы время от времени освещали ракетами передний край, лениво постреливали. Озабоченное неослабевающим нажимом наших войск южнее Ораниенбаума, их командование принимало меры, чтобы восстановить положение.

Медленно тянулась долгая январская ночь. Невидимые в темноте, выдвигались вперед батальоны. В белых халатах, словно призраки, проходили люди через высоту, на которой стоял Симоняк, огибали ее справа и слева.

Радио и проволочная связь соединяли комкора со штармом, с дивизиями. Но эфир молчал, телефоны не звонили. Было заранее решено: никаких переговоров, даже кодированных, до начала операции. И в траншеях люди разговаривали вполголоса, словно громкое слово могло долететь до противника.

Неподалеку загромыхали разрывы. Генерал насторожился. Огневой налет продолжался минут пять. Когда он прекратился, Симоняк вздохнул с облегчением.

Вскоре офицер связи доставил донесение от комдива Щеглова: немцы обстреляли расположение батальона гвардии капитана Трошина. Потерь нет. Огневой налет, надо полагать, был случайным.

Генерал подумал о Трошине. В корпусе этот молодой офицер служил недавно. Войну начал политработником, потом перешел на командную должность. Первый бой - в Арбузове - провел неудачно. Сам пошел в атаку, забыв, что отвечает за весь батальон. [240]

- Так нельзя, капитан! - заметил ему после боя комкор.

Трошин старался объяснить, как всё получилось:

- Подошли к поселку. Огонь страшный. Залегли солдаты. А ведь еще бы один бросок - и поселок в наших руках. Я в этих местах до войны жил, на Дубровской электростанции работал. Родные места. Вот и побежал в передовую цепь.

Генерал покачал головой:

- И что получилось? Потеряли управление. Командир должен быть всегда командиром. С горячим сердцем, но с холодным рассудком. Не поддаваться первому порыву, а всё взвесить и лишь после этого принимать решение.

Суровый урок, полученный в том бою, Трошин как будто усвоил, усердно готовил к наступлению батальон. Всё же комкора беспокоило: сумеет ли комбат держать себя в руках в наступлении? Симоняк достал листок бумаги, черкнул Щеглову: «С Трошина глаз не опускать. Напомни Шерстневу».

На наблюдательном пункте не сиделось. Комкору хотелось видеть людей, он пошел в траншеи, проверяя; как гвардейцы сменяют части, занимавшие здесь оборону. [241] Командира 64-й дивизии Романцова он повстречал неподалеку от его штаба.

- Куда путь держишь, Иван Данилыч?

- В полки хочу заглянуть.

- Добре...

Романцову исполнилось сорок. Больше двадцати лет он отдал службе в армии, воевал еще под Перекопом. На Ленинградском фронте до перевода в корпус командовал стрелковой дивизией, но в наступательных боях участвовал мало. Не то, что Щеглов или командир 45-й дивизии Путилов. Не вышел бы первый блин комом. Но теперь что было загадывать! Бой покажет, думал Симоняк, идя по траншее.

Командир Ленинградского полка Афанасьев о чем-то оживленно говорил со своим новым замполитом Евсеенковым.

- Что вы тут за военный совет устроили?

- Договариваемся - где кому быть. Александр Корнеевич вперед рвется.

- А командир полка, значит, против?

- Да, товарищ генерал, - негромко подтвердил Евсеенков. - А я так думаю: пойду в один батальон, к Панфилову, а парторг полка Иван Павлович Сень в другой - к Ефименко...

- А каково настроение солдат?

- Боевое.

- Кулаки у всех чешутся.

- Помните главное: стрелой лететь вперед, назад не оглядываться. Доколачивать уцелевших фашистов будут другие...

Симоняк обосновался на своем наблюдательном пункте под утро. В длинной траншее, перекрытой бревенчатым накатом, было подготовлено всё необходимое: установили перископ, стереотрубу, повесили карту. Рядом с генералом расположился командующий артиллерией корпуса полковник Иван Осипович Морозов. Потирая руки от холода, а может быть, от волнения, он посматривал на часы.

Девять часов двадцать минут. Задрожала и, казалось, покачнулась земля. Заговорил «бог войны». Стреляли отовсюду: прямой наводкой с переднего края, с закрытых позиций на обратных скатах, из предместий города, с бронепоездов, с балтийских кораблей на Неве. Волна за волной шли бомбардировщики, на бреющем полете проносились горбатые штурмовики.

Вражеские позиции кромсали снаряды и бомбы. Они крушили наблюдательные пункты, блиндажи и дзоты, рвались на огневых позициях, перепахивали траншеи, сваливали проволочные заборы.

Час сорок минут гремела артиллерия. На вражеской стороне разорвалось двести двадцать тысяч снарядов. Еще не умолкли залпы «катюш», еще на неприятельском переднем крае вздымались столбы земли и дыма, а наша пехота по сигналу ракет поднялась из траншей.

Симоняк, поворачивая перископ, всюду отчетливо видел людей, бегущих по заснеженному полю.

- Пошла гвардия!

Головные цепи уже перемахнули через первую неприятельскую траншею.

- Быстрей! Быстрей! - торопил Симоняк солдат, как будто они могли услышать его в яростно бушевавшем шквале металла и огня.

Быстрей! Быстрей! Выигранные минуты - это спасенные человеческие жизни, это верный боевой успех.

2

Майор Зверев за ночь измучился от ожидания. К четырем часам утра роты заняли выносные траншеи, продолбленные в мерзлой земле. Восемьсот - тысяча метров отделяли ранее нашу первую линию от немецкой, а сейчас между ними сто - двести метров.

Комбат с беспокойством прислушивался к тому, что происходило по ту сторону «ничейной» земли. Порой доносился кашель неприятельского часового, слышались громко произнесенные фразы, и Зверев жалел, что плохо знает немецкий язык.

Под утро в батальон заглянул заместитель командира полка по политической части майор Константин Сергеевич Донковский.

Зашли в крохотную землянку, где помещался «штаб» комбата, - его ячейка управления: радист, телефонисты, посыльные. Поговорили несколько минут. Донковский уже успел побывать во всех ротах и был доволен, - задачу люди знают, коммунисты и комсомольцы готовы показать пример в бою. Он [243] сказал:

- В батальоне остается агитатор полка.

- Старший лейтенант Лях?

- Он самый.

- Смелый офицер!

- Какие к нам претензии, комбат? - Зверев пожал плечами, как бы говоря: всё, что полагалось, от полка получил.

- Тогда прощевай. Загляну к Малашенкову. - И замполит ушел, словно растаял в темноте.

Когда грянул артиллерийский гром, у Зверева радостно забилось сердце. Теперь можно было выпрямиться во весь рост, громко, полным голосом говорить, отдавать команды.

За пять минут до установленного для начала атаки срока командир батальона приказал приготовиться к броску. Он знал, как важно выиграть первую минуту вслед за переносом артиллерийского огня в глубину вражеской обороны. Противник еще не пришел в себя, прижат к земле и, конечно, не способен на то сопротивление, которое оказал бы позже. Нет, эту драгоценную минуту нельзя упускать.

- Вперед! - зычно крикнул Зверев.

- Вперед! - повторили команду ротные.

- Вперед! - подхватил комсорг роты молодой коммунист Кризогренцев. Крепкий, сильный, он легко перемахнул через обледенелый бруствер. За ним выскочили разведчики Антонов и Курбашев. Первая гвардейская цепь рванулась в атаку.

Год назад бойцы батальона одним рывком, не переводя дыхания, не замедляя стремительного бега, пронеслись через Неву и лихо взобрались на отвесные кручи левого берега. И теперь нужна была не меньшая быстрота. Стрелковые цепи мчались по изрытому полю, перескакивали траншеи.

Немцы так и не успели подорвать плотину и затопить глубокий противотанковый ров, находившийся метрах в четырехстах от их первой траншеи. Они еще не опамятовались от огневого шквала, а гвардейцы уже перемахнули на другую сторону рва.

С уцелевшими в траншеях гитлеровцами расправлялись специально выделенные группы автоматчиков, а стрелковые взводы, не останавливаясь, шли вперед. [244] Три километра напрямую до Виттолова. Чтобы не снижать темпа наступления, гвардейские цепи сменяли одна другую. Едва первая цепь достигла третьей траншеи, как ее нагнала вторая цепь, опередила и повела наступление свежими силами.

Двинулся вперед и комбат. Он побежал по открытому полю, перепрыгивая через глубокие ямы и дымящиеся воронки. Остановку сделал за третьей траншеей, в небольшом овражке, откуда хорошо видел Виттоловскую высоту. По ней еще била наша артиллерия.

Разведчики Антонов и Курбашев вели пленных. Семь немецких солдат шли гуськом по узенькой стежке.

- Что с ними делать, товарищ гвардии майор? - спросил Антонов.

- В тыл. Где захватили?

- В землянке. Подбираемся к ней, видим двух немцев. «Хенде хох!» - кричу им, а они за автоматы. Опередили мы их. Вскочили в землянку, гранаты держим наготове. Так семерых и взяли.

- Молодцы! - сказал Зверев. - Ведите в полк, там ждут «языков».

Комбат передвинул свой командный пункт еще ближе к ротным цепям.

У подножия высоты, занесенной снегом, укрылся дот.

- Видишь? - указал Зверев лежавшему рядом с ним командиру артдивизиона.

Капитан-артиллерист передал по рации команду на огневые позиции. Несколько минут снаряды долбили бетонную огневую точку. Тем временем к ней подбиралась штурмовая группа. Когда артиллеристы сделали последний залп, гвардейцы блокировали дот.

- Усилить натиск! - торопил комбат ротных.

Гвардейцы просачивались в Виттолово. Звонко трещали автоматные и пулеметные очереди, громыхали гранатные взрывы. И справа, уже над высотой, заалел кумачовый стяг. Поднял его агитатор полка Лях. Он заменил тяжело раненного командира направляющей роты.

Зверев посмотрел на часы. Двенадцать. За шестьдесят минут батальон прошел три страшных километра и оседлал высоту. Комбат верил в успех и всё же не ожидал его так быстро.

А к Виттолову подходил батальон Малашенкова. Развивая наступление, он двигался на Большое Карлино. [245] Радист соединил Зверева с командиром полка. Кожевников поздравил его с первой победой.

- Командир корпуса, - сообщил он, - награждает тебя именными часами.

Комдив Щеглов делал на карте всё новые и новые пометки - полки с каждым часом глубже вгрызались в оборону врага. «Имеются трофеи и пленные», - докладывали командиры полков.

Уже немало этих пленных, присмиревших и обмякших, провели в сторону Ленинграда. Не так они держались осенью сорок первого года. Теперь у них и вид другой, и тон пониже. Как только заговоришь с ними, торопятся произнести заученную фразу: «Я не стрелял по Ленинграду».

Разберутся - кто стрелял... Комдиву некогда возиться с пленными. Несколько оправившись от первого удара, противник усиливал сопротивление.

Особенно беспокоили Щеглова фланги. Когда он водил лыжный полк по вражеским тылам, у него всё кругом было обнажено, отовсюду можно было ждать удара. И работая в оперативном отделе, он порой подшучивал над командирами дивизий или полков, которых страшат, останавливают открытые фланги, незащищенные стыки... Теперь же, оказавшись на их месте, Щеглов озабоченно следил, как продвигаются соседи справа и слева. Они наступали медленнее 63-й дивизии.

Разведчики доносили: со стороны Пушкина к Большому Виттолову подтягивается колонна бронемашин. У деревушки Мендухари замечены «тигры» и «фердинанды». Рискованно пробиваться вперед, подставляя врагу обнаженные бока.

Щеглов высказал свои опасения Симоняку. Комкор, сощурив раскосые глаза, спросил:

- Отказываетесь помогать правому соседу?

- Почему? Я этого не говорил.

- Противник того и ждет, когда мы остановимся, ослабим нажим. Нельзя давать ему отдышаться. К рассвету Афанасьев должен быть в Мендухари. А о флангах не [246] думайте. Путилову трудней приходится, контратаки отбивает. Прикроем вас. Кстати, я перебираюсь отсюда...

Генерал назвал свой новый наблюдательный пункт - правее Пулкова, в расположении 64-й дивизии.

Гвардейцы шли вперед, но стрелковый корпус, наступавший справа от них, в течение всего дня не мог добиться сколько-нибудь серьезного успеха. Это затрудняло действия 64-й гвардейской дивизии. Симоняку, естественно, хотелось выяснить положение дел на месте. В дивизию он попал к вечеру. Высунувшись из траншеи и показывая на истерзанную, изрытую вдоль и поперек ложбину, Романцов сообщил:

- Два наших полка там дерутся. Заняты Верхнее Койрово и Венерязи.

Никаких поселков комкор, конечно, не увидел. Были они когда-то, да остались лишь на картах, а развалины сравнял с землей артиллерийский огонь, припорошил глубокий снег.

Симоняк внимательно выслушал доклад комдива. Стремительной была здесь атака гвардейцев, гибким - маневр на поле боя.

- Жаль, что танки не удалось переправить через ров, - заметил комкор. - У Щеглова они славно поработали. У соседа, Иван Данилович, как сейчас дела?

- А-а, мы на три километра врубились, а они, - Романцов досадливо махнул рукой, - топчутся почти на исходных.

- Твой успех, думаю, им поможет. Давай-ка, Иван Данилович, обмозгуем, как действовать дальше.

Симоняк долго беседовал с Романцовым. Обнаженный правый фланг придется прикрыть одной - двумя ротами автоматчиков, артиллерийским огнем, пулеметы туда выдвинуть. А основные силы пехоты и танков нужно использовать для наращивания удара.

- У тебя, Иван Данилович, целый полк в резерве. Его и следует ввести в бой через боевые порядки шестьдесят третьей дивизии. Шерстнев продвинулся глубже. С его стороны сподручнее атаковать Гонгози. Смотри-ка...

Они оба наклонились над картой.

- Сделаю, Николай Павлович, - сказал Романцов. - Сейчас же примусь. [247] Щеглову в тот день не пришлось долго разговаривать с командиром корпуса, но то, что ему сказал Симоняк, заставляло действовать еще энергичнее. Щеглов приказал оперативной группе собираться в дорогу.

- Солдаты вон куда ушли, а мы тут расселись, как в буржуазном парламенте, - усмехнулся он. - Так и связь с боевыми порядками потеряем.

- Куда же? - осведомился начальник политотдела дивизии Дьяченко.

- Вперед, Константин Иванович. На Вороньей горе флаг поднимать.

Комдив, конечно, шутил, но лицо, веселое, возбужденное, дышало таким задором, что всем - и Дьяченко, и начарту Буданову, и начальнику оперативного отделения Гепнеру - подумалось: а ведь и в самом деле не столь уже далеко до Вороньей горы и Красного Села.

Узенькая тропинка, проложенная по снежной целине связными и посыльными, привела Щеглова и шедших вместе с ним штабных офицеров к бывшему вражескому переднему краю.

- Хорошо поработали артиллеристы, - заметил Щеглов, обращаясь к Буданову.

- Надо было ожидать...

Неприятельские траншеи завалило землей, перемешанной со снегом, камнями, бревнами. Молчали развороченные дзоты. И всюду валялись трупы в шинелях мышиного цвета. Многие офицеры и солдаты 170-й немецкой пехотной дивизии так и не ушли отсюда.

В противотанковом рву саперы взрывали отвесные стены, укладывали бревенчатые мостки. В горловину прорыва втягивались тяжелые танки, артиллерийские батареи. С любопытством оглядываясь по сторонам, шагали подразделения из резерва. Юркий вездеход тащил походную кухню.

Громче и отчетливей становились винтовочные выстрелы, чаще громыхали разрывы снарядов и мин.

Прямо в поле, на поваленном снарядом дереве сидел немолодой солдат в ватнике. Голова его была обвязана бинтом, сквозь который проступали пятна крови.

- Где ранило? - спросил комдив.

- У этой, как ее... [248]

- У Мендухари?

- Вот-вот... Сначала пулей в руку. А после мина разорвалась. Ротный Михайличенко отправил на ППМ. Такой бой идет, а я отвоевался.

- Фашистов много побил?

- Не до счету было, товарищ гвардии полковник. За троих ручаюсь - из автомата во второй траншее скосил.

- Молодец! - похвалил Щеглов.

- Я-то? - удивился солдат. - Таких молодцов у нас целая рота.

Полковник взглянул на часы. Уже сорок минут оперативная группа в пути, а ведь в бою обстановка нередко меняется мгновенно. Надо торопиться.

Багровое солнце медленно ползло по гряде высот, задело за Воронью гору и скрылось. Приближались сумерки.

- Ночь нам поможет, - произнес Щеглов. - Скоро ли доберемся?

- Дошли. Видите блиндажи? Тут обосновался сто девяностый полк.

Щеглова и его спутников заметили. Им навстречу торопливо шагали Афанасьев и Евсеенков.

- Хочу здесь на время остановиться, - сказал Щеглов командиру полка. - Не посетуешь на соседство?

- А мы думаем вперед уходить, - усмехнулся Афанасьев. - Если и останемся, так до утра только.

- Да, задерживаться не к чему. Как у вас? Судя по твоему комиссару, жарко?

Евсеенков с полчаса назад вернулся из батальона Панфилова. Почерневшее лицо, горящие глаза, халат в пятнах и подпалинах - всё говорило о том, что Александр Корнеевич побывал в серьезной переделке. Но он не стал вдаваться в подробности, только заметил:

- Парилку фашистам устроили хорошую.

- А вы что под крышу не приглашаете?

- Идемте, товарищ гвардии полковник. Тут целый город под землей. Выбор жилья большой.

На дощатом полу блиндажа лежал артиллерийский целлулоидный круг с немецкими надписями, в углу была свалена груда газет и журналов. На подоконнике зеленела крохотная искусственная зеленая елочка.

- Раскройте дверь, - резко сказал комдив. - Здесь еще задохнешься! Всю фашистскую дребедень выбросить и сжечь.

Щеглов уселся за стол, распахнул полы бекеши.

- Что там с Мендухари? - спросил он Афанасьева.

- Не удалось с ходу взять. Немцы закрепиться успели. Бьют из пушек и минометов. Танки у них...

- Завтра будет еще труднее. Командир корпуса приказал взять Мендухари ночью. Понятно?

- Сколько еще отсиживаться будем, Тимофей? - вздохнул Виктор Иванов, жадно затягиваясь цигаркой. Его обветренное худощавое лицо на мгновение осветилось красноватым светом.

Сосед Виктора, старательно протиравший тряпицей запотевший автомат, был более уравновешен.

- Не ворчи, - успокаивал он товарища, - и до нас черед дойдет. Имеешь орден Славы? Будет и второй.

Виктора и Тимофея часто принимали за братьев, - оба Ивановы, держатся рядышком. Автоматчики не спорили. Братья так братья. Не всегда и родные живут так дружно. А что один ленинградец, другой из Орехово-Зуева, так не всё ли равно!..

Разговор друзей прервало появление посыльного из штаба. Подполковник Афанасьев срочно вызывал командира роты автоматчиков.

Капитан Массальский возвратился около полуночи. С одного взгляда на «батю», как звали автоматчики своего двадцатитрехлетнего командира, и Тимофею и Виктору стало ясно: сидению в блиндаже пришел конец.

Капитан коротко ознакомил солдат с боевой задачей.

- Выходи! - скомандовал он.

Ночную темь озаряли то желтоватые, то малиновые вспышки орудийных выстрелов. Переливаясь разными цветами, играли в небе огни ракет.

Неподалеку от Мендухари рота остановилась. Здесь ее встретили комбат Ефименко и парторг полка Сень.

Ефименко коротко ознакомил Массальского с данными батальонных разведчиков, на местности показал немецкий дзот, сообщил о засеченных батареях.

- Дружный вы народ, автоматчики! - напутствовал гвардейцев Сень. - Небось истосковались по настоящему [250] делу? А тут можно показать, что такое дерзость и боевая удаль.

...По лощинам и овражкам, где ползком, зарываясь в снег, где полусогнувшись, перебежками, взвод лейтенанта Капустинова пробирался в тыл к немцам. Автоматчики растворились в снежном море.

В одном месте наткнулись на часового. Его сняли тихо, не успел даже крикнуть, - и продолжали двигаться к южной окраине деревни, где стояли вражеские батареи.

Массальский нетерпеливо ждал условного сигнала. Сержант Николай Кривошеев с несколькими солдатами незаметно подполз к дзоту, закрывавшему путь в деревню. Без единого выстрела покончили с гарнизоном. Можно было двигаться вперед, но Капустинов всё не подавал о себе вестей.

- Держаться друг от друга на дистанции пятнадцать - двадцать метров, - предупреждал Массальский автоматчиков. - Патронов не жалеть - всё время стрелять. Пусть думают - не рота, а целый полк окружает Мендухари.

Наконец-то он увидел вспыхнувшие за деревней три красные ракеты. Донеслись автоматные очереди. В тот же миг залился свисток: в атаку! Автоматчики рванулись к деревне.

Всё перемешалось в ночной мгле. И с тыла и с фронта секли по немцам свинцовые ливни. Над полем разнеслось такое многоголосое и громкое «ура», что, казалось, оно вырывается из сотен глоток. Парторг Сень включил радиорепродуктор с усилителем и запустил пластинку...

Гарнизон Мендухари, днем остановивший батальон, двигавшийся при поддержке танков, сейчас не устоял против роты автоматчиков и бежал. Лишь в отдельных местах завязывались горячие схватки.

Тимофей и Виктор Ивановы действовали в правофланговой группе. Не успели они приблизиться к строениям, как из развалин сарая застрочил пулемет. Снова пришлось залечь. Тимофей подкрался к немцам, ловко метнул гранату. Услышал стоны. Капут!

Побежали дальше. Из каменного подвала вел огонь станковый пулемет. Опять залегай.

- Обожди! - бросил другу Виктор и пополз к массивным бетонным трубам, лежавшим у дома. Скрылся в одной из них, но вскоре выполз обратно. [251]

- По этим трубам и подберемся.

Последнее бетонное кольцо лежало метрах в тридцати от подвала.

- Покатим, - шепнул Тимофей.

Автоматчики, упираясь ногами в снег, начали толкать тяжелую трубу. Она сперва не поддавалась, примерзла к земле. Долго мучились, но стронули с места. Пот лил ручьем, соленые капли слепили глаза, а всё же они подкатили бетонную громадину к самой амбразуре. Швырнули вниз по гранате, и пулемет замолчал.

В деревне еще гремели выстрелы. Тимофей и Виктор заторопились на помощь товарищам. В узкой улочке друзья разминулись. «Тимофей!» - окликнул друга отставший Виктор, но в ответ просвистела пуля. Боец камнем упал в снег, дал очередь и тотчас скрылся за углом дома. Позиция оказалась неудобной - автомат он держал в левой руке, но это не помешало солдату уложить еще трех гитлеровцев.

«Где же Тимофей?» - беспокоился Виктор.

Рота захватила три вражеские батареи со штабелями снарядов, много других трофеев. Подсчитывать их не стали - некогда. Командир приказал занять круговую оборону в полукилометре впереди деревни. Виктор и автоматчик Хазов отрыли в снегу несколько окопчиков, положили рядом с собой по трофейному автомату с несколькими снаряженными магазинами.

Еще не рассвело, когда немцы предприняли контратаку. Минут десять обстреливали деревню из орудий и минометов. Массальский смеялся, - в Мендухари он не оставил ни одного человека.

Артиллерия перенесла огонь, показались фигуры немецких солдат. Их подпустили близко и ударили неожиданно из пулеметов и автоматов.

Иванов и Хазов, перебегая с места на место, не жалели патронов. Врагу, вероятно, казалось, что на их участке обороняется не меньше отделения наших бойцов.

Приближалось утро. Настороженная тишина, нарушаемая редкими выстрелами, нависла над Мендухари.

- Как будто успокоились, - глухо проговорил Виктор, расправляя занывшие плечи. Много сил отняла эта боевая ночь. Подремать бы...

- Жив! - вдруг раздался над самым ухом голос Тимофея.

Виктор обнял друга. [252]

- Куда же ты пропал? - укорял он Тимофея.

- А ты куда? Ну ладно, разберемся, скоро нас сменят.

Мимо автоматчиков прошагали два отделения.

- Жми, гвардия! - крикнул однополчанам Тимофей. - Немцам тут ночью спать не давали. Носом клюют.

- И днем не отдохнут, - донеслось в ответ. На рассвете Афанасьев перенес в Мендухари свой командный пункт.

- Благодарю автоматчиков, гвардии капитан! - сказал он Массальскому.

- Задачу мы выполнили, - ответил командир роты. - Давайте новую, пока народ веселый, товарищ подполковник.

- Подержу вас пока в резерве. Отдыхайте. Теперь очередь Ефименко.

За ночь батальон Ефименко отдохнул. Подошли танки, подтянулась артиллерия. Афанасьев приказал батальону занять Солози, еще один сильный опорный пункт противника на дороге Пушкин - Красное Село.

- В лоб не лезть, - предупредил он комбата. - Знаешь, ведь тут у них каждый метр пристрелян.

6

Мощные удары с «малой земли» и из-под Пулкова поколебали вражескую оборону. «Северный вал» затрещал в разных местах. С гулом канонады на фронте смешивались раскаты взрывов в немецком тылу - партизаны громили неприятельские гарнизоны, пускали под откос поезда с техникой и живой силой.

Фронт под Ленинградом и почти на всем северо-западе превратился для фашистов в огнедышащий вулкан. Командующий группой «Север» фельдмаршал фон Кюхлер нервничал, заклинал командиров частей стоять на месте, бросал в бой свежие силы, чтобы одержать наступление советских войск.

В полосе наступления гвардейского корпуса появились новые немецкие части, подошедшие из Пушкина, Гатчины.

- Штопают Тришкин кафтан, - определил Симоняк. - Надолго ли их хватит? [253]

Командарм Масленников решил использовать успех, достигнутый гвардейским корпусом, для расширения прорыва и углубления клина.

- Нажимайте, товарищ Симоняк, - говорил он комкору. - Нам надо вырываться на оперативный простор.

За два дня боев гвардейцы взломали первый рубеж, главной полосы обороны противника и вклинились во второй. Симоняк приказал Щеглову повернуть дивизию вправо, пробиваться к Дудергофским высотам - сердцевине всей неприятельской обороны на этом участке Ленинградского фронта.

- Начинайте грызть «Орех».

Как купол Исаакия возвышается над Ленинградом, так и «Орех» - Воронья гора высится над окружающей местностью. С Вороньей немцы корректировали огонь своих батарей, стрелявших по Ленинграду.

- Начинаем, - ответил Щеглов. - Зубы пока не притупились.

- А уж «ура»-то вы умеете кричать! Пластинки пока целы?

- Куда им деваться!

Симоняк вдоволь посмеялся, узнав о хитрости, к которой прибегли во время штурма Мендухари. Смекалка сберегла немало людей.

Комкор нацеливал основные силы на Красное Село.

«Это и будет удар под вздох», - думал он, вспомнив беседу с бойцами корпуса.

Все они славно воевали и здесь, под Пулковом: правофланговые гвардейцев Тимофей Пирогов, Федор Бархатов, Алексей Баранов, Николай Олейник, Иван Железнов, Александр Панчайкин... Парторг пулеметной роты Иван Бурмистров, как и в дни прорыва блокады, с боевыми друзьями отправился в глубокий рейд по вражеским тылам. Пулеметчики оседлали перекресток дорог и, засев на высотке, подкараулили ночью колонну. В тылу у гитлеровцев поднялась паника. Около трехсот немцев перекосили пулеметчики в коротком бою.

«Да, воюем мы теперь по-другому. Не так, как у Тосны-реки. И даже не так, как на Неве», - раздумывал Симоняк, пробегая глазами очередные донесения из частей. Трусов стоял рядом, держа в руках еще какие-то бумаги.

- Показания пленных, перехваченные радиограммы, - объяснил он. [254]

- Стоит смотреть?

- В радиограммах всё больше заклинания - стоять, держать... А пленные сообщают важную новость. Немецкое командование начинает отвод войск из-под Урицка и Стрельны.

- Понятно. Почувствовали, что клещи смыкаются. Нельзя выпускать. Передайте Романцову - пусть вместе с танкистами усилит нажим на Красное Село. А я съезжу к Путилову.

45-я дивизия наступала на левом фланге корпуса. Участок Савелию Михайловичу достался трудный. Одним полком еще в первый день наступления Путилову пришлось прикрывать свой фланг - со стороны Александровки. Там у немцев был сильный гарнизон, предпринимавший контратаки на поселки Синда и Рехколово. Успеха противнику эти контратаки не приносили, но отвлекали силы наступающих.

Облегчил положение гвардейцев ввод в бой 85-й дивизии. Наступая левее, она ворвалась в Александровку. Но и после этого у Путилова не всё клеилось.

Юркий вездеходик быстро домчал комкора до штаба 45-й дивизии. Путилова на месте не оказалось.

- Пошагал в сто двадцать девятый полк, - объяснил полковник Миленин.

Полком этим командовал однокашник Афанасьева Николай Захаров - с прошлого лета, когда погиб под Синявином Кузнецов. Выдвигая Захарова, Симоняк как будто не ошибся. Свой первый самостоятельный бой бывший начальник оперативного отделения дивизии проводил довольно успешно.

Перед третьей вражеской траншеей полк натолкнулся на яростное сопротивление немцев. Здесь оказался штаб вражеского пехотного батальона. Попробовали обойти слева - не вышло, «режут» из Рехколова... А что, если опорный пункт атаковать справа, где вырвался вперед полк Кожевникова? Захаров связался с Яковом Ивановичем.

- Не возражаешь?

- Чего ж, если так тебе лучше, - ответил Кожевников.

Захаров оставил для прикрытия с фронта стрелковую роту и пулеметчиков, а основные силы направил в обход. Противник стал откатываться. Из глубины его обороны появилось шесть танков. Остановились у Ханнолова, открыли огонь. Успели сделать десятка полтора выстрелов. Артиллеристы полка Семена Кадацкого были начеку. Вспыхнул один танк, за ним второй. Залпы батарей обрушились и на огневые позиции ханноловской вражеской артиллерийской группы.

Полк Захарова умело воспользовался артиллерийским огнем. Рванулись гвардейцы и не только заняли Ханнолово, но и продвинулись дальше еще на несколько километров.

А 131-й полк несколько отстал от правого соседа. Немцы остановили его за Рехколовом, держали в своих руках выгодные позиции, - сидели на возвышенности.

- Что вы топчетесь здесь? - спросил Симоняк у начштадива Миленина. - Немцы к Гатчине уйдут, а вы у Рехколова зазимуете?

- Разве, товарищ генерал, вы не получили наших донесений? С фронта фрицы жмут и с фланга...

- Схожу посмотрю.

- Разрешите и мне с вами, - попросил Миленин.

- Что у вас других дел нет? Дайте мне офицера связи, и хватит.

Командир полка Даниленко несколько смутился, увидев входившего на командный пункт Симоняка. С генералом пришел какой-то незнакомый подполковник в сером полушубке. Уж не замена ли?

- Здорово, Семен! - дружелюбно протянул руку Симоняк. - Что насупился, как сыч?

- Дела в полку не веселят, товарищ генерал.

- И нас тоже. Сходимся во мнениях. А что тебе мешает весело жить?

Еще по Ханко комкор помнил расчетливую осторожность Даниленко. Этот на рожон не полезет. Семь раз отмерит, прежде чем отрезать.

Даниленко обстоятельно обрисовал обстановку. Выслушав его, комкор повернулся к подполковнику в сером полушубке:

- Слышали? Будете действовать вместе с полком Даниленко. Все детали уточните с ним. Сроку даю вам двадцать минут.

Симоняк отошел от стола. Даниленко и командир полка самоходных установок склонились над картой.

Возвращаясь на командный пункт дивизии, Симоняк видел: к Рехколову подтягивались самоходки. Окрашенные [256] в белый цвет, они были едва заметны на фоне снега. Длинные хоботы пушек смотрели на юг, на гряды лысых холмов, среди которых укрывался враг.

Командир полка Кожевников, соскочив с саночек, сказал ездовому:

- Ожидай меня в овражке. Да лошадок покорми. Пускай привыкают к новым хозяевам.

Он протиснул свое могучее тело сквозь узкую дверь блиндажа. Комдив что-то измерял на карте циркулем, и полковник уселся на краешке узкой скамьи возле Афанасьева.

- Ох, и устал же я! - негромко пожаловался Кожевников. - Поверишь, ноги прямо отваливаются.

- Что так? - поинтересовался Афанасьев. - И тебя немцы заставили побегать?

- Да нет, место побоища осматривал. Трупов фашистских столько, что и ступить негде.

- Да?!

- Сходим, посмотришь. Кстати, крупповские орудия увидишь. 305-миллиметровые. Махины! И без транспортных средств. Не собирались фашисты их увозить...

Командиры полков переговаривались вполголоса, но Щеглов услышал, о чем они толкуют, и поднял голову.

- Ваше донесение прочел, - сказал он Кожевникову. - Воюете вы, пожалуй, лучше, чем пишете. Расскажите, как действовали.

Командир полка неторопливо докладывал о втором дне боев. Начали наступать в пять часов вечера. Немцы, укрепившиеся восточнее Большого Карлина, вели огонь из пушек, шестиствольных минометов и самоходных орудий. Батальон Ильи Малашенкова никак не мог продвинуться. Кожевников вызвал к себе командира роты автоматчиков Алексея Львова. Приказал ему ворваться в Большое Карлино, по пути выбив немцев из деревни Кюльмя.

«Артподготовка будет?» - осведомился Львов.

«Нет».

«Когда выступать?»

«Незамедлительно. Да, кстати, Панчайкина возьмешь с собой? Просится наш полковой комсорг». [257]

«Сашку-то? С удовольствием!»

Автоматчики, пользуясь ночной темнотой, просочились мелкими группами к деревне Кюльмя, обошли ее с флангов.

«Вперед!» - дал сигнал Львов.

«Комсомольцы, за мной!» - громко крикнул Панчайкин.

В Большом Карлино был сильный укрепленный узел, в железобетонных дотах - пушки и пулеметы. Большую часть дотов автоматчики захватили сразу, но один продолжал стрелять. К доту подобрался старший сержант Михаил Кузнецов. Пробовал забросать гранатами. Не вышло. И сердце коммуниста подсказало единственный путь к победе: самопожертвование. Кузнецов навалился на амбразуру...

В этом бою рота захватила шестиствольный миномет, четырехорудийную батарею 305-миллиметровых орудий, продовольственный склад, обоз. Автоматчики на ходу подкрепились горячим кофе и шоколадом, приготовленными немецким поваром для господ офицеров.

Перед рассветом послышался гул танковых моторов. Чьи машины, немецкие или свои, трудно было определить. Ротный приказал занять круговую оборону.

«А может, наши? - усомнился старшина Исаичев. - Идут сюда и не стреляют».

Солдаты в белых халатах, шедшие вместе с танками, приблизились метров на двести. Панчайкин выскочил на бруствер, закричал, махая шапкой-ушанкой. И тотчас кубарем свалился в траншею. У него над самым ухом взвизгнула пуля.

Два с лишним часа рота автоматчиков вела неравный бой с танками и пехотой. Были ранены Львов, Панчайкин, но гвардейцы держались стойко.

Помощь им подоспела вовремя. Справа подошли батальоны Малашенкова и Зверева, а слева - подразделения 129-го полка 45-й дивизии. Навалились на немцев вместе и опрокинули их. Из пяти танков ушел только один. Много немцев перебили, а тридцать взяли в плен.

- Какой же вывод напрашивается из этих боев? - поднял глаза на Кожевникова комдив.

- Вывод? - переспросил Яков Иванович. - Думаю так: почаще надо предпринимать обходные движения. Немцы боятся их. [258]

- Верно, - согласился Щеглов.

В начале войны немецкие офицеры считали себя непревзойденными мастерами «котлов» и «клещей», а нынче словно разучились маневрировать. «Не разучились, а их отучили, - думал полковник. - Наш натиск за Пулковом смешал карты их командования, лишил инициативы. Сидят фашисты в опорных пунктах, пробуют отбиться, но когда наши не лезут в лоб, а нащупывают уязвимые места, ищут обходных путей, забираются в тыл, воюют ночью и днем, тогда немцам приходится туго за любыми укреплениями».

- Так надо брать и Воронью гору, - сказал Щеглов.

Один из полков дивизии уже вплотную приблизился к горе. Подполковник Шерстнев днем 17 января доносил, что взяты Пиккола и Горская, батальоны двигаются к Дудергофскому озеру. Как-то теперь там дела?

Щеглов связался с Шерстневым по радио, сосредоточенно слушал, постукивая карандашом по столу.

- Значит, Трошин у воды? - переспросил он. - Правее «Ореха»? Молодцом! Перебираюсь скоро к вам. Комдив отошел от рации.

- Слышали? Шерстнев в Красносельском военном лагере. И нам нечего тут засиживаться. Не парламент.

У комдива окончательно сложился план захвата Вороньей горы. «Полк Шерстнева, - решил полковник, - обойдет ее справа, отрежет от Красного Села. А Ленинградский полк скует небольшим заслоном немцев с фронта и нанесет решающий удар слева и с тыла».

- Знаю, сил маловато, - сказал комдив Афанасьеву, - трое суток ведем бой. Но надеюсь - полк не подведет. На то он и Ленинградский.

Щеглов поднялся из-за стола:

- Получше договоритесь с командиром артиллерийского полка Шошиным. Не прыгайте вперед без артиллерии. У вас это случалось. Давите противника огнем.

Сбросив с плеч светло-зеленую бекешу, крикнул ординарцу:

- Давай-ка воды! Хоть раз за три дня умоюсь.

- И покушать бы следовало, - сказал солдат, безуспешно пытавшийся покормить комдива.

- Пирог совсем зачерствеет, - напомнил адъютант. - Из-под Пулкова с собой таскаем. [259]

- Вовсе из головы выскочило, - засмеялся Афанасий Федорович. - Ведь пятнадцатого января мне тридцать два года стукнуло. Вот ребята и приготовили пирог. И немцы чуть не отметили мой день рождения. Да, видно, я в сорочке родился, заговоренный... слышали?

- Солдатский телефон действует, - усмехнулся Кожевников. - Повезло вам тогда.

Утром 15 января Щеглов наблюдал, как наша артиллерия крошит вражеские позиции. Неожиданно сильная воздушная волна хлестнула полковника. Заблудший вражеский снаряд ударил в бруствер траншеи, откуда комдив 63-й вел наблюдение, прошил землю и упал прямо на ногу командира разведроты Алексея Бровкина, стоявшего рядом со Щегловым.

- В укрытие, товарищ полковник! - не своим голосом крикнул Алексей, застыв как изваяние. Он боялся шевельнуться, чтоб не потревожить снаряд, который каждую секунду мог взорваться.

- Вытаскивай ногу из валенка! - резко бросил Бровкину полковник.

...Всё, к счастью, обошлось благополучно. Щеглов и Бровкин, оставивший под снарядом задымившийся валенок, торопливо отбежали за изгиб траншеи.

- Повезло, - повторил Кожевников. - Не часто такие случаи бывают.

Комдив вышел из блиндажа.

Вслед за ним выбрался с кувшином и полотенцем в руках ординарец.

- А выглядит наш командир дивизии старше своих лет, - заметил Кожевников.

- Должность обязывает, - пошутил Дьяченко. - Выиграем войну - сразу помолодеем...

Дьяченко до армии жил в Грозном, работал там секретарем горкома партии. Надеть форму заставила война.

- Кто по домам, а кому еще служить и служить, как медным котелкам, - сказал Кожевников, не представляя, как это он сможет расстаться с армией.

В двери показался Щеглов, на ходу застегивавший гимнастерку. Адъютант успел поставить на стол несколько тарелок. В центре красовался пирог.

- Присаживайтесь, у кого зубы крепкие! - шутливо пригласил Афанасий Федорович. [260]

Ужин продолжался недолго. Щеглова то и дело вызывали к рации. Разговор с Морозовым заставил его нахмуриться. Сообщил Морозов словно бы успокаивающее: Буданов благополучно доставлен в госпиталь... А Щеглова кольнуло в сердце. Два дня назад неугомонный начарт полковник Буданов ходил рядом с ним, смеялся, шутил... Теперь врачи ломают голову, как спасти его жизнь. Тяжело ранен Буданов. А как он нужен сейчас!

Время перевалило за полночь, когда комдив прилег на нары. Может, потому, что отмечали день рождения, нахлынули воспоминания. В памяти промелькнули годы детства, прошедшие без отца, погибшего в первую мировую войну, поиски собственной дороги в жизни. В армии он нашел свое призвание. Мать Щеглов не видел давно, только получал письма. Началась война, переписка оборвалась. Калининскую область оккупировал враг. А когда наконец пришло письмо, читал его, багровея и задыхаясь от боли. «И мест теперь наших не узнаешь, - писала Евдокия Семеновна, - всё попалили, проклятые... Письмами да надеждами только и живу, Афонюшка. Нет писем - нет и радости. Пиши, дорогой».

«Обязательно матери напишу, чуть потише станет», - подумал Щеглов.

Разорвался снаряд, и с потолка посыпался песок. Афанасий Федорович повернулся на другой бок. Отяжелевшие веки сомкнулись, и он сонным голосом произнес:

- Будет вызывать Шерстнев, сразу будите.

Пожары в Красном Селе вспыхнули в нескольких местах. Они выхватили из темноты подступившие к озеру дома, приземистые корпуса бумажной фабрики, полуразрушенное здание вокзала, над которым бился на ветру алый стяг. Поднял флаг солдат 194-го полка гвардии рядовой Иван Киреев.

- Представить храбреца к награде, - распорядился комполка подполковник Василий Шарапов.

Это случилось на четвертые сутки наступления. Гвардейцы завязали бои на красносельских окраинах.

Трудным был путь сюда. Полк потерял более половины своего состава. Шарапов, надвинув на лоб мохнатую [261] шапку, тяжело дыша. Докладывал комдиву Романцову: вслед за вокзалом заняты корпуса бумажной фабрики, отдельные группы гвардейцев прорываются к центру города.

- Перерезайте дорогу, Шарапов! - требовал Романцов.

- Подметки износились, Иван Данилович.

- Вы не одни. Рядом Игнатьев и Меньшов. Держите с ними связь.

191-й и 197-й полки тоже подошли к Красному Селу, зацепились за его окраины. Немцы, чтоб задержать наступающих, подорвали плотину между Безымянным и Дудергофским озерами. Вода хлынула на лед, поднялась на полметра. В центре города фашисты взрывали и поджигали дома. Огромные языки пламени лизали ночное небо.

Светло стало даже в соседнем Военном лагере. Подполковник Шерстнев, вышедший из своего подземного убежища глотнуть свежего воздуха, отчетливо различал каждое дерево. Мимо него, подминая гусеницами кусты и тонкие березки, ползли танки. Артиллеристы вручную перетаскивали легкие орудия через заснеженную лощину, отделявшую лагерь от Красного Села.

Шерстневский полк наступал левее. Батальоны Александра Трошина и Евгения Лучинского, переправившись через Дудергофское озеро, ворвались в деревню Вилози. Но какие это были батальоны, одно название!.. И в 188-м полку «износились подметки».

Часа два назад Шерстнев говорил с Трошиным. Когда тот пришел на командный пункт, командир едва его узнал: черный, как трубочист, полушубок изодран, без воротника.

- Кто это? - пытаясь сохранить серьезность, спросил Шерстнев.

- Гвардии капитан Трошин прибыл по вашему вызову!

- Не похож...

Шерстнев подозвал адъютанта, что-то шепнул ему. А сам повернулся к комбату.

Трошин в этих боях действовал отменно. Его батальон разгромил командный пункт вражеского полка, блиндажи на подступах к Военному лагерю, первым ворвался в деревню Горскую.

- Сколько людей у вас осталось? [262]

Трошин ответил. Командир полка помолчал.

- Не жирно! Ну, вот что. Придаю вам свой резерв и артдивизион. Будете наступать на Воронью гору справа. Задача: занять Дудергоф.

Адъютант принес Шерстневу полушубок.

- Отдай ему, - кивнул комполка на Трошина, - негоже геройскому комбату ходить ободранным.

...Командный пункт Шерстнева находился уже метрах в двухстах от Дудергофа. Сюда отчетливо доносились звуки недалекого боя, разгоряченные солдатские голоса. Свой прежний командный пункт Александр Иванович уступил командиру дивизии. Щеглов появился в лагере под вечер, шумный, возбужденный, раскрасневшийся. Он прошел по ядреному морозцу четыре километра. Последний участок пути пролегал у самой Вороньей горы. Отвесной громадой поднималась она к небу. Густую чащу образовали теснившиеся на ее крутых склонах сосны. Там затаился враг. Офицеры и солдаты шли, пригнувшись, по траншее. Неожиданно она оборвалась. Проводник остановился, настороженно взглянув налево, на Воронью гору, предупредил:

- Бегом придется, товарищ полковник. Место такое... Комдив приказал увеличить дистанцию между идущими офицерами и быстро побежал за проводником. Попав к Шерстневу, прежде всего поинтересовался:

- Продвинулись сколько-нибудь?

- Поневоле пойдешь вперед, если вы по пятам преследуете. Уж располагайтесь здесь, а я выберусь поближе к «Ореху».

- Двигались вы быстро, а сейчас топчетесь на месте, - недовольно поморщился Щеглов. - Куда ваш гвардейский пыл девался?

Шерстнев уже изучил характер комдива: пока идет бой, редко услышишь от него похвалу. Добился успеха - иди к следующему, требует он. Вот и сейчас, хотя комдив знает, что полк с боями прошел одиннадцать километров, выбил немцев из девяти населенных пунктов, он не удовлетворен, торопит сделать новый рывок на юг, в тыл Вороньей горе.

Комдив собрал всех командиров полков - уточнял обстановку и план действий. Первым докладывал Афанасьев. Рота автоматчиков Массальского мелкими группами обтекает высоту слева. Предпринималась попытка взобраться на Воронью гору и справа. Семьдесят гвардейцев повел парторг батальона Алексей Баранов, ветеран полка, ханковец. Незаметно для противника добрались до середины высоты. Но до вершины не дошли. Остановил сильный огонь. Баранов был ранен в ногу. Пришлось отойти. Создали новую ударную группу. Командует ею майор Панфилов.

- Придадим ему еще и тяжелые танки, - сказал Щеглов. - Подключим к штурму и разведроту, мой последний резерв.

Он не договорил. В блиндаж проник громкий рев «ишаков» - немецких шестиствольных минометов. Как они оказались у нас в тылу?

- Наши стреляют, - объяснил Шерстнев.

Рота автоматчиков Сергея Перевалова захватила пять таких минометов. Три немцы успели искалечить, два оказались в полной исправности. Саперы быстро разобрались в механизмах шестистволок, собрали тысячи полторы мин и время от времени били по немцам из их же оружия.

- Правильно! - похвалил комдив.

- Вас вызывает «Бритва», - обратился к ним радист. Симоняк интересовался, почему Щеглов не подает вестей.

- Перебрался на «Базар». Сейчас беседую о покупке «Ореха».

- Не затягивайте. К утру всё кончить.

Беспокойная выдалась ночь. Противник обрушил на Военный лагерь огонь нескольких тяжелых батарей. Разрывы сливались в сплошной грохот. Словно подкошенные, падали вековые деревья, гасли лампы в блиндажах.

Под утро немецкие автоматчики проникли к самому командному пункту Шерстнева. Александр Иванович и замполит Силонян услышали их громкие крики, отчаянную пальбу у блиндажа. Руки невольно потянулись к пистолетам.

Гвардейцы, охранявшие командный пункт, и бывшие неподалеку танкисты отбили вражескую вылазку. Ни на минуту не прекращалась связь командира полка с начавшими обходное движение батальонами.

А на левом фланге, сужая кольцо вокруг Вороньей горы, по глухим тропам пробирались автоматчики Ленинградского полка. Часто в предутренней настороженной мгле вспыхивали и гасли ослепительные клубки пламени.

Это рвались гранаты, которыми гвардейцы очищали траншей и воронки от фашистов.

Капитану Массальскому не довелось взобраться на Воронью гору. Еще накануне вечером он подошел к ее основанию, с восемнадцатью смельчаками начал подниматься вверх. И тут, когда такой близкой стала цель, он, раненный в четвертый раз, потерял сознание. Солдаты вытащили его из-под огня, срубили две молодые сосенки, связали их и на этих пахнущих хвоей носилках переправили в безопасное место.

Тимофей и Виктор Ивановы, как и у Мендухари, действовали вместе. С автоматами на изготовку шагали они по колючему кустарнику. Неожиданно Тимофей поднял руку. Автоматчики прислушались. Неподалеку похрустывал снег. Наших тут быть не могло.

Товарищи, сразу смекнули, что делать. Виктор остался на месте, а Тимофей скрылся в глубине кустарника. Голоса приближались. Виктор разглядел силуэты нескольких фашистов. Дал одну очередь, другую. Четыре немца свалились, трое пытались уйти, но их скосил Тимофей, успевший зайти им в тыл. [265] Едва дружки сделали еще несколько шагов, как сзади донесся рокот моторов.

По коридору, пробитому во вражеской обороне, двигался танковый десант. Борта и башни облепили гвардейцы ударной группы Панфилова.

Перед рассветом начался штурм Вороньей горы. Бойцы карабкались по обледенелым склонам, цепляясь за стволы и торчавшие из земли корневища деревьев. Поднимались вверх, завершая хорошо задуманный маневр.

В десять часов утра 19 января над высотой взмыл красный флаг.

Генерал Симоняк и полковник Щеглов поднимались на Воронью гору со стороны Дудергофа. Они не виделись два дня и были рады встрече. Генерал в полушубке, в косматой шапке шел не спеша, с интересом оглядываясь по сторонам. Тесно прижавшись друг к другу, стояли могучие сосны, на обочинах дороги валялись обломки орудий и машин.

Вершина горы представляла собой обширную площадку. С нее даже без бинокля были видны и Ленинград, и Кронштадт, и Пушкин.

Афанасий Федорович остановил взгляд на Пулковских высотах. Вспомнил рекогносцировку, беспокойство, с которым смотрел тогда на далекую Воронью гору. Как он мечтал пробиться к ней! И вот свершилось.

- Вышли мы на большую дорогу, - произнес Симоняк. - Теперь шагать далеко. Только успевай подклеивать карты!

Со стороны Красного Села еще доносились выстрелы. Противник продолжал сопротивляться. А в рощу военного лагеря втягивалась колонна танков. Они, знал Симоняк, возьмут курс на Ропшу, Кипень, к месту, где должны встретиться с войсками, наступающими со стороны Ораниенбаума.

И Симоняк приветственно помахал им рукой.

9

Романцов, приложив к глазам бинокль, стоял на опушке рощи. Внизу, на железнодорожных путях, торчал паровоз с высокой трубой, громоздились разбитые вагоны. Слева от вокзала были видны мертвые корпуса бумажной фабрики. За ними круто поднимались на гору улицы [866] Красного Села, задымленного, словно затянутого серой кисеей.

- Вот ты где! - раздался рядом хрипловатый голос. Романцов повернулся и увидел Симоняка. Николай Павлович глядел хмуро и укоряюще.

- Наше, значит, Красное Село, а? Знаешь, как ты подвел? Ты донес нам, мы - наверх. Командарм сообщил соседям справа. Те ткнулись и залегли. Влетит нам с тобой, Иван Данилович, от Говорова. Снимет, как пить дать, снимет...

- А я что донес? Полки ворвались в Красное Село, ведут бой. Не докладывал, что Красное Село полностью очищено от противника.

- Выходит, нас неправильно поняли.

Комкор усмехнулся:

- Разве начальству станешь объяснять такие тонкости: заняли, а не очистили. Всё равно теперь влетит по первое число!

- Не влетит, Николай Павлович, - сказал Романцов, понимая, что Симоняк сгущает краски, хочет поторопить его.

Комдив подбросил в Красное Село свои последние резервы. Симоняк выделил для поддержки несколько танков. К вечеру 19 января гвардейцы и бойцы 291-й стрелковой дивизии полностью овладели городом.

Ни Симоняку, ни Романцову не «влетело» от Говорова, Военный совет фронта высоко оценил действия 30-го гвардейского корпуса. Тысячи офицеров, сержантов и солдат получили награды. Командир 63-й дивизии Щеглов, его начарт Буданов, комроты капитан Массальский, гвардии рядовой Александр Типанов, солдат 64-й дивизии, закрывший грудью амбразуру вражеского дзота, командир одной из батарей 45-й дивизии старший лейтенант С. И. Бойцов и командир стрелкового взвода младший лейтенант А. И. Волков стали Героями Советского Союза.

Теперь фронт с каждым днем отодвигался от Ленинграда. Войска вышли на оперативный простор. 27 января над городом, который девятьсот дней по ночам не зажигал огней, взметнулись в небо слепящие фонтаны праздничного фейерверка. Ленинград ликовал, и Симоняк, наблюдая, как радуются люди, как летят в воздух шапки, почувствовал - что-то подступает к горлу. [267] После салюта Николай Павлович поехал в Смольный договориться о пополнении корпуса. Кузнецов, выслушав его, сказал:

- Всё, что можем, дадим. Гвардейский корпус - наш. Того, что он сделал для города, ленинградцы не забудут.

На рассвете Симоняк уезжал на фронт. Машина быстро неслась по улицам. Это уже не был тот казавшийся вымершим и пустынным Ленинград, каким он его увидел, вернувшись с Ханко. Жизнь победила смерть, стойкость - голод. Восторжествовала доблесть советского человека!

На Карельском перешейке

Апрельское солнце плавилось в высоком безоблачном нёбе. Громадные сосульки свисали с крыш, и капли, падая, отливали серебром. На дороге снег растаял, и серая, как шинельное сукно, асфальтовая лента то взбегала на бугор, то спадала книзу.

Наступала весна сорок четвертого года. И майор Давиденко сквозь слегка приоткрытое смотровое стекло всюду вокруг видел ее добрые приметы.

- Мы в штабе долго пробудем, товарищ майор? - прервал молчание шофер.

- Кто его знает! - пожал плечами Давиденко.

Он сам всю дорогу терялся в догадках: для чего он понадобился командиру корпуса? Может, чем-то недоволен? Да, 188-й полк в последних боях у Нарвы особого успеха не имел. Свой плацдарм на правом берегу реки у древнего Иван-города немцы сильно укрепили. Не только дивизионные и полковые пушки, но и корпусная артиллерия не могла разрушить железобетонные доты под этим чертовым Лилиенбахом...

Симоняка Давиденко увидел на улице. Комкор подъехал к штабу на белоногом темно-каштановом коне, подаренном ему полковником Кожевниковым еще под Красным Бором. Симоняку перевалило уже за сорок, но в седле он сидел легко и свободно, лошадь под ним, казалось, плясала, чувствуя твердую и ласковую руку искусного наездника. Давиденко залюбовался генералом.

- Хорош конь! - сказал, встретив его взгляд, Симоняк. - Скачет славно и на препятствия смело идет.

- Вы пробовали, товарищ генерал?

- Через ров прыгали, забор брали. [269]

Симоняк соскочил с лошади.

- Пойдем ко мне, майор.

Зашли в небольшую, скромно обставленную комнату, сели. Симоняк медленными кругообразными движениями тер колени.

- Как чувствуешь себя, майор?

Давиденко был ранен под Красным Селом в спину. Ему сделали операцию, но теперь рана уже почти не напоминала о себе.

- На здоровье не жалуюсь...

- Ты с какого года в этом полку? Давиденко ответил, что служит там еще с тридцать третьего года. Начинал рядовым солдатом.

- Десять лет с лишним, - сказал Симоняк. - Когда начинал, не думал, наверно, что самому этим полком командовать придется?

- Да я же артиллерист.

- Ну и что ж! Щеглов тоже артиллерист, а дивизией командует. Афанасьев инженер и хороший командир полка.

- А полковник Шерстнев от нас так и уходит?

- Ставим заместителем командира дивизии.

- Но есть же у нас заместитель по строевой и начальник штаба...

- Знаю, что есть. - недовольно проворчал комкор. - И откровенно скажу: не решаюсь поставить их на полк. Берись, Василий Федорович, ты справишься.

- Не знаю, товарищ генерал.

- Говорю, справишься, только принимайся. Готовь людей к боям. Времени у нас в обрез.

2

Утром Симоняк приехал в 190-й полк. Его машина не остановилась у штаба. Комкор проехал к гряде холмов, откуда доносились сухой треск холостых выстрелов, крики «ура».

Симоняк приехал на батальонные учения не один. Вместе с ним на холм поднялся комдив Щеглов, тоже в генеральских погонах и с Золотой Звездой Героя Советского Союза. [270]

- Вчера меня журналисты в плен взяли, - весело рассказывал Щеглов. - Нагрянули в дом и не выпускают: «Статья ваша нужна...» - «Писать некогда, - отвечаю, - и таланта к этому нет». А они: «Вы расскажите, а мы изложим». - «Э, - говорю, - это что же? Как на панской охоте: егеря дичь загонят, а пану остается только курок нажать». Смеются. «Мы, - говорят, - на егерей так же похожи, как вы на ясновельможного пана». Уговорили.

- И это нужно, Афанасий. Кто лучше нас самих расскажет, как гвардейцы учатся и воюют.

С высоты холма они наблюдали в бинокль, как внизу быстро двигались стрелковые цепи. Солдаты шли без шинелей, ловко перепрыгивали через ямы и рытвины. Не остановило их и болото, - бежали по колено в воде, поднимая фонтаны брызг. За вырвавшимися вперед стрелками неотступно двигались пулеметчики. Артиллеристы тащили легкие пушки.

Оборону на холме занимал стрелковый взвод, обозначавший «противника». Симоняк подошел к одной из ячеек. Командир взвода Виктор Иванов сидел на корточках в окопе. Симоняк сразу узнал старого знакомого - героя [271]боев за Воронью гору, кавалера трех орденов Славы. Показывая на стрелковые цепи, комкор спросил:

- Как считаешь, Иванов, возьмут они ваш опорный пункт?

- Должны. Да не мешало бы им газку добавить.

- Слышишь, комдив? Темп-то и впрямь вяловатый.

От опушки рощицы, которая подступала к соседнему холму, показались танки. На броне их. пристроились бойцы. У подножия высоты танки замедлили ход, автоматчики спрыгнули и, рассыпавшись цепью, с криками «ура!» пошли на штурм.

Симоняк и Щеглов начали спускаться вниз. По дороге встретили командира полка Афанасьева, посредников с белыми повязками на рукавах. Командир полка торопливо поправлял вылезавшие из-под фуражки черные волосы. От боя к бою Симоняк всё больше проникался уважением к этому еще молодому офицеру. Он никогда, насколько помнит комкор, не кривил душой, не боялся трудностей, не искал окольных троп к славе.

Афанасьев доложил, как проходили учения в других батальонах. Комкор, слушая его, про себя отмечал: командир полка хорошо чувствует, что необходимо для лучшей подготовки батальонов к предстоящим боям. За Ленинградский полк можно быть, пожалуй, спокойным.

У опушки отдыхали солдаты. Они устроились на пеньках или камнях, подставив разгоряченные лица солнечным лучам.

- Занимайся своими делами, - сказал Симоняк Щеглову, - а я пойду с сынками побалакаю.

Приметив подходившего комкора, солдаты встали с мест. Симоняк остановился у пулеметного расчета.

- Как «максим», тяжеловат? - спросил он худощавого веснушчатого младшего сержанта.

- Попотеть приходится, товарищ генерал! Да ведь без труда ничего не дается.

Симоняк одобрительно кивнул головой.

- А пулемет у нас знаменитый! - продолжал командир расчета. - Номер пятьдесят девять. На Ханко из него Евгений Мисан стрелял, потом передал Тимофею Пирогову... А теперь вот нас к этому пулемету поставили. [272]

- Из такого пулемета стрелять плохо нельзя, - заметил Симоняк.

- Чувствуем.

Симоняка окружили со всех сторон гвардейцы, прислушиваясь, о чем это говорит комкор с пулеметчиками. Большинство из них знало его, и ветераны дивизии называли за глаза «батькой». Он только с виду казался недоступным, даже грозным, но от солдатского глаза ничего не укроется, бойцы видели и его справедливую требовательность, и душевность, и простоту. Никогда он не обидит солдата, который несет на своих плечах самый тяжелый груз войны. Всегда позаботится, чтоб солдат знал в бою свой маневр, чтоб его не обошли наградой, чтоб был он хорошо одет, обут, вовремя накормлен.

Пару дней назад, передавали по беспроволочному солдатскому телеграфу, командир корпуса побывал в соседнем полку. Проверял ход учений, заглянул на солдатскую кухню. Гвардейцы заканчивали обед. Неподалеку стоял высокий солдат с котелком в руках. Комкор шагнул к нему, и парень застыл как оцепенелый, замигал глазами.

«Ты что? - пробасил Симоняк. - Первый раз генерала увидел? Эх ты, вояка! Как же фашистов будешь бить, коль перед своим генералом робеешь?»

Солдат густо покраснел и молча, неловко покачивал пустой котелок.

«Или тебя не кормят?»

«Уже отобедал».

«Да видно, неважно, - усмехнулся Симоняк и потянул солдата за ремень. - Тут, я вижу, место для добавки найдется».

Боец поднял голову и встретился с улыбающимися глазами генерала.

«Найдется».

«Налей-ка еще борща в котелок, - сказал Симоняк повару. - Солдат, видишь, какой высоченный! Ему и порция нужна посолиднее. Нам с ним скоро в бой идти».

Может быть, так всё было, может быть, кое-что и приукрасили солдаты. Но слушали эту историю все с интересом.

Симоняк обвел глазами гвардейцев.

- Ишь, сколько вас тут собралось! Хоть митинг открывай. [273]

Комсорг полка Баранов, знавший комкора еще с Ханко, сразу подхватил:

- Разрешите вправду, товарищ генерал, митинг начать?

- По плану разве намечено? - отшутился Симоняк. - Давайте просто потолкуем. Есть у вас какие вопросы?

Солдат интересовало многое: бои на других фронтах, действия союзников, жизнь тыла. Симоняк тепло, как с сыновьями, беседовал с гвардейцами.

- Вы хотите знать, когда нам снова в бой? Рад бы сказать, да сам не знаю. Но я хоть сегодня готов! А вы как?

- Готовы, товарищ генерал! - раздались голоса.

- Думаю, еще не совсем. Подучиться вам следует. Немало среди вас молодых, необстрелянных солдат. Кто на Ханко воевал? Поднимите-ка руки.

Ханковцев оказалось десятка полтора.

- Пройдите-ка сюда. Давайте в центр.

Ветераны полка подошли к генералу. У некоторых на плечах были офицерские погоны, у большинства - нашивки с золотистыми и красными полосками, память о ранениях. И у всех - ордена и медали.

- Глядите на них, - сказал Симоняк. - Это славные гангутцы. С первых дней на войне. Испытания они выдержали суровые. Равняйтесь на них, они вас никогда не подведут!

И еще пригласил генерал в центр круга участников прорыва блокады, боев под Пулковом, у Нарвы. Их было уже намного больше.

- Это ваши вожаки, запевалы, - обратился Симоняк к молодым бойцам. - Учитесь у них. А вы, ветераны, помогайте молодым. Чем дружнее мы все будем, тем страшнее для врага.

В штабе Симоняка ждал неожиданный гость. Он сидел за его столом довольно давно уже и донимал дежурного:

- Где ваш комкор? Затерялся как иголка в стогу сена. [274]

- Уже выехал, товарищ генерал. С минуты на минуту будет здесь.

Дежурный вышел из комнаты, в коридоре увидел Симоняка и доложил, что его ждет начальник штаба фронта.

- Генерал Гусев? - спросил Симоняк.

- Нет, не он. Какой-то новый генерал.

Комкор, раскрыв дверь комнаты, застыл на пороге. У стола сидел Маркиан Михайлович Попов.

Три года не виделись друзья, с той поры, когда Попов приезжал на Ханко. Давно это было. Война разлучила их. Попов, слышал Симоняк, воевал под Брянском, затем где-то неподалеку... Теперь, оказывается, переброшен сюда.

- Чего, Николай, застрял на пороге? - улыбнулся Попов. - Или не узнал?

Он с завидной легкостью поднялся со стула.

- Что ты, Маркиан? Просто не ожидал тебя здесь увидеть.

Друзья расцеловались.

- Слышал о твоем горе, - медленно проговорил Попов. - Всё не верится, что Александры Емельяновны нет в живых.

Они несколько минут молчали, глядя друг на друга. Потом заговорили о другом. Попов расспрашивал, кого из старых друзей по академии встречал Симоняк.

- Один Андреев у нас на фронте. Тоже корпусом командует.

- У тебя, - улыбнулся Попов, - я смотрю, дела идут, ордена не помещаются на груди. И чем это ты, Николай, Говорова заворожил?

- Не знаю... Что-то ты, Маркиан Михайлович, преувеличиваешь.

- Да нет, говорят, командующий тебя называет генералом прорыва. Шутят, что Симоняк знает волшебное слово, растворяющее двери вражеской обороны.

- Эх, кабы так было! - вздохнул Симоняк. Он завертел свой сивый чуб. - Воюем сейчас по-другому, кое-чему научились...

Постепенно он разговорился. Как было в начале войны? На десять снарядов мы отвечали одним. Вражеская авиация господствовала в воздухе.

Всплыли в памяти бои под Ивановским. Трудно было тогда рассчитывать на успех. Наступали на узком участке [275] фронта. Враг обрушивал на наступающих массу артиллерийского огня, прижал их авиацией к земле. А что мог сделать комдив?

- Теперь и противник не тот, и мы не те, - заметил Попов.

- Вот именно.

Разговор перешел на конкретные вещи: как корпус готовил прорыв «Северного вала», как организовали взаимодействие различных родов войск в бою. Что обеспечило успех? Прежде всего тщательное изучение обороны противника - не только по картам, схемам и разведсводкам, но на местности - всеми командирами, начиная с комкора; очень важно точно распределить цели между артиллеристами, и тогда во время артиллерийской подготовки они ведут огонь по определенным объектам, а не по площадям. Наконец, многое зависит от правильного построения боевого порядка корпуса...

- Да, - сказал Попов, - опыт накопился богатый. Не случайно и в новых боях твоему корпусу серьезная роль отводится.

- Готовимся.

- Буду навещать.

Ужинать Попов не остался, спешил в Ленинград на заседание Военного совета фронта. Симоняк проводил его к машине и, когда она рванулась с места, еще долго смотрел вслед...

В Ропшинский дворец съехались командиры корпусов и дивизий. Симоняк увидел многих знакомых: командующего 21-й армией Гусева, Одинцова, Ковалева, Бычевского...

- Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! - услышал он хорошо знакомый бас.

Из-за колонны показался грузный Кожевников. Яков Иванович теперь командовал дивизией. Симоняк расстался с ним не без сожаления. Не хотелось отпускать из корпуса, но не вечно же ему командовать полком.

- Здорово, дядя Яша! - улыбнулся Симоняк. - Обратно не тянет?

- Не пущают. Вот если провинюсь, попрошусь в корпус, на перевоспитание. [276]

- Нет уж, на перевоспитание не возьмем. Держи и там марку гвардии.

Окинув глазами комнату, Симоняк увидел Щеглова, Путилова, Романцова, направился к ним.

Вместе они прошли в соседний зал, где стоял большой макет района предстоящих боевых действий.

- Разрешите начинать? - спросил у Говорова начальник штаба фронта Попов.

К макету подошел генерал-лейтенант Дмитрий Николаевич Гусев с длинной указкой в руках. Он охарактеризовал оборону противника на Карельском перешейке, Глубина первой полосы, показывал Гусев, шесть километров. Командарм вел указкой по холмикам и впадинам, по улочкам миниатюрных поселков... Первая полоса тянулась от Ладоги до Финского залива, на макете были обозначены линии траншей, разведанные укрепления, огневые точки, позиции неприятельских артиллерийских и минометных батарей.

На 15 - 25-километровом удалении от первой полосы проходила вторая, наиболее мощная. Указка командарма очерчивала господствующие высоты, где находились железобетонные доты, пулеметные капониры. Подступы к укреплениям, дороги перехватывались грядами гранитных надолб, минными полями.

Третья полоса обороны... Выборгский обвод... Всё это войскам армии предстояло сокрушить, пройти за десять-одиннадцать дней.

- Ого! - шепнул Щеглов комкору. - А помните в финскую кампанию?

Симоняк кивнул. В то время три месяца прорывались к Выборгу наши войска. Сейчас надо это сделать раз в десять быстрее.

Как? Командарм изложил свое решение, затем докладывали командиры соединений.

К макету подошел Симоняк. Он выпрямился, слегка пригладил вихор.

Попов с особым, обостренным интересом ждал, что скажет его старый товарищ, как будет держать себя перед строгими экзаменаторами. Что Симоняк готов к боям, начальник штаба фронта не сомневался. Он уже не раз побывал на учениях в корпусе.

С неделю назад Попов повстречал Симоняка под Старым Белоостровом, у переднего края. Одет был комкор [277] в пятнистую блузу, на ногах - кирзовые сапоги, на голове едва умещалась солдатская пилотка.

- Что это ты себя в рядовые разжаловал? - шутливо спросил Попов, догадываясь, откуда возвращается комкор.

- К Маннергейму дорогу смотрел. Он нас когда-то в гости приглашал. Тогда недосуг было... А теперь в самый раз.

Симоняк выглядел усталым. Еще ночью он по траншеям и ходам сообщения пробрался со своим адъютантом на наблюдательный пункт артиллеристов. Поговорил с командиром дивизиона Сыроедовым, от него перекочевал к пехотинцам, которые здесь уж давно занимали оборону: они рассказали много любопытного о противнике, распорядке дня по ту сторону нейтральной полосы.

Когда рассвело, комкор с разных точек подолгу разглядывал вражеский передний край, делая пометки на своей карте.

* * *
правило: самому всё видеть и оценить, прежде чем принимать решение.

...Глуховатый бас Симоняка минут двадцать рокотал под расписными сводами зала Ропшинского дворца. Комкор говорил, изредка бросая взгляд на свою карту. Как и ожидал Попов, он доказательно, с большой убедительностью оценил характер обороны противника в полосе наступления корпуса, изложил собственное решение.

Говоров сидел насупившись. Казалось, он не очень следит за словами комкора. Но когда Симоняк отходил от макета, проводил его потеплевшим взглядом.

6

Солнечным утром 10 июня Симоняк с волнением вслушивался в рев канонады. Артиллерийское наступление продолжалось уже больше двух часов. В операции на Карельском перешейке на каждый километр фронта в полосе гвардейского корпуса приходилось более двухсот орудий. Теперь к ним присоединились самолеты. Нара стающий гул моторов заставил Симоняка поднять голову. Низко, чуть не задевая деревья, проносились эскадрильи [278] штурмовиков. Повыше, над ними, в бледно-голубом небе плыли, похожие на журавлиные стаи, девятки бомбардировщиков.

С земли было хорошо видно, как от самолетов отрывались крупные серебристые капли. Падая, они быстро увеличивались в размере и со свистом пронзали воздух.

Всё дрожало вокруг. Казалось, что земля не выдержит бомбового удара.

Взрывной волной с Симоняка сорвало фуражку. Одна девятка сбросила бомбы у самого нашего переднего края. Несколько бомб упало невдалеке от наблюдательного пункта комкора.

Симоняк в сердцах выругался и велел соединить его с командующим фронтом.

- Меня бомбят наши, - пожаловался он Говорову. - Побьют народ, с кем пойду в атаку?

Несколько минут комкор ждал звонков из дивизий. Не натворил ли беды этот нелепый бомбовый удар? Но телефон молчал. Симоняк сам твердо наказал: до начала атаки прибегать к телефонной связи только в случае крайней нужды.

- Вызывай Щеглова, - сказал командир корпуса телефонисту.

63-я дивизия, как и под Пулковом, наступала на главном направлении. Ей предстояло идти вдоль Выборгского шоссе.

- Как у тебя, Афанасий? - спросил комкор. - Здорово пробомбили?

- Еще не совсем ясно.

- А настроение?

- Превосходное!

- Уточнишь потери от бомбежки, донеси.

- Передали вот, что Холошню малость зацепило, у остальных как будто в порядке...

Майор Григорий Силантьевич Холошня командовал 192-м полком, сменив Якова Ивановича Кожевникова. Симоняк помнил его с августа сорок первого года, когда наши моряки доставили на Ханко гарнизон острова Осмусаар. Среди командиров был и лейтенант Холошня. На кадрового он мало походил. Представляясь комбригу, поднес руку к пилотке, неловко оттопырив пальцы. Гимнастерка мешком висела на его плечах. Глаза были прикрыты поблескивавшими стеклышками очков. [279] Симоняк тогда немало удивился, узнав, что моложавый лейтенант уже окончил институт и возводил укрепления на Осмусааре.

Холошню направили к Кожевникову. Он на глазах превращался в собранного, волевого офицера. Его перевели в штаб батальона, оттуда - в штаб полка. Когда Кожевникова брали на дивизию, он сказал Симоняку:

- Лучшего человека на командование полком, чем Холошня, искать не надо. Большой он умница!

В трудном бою под Нарвой Холошня оправдал эту оценку. И к предстоящей операции подготовил полк хорошо. Но вот перед самой атакой - такая неприятность.

- Ободри его, - сказал комкор Щеглову.

- Дьяченко туда уже пошел.

Передний край корпуса от реки Сестры отделяло двенадцать - семнадцать километров. Река причудливо извивалась по лощинам, среди густых лесов. Неширока она, а переправиться трудно: берега крутые, подходы под огнем.

Уже с самого начала боя, когда войска корпуса рванулись вперед и за двадцать минут оставили за собой четыре линии вражеских траншей, взгляд Симоняка, скользивший по карте, всё чаще и чаще останавливался на голубой ленточке реки. Шагнуть бы сегодня за Сестру, размышлял комкор, захватить мост, поселок Яппиля - вот это было бы по-гвардейски!

Наступали две дивизии корпуса - 45-я и 63-я. 64-я находилась во втором эшелоне. От Путилова и Щеглова поступали бодрые донесения. Противник ошеломлен, смят ударами нашей артиллерии и авиации, дружным натиском гвардейцев.

Позвонил командующий фронтом, справлялся, как идут дела.

- Хорошо. Финны еще не опамятовались. Полки местами уже продвинулись на четыре километра.

- Наши самолеты больше вас не бомбят?

- Нет. Они, к счастью, больше напугали, чем причинили вреда.

Красные стрелки на карте комкора с каждым часом отодвигались от бывшего переднего края. В лесах, у озерных дефиле, на перекрестках дорог завязывались скоротечные [280] схватки, а иногда и яростные бои. Гвардейцы опрокидывали неприятельские заслоны и рвались вперед. В их действиях сказывалась большая школа войны, полученный в сражениях опыт прорыва многополосной обороны.

Из дивизий докладывали только о достигнутых рубежах, занятых полками опорных пунктах. Но что стояло за скупыми словами шифрованных сообщений?

Радиоволна донесла командиру 192-го полка прерывистый голос комбата Петрова:

- Я у высоты «Волк».

- Не задерживайтесь. Иду следом.

Холошня, поправив очки, назвал место своего нового командного пункта - Заболотье.

Деревеньку с этим названием заняла рота капитана Львова. После тяжелого ранения под Пулковом Алексей Львов долго лежал в госпитале. Вернулся в полк перед боями. И опять повел своих автоматчиков вперед. Рота обогнала стрелковые цепи, лесом обогнула Заболотье, атаковала финнов с фланга. Старшина Иван Исаичев, ветеран полка, ханковский снайпер, со своим взводом внезапно появился у них в тылу. Неприятельский гарнизон почти весь был уничтожен. Автоматчики захватили три тяжелых орудия.

- Что делать с пленными? - запрашивал Львов.

- Придержите, я скоро буду, - ответил командир полка.

В Заболотье Холошня пробыл недолго. Посмотрел на первых пленных, узнал, из какой они дивизии. Финские солдаты исподлобья поглядывали на советских бойцов и офицеров, они еще не пришли в себя от пережитого, как сказал один из них, «огненного ада».

- Отправить в штаб дивизии, - приказал Холошня командиру роты Львову. - А сам давай вперед, к Сестре! Обгоняй Петрова.

Но сделать это оказалось не просто. Командир первого батальона был в это время уже далеко от Заболотья. Одну роту направил на высоту «Огурец», где у финнов находилось три пулемета, а сам стороной обошел ее с танковым взводом. Ударили «тридцатьчетверки» по дзотам и за несколько минут превратили их в груды развалин.

За болотистой лощиной поднимался новый покатый холм. По нему вела огонь наша артиллерия. Грохот разрывов [281] сливался с рокотом танковых моторов. На небольшой высоте проносились самолеты с красными звездами, и пехотинцы ракетами давали им знать, куда направлять удары. Трещали пулеметы и автоматы. В шуме боя Петров не слышал даже собственного голоса. Как командовать ротами? По радио? Пока войдешь в связь - потеряешь драгоценные минуты. А бой не терпит промедления. Быстрее к Сестре! Быстрее! Комбат поднимал вверх правую руку, несколько раз вертел ею над головой, привлекая внимание командиров рот, и затем рукою же показывал направление дальнейшего движения.

Глубоко вклинивался во вражескую оборону и 131-й полк 45-й дивизии. Наступал он на левом фланге корпуса. Командир полка Даниленко перед боями обижался на комдива Путилова: тот ему и участок для наступления выделил в два раза больше, чем на главном направлении, и артиллерии дал значительно меньше. Даниленко было посетовал на это.

- Не торгуйся, Семен Филиппович, - ответил Путилов. - Больше не получишь. А задачу надо выполнять.

- Раз надо - будем выполнять. - Даниленко несколько необычно построил боевой порядок. Не стал равномерно распределять участок наступления между батальонами. Самый сильный удар решил нанести справа. Сюда направил и огонь приданной артиллерии.

Расчет оказался правильным. Первый батальон сразу проскочил через вражеские траншеи. А следом за ними рванулся и второй батальон. Противник не сумел оказать серьезного сопротивления. В опорном пункте на станции Алакюля он побросал заряженные орудия. К часу дня полк прошел двенадцать километров.

Немало удивился комдив, узнав, что 131-й полк уже подошел к деревне Хапала.

- Хорошо шагнул! - радировал Путилов командиру полка. - А ты плакался! Пока задержись.

Впервые, пожалуй, слышал подобное командир полка от комдива. В прежних боях было по-иному. «Почему застрял? - торопили сверху. - Пробивайся дальше».

Даниленко, смахнув пот со лба, присел на пенек. Гроза страшной силы потрясала весь Карельский перешеек. И слева, где наступал 109-й корпус, и справа доносились орудийная пальба, разрывы бомб. [282] Бой не утихал ни на минуту. Особенно упорный характер носил он на участке наступления 190-го полка. Полковник Афанасьев, как и Даниленко, обливался потом, - солнце палило вовсю, но присесть передохнуть не удавалось. Противник цеплялся за основную магистраль - Выборгское шоссе. И на самой дороге, и в обрамляющих ее лесах часто завязывались схватки.

Командир полка передвигался буквально по пятам комбатов Ефименко и Панфилова, всё время держал в своих руках нити управления боем.

- Харитон, ты еще не у реки? - запрашивал он комбата Ефименко. - Гляди, опередят соседи.

- Мы будем первыми, - заверял майор. - До реки уже самая малость осталась.

- Сразу перебираться. Слышишь?

Гвардейцы двигались по густому лесу. Высоченные ели стояли, словно взявшись за руки, их густые ветви спускались до самой земли, покрытой моховым ковром. Командиры рот часто посматривали на компас. Не сбиться бы с направления.

Местность постепенно начала подниматься. Мох сменили заросли вереска. Стало светлее, просторнее. По косогору выстроились золотистые сосенки.

- Река! - крикнул ефрейтор Петр Маслов.

Он прилег за бугорком, всматриваясь в противоположный берег.

Командир батальона Ефименко приказал форсировать Сестру, а сам связался с командиром полка.

- Ты не ошибся? - переспросил Афанасьев. - Вышли к Сестре?

- Точно. Слышу стрельбу на правом берегу.

- Сейчас подойдут танки с десантом. Афанасьев, окончив разговор, повернулся к комсоргу полка Баранову. Тот перехватил его озабоченный взгляд.

- Разрешите мне отправиться с танками?

- Иди, Алеша.

Баранов поспешно помчался к комсомольцам-автоматчикам, которые в это время усаживались на танки.

Скоро и Афанасьев передвинул свой командный пункт к Сестре.

Гвардейцы форсировали реку с ходу в нескольких местах. Справа, где Сестра делала крутую излучину, переправилась рота старшего лейтенанта Владимира Михайлова. [283] Несколько левее - батальон капитана Петрова из 192-го полка. Сделав решительный бросок, зацепились за правый берег бойцы батальона Ефименко. Противник не успел даже взорвать заминированный мост.

Горячий бой завязался у деревни Яппиля. Она тянулась вдоль Выборгского шоссе километра на полтора. На помощь гарнизону, который здесь оборонялся, финское командование подбросило самокатный батальон из бронедивизии Лагуса. Но это уже не могло изменить ход событий. По захваченному мосту в Яппиля ворвались наши танки, слева и оправа деревню обтекали стрелки.

Симоняк подозвал полковника Морозова, обвел на карте легонько карандашом подходы к вражескому опорному пункту на командной высоте.

- Нужно дать огонька, чтоб никто не ушел отсюда и никто не пришел им на помощь.

Финский самокатный батальон напоролся на огонь нескольких танков, на меткие очереди пулеметчиков и автоматчиков. Не прошло и получаса, как он был разбит. На улицах деревни, на обочинах дорог валялись десятки искалеченных велосипедов.

8

Комдив Романцов всю первую половину дня провел в ожидании приказа. В корпусе о нем словно забыли. Симоняк ни разу не позвонил. Романцов связался с начальником штаба Трусовым:

- Долго еще мне сидеть, Иван Ильич?

- Радоваться надо, что вы пока не нужны, - утешал начштаба.

- Двигаю полки за первым эшелоном.

- Добре! Там и Николая Павловича встретишь.

И действительно встретил - но за Сестрой-рекой. Солнце спускалось к лесу, его косые лучи уже не обжигали, как в полдень. В тени под ветвистым тополем на валуне сидел Симоняк. Морозов переговаривался с кем-то по рации.

- Вовремя! - кивнул Романцову комкор. - Где твое войско?

- Неподалеку. По трем дорогам сюда идет. [284]

- «Кукушки» вам не попадались? Помнишь финскую кампанию? Первых пропускали, а потом и начинали щелкать.

- Обалдели «кукушки». Видел я пленных. Все одно и то же твердят: такой огонь выдержать невозможно.

- Война теперь, конечно, другая, но дремать нам нельзя. Могут они нам разные сюрпризы еще преподнести.

Романцова интересовало, когда дивизия вступит в бой. Симоняк не ответил определенно. Всему свой час.

- Выходи, Иван Данилович, за Сестру и жди сигнала.

Симоняку весь день хотелось побывать в частях. Не удавалось. Только под вечер он вырвался в 188-й полк. Давиденко удивился, увидев на своем командном пункте Симоняка. Или генералу уже доложили, что он в начале боя несколько растерялся, выпустил на время нити управления?

Но Давиденко не собирался ничего скрывать, сам рассказал всё как было. Симоняк внимательно слушал майора.

- Не всеми, вижу, ты доволен. Небось думаешь: хорошо бы и кое-кого сменить. Так?

- Так, - согласился Давиденко.

- Неправильно думаешь.

Командир полка недоуменно пожал плечами.

- Да, неправильно. И вот почему. Ты знаешь достоинства и недостатки каждого офицера, можешь на него влиять. А сменишь - нового тоже учить придется. Или готовенького ждешь? За каждого человека надо бороться, товарищ командир полка. Цени людей!

Давиденко молчал, он не ожидал такого поворота. И Симоняку захотелось приободрить молодого командира полка.

- А воевал ты в первый день хорошо. Спасибо! Зоркие глаза комкора еще издали заметили худощавую фигуру замполита Силоняна.

- Иди сюда, Арам! - позвал его Симоняк.

Силонян одернул маскировочный халат.

- Здравия желаю, товарищ генерал!

- Здравия желаю!.. Каков денек?

- Хороший, товарищ генерал. Никогда мы еще так не наступали.

- Расхвастался!.. [285]

- Нисколько, - улыбнулся Силонян, хорошо знавший, как Симоняк любит иногда поддразнить собеседника. - Замечательно наши люди воевали. О роте Михайлова слышали?

Симоняк покачал головой.

- Первой она переправилась через реку Сестру, обошла Яппиля и ударила с тыла.

- Все у вас первые!..

- Что есть - то есть.

Симоняку нравилась горячность Силоняна. Людей своего полка он никогда не давал в обиду. И люди ему верили, любили его, не задумываясь шли с ним на самые опасные дела.

- Ладно, - сказал комкор. - Смотрите, чтоб и дальше ваши люди были первыми... Желаю удачи! А мне еще у Афанасьева надо побывать.

9

Ко второй полосе вражеской обороны войска корпуса приблизились на исходе второго дня наступления. Романцов больше не скучал, - Симоняк ввел его дивизию в бой. По шоссе прорывалась вперед и танковая бригада полковника Анатолия Ковалевского. Танкисты и пехотинцы овладели селением Маттила, дорогу к которому прикрывали три минных поля и несколько неприятельских батарей.

Финские войска откатывались к Кивеннапе. Со своего наблюдательного пункта Симоняк пристально разглядывал ее в перископ. Впереди, закрывая чуть ли не половину неба, громоздились высоты, где, по данным разведки, глубоко в земле находились железобетонные укрепления. Финны подтягивали сюда свежие силы - из Выборга, из других глубинных районов.

День назад группа разведчиков 134-го полка натолкнулась в лесу на четырех солдат в финской форме.

- Свои! - крикнули те. - Мы русские! Им не поверили. Бывали случаи, когда «свои», даже в нашей форме, оказывались чужаками.

- Руки вверх! - скомандовал сержант. - Бросай оружие!

Те неохотно, как показалось разведчикам, расставались с автоматами. [286]

- Кидай, а то всех перестреляем! - крикнул сержант, и прежде чем неизвестные подняли руки, несколько разведчиков бросились к ним, сбили с ног...

Сержант подошел и услышал, что пленные повторяют:

- Да мы же свои, разведчики!

- Ладно, разберемся!

Пленных, по их настойчивой просьбе, переправили к командиру полка Меньшову, а оттуда к Симоняку. Это были действительно разведчики, возвращавшиеся из вражеского тыла. Туда их забросили самолетами. Они добыли новые данные о второй, главной оборонительной полосе противника, о переброске резервов в район Кивеннапы.

Разведчиков с почетом отправили в штаб армии. Симоняк, выбравшись на гору, смотрел на Кивеннапу. Здесь начиналась так называемая «новая линия Маннергейма».

Кивеннапа запомнилась Симоняку еще с суровой зимы тридцать девятого года. Высокая кирка, облепившие ее домики. Была она тогда совсем уже рядышком, а дойти оказалось нелегко. Много тут было пролито крови.

Как-то будет теперь? Финны еще сильнее прежнего укрепили этот выгодный рубеж, расположив на высотах впереди Кивеннапы семь мощных железобетонных дотов. Путь к ним закрывала густая вязь проволочных заграждений, гранитные надолбы.

Два наших танка попробовали с ходу взобраться на гору. Вражеские артиллеристы подбили их.

- Не лезть на рожон! - приказал комкор. Он обрушил на вражеские позиции перед Кивеннапой могучий удар приданного ему артиллерийского корпуса, огонь всех семидесяти четырех танков бригады Ковалевского, не считая корпусной и дивизионной артиллерии. Бушевал огонь, а тем временем саперы гвардии старшего лейтенанта Павленко сняли десятки мин, разбросанных по шоссе, на подходах к высоте... Под прикрытием самоходных установок несколько тяжелых танков сделали проходы в надолбах и проволоке. А автоматчики-гвардейцы лесом обходили высоту справа... Финны учуяли, что вот-вот будут окружены, и, бросив доты, стали отходить.

На танки был посажен десант гвардейцев, и они помчались на высоту. Прошли через противотанковый ров и на полном ходу уже ночью ворвались в Кивеннапу... [287]

10

Под Кивеннапой Симоняка навестил начальник штаба фронта генерал Попов. Он поздравил с успехом командира корпуса, а затем, без обиняков, передал требование командующего - завтра, 14 июня, когда соседний корпус начнет прорывать вторую полосу вдоль Приморского шоссе, гвардейцам действовать активно, нанести новый удар по группировке противника за Кивеннапой. Артиллерии фронт дать корпусу не может, но выделяет авиационный бомбардировочный корпус и дивизию штурмовиков.

Симоняк нахмурился, стал нервно крутить чуб:

- Это что-то новое...

Комкор заранее был посвящен в замысел операции, знал, что прорыв второй линии обороны финнов планируется левее. Туда же и переместилась артиллерия 3-го корпуса прорыва, который до того поддерживал гвардейцев. По первоначальному плану, от гвардейцев здесь требовалось лишь демонстрировать наступление, чтобы ввести противника в заблуждение. А теперь, нате вам, действуй активно, наступай, прорывай...

- Ты что ворчишь, Николай?

- А что мне остается делать! Артиллерию отобрали, танков мало. Как же прикажете прорывать?

- А авиация?

- Что толку! - вскипел Симоняк. - Я уже испытал их бомбежки - сбросили на меня...

- Не прав ты, Николай Павлович! Обжегшись на молоке, на воду дуешь.

Верно, одна эскадрилья допустила ошибку. Но ведь пленные, взятые частями гвардейского же корпуса, показывают, какой большой урон наносили противнику бомбардировщики. А насчет артиллерии - есть ведь корпусные и дивизионные полки. Тоже немалая сила.

Спокойный тон Попова охладил Симоняка, но он всё же продолжал твердить: «Нельзя так. Людей беречь надо».

В конце концов они пришли к согласию: весь корпус в атаку не поднимать, ограничиться усиленной боевой разведкой, которую поддержат своя артиллерия и приданная авиация. На это, как выразился Попов, он имел вексель от Говорова. [288] Четырнадцатого июня на левом фланге 21-й армии начался прорыв «новой линии Маннергейма». Противник вначале так и не мог разгадать - где наносится главный удар. Он не решился перебросить какие-либо силы из-под Кивеннапы на свой правый фланг. Это облегчило действия соседнего с гвардейским корпуса. 14 и 15 июня наши части взломали главную полосу вражеской обороны, открыли дорогу на Выборг.

К гвардейцам приехал член Военного совета Кузнецов. Симоняк долго водил его по обожженной огнем, изрытой воронками высоте. По высоким ступенькам спустились в железобетонный каземат. Здесь было прохладно. Ни один звук не проникал сквозь двухметровые стены. В узкой амбразуре стояло орудие, рядом валялись снаряды.

- Крепкая хата! - заметил Кузнецов. - Трудно небось было ключ к ней подобрать.

- Как сказать, Алексей Александрович! Штурмовать доты нам почти не пришлось. Сманеврировали, обошли их, и хозяева хат побросали ключи, пустились наутек... В общем-то такого стремительного наступления, как нынешнее, я и припомнить не могу.

Командир корпуса назвал несколько цифр. В январе сорок третьего года дивизия за семь дней продвинулась на восемь - десять километров. А на Карельском перешейке гвардейцы за два дня рванулись на двадцать четыре километра. И что характерно, потери корпуса ни в какое сравнение не идут с потерями противника. Финны оборонялись, сидели в укрытиях, лисьих норах, а потеряли значительно больше, чем наступавшие.

- Давно бы нам так воевать, - задумчиво проговорил Кузнецов, направляясь к выходу.

С трудом, словно неохотно, распахнулась тяжелая стальная дверь. Кузнецов и Симоняк выбрались на солнце, невольно зажмурились.

На обочине шоссе строились в походную колонну гвардейцы. Кузнецов подошел к ним. От имени Военного совета фронта он поздравил гвардейцев с новой победой.

- Вперед, на Выборг! - громко воскликнул он.

Операция на Карельском перешейке прошла так, как было задумано. Уже 20 июня над Выборгом взвилось алое знамя. Это было накануне третьей годовщины начала Великой Отечественной войны. [289] К Симоняку приехали военные корреспонденты, поздравили с присвоением корпусу звания Ленинградского, просили поделиться мыслями о боевом пути ленинградской гвардии. Симоняк согласился. И 22 июня сорок четвертого года во фронтовой газете «На страже Родины» была опубликована его небольшая статья.

«Бесконечно далекими, - писал он, - представляются сегодня первые дни Великой Отечественной войны. Три года - небольшой срок для истории. Но много ли таких трехлетий есть в истории армий и государств? Огромен путь, пройденный нами за эти три года, гигантски велики пережитые события, изумительны и несравненны победы».

Ворота в Германию

Рая с беспокойством поглядывала на часы. Ох уж эта Зойка! Ушла к подружке и пропала. Наверно, не за книжками они сидят, а в кино умчались.

После гибели матери Николай Павлович говорил Рае:

- Гляди за сестрой! Ты - старшая. Мне-то к вам выбираться сейчас трудно. Сама понимаешь!..

Рая понимала и, когда отец приезжал, старалась ничем его не волновать.

- Всё у нас идет хорошо, - уверяла она, - по-гвардейски.

Симоняк смеялся:

- По-гвардейски? А ну-ка, показывайте свои табели. Рая доставала институтскую зачетную книжку, Зоя - школьный табель.

- В общем-то неплохо! - оценивал отец. - А вот тройка сюда совсем некстати затесалась. Это уже не по-гвардейски.

Жили сестры в старом доме на Садовой улице, в здании военной комендатуры. Квартиру на Благодатном разрушило снарядом, а новой Симоняк не просил - было не до того. Да и казалось ему, что возле комендатуры дочерям жить спокойнее.

Как бы он ни был занят, о дочерях не забывал. То просил кого-нибудь из сослуживцев, ехавших в Ленинград, проведать Раю и Зою, а то и сам показывался на час-другой. Однажды взял дочерей к себе на командный пункт. Корпус в это время стоял под Нарвой, находился во втором эшелоне.

Несколько дней сестры прожили в отцовской землянке. Немецкие снаряды частенько рвались и впереди, и [291] где-то позади, в лесу. Отец не обращал на это внимания, а Рая и Зоя, услышав ноющий свист, невольно втягивали головы в плечи. Отец успокаивал:

- Свистунов бояться нечего! Через нас они перелетают. Взорвутся где-то сзади...

Дочери еще долго вспоминали и глубокий котлован, в котором располагался отцовский блиндаж, и небольшую комнату, и земляной пол, покрытый лапчатыми еловыми ветвями, и простую солдатскую постель. «Мы сейчас живем, как на курорте», - обронил как-то отец. Что же бывает во время боя?

...Зоя пришла домой в десятом часу. Вбежала в комнату и бросилась на шею старшей сестре.

- Ты слышала приказ?

- Какой приказ?

- Наши войска, - торжественным голосом произносила Зоя, - перешли в наступление на Карельском перешейке... Отличились войска генерал-лейтенанта Симоняка...

Симоняк приехал к дочерям в начале июля. Вид у него был усталый, на лбу пролегло еще несколько морщинок.

- Как тут у вас? Докладывайте! - сказал он, усаживаясь у стола.

Зоя покосилась на старшую сестру. И та, заметив ее взгляд, бойко ответила:

- Всё хорошо, папочка! Мы дружно живем.

Перебивая друг друга, Рая и Зоя торопились выразить свою радость: они и по радио слышали и в газетах читали о новой победе корпуса, о награждении отца орденом Суворова 1-й степени.

Симоняк, сдвинув брови, слушал дочерей.

- А ты, папа, вроде и не рад? Или, может быть, плохо себя чувствуешь. Заболел?

- Нет. Жаловаться на здоровье нельзя. Они долго сидели вместе, пока дочери не уговорили отца отдохнуть.

- Ложись, папочка! Устал ведь, мы видим!..

Симоняк прилег, сомкнул набухшие веки. [292] Рая и Зоя, чтоб не мешать отцу, старались тихо двигаться, разговаривали шепотком.

А Симоняк не спал. После каждой операции им владело какое-то двойственное чувство. Конечно, его радовали боевые успехи гвардейцев, и похвалы командования, и поздравления друзей, и награды. И в то же время он испытывал горечь и боль, думая о потерях.

Всё меньше оставалось в строю тех, с кем он начинал войну. Вот на Карельском перешейке их число снова убавилось. Сложил лихую голову герой боев на Неве и под Пулковом Федя Бархатов. Не получит от него больше письма старенькая мать. Отправили скорбное извещение из 188-го полка родственникам Арама Силоняна. Он погиб северо-восточнее Выборга в наступающей стрелковой цепи. Недолго после него повоевал и Давиденко. Осколками бомбы под Иханталой командиру полка перебило ноги. Его вывезли на танке под огнем врага.

И Шерстнев, видимо, навсегда распрощался со строевой службой. Всё произошло да глазах Симоняка. Комкор находился на наблюдательном пункте дивизии, туда шел и возвратившийся из полков Александр Иванович. Теперь он был уже замкомдивом. Внезапно из-за леса вынырнул вражеский самолет. Бросил бомбу. Симоняк и Щеглов успели укрыться за стеной каменного дома, а Шерстнев оказался на открытом месте. Его свалило на землю, осколок перебил голень.

Александра Ивановича отправили в медсанбат. Врачи, осмотрев рану, сказали замкомдиву: «Рану придется подчистить». - «Давайте, коль нужно». - «Будет больно. Придется дать наркоз». Когда Шерстнев проснулся, у него не было ноги. Врач объяснил: «Что было делать - спасать ногу или жизнь человека? Нога уже мертвая, перебиты все нервы и сосуды».

Комкор не мог себе представить Шерстнева инвалидом. И примириться с тем, что он отвоевался, было трудно. Хорошо командовал полком, наверняка стал бы через некоторое время отличным комдивом...

Долго Симоняк ворочался на постели. Мелькали перед глазами образы дорогих ему людей. Разве забудешь их? Тяжелой ценой добывается победа. [293] В сентябре войска 30-го корпуса входили в состав 2-й ударной армии. Командовал ею генерал-лейтенант И. И. Федюнинский. Перед армией стояла задача: ударом с двух сторон по сходящимся направлениям, через реку Эмайыги и с плацдарма северо-восточнее Тарту прорвать оборону противника и стремительно развивать наступление к побережью Балтики.

Гвардейский корпус, как в прежних боях, должен был действовать на главном направлении.

И комкору, и командирам гвардейских дивизий приходилось порой слышать от генералов, боевых друзей: «К вам командующий фронтом благоволит. Прорвете оборону, повоюете с недельку и уходите во второй эшелон. Занимайся, готовься».

Говоров действительно уделял особое внимание корпусу, высоко ценил его командира.

И Говоров, и Симоняк характером походили друг на друга. Оба были суховаты, немногословны, несколько угрюмы внешне. Маршала все знали как человека высокой военной культуры, вносившего в каждую фронтовую операцию много творчества, яркой мысли. Симоняка некоторые считали человеком простоватым, одним из тех, кто достиг высокого положения длительной службой, своим, что называется, горбом. Может быть, понять его мешали некоторая замкнутость, грубоватая речь и скромность, не позволявшая подчеркивать свои заслуги. Но Говоров видел командирские качества Симоняка: его талант военачальника, решительность, прямоту, душевную чистоту и честность. Он видел в Симоняке мыслящего генерала, дисциплинированного, но ничего не принимающего на веру без глубокого внутреннего анализа и серьезной проверки.

Симоняк оправдывал доверие, которое ему оказывал Военный совет фронта. Людям, которые с завистью говорили: «Повоевал с неделю и гуляй», он мог бы ответить: «А что труднее - сокрушить многополосную вражескую оборону, которая создавалась годами, или же войти в пробитую брешь и преследовать противника?..» Но он ничего не говорил. Это было и так понятно.

В операции по освобождению Эстонии корпусу предстояло и оборону прорвать, и настойчиво преследовать [294] противника, не позволяя ему останавливаться на каком-либо рубеже.

Прибалтику сами немцы назвали «воротами в Германию». Гвардейскому корпусу довелось уже стучаться в эти ворота. В феврале сорок четвертого года была форсирована река Нарва у селения Долгая Нива. Полки переправились по льду реки, сбили противника и продвинулись до железной дороги Нарва - Таллин. Развить наступление дальше тогда не удалось.

К осени обстановка сложилась так: западнее Нарвы находилась наша 8-я армия. Между Чудским и Псковским озерами, в район Тарту вышли войска 3-го Прибалтийского фронта.

Противник ждал удара ленинградских войск с Нарвского направления, куда вначале для дезориентации гитлеровцев и был переброшен 30-й корпус. Но здесь гвардейцы пробыли недолго. Скрытно для противника полки двинулись к реке Эмайыги.

Облачившись в солдатский маскхалат, комкор ночью пробирался через густой кустарник к берегу. Ночную темноту часто прорезали вспыхивающие в разных местах ракеты.

- Чего лезть дальше, Николай Павлович, - шепнул его неизменный спутник Морозов. - Речушка неширокая, двадцать - тридцать метров. Инженеры разберутся, где лучше переправиться.

- Брось, Иван Осипович! Должны посмотреть и мы сами.

Вышли на берег. Внизу тускло отсвечивала гладь воды.

Комкор наклонился, опустил свою суковатую палку в реку. Дно оказалось илистым, топким, течение норовило выдернуть палку из рук.

- Быстрая! - заметил Симоняк.

Днем он побывал в 131-м полку, проверял, как там готовятся к переправе. Даниленко показал ему небольшие штурмовые мостки, сделали их сами солдаты из бревен и досок.

«А как вы их устанавливать будете?» [295]

«Сами установятся. Один конец закрепим на нашем берегу, а второй течением прибьет к противоположному берегу».

«Умно!» - оценил комкор.

И сейчас, наклонившись над водой, Симоняк снова мысленно одобрил гвардейскую смекалку. Мостки пригодятся.

Комкор осмотрел подходы к реке, места переправ, укрытия для плотов и лодок. Морозов показал ему, где устанавливаются орудия прямой наводки.

- Делать всё тихо, - в который раз предупреждал комкор. - Пусть противнику и не снится, что мы здесь.

Симоняк и на этот раз дотошно вникал во все детали подготовки к боям. Дней до начала наступления оставалось в обрез, приходилось работать с огромным напряжением.

Корпусу придавалось много артиллерии, авиации и танков. Сразу же после прорыва вражеской обороны намечалось ввести в бой подвижные отряды и группы. Они должны были вырваться на десятки километров вперед, рассекая на части вражеские войска, с ходу захватывать крупные селения и города, железнодорожные станции и порты.

Симоняку и командирам его дивизий еще не приходилось вести подобные бои. Однако некоторые предшествующие операции, скажем, на Карельском перешейке, были своеобразной генеральной репетицией к мобильным, маневренным действиям в Эстонии.

В дивизиях выделяли подвижные отряды, в которые обычно входили стрелковый батальон, посаженный на машины, артиллеристы и минометчики.

Командиром одного из подвижных отрядов Щеглов назначил Александра Трошина. Симоняк одобрил этот выбор. Трошина он знал по многим боям. Опытный комбат, неустрашимый человек. Под Нарвой ему раздробило ногу. Лечился в госпитале и, не дождавшись окончательного выздоровления, с костылем вернулся в полк, нагнал его за Выборгом. У станции Ихантала - новое ранение, и опять в ногу.

- Ну и мерзавцы! - негодовал Трошин. - Норовят меня ног лишить. Не выйдет! Я еще за ними погоняюсь.

Трошин не опоздал и к новой операции. Ходил еще прихрамывая, но всех заражал своей энергией и боевым [296] задором. Симоняк, повстречав его на занятиях в поле, подозвал майора:

- Как здоровье? Ноги держат?

- Бегают, товарищ генерал. Сейчас раны быстро заживают. Времена-то какие! Здорово наши дают фашистам по загривку!

- Да, времена переменились, - проговорил Симоняк. - Финляндия вышла из войны. Наши войска в Югославии, в Венгрии. Скоро и самого Гитлера возьмем за глотку.

Комкор расспросил комбата о подвижном отряде, совместных учениях с артиллерийскими дивизионами, которые ему придавались. Трошин отвечал обстоятельно, верил, что подвижной отряд будет действовать хорошо.

- И я так думаю, - сказал комкор, прощаясь с майором.

Перед боем в батальоне Вячеслава Марака собрались коммунисты. Говорили об одном: о темпе наступления.

- Мчаться нужно со скоростью звука, - сказал комбат.

Этот двадцатитрехлетний офицер начал военную службу летчиком. «Шла финская кампания. Однажды Вячеслав ввязался в неравный бой с пятью вражескими самолетами. Два сбил, и сам полетел вниз. Восемь суток не приходил в сознание, четыре месяца лежал в гипсе. Никто не верил, что Марак выживет, но ленинградский хирург Гирголав совершил чудо, поставил его на ноги.

После госпиталя Марака послали на завод военпредом. Он там не задержался. О воздушных боях уже думать не приходилось. Марак «приземлился» в 70-й стрелковой дивизии. Сначала был командиром взвода конных разведчиков, потом помощником начальника штаба и, наконец, стал командиром первого батальона 134-го гвардейского стрелкового полка.

- Мчаться со скоростью звука, - повторял бывший летчик. - Тогда всё будет прекрасно.

Ответил ему младший лейтенант кабардинец Тушо Атабиев, черноволосый, быстроглазый. Он заговорил, сильно жестикулируя. [297]

- Мотор у нас что надо! - похлопал он по широкой груди. - И со скоростью звука можно. Ноги успеют ли за мотором?

- Плохому танцору всегда ноги мешают, - усмехнулся Марак.

Атабиева не смутила реплика комбата. Резанув рукой, как шашкой, воздух, он стал говорить о том, что машин батальону не дают, лошадей тоже. Что ж нужно делать, чтобы быстрей двигаться? Не обременять солдат лишним скарбом. Сейчас еще тепло, ни к чему шинельные скатки и вещевые мешки с собой брать. Взять оружие, патроны, каски - и всё...

- Дело предлагает! - одобрил присутствовавший на собрании начпокор Иванов. - В таком походе всякий лишний груз - большая помеха.

На том и порешили: наступать налегке. А Иванов, вернувшись в штаб корпуса, рассказал о собрании Симоняку.

- Одной думой живет народ, - негромко постукивая пальцами по столу, проговорил комкор, глядя в окно, за которым золотилась стройная березка. - Одной...

Иванов, поговорив с командиром корпуса, поднялся. Не мог он долго сидеть на месте. Он вечно колесил по полкам и батальонам. Вернется в штаб корпуса и начинает делиться своими наблюдениями. Глаз у него острый.

- Подожди! - остановил его комкор. - Дума у нас всех одна - двигаться как можно быстрее. И решили в батальоне правильно, об их начинании следует всему корпусу рассказать.

- Сделаем, Николай Павлович! Разошлю людей по полкам.

- И пусть они еще вот о чем потолкуют...

Симоняк и сам поднялся со стула. Главное в этих боях на всех этапах сохранить четкое взаимодействие. Проще это было делать в предыдущих операциях. Теперь труднее. Вырвавшись на оперативный простор, танки могут за день пройти десятки километров. А пехота? Как ей нагнать подвижные отряды и группы? У пехоты должны вырасти крылья - вот тогда противнику не спастись от разгрома.

- А где эти крылья взять? - не удержался Иванов.

- Об этом надо нам всем подумать. В одном случав этими крыльями могут оказаться приданные танки, на [298] броне которых разместятся стрелки, в другом - артиллерийские тягачи и прицепы, в третьем... Пускай в каждом полку и батальоне прикинут...

6

На Эмайыги случилось то же, что на Неве: одна из гвардейских рот раньше времени начала переправу.

Очень горячи оказались сердца у старшего сержанта Василия Миронова и его боевых друзей. Они лежали на берегу в кустарнике, волнуясь и радуясь, смотрели, как штурмуют вражеские позиции краснозвездные самолеты, как артиллерийские снаряды поднимают на воздух вражьи укрепления.

- Крепко гадов прижали! - говорил Миронов. - И не пикнут, если сейчас начнем переправу.

Миронов толкнул сержанта Ивана Осипова, тот Алексея Семенова. И все трое поднялись, подошли к лодке и потащили ее к реке.

Пересекла реку одна лодка, а за ней поплыла вторая, третья... Через несколько минут первая рота 192-го полка оказалась на северном берегу. За взводами туда же проскочил и ротный, старший лейтенант Воробьев.

Командир полка Холошня находился метрах в пятидесяти от берега. Со ската высотки он обеспокоенно наблюдал за переправой, видел, что солдаты, пригибаясь, подбираются всё ближе к немецкой траншее.

Пора бы им остановиться, залечь, дождаться конца артиллерийского удара. А рота всё удалялась от берега.

- Переноси огонь! - приказал Холошня начарту, и сам, схватив ракетницу, вскочил на ноги. Он поднял в атаку весь полк.

- Я пошел через реку, - доложил Холошня комдиву Щеглову и в нескольких словах объяснил, что произошло.

- Правильно сделал! - донеслось в ответ. - Поднимаю и твоего соседа слева.

Щеглов в свою очередь связался с комкором. Симоняк недовольно пробасил:

- Что вам не сидится?

- Пришлось. Не удержать было народ.

- Ну, теперь тем более не остановишь. [299]

Симоняк сказал это и вспомнил глубоко застрявшие в памяти страшные минуты ожидания залпа «катюш» на Неве. Подобное, видимо, произошло и сейчас в 192-м полку. Хорошо, что наши командиры не отсиживаются там, откуда ничего не видно, и могут в нужный момент изменить ход событий...

- Слышал? - обернулся Симоняк к Морозову. - Снова раньше срока в атаку пошли.

- Ну и славно! Боеприпасы сэкономили, - пошутил Морозов.

Они понимали друг друга с полуслова... Три с лишним года шагают рядом в боях. Симоняк ценил большие военные способности Морозова, его хладнокровие, верную дружбу.

Перед этими боями генерал и полковник виделись не часто. Морозов много времени провел на межозерном перешейке. С присущей ему добросовестностью он изучал позиции противника, проверял данные разведчиков, определял места расположения огневых позиций корпусной артиллерии, орудий прямой наводки...

А начался бой - они, как всегда, были рядом, командир корпуса и его «громовержец», повелитель артиллерийских дивизионов и полков.

Вслед за Щегловым и командир 45-й дивизии Путилов сообщил: Эмайыги форсирована, передний край прорван, полки безостановочно продвигаются на север. На шестикилометровом фронте корпус прорвал на всю глубину оборону противника в первые же часы боя.

Такое развитие боевых действий не явилось неожиданностью для Симоняка. Он был твердо убежден, что противнику перед корпусом не устоять. Заботило его другое: нельзя позволить врагу оторваться, закрепиться на промежуточных рубежах. И в полках хорошо знали это требование комкора.

Батальон Марака наступал если не со скоростью звука, то во всяком случае с небывалой до этого стремительностью. За первые сутки рванул вперед на двадцать два километра. На следующий день роты двинулись дальше. Разведчики доложили комбату: на высотах между двумя озерами - немцы. [300]

- Вот и хорошо! - оживился Марак. - Снова повоюем! Они нас на дороге ждут, а мы пожалуем с черного хода.

Комбат подозвал командиров рот и показал им на карте пути движения в обход озер: сначала лесом, а затем по болоту.

На одной из просек обнаружили засаду немецких пулеметчиков. Гвардейцы даже не открывали огня. Подобрались тихо и уложили финскими ножами.

Тяжелым оказался переход через болото. Шли порой по пояс в воде. Ноги засасывала топкая илистая жижа. Только через четыре часа выбрались на сухое место. Шагавший впереди младший лейтенант Атабиев поднял руку. Остановились. Над зарослями кустарника поднимался дымок, тянуло чем-то вкусным.

- Кухня!

- Значит, тылы! - определил Атабиев. Отделение автоматчиков окружило немецких кашеваров.

- Хенде хох! - крикнул сержант Банных.

Те, кто возился у кухни, безропотно подняли руки.

Пленных допрашивал Марак. Переводчиком был радист Назаров, долговязый паренек с едва проступавшими усиками на верхней губе.

- Ты им скажи, Вася, пускай правду говорят, не то...

Майор выразительно потянулся к рукоятке пистолета. У немцев побелели лица.

Их батальон, рассказали пленные, переброшен сюда ночью на машинах. Две роты находятся на холмах, в полукилометре от кухни, третья - в резерве, в роще. Кашевары показали на видневшийся за кустами лесок.

Марак, по-прежнему грозно глядя на пленных, спросил:

- Не врут? Переспроси, Вася.

- Наин, найн! - клялись немцы.

Комбат раздумывал недолго. Роте автоматчиков Атабиева приказал окружить рощу, двум другим, с которыми пошел сам, - атаковать с тыла позиции на высотах.

Почти одновременно заговорили девять наших станковых пулеметов и автоматы. Гвардейцы вели огонь по гитлеровцам, которые сидели в траншеях и артиллерийских ровиках. [301] Паника у немцев поднялась страшная. Никак они не ждали нападения с тыла. Фашисты заметались, начали беспорядочную стрельбу.

Бой кончился скоро. Около ста пятидесяти гитлеровцев сдались в плен, остальные нашли себе могилу на безымянных высотках между двумя озерами.

- Где ваш командир батальона? - допытывался Марак у пленного лейтенанта.

- Убежал от нас в резервную роту.

- Значит, недалеко ушел! - засмеялся майор.

Однако командира немецкого батальона и там не нашли ни среди убитых, ни среди сдавшихся. Марак огорчился, а Атабиев успокаивал:

- Догоним, товарищ гвардии майор! От нашей пули ему не удрать. Сейчас сядем на коней и полетим быстрее ветра.

Атабиев потрепал каурого жеребца и передал поводья комбату.

- Для вас отобрал, товарищ гвардии майор. Добрый конь!

- Спасибо, Тушо! Остальных немецких коней забирай для роты. Будет теперь в нашем батальоне свой кабардинский эскадрон.

И снова батальон двинулся вперед, навстречу войскам, которые наступали из-под Нарвы. Достигли поселка Саре.

На зорьке приехал в батальон генерал Путилов. Развернул карту и показал:

- Видишь эту станцию? Разведчики донесли, что там замечено скопление немецких войск. Их поддерживает бронепоезд. Надо ударить, пока они не закрепились. Понятно?

- Всё ясно, товарищ генерал! Но до станции километров двадцать...

- Комкор подбросил нам самоходных установок. Будут действовать с батальоном.

Пехотинцы взобрались на самоходки. Еще веселее пошли дела. Батальон внезапно налетел на железнодорожную станцию Килтан. Самоходки открыли огонь по вражескому бронепоезду, подбили его, а роты гвардейцев разгромили неприятельский гарнизон, захватили пакгаузы с продовольствием, вином. На складах оказалось несколько миллионов яиц. [302] Еще погромыхивали одиночные выстрелы, а комбат связался по рации с комдивом и доложил:

- Задание выполнено. Что дальше прикажете делать?

Путилов приказал батальону продолжать преследование противника.

И опять, не задерживаясь, батальон двинулся в путь. За четыре дня боев гвардейцы Марака продвинулись на сто семь километров.

8

Симоняк в эти дни непрерывно перемещал свой наблюдательный пункт. Всё было в движении, и комкор надолго не останавливался на одном месте. Его запыленная машина появлялась то в одной дивизии, то в другой.

Сплошной линии фронта, как только наши части начали преследование противника, уже не существовало. Некоторые полки далеко вырвались вперед. Случалось, что даже в тылу наших войск завязывались ожесточенные схватки, и комкору приходилось маневрировать резервами, которые он предусмотрительно придерживал в своих руках. По замыслу операции, 64-я гвардейская дивизия должна была вступить в бой на третий день. Однако уже спустя несколько часов после прорыва на Эмайыги Симоняк позвонил Романцову:

- Не хотелось, а придется тебя потревожить, Иван Данилович!

Юго-восточнее Тарту попал в окружение немецкий полк. Следовало его утихомирить.

На второй день под вечер комкор ввел в бой танковую подвижную группу. Командовал ею полковник Ковалевский, с которым Симоняк действовал на Карельском перешейке, брал Матиллу, Кивеннапу.

- Давай, полковник, - напутствовал комкор Ковалевского, - вырывайся на простор. Будем поспевать за тобой.

Подвижная группа острым клином вонзилась в расположение врага, захватила поселок Роэла.

На третий день наступления гвардейцы натолкнулись на упорное сопротивление противника у реки Педья. Немцы взорвали мосты, стянули сюда до десятка артиллерийских и минометных батарей. [303] Ковалевский радировал о заминке.

Чтобы открыть дорогу подвижной танковой группе, нужно было столкнуть противника с рубежа на реке Педья. Симоняк сконцентрировал в этом районе мощный артиллерийский кулак, перебросил туда несколько стрелковых полков. Вечером, когда бои, казалось, уже затухали, по огневым позициям врага ударили орудия и минометы. В сгустившейся темноте под прикрытием огня гвардейцы на бревнах, набитых сеном плащ-палатках, самодельных плотиках переправились через реку, сбили фашистов. Саперы тотчас навели переправы, и танки подвижной группы с десантами стрелков помчались по дороге к городу Раквере.

- Куда поедем теперь? - спросил у Симоняка шофер.

- К Трусову.

Штаб корпуса разместился в просторном доме. И поздней ночью здесь никто не спал. Трусов обрадовался приезду комкора, которого не видел весь день. Вопросов к Симоняку накопилось много. Комкор, однако, опередил:

- Как связь со штадивами? Донесения поступают?

Штабу было трудно работать при такой резко меняющейся обстановке. Радио становилось порой единственным средством связи. С полной нагрузкой работали радиостанции, сбивались с ног офицеры связи. Как убедился Симоняк, его штаб в общем-то был хорошо осведомлен о положении в частях.

Трусов назвал комкору несколько цифр по 45-й дивизии. За день боя она уничтожила около полутора тысяч вражеских солдат и офицеров, захватила двадцать два миномета, десять бронетранспортеров, семнадцать складов с боеприпасами, имуществом и продовольствием.

- Недурно, - заметил Симоняк. - А у Щеглова?

- Цифры еще внушительнее. Полки дивизии истребили свыше двух тысяч гитлеровцев, захватили двадцать орудий, тридцать пулеметов, тридцать автомашин и более пятисот пленных.

Как и на Карельском перешейке, потери противника значительно превосходили потери корпуса. И после трех дней боя он был грозной для врага силой.

- Пошли хорошо, - сказал Симоняк. - Скоро, пожалуй, встретимся с войсками, которые наступают из-под Нарвы. А теперь выкладывай, Иван Ильич, свои вопросы. [304]

9

Романцов мчался по дороге на «виллисе». На заднем сиденье стояла рация, и солдат, не снимая наушников, прислушивался к трескотне в эфире. Часто раздавалась то немецкая, то русская речь.

Утро выдалось погожее. Над низинами стлался молочный туман.

На околице деревушки Романцов остановил машину. Мучила жажда. У колодца комдив увидел женщину лет сорока пяти. Она поднимала ведро с водой из бетонного колодца.

Романцов подошел к колодцу и, думая, что женщина не понимает по-русски, знаками попросил ее дать водицы испить.

- Я не глухонемая, - улыбнулась женщина, - по-русски разговариваю. Двадцать лет преподаю русский язык в здешней школе.

Командир дивизии попил воды, поблагодарил учительницу и направился к машине.

- Погодите, товарищ генерал, - остановила его женщина. - Будьте осторожнее. В следующей деревне баррикады построены.

- Войска прошли. И я проеду.

- Вы-то одни. Фашисты вас могут убить.

Романцов по рации вызвал резервную роту танков и отправил ее в разведку. Слова женщины подтвердились. Танкистов обстреляли, но бой длился недолго, и наши боевые машины разнесли баррикады, уничтожили сидевшую за ними засаду.

Комдив оставил резервную роту на околице деревни и поехал догонять свой 191-й полк.

Дорога пролегала через редкий осинник. Шофер гнал «виллис» на большой скорости. Пересекая широкую поляну, он вдруг резко затормозил...

Из леса вытягивалась длинная колонна.

Романцов поднес к глазам бинокль:

- Попались как кур во щи! Фашисты!

Романцов выпрыгнул из машины и достал из кобуры пистолет.

Колонна приближалась. Комдив уже хорошо различал лицо шагавшего впереди офицера. [305] «Почему они не стреляют?» - недоумевал комдив, косясь в сторону шофера, которому никак не удавалось развернуть на узкой дороге машину.

Голова колонны была уже совсем рядом. Романцов, прислонившись к дереву, крикнул:

- К бою готовьсь!..

А затем, обращаясь уже к немцам, строго приказал:

- Стой!

Колонна остановилась. Пожилой офицер с погонами майора козырнул генералу и на ломаном русском языке отрапортовал:

- Мы первого эстонского полка. Идем сдаваться в плен.

С души Романцова словно камень сняли.

- Давно пора вам было сдаться! - сердито проговорил он. - Эстонцам не по пути с фашистами. Ваши братья рядом с нами наступают, а вы...

- Мы не по доброй воле, - сказал майор.

- Где ваше оружие?

- Оставили вон там, - показал майор в сторону леса, откуда они вышли. - Куда нам идти?

- Пункт сбора военнопленных отсюда километрах в десяти. По этой дороге. Да, кстати, что-нибудь белое у вас есть?

Нашлись белые платки. Их привязали к шесту.

- А теперь - шагом марш!

Две сотни с лишним солдат прошагали мимо Романцова и лежавшего неподалеку от него радиста с автоматом. Проводив их глазами, комдив и радист подошли к «виллису».

- Я уж думал, нам капут, - признался шофер. - Душа в пятки ушла.

- То-то машину долго разворачивал, - проворчал Романцов. - Разверни обратно, поедем тем же курсом.

Полк Игнатьева они нагнали у небольшого хутора. Впереди потрескивали пулеметные и автоматные очереди. Время от времени у домика и на окрестных полях рвались мины.

Командир полка сидел в канаве у стога сена.

- Что застрял? - отрывисто спросил комдив.

- На опушке леса у немцев сильный заслон. Танки пропустили, а нас встретили огнем.

- На огонь надо ответить более сильным. [306]

- Вот я и подтянул пушки да пустил в обход своих стрелков.

Романцов по рации вызвал резервную роту танков.

Заслон ненадолго задержал наступающих. Его уничтожили, и полк Игнатьева, наверстывая упущенное время, устремился вдогонку за передовым отрядом дивизии.

10

Двадцатого сентября наступавшие от Тарту к Раквере войска 2-й ударной армии соединились с частями 8-й армии, двигавшимися из-под Нарвы. Немцы откатывались на запад, к портам Хапсалу и Пярну. Армии Федюнинского не было смысла дальше идти на север. Следовало срочно повернуть ее на запад.

Войска находились в непрерывном движении, связь с ними была неустойчива, командующий фронтом приказал командарму и его заместителям выехать в корпуса первого эшелона и изменить направление их движения.

К Симоняку маршал Говоров направил Маркиана Михайловича Попова.

На рассвете генерал Попов добрался до штаба корпуса. Он застал Симоняка за завтраком в просторном помещичьем доме. За столом кроме Симоняка сидели Трусов, Иванов, Морозов.

- Какими судьбами? - обрадовался комкор. - Подсаживайтесь к столу.

- Потом... потом, - махнул рукой Попов. - Вы получили распоряжение изменить движение корпуса?

- Нет, - ответил Симоняк.

- Тогда давайте карту.

И Попов карандашом показал, куда надо держать теперь курс.

- Этот поворот на девяносто градусов нужно сделать немедленно и перейти к параллельному преследованию противника.

- Но ведь наши дивизии выслали разведку и авангарды в другом направлении - на север. Их быстро не повернешь, - заметил Трусов.

- Ничего, - решительно сказал комкор. - Пускай дивизии высылают и новую разведку и новые авангарды в западном направлении и сразу же двигают полки. [307] А с теми разведывательными отрядами, которые высланы раньше, надо связаться по радио... Я так решаю. Правильно?

Симоняк повернулся к Попову, и тот согласно кивнул головой.

После короткого раздумья Симоняк, обращаясь к начальнику штаба фронта, добавил:

- Писать приказы некогда. Разрешите нам повторить ваш прием. Я поеду к Щеглову, Иванов - к Романцову, а Трусов - к Путилову, на месте и распорядимся. Ну, а замначальника штаба сядет к рации и попытается до нашего приезда ориентировать комдивов. Вы не возражаете?

- Одобряю и прошу сделать как можно быстрее.

- Тогда по коням. - Симоняк поднялся и накинул на плечи походную куртку.

Перед уходом комкор напомнил ординарцу:

- Без завтрака генерала отсюда не выпускать. Попов улыбнулся:

- Не беспокойся, Николай Павлович. И сам так не уеду. Со вчерашнего вечера ничего не ел.

Симоняк не сразу нашел Щеглова. На богатой мызе, занятой гвардейцами без единого выстрела, хозяйничал начальник штаба полковник Голубев. Надвинув на лоб фуражку с красным околышем, с которой он не расставался даже в лютые морозы, Голубев поторапливая радиста:

- Всё еще не соединился? Давай быстрее.

- Не отвечает «Ока».

- Кого ловите? - спросил Симоняк, остановившись на пороге.

- Афанасьева.

- А Щеглов где?

- Еще на зорьке с якоря снялся. Знаете ведь, таков он...

- Ну, так слушай...

Комкор познакомил Голубева Со своим новым решением, приказал связываться с полками и передовыми отрядами, приостановить их движение на север.

- А я поеду Щеглова догонять, - закончил Симоняк.

К Щеглову попал только через час. Афанасий Федорович нетерпеливо расхаживал по березовой рощице. В кустах сидели Дьяченко, несколько офицеров, связисты. В сторонке возились у трофейной машины автоматчики.

- А я вас жду, - сказал Щеглов, увидев комкора. - По радио мне передали, что вы выехали с задачей повернуть фронт нашего наступления.

- Точно.

Симоняк, Щеглов и Дьяченко зашли в палатку.

Щеглов отличался способностью всё схватывать на лету. Выслушав комкора, он тотчас же быстрыми движениями карандаша расчертил свою карту, намечая рубежи, которых должен достичь каждый полк на новом направлении. Затем, подняв полог палатки, зычно крикнул:

- Гепнера ко мне!

Начальник оперативного отделения прибежал через минуту.

- Смотрите сюда. Надо не мешкая повернуть полки. Вы поедете к Афанасьеву, Дьяченко - к Холошне, а третий полк у нас тут рядом. С ним я сам свяжусь.

Симоняк молча наблюдал за тем, как уверенно распоряжается комдив. Всё делает быстро, сам загорается и зажигает других.

Дьяченко и Гепнер поспешно покинули палатку. Хорошо было слышно, как заворчали моторы, затем их монотонный гул начал быстро удаляться.

Симоняк сидел верхом на раскладном стуле, положив локти на спинку.

- Подкрепиться не хотите? - предложил Щеглов.

- Некогда чаевничать. Ты, Афанасий, скажи-ка, скоро ли твои дипкурьеры доберутся до полков? Щеглов посмотрел на часы.

- Ну и времена настали, - усмехнулся Симоняк. - Добраться до НП дивизии - проблема. Отсюда до полков на машине надо катить.

- Да, не так, как в Красном Бору, - согласился Щеглов. - Там все были рядышком, пешком добирались в гости...

Щеглов не договорил. Рядом с палаткой раздался треск автоматных очередей.

- Что такое? - закричал Щеглов, выскакивая из палатки.

- Фрицы прут, - услышал Симоняк чей-то голос.

- В ружье! [309]

Симоняк выбрался из палатки. В рощице тонко посвистывали пули. К командному пункту двигалась, стреляя на ходу, большая группа немцев. Видимо, остатки какого-то недобитого полка.

Щеглов, не теряя ни секунды, выдвинул вперед к дороге взвод автоматчиков. Всем остальным показал, где занять места для обороны.

Возбужденный, он подбежал к комкору:

- Здесь рядом окопчик.

- Ты не волнуйся, Афанасий Федорович, - спокойно пробасил Симоняк. - Слышал, как Романцов один двести фашистов в плен взял? А нас здесь много, отобьемся.

Стрельба усилилась. Длинные очереди автоматов раздавались и впереди, и где-то слева, и справа... Немцы, видимо, никак не ожидали, что встретят здесь какие-то советские войска. Они стреляли наугад, а когда и по ним стали бить, заметались.

Симоняк увидел метрах в пятидесяти от своего окопчика нескольких солдат в касках. Они бежали пригнувшись, собираясь укрыться в роще.

Комкор положил пистолет на руку, прицелился. Солдат, которого он брал на мушку, ткнулся в землю.

В корпусе знали, что Симоняк на стрельбах посылает пули только в яблочко мишени. И здесь он бил без промаха. Следующим выстрелом уложил еще одного немца. Остальные не рискнули двигаться по направлению к окопу.

Когда опасность миновала, Щеглов говорил комкору:

- Ну, Николай Павлович, надо же вам было попасть в этакую передрягу. С батальон их шло. Кабы знали, что нас горстка....

Симоняк выпрыгнул из окопчика, вложил пистолет в кобуру.

- А шарахнулись-то как? Словно гончие. Боятся нас. Надо их добивать поскорей...

11

Александр Трошин ехал в середине колонны. Машины, разбрызгивая грязь, мчались по дороге. Надо было торопиться, получили приказ занять завтра, 22 сентября, станцию Леля. А до этой станции восемьдесят километров. [310] Мелькали пожелтевшие, словно ржавые, поля, поредевшие леса, черепичные крыши хуторов.

Всё дышало тишиной, как будто и не было войны. Но комбат знал - надо быть начеку. Немцы, отступая, оставляли небольшие засады, а то и усиленные заслоны с танками и самоходными орудиями.

Прошел час, другой. Подвижной отряд не сделал ни одной вынужденной остановки. Рыжая дорога ныряла под колеса машины, и шофер тихонько насвистывал «Марш веселых ребят».

Комбат задумался, вспоминая путь, пройденный за годы войны. Это был трудный путь, обильно политый кровью. Трошин трижды попадал в госпиталь. А скольких славных людей потерял их 188-й полк. Погибли боевые офицеры Николай Хламкин, Федор Собакин, Андрей Салтан, Сергей Перевалов... Дожить бы им до этих дней, увидеть зарю нашей победы.

Раздумье нарушили выстрелы, загремевшие в голове колонны.

Машины остановились, солдаты быстро спрыгивали на землю. Выскочил из кабинки и Трошин.

У моста через небольшую речушку в кустарнике засели вражеские автоматчики. Они, видно, нервничали, открыли огонь раньше, чем следовало. Наши бойцы быстро расправились с ними.

В первый день подвижной отряд прошел сорок километров, занял уездный городок и расположился на короткий привал. Можно было пройти и больше, но комдив предупредил: не отрываться слишком от основных сил.

На следующее утро снова двинулись по шоссе. В голове - разведка, на некотором отдалении от нее - стрелковая рота и батарея противотанковых пушек. И вслед за ними - основные силы отряда.

Через час пути разведчики доложили Трошину: у перекрестка дорог замечена отступающая вражеская колонна.

Темп движения отряда был усилен. Машины подошли к перекрестку. Противотанковые пушки развернулись, дали несколько залпов по хвосту колонны. Автоматчики смело бросились на врага. Много гитлеровцев было уничтожено, четырнадцать взято в плен.

- По машинам! - раздалась команда.

И снова в путь. [311] К назначенному сроку передовой отряд достиг станции. После короткой стычки немецкий гарнизон прекратил сопротивление. Передовой отряд соединился с нашими частями, наступавшими с другого направления.

По шоссейным и грунтовым дорогам двигались на запад и юго-запад дивизии корпуса. Оли сметали арьергардные части врага, с каждым часом приближаясь к побережью Рижского залива.

Курортный городок Пярну ликовал, расцвел алыми стягами, встречая освободителей. На улицу вышли и стар и млад. Хоть и стояла осень, люди чувствовали в сердце весну.

Симоняк поселился в домике на самом берегу залива. Настроение у него было превосходное. Корпус отлично справился с боевым заданием. Маршал Говоров по телефону поздравил его с успешным завершением операции.

- А что дальше? - поинтересовался Симоняк.

- Поедете со мной.

Говоров не сказал куда, и Симоняк не спросил. А сейчас хотелось знать, куда еще приведет его дорога войны. Генерал стоял на берегу моря. Волны с шумом накатывались на песчаный берег, обдавали его белой бурунной пеной. В их шуме тоже как будто слышался вопрос: «Куда? Куда?»

Последний перевал

Командарм

Машина мчалась по горбатым улицам Таллина. На перекрестках еще стояли военные регулировщики с красными повязками на рукавах, строем и в одиночку проходили солдаты и матросы. На высокой башне «Длинный Герман» балтийский ветер развевал красный флаг и громадные стрелки часов показывали московское время.

У рынка машину пришлось остановить. Улицу пересекала колонна демонстрантов. Они несли знамена, букеты цветов.

Симоняк вышел из машины. Увидев генерала, несколько таллинцев подошли к нему. Пожилой, сутуловатый человек в коричневом плаще что-то сказал по-эстонски своим товарищам. Молоденькая девушка, собрав у своих подружек темно-красные гладиолусы, поднесла букет Симоняку.

- Она не умеет говорить по-русски, - сказал мужчина в плаще, - а вот что хочет вам сказать: спасибо за всё, что сделала для Эстонии Советская Армия. И она, и все мы желаем вам, товарищ генерал, большого-большого счастья.

- И вам того желаю, - поблагодарил растроганный Симоняк. - Вы, эстонцы, теперь свободны. Хозяйничайте, наводите советский порядок в своем родном доме.

Пожилой эстонец перевел. Девушки наперебой приглашали генерала заглянуть через месяц-другой, убедиться, что эстонцы трудолюбивый, умеют хозяйничать.

Комкор распрощался с новыми знакомыми. Машина тронулась с места, направляясь к аэродрому.

Накануне вечером Симоняку позвонил командующий фронтом:

- Полетите завтра со мной под Ригу. [315]

Говоров летел туда как представитель Ставки для руководства действиями 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов, и Симоняк предполагал, что он берет его с собой для проверки и инспектирования войск. Но случилось по-иному.

Несколько дней Николай Павлович действительно выполнял поручения Говорова, колесил по корпусам и дивизиям. Неожиданно его вызвали в штаб 2-го Прибалтийского фронта к генералу армии А. И. Еременко. Поздоровавшись, командующий фронтом поздравил его с назначением на должность командарма. Тут же Симоняку вручил и предписание:

«С получением сего предлагаю вам убыть и вступить в должность командующего войсками 3-й ударной армии. Срок прибытия - 10 октября 1944 года. Основание: приказ Ставки Верховного Главнокомандования.

Командующий войсками 2-го Прибалтийского фронта А. Еременко. Член Военного совета 2-го Прибалтийского фронта В. Богаткин».

Симоняк быстро пробежал бумагу глазами. Так вот зачем его привез сюда Говоров.

Новое назначение взволновало Симоняка. Впрочем, по его виду об этом было трудно догадаться. Лицо, как обычно, казалось хмурым.

- Вы что - недовольны, товарищ Симоняк? - спросил Еременко.

- Вполне доволен, товарищ генерал армии.

- Не заметно, - рассмеялся комфронта.

- Я умею хранить тайну, - улыбнулся новый командарм.

- Армию вы получили ударную, - уже серьезным тоном сказал Еременко. - Пару дней даю вам на прощание и сборы, а с десятого впрягайтесь в работу.

В армии Симоняк встретил знакомого. В первый же день явился на доклад к командарму полковник.

- Ты как сюда, Николаев, попал? - удивился Симоняк.

- Я-то здесь уже давно, товарищ генерал, а вы...

- Назначен командармом, как видишь. Полковника Николаева, командующего бронетанковыми войсками армии, Симоняк помнил по Ханко, где тот [316] был начальником автобронетанковой службы. Когда прибыли на «большую землю», Николаева направили на Калининский фронт. Он рассказал новому командарму о боевом пути 3-й ударной. Родилась она в тревожные дни наступления гитлеровцев на Москву. Прошла с боями восемьсот километров. Войска армии успешно действовали под Великими Луками, Невелем, Идрицей, Себежем, Режицей и Ригой.

- Да, богатая история у армии, - заметил Симоняк. - За три года многое сделала. После короткой паузы он спросил:

- Помнишь Морозова, начальника штаба артиллерийского полка?

- Как же. Хорошо помню. А где он?

- Скоро здесь будет. Командующим артиллерией.

Хотелось Симоняку и еще кое-кого вытребовать, но вакантных должностей не было. А просить о замене кого-либо он считал неудобным и недопустимым.

И на новом месте Симоняк не изменял старой привычке: меньше сидеть в кабинете, больше бывать в войсках. Встречаясь с командирами корпусов, дивизий и полков, он узнавал людей и вместе с тем как бы снизу проверял деятельность штаба армии, командующих родами войск.

Это знакомство углубилось в первых же операциях. 3-я ударная вела бои против дивизий неприятельской группы армий «Север».

Под нажимом войск 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов более тридцати немецких дивизий отступили на Курляндский полуостров. Они оказались зажатыми в стальные клещи между Тукумсом и Либавой. Путь в Восточную Пруссию был для них закрыт.

3-я ударная армия вместе с другими войсками наносила удары по войскам в «курляндском котле», теснила их к побережью...

2

Несколько суток не прекращался надоедливый октябрьский дождь. Дороги развезло, и машина, на которой ехал Симоняк, с трудом добралась до командного пункта 150-й стрелковой дивизии. [317]

- Останови, - сказал Николай Павлович шоферу, увидев на опушке леса несколько походных кухонь.

Накинув на плечи плащ-палатку, командарм прямиком через поле пошел к опушке.

Никто из хлопотавших у кухонь людей еще не знал в лицо нового командарма. И только потому, что осанистого грузноватого военного сопровождал офицер-адъютант, догадались, что это какой-то начальник.

- Ну, как тут у вас? - спросил Симоняк, остановившись у крайней кухни.

Высокий сухопарый повар, не спеша орудовавший большим черпаком, ответил:

- Полный порядок, товарищ...

И он запнулся, не зная, как назвать подошедшего человека.

- Товарищ командующий армией, - подсказал адъютант Симоняка.

Повар выпустил из рук черпак, выпрямился и громко повторил:

- Полный порядок, товарищ командующий.

- Не вижу, - суховато произнес Симоняк. - Если повар такой тощий, то что же солдату достается. Жалкие крохи...

- По мне не судите, - не смутился повар, - я сызмальства такой.

Командарма, пока он разговаривал с поваром, со всех сторон окружили солдаты. И Симоняк, чувствовалось, был этому рад. От солдат услышишь такое, чего ни в одном донесении не прочтешь.

Между тем о приезде командарма кто-то успел сообщить в штаб дивизии, и вскоре полковник Василий Митрофанович Шатилов тоже появился у кухонь. Он подошел к командарму, представился. Симоняк поздоровался, сказал:

- Ну, Шатилов, показывай, чем солдат кормишь. Повар говорит, что нельзя по нему судить о качестве пищи. Верно это?

- У меня - гусятина с гречневой кашей, - доложил повар.

Подошли к другой кухне. Там на обед готовили борщ и картошку со свининой.

Симоняк, повернувшись к комдиву, проворчал:

- Плохо, Шатилов, плохо солдат кормишь. [318]

- Как плохо? - удивился полковник, не понимая, что вызвало недовольство командующего.

- А вот так плохо, - согнав с лица хмурость и улыбаясь, проворчал Симоняк. - От такого харча отяжелеют у тебя солдаты, зажиреют. Трудно им будет в атаку подниматься.

- Ничего, товарищ командующий, - поняв шутку, «успокоил» комдив. - Если уж поднимутся, то так атакуют, что их не остановишь.

- Посмотрим... Показывай свое хозяйство.

Симоняк не случайно приехал в 150-ю дивизию. Штаб 3-й ударной армии заканчивал разработку операции против правого фланга группы армий «Север», прижатой к морю на Курляндском полуострове. Войска армии готовились наступать в общем направлении на Лиепаю (Либаву).

Дивизии Шатилова в этом наступлении отводилась важная роль. Она должна была овладеть важным узлом сопротивления городом Вегеряй, пробить глубокую брешь во вражеской обороне.

Первое знакомство с дивизией оставило у Симоняка хорошее впечатление. И Шатиловым он остался доволен: живой ум, быстрая реакция, крепкая военная закалка. В свою очередь и Симоняк понравился командиру дивизии. Проводив командарма, он говорил штабным офицерам: «Простой, умеет расположить к себе людей, хорошо во всем разбирается. С ним дела у нас пойдут».

За неделю до начала операции Симоняк собрал командиров корпусов и дивизий. Внешне он, как всегда, казался совершенно спокойным, невозмутимым. Стоял у повешенной на стене карты, на которой хорошо были видны и вражеская оборона, и полосы наступления корпусов, дивизий.

Всё будто обстояло как прежде, когда он в своем 30-м Ленинградском гвардейском корпусе ставил задачи на наступление. Но вместе с тем многое для него тут было внове: и люди, с которыми он по существу только начал знакомиться, и масштаб действий. Сейчас у него .. под началом находились не три дивизии, а три корпуса... Возрос теперь спрос с него. И всё это невольно его тревожило. Но бросая неприметные взгляды на сидевших в просторной комнате генералов и старших офицеров, он [319] чувствовал, как с каждой минутой крепнет контакт между ним и этими боевыми командирами, которые поведут войска армии на штурм вражеских укреплений.

Поставив задачи корпусам и дивизиям, командарм напомнил:

- Удар наш должен быть внезапным. Поэтому прошу вас соблюдать строжайшую скрытность. Противник не должен догадываться - где, когда и какими силами мы начнем наступление.

Утром 27 октября войска 3-й ударной армии атаковали вражеские позиции. Симоняк в это время находился на наблюдательном пункте корпуса Переверткина. Семен Никифорович прихварывал и какое-то время лежал даже в госпитале. Узнав о наступлении, «досрочно вылечился» и вернулся в корпус.

- Как себя чувствуешь? - спросил у него Симоняк.

- Когда идет бой, о всех хворобах забываешь.

- Это верно, - согласился Симоняк, вспомнив, как не раз «забывал» о своих недомоганиях, едва его войска переходили в наступление.

Пока шла артиллерийская подготовка, Симоняк и Переверткин, только недавно познакомившиеся, перебирали общих знакомых. Оказалось, что Семен Никифорович воевал под Москвой, служил в штабе 5-й армии и хорошо знает Говорова.

- Незаурядная, цельная натура, волевая, бескомпромиссная, - сказал о бывшем командарме Переверткин.

Симоняк согласно кивал головой. О Леониде Александровиче он мог бы многое рассказать, но не без внутреннего волнения лишь добавил к словам Переверткина:

- Талантливый военачальник. Я счастлив, что прошел говоровскую школу...

Симоняк, может, и раскрыл бы Переверткину формулу - говоровская школа, но артиллерийская подготовка подходила к концу и вот-вот войска должны были начать атаку.

Бой оказался трудным.

Когда гитлеровцев гнали по ленинградской земле, подумал Симоняк, за их спиной еще были сотни километров захваченной территории. А из Курляндии им удирать некуда, разве только вплавь по морю. Вот и дерутся остервенело, как одержимые. [320]

И всё же войска 3-й ударной за четыре дня наступления не только «стронули» врага с его первой оборонительной линии, но и пробились вглубь на двадцать пять километров, освободили десятки населенных пунктов, в том числе и город Вегеряй.

Дивизии в корпусах 3-й ударной были малочисленны. Если бы влить в них свежие силы, думалось командарму, успех мог быть, конечно, большим. Но Ставка направляла и пополнение и технику тем армиям, которые сражались в это время на главных направлениях, где решался исход войны...

Зазвонил телефон. Полковник Мирошников снял трубку.

- Зайдите, Петр Васильевич, ко мне, - послышался бас Симоняка.

Симоняк сидел у широкого стола. Перед ним лежала стопка бумаг.

- Устраивайтесь, Петр Васильевич, скоро и другие члены Военного совета подойдут.

Вслед за Мирошниковым появились начальник штаба армии генерал-майор М. Ф. Букштынович, генерал-майор А. И. Литвинов, начальник политотдела Ф. Я. Лисицын, командующие родами войск.

Симоняк открыл внеочередное заседание Военного совета словами:

- Есть новость, товарищи. Нашу армию перебрасывают на 1-й Белорусский фронт.

Сроки для перебазирования армии устанавливались жесткие. Военный совет определил порядок и очередность отправки корпусов, специальных частей, тыловых подразделений на новое место.

- Я с оперативной группой выеду завтра, - сказал Симоняк. - А вас, товарищ Мирошников, попрошу следить за переброской эшелонов.

Симоняк поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

Вошел адъютант, принес свежую почту. Газеты командарм отложил в сторону, увидев письмо от дочерей. Рая и Зоя докладывали «по начальству» о своем [321] житье-бытье, ученье, спрашивали отца: «Когда же ты нас, товарищ генерал, навестишь? Мы очень соскучились».

«...Теперь, пожалуй, не скоро, дочурки. До конца войны уж вряд ли удастся выбраться. Сейчас - под Варшаву. А там и до Берлина недалече...»

Симоняк торопливо набрасывал эти строки. Беспокоился о дочерях - как они там живут, совсем юные, рано предоставленные самим себе.

«Пишите чаще, - просил он. - А на меня не обижайтесь, если задержусь с ответом. Знаете, как порой бывает, и минуту не выкроишь спокойную».

И еще одно письмо отправил в этот вечер Симоняк. В 30-й гвардейский корпус. Командовал им теперь Щеглов. Он потянет, думал Симоняк, годами молод, но это не минус, а плюс...

63-ю дивизию от Щеглова принял полковник Афанасьев. Тоже молод, и тоже даровит. Не жалеет небось, что остался в начале войны на Ханко. Можно смело сказать: свой диплом он защитил с отличием.

Выдвинули на корпус и Романцова. А Путилов поехал учиться, и в 45-ю дивизию перебрался из штаба корпуса Иван Ильич Трусов. И это правильно. Пусть самостоятельно покомандует, ему такая школа полезна.

Симоняк искренне поздравил друзей с новыми назначениями. Это были близкие, родные ему люди, в каждом из них как бы жила и частичка его души.

В конце письма Николай Павлович сделал короткую приписку - покидает Прибалтику.

«А вы тут доколачивайте фашистские войска, выварите их как следует в курляндском котле...»

Накануне отъезда управления армии из Прибалтики попрощаться с его офицерами и генералами прибыли командующий фронтом А. И. Еременко и член Военного совета В. С. Богаткин.

- Грустно с вами расставаться, - признался командующий. - А что сделаешь? - Он развел руками, как бы говоря: удерживать вас не в моей власти, да если бы и мог, разве стал бы, коль война вас требует на новое место. [322]

Еременко напомнил о славных делах 3-й ударной армии:

- Перед вами встанут новые, быть может, более сложные задачи. Но я уверен, что вы с честью справитесь с ними.

С этим напутствием декабрьским утром сорок четвертого года Николай Павлович оставил Прибалтику. Он приехал под Варшаву, когда войска 1-го Белорусского фронта готовились к наступлению на Висле.

Пока шла переброска армии из Прибалтики, Симоняк побывал в штабе фронта, представился командующему маршалу Жукову, начальнику штаба генералу Малинину и не без удивления узнал об огромном масштабе предстоящих операций. Командарм, как всегда, оставался сумрачно-спокойным, хотя его всё время тревожила мысль: как-то придется на новом месте. На Ленинградском фронте он воевал три с половиной года и всегда как бы ощущал на себе говоровский проницательный взгляд и его требовательную, но заботливую руку. И на 2-м Прибалтийском новый командарм чувствовал себя уверенно - его как бы подпирал родной фронт, находившийся невдалеке...

Беспокойная мысль - как-то придется на новом месте - недолго тяготила Симоняка. Нахлынули дела привычные, фронтовые, и они целиком захватили его.

3-я ударная армия с момента своего создания не знала отступления. Но нынче размах наступательных боев неимоверно возрастал.

Они развернутся уже на польской территории. Советские войска выполняют свой интернациональный долг, освобождая братьев-славян от фашистского рабства.

В Польшу прибывали войска 3-й ударной. Полки имели, как правило, лишь по два батальона. На ходу комплектовали третьи, пополняли роты и, по указанию командарма, сразу же втягивались в напряженную учебную жизнь на полях, полигонах, стрельбищах.

Куда как вырос масштаб дел у Симоняка по сравнению с временем, когда он командовал корпусом. И характер их стал иным. Всё же командарм часто мысленно обращался к ленинградскому периоду своей боевой деятельности. «Наши военные университеты», - называл он целеустремленные военные занятия, тренировки, которыми были насыщены паузы между боями в его дивизии, [323] корпусе. Не забыл Николай Павлович броски батальонов через ледяную Неву перед прорывом блокады Ленинграда. Не изгладились из его памяти учебные городки, построенные «по образцу и подобию» гитлеровской оборонительной полосы под Пулковом с путаными линиями траншей, мощными дотами, и Токсовский полигон, где солдаты и командиры впервые шагали вплотную за огневым валом... Из богатой ленинградской «копилки» опыта командарм выбирал сейчас всё то, что могло помочь лучше подготовить армию к боям.

Вера командарма в силу, сметку, удаль, выносливость, человечность советского солдата к концу войны еще более окрепла. Сам командарм делал многое, чтобы проявились лучшие качества советского воина. Он всё время находился в войсках. Его постоянно видели не только в штабах, но и среди солдат. Ему было жизненно необходимо это общение с бойцами.

Как-то Николай Павлович наблюдал учение в 150-й дивизии. Сколько ему привелось видеть таких учений на Неве, среди озер Карельского перешейка и у Нарвы, в лесах Курляндии. Но у него не притупилось восприятие. На каждом учении он видел что-то новое, что вносили в него время и люди. И сейчас вот невдалеке от Вислы атакует полк передний край «противника». Артиллерия трижды перепахала землю на участке наступления, и атака пехоты идет стремительно. Углубились батальоны, и в пробитую ими брешь хлынули танки. Стремясь воспользоваться их ударом, батальоны убыстряли темп наступления, не давая «противнику» прийти в себя.

- Вот ведь что получается, - вслух рассуждал Симоняк, повернувшись к стоявшему рядом генералу Шатилову. - Танков у нас прибавилось. Они, казалось, несут облегчение пехоте, а в то же время требуют от нее еще более высокого напряжения сил, более напористого темпа наступления... Смотри-ка, Шатилов, как взмокли ребята.

Шатилов кивнул головой. Он тут же рассказал Симоняку, как на недавнем марше дивизии пришлось двигаться сквозь метель и пургу. Ветер слепил глаза мокрым снегом, а под ногами чавкала грязь - тяжело было ноги волочить.

- Я пристроился к одной из рот, хотелось самому почувствовать настроение людей, подбодрить их. Спрашиваю: «Как, ребята, тяжело идти?» И в ответ [324] слышу:

«Ничего, товарищ генерал, на Одере перекурим, а в Берлине отдохнем».

- Хорошо сказал, - засмеялся Симоняк и, хитро сощурив глаза, продолжил: - Выходит, не солдат нужно подбадривать, а у них учиться бодрости, выдержке.

Шатилов молча кивнул головой - верно подметил командарм.

В январе сорок пятого Красная Армия двинула свои войска в наступление на огромном пространстве от Балтийского моря до южных отрогов Карпат. Рванувшиеся 14 января вперед в общем направлении на Познань соединения 1-го Белорусского фронта за два дня пробились на двадцать пять - сорок километров. В это же время решалась судьба многострадальной Варшавы. В ночь на 17-е 1-я армия Войска Польского форсировала Вислу и ворвалась в столицу. Вскоре в Варшаве оказались и советские части. Одна из красивейших столиц Европы предстала перед ними разрушенная, истерзанная, искромсанная.

Соединения 3-й ударной, двигавшиеся во втором эшелоне войск фронта, шли через Варшаву. Симоняк знал об испытаниях, выпавших на долю польской столицы, о ее разрушении, но то, что увидел, его потрясло - ни улиц, ни площадей, ни набережных, ни домов, ни памятников. Одни нагромождения обгоревшего кирпича на всем долгом пути через город. Но в глазах возвращавшихся ее жителей Симоняк видел не только слезы, но и улыбки, слышал радостный смех. Враг изгнан. Земля, на которой стоит Варшава, освобождена от гитлеровской скверны. Начинается новая жизнь.

Не только в Варшаве, а на всем пути советских войск по польской земле народ сердечно встречал Красную Армию - свою избавительницу от фашистского рабства. Гитлер включил в границы рейха Лодзь, Познанщину, Поморье и другие польские земли, безжалостно истреблял поляков, изгнал большую часть населения из родных мест, остальных превратил в батраков.

В крестьянский дом на окраине только что освобожденной польской деревни зашли Симоняк с начальником [325] политотдела армии полковником Лисицыным. Расположились за столом. В горницу вошел пожилой польский крестьянин, поклонился русскому генералу, хотел что-то сказать - не смог: мешали слезы.

Потом объяснил, что советский генерал находится в его доме.

- Попотчевать-то вас нечем. Всё забрал у нас проклятый колонист - и дом, и землю. Заставлял нас на себя работать.

- Кончилось это, - успокаивал крестьянина командарм. - Не будет у вас больше колонистов. Скоро вся Польша станет свободной...

Слушая Симоняка, крестьянин не мог скрыть радости. Он порывался еще что-то сказать. Наконец решился:

- В доме не вся мебель моя, многое принадлежало колонисту.

Командарм, улыбаясь, поднялся с места, подошел к старику, дружески потрепал его по плечу.

- Это теперь всё ваше, - сказал он твердо. - Можете пользоваться со спокойной совестью. Сюда колонисту навсегда вход закрыт.

Утром следующего дня Николай Павлович встретил хозяина дома во дворе, он запрягал в повозку лошадей.

- Куда собрались? - спросил Симоняк.

- Хочу помочь Красной Армии перевозить боеприпасы, чтобы вы скорее освободили Польшу и разгромили фашистскую Германию.

Командарм не смог ему отказать, и польский крестьянин около сотни километров двигался с частями 3-й ударной.

6

Семь оборонительных рубежей на пятьсот километров в глубину лежали между Вислой и Одером. Свои главные силы группа немецких армий «А» расположила на первом - вислинском рубеже, рассчитывая в случае его прорыва последовательно обороняться на всех остальных. Но удар Красной Армии перечеркнул эти расчеты. Советские войска продвигались вперед, не ввязываясь в бои по уничтожению отдельных очагов сопротивления, а обходили их, захватывали у противника заранее подготовленные позиции, прежде чем он оседал на них. [326]

1-й Белорусский фронт стремительно развивал наступление на запад, а его правый сосед - 2-й Белорусский - начал продвигаться на северо-запад, в район Эльбинга, и между фронтами образовался большой разрыв. Растянувшись по всей Померании, 3-я ударная армия шла по только что освобожденной территории, где остались блокированные гарнизоны в отдельных городах, вылавливала разбредшиеся остатки разгромленных вражеских дивизий, находилась в постоянной готовности вступить в бой, защитить фланг и тыл успешно пробивавшихся вперед армий фронта.

Темпы преследования врага нарастали, и с каждым днем всё больше сокращалось расстояние до границ Германии, до Одера, до Берлина. «Даешь Берлин!» - писали бойцы белой краской на броне танковых башен, на кузовах машин.

Двадцать девятого января 1-й Белорусский фронт форсировал Одер и вступил на территорию Германии. К 3 февраля войска фронта захватили на его левом берегу плацдармы в районе Кюстрина и Франкфурта. Стремившийся всегда досконально всё знать о противнике, Николай Павлович внимательно знакомился с фронтовыми разведсводками, не упускал случая допросить захваченных пленных. Стало известно, что к концу января немецко-фашистское командование создало в Восточной Померании группу армий «Висла». Загибая пальцы, Симоняк перечислял причины, которые побуждают эту группировку под командованием главаря гестапо, «черного дьявола» Гиммлера, как его звали в самой Германии, ожесточенно оборонять Восточную Померанию. Не только потому, что отсюда в Германию всю войну шел поток продовольствия - хлеб, мясо, рыба, сахар. И не только потому, что тут расположено большое количество военных заводов и находятся порты на побережье Балтийского моря, где базируются надводные корабли и подводные лодки.

- Главное заключается вот в чем... - Командарм водил по карте указкой, рисуя выгодное оперативное положение группы «Висла» по отношению к нашим войскам. - Видите, как они нависают над нами с севера. Как доносит наша разведка, противник готовится нанести контрудар по флангу и тылу наших армий... Будьте всегда начеку. [327]

В группу армий «Висла» входили 2-я и 11-я полевые и 3-я танковая армии; последняя располагалась по западному берегу Одера. Организационно включалась в «Вислу» и 9-я армия. Она прикрывала берлинское направление с востока, действовала против центра и левого крыла 1-го Белорусского фронта.

Задержать, а то и сорвать наступление советских войск на берлинском направлении, выиграть время и склонить военных союзников на сепаратный мир - вот на что уповал Гитлер. И верный его оруженосец Генрих Гиммлер делал всё, чтобы «Висла» оправдала свою миссию. Отсюда и безрассудная ярость сопротивления вражеских войск.

Разгром Восточно-Померанской группировки врага Ставка поручила 2-му Белорусскому фронту маршала Рокоссовского. Войска же 1-го Белорусского должны были в это время ликвидировать окруженные группировки в Познани, Шнайдемюле, Дойч-Кроне, Арнсвальде, расширить плацдарм на левом берегу Одера и одновременно готовиться к наступлению на берлинском направлении, выводя к Одеру основные силы правого крыла фронта. Туда двигалась и 3-я ударная. Симоняк уже несколько раз выбирался к реке, бродил по ее берегу в солдатской одежде, прикидывал, как лучше форсировать Одер и устремиться вперед на Берлин, до которого от передовых частей оставалось шестьдесят километров.

12-й гвардейский корпус генерала А. Ф. Казанкина занял оборону почти на тридцатикилометровом фронте между деревнями Клайн Бутциг и Ландек.

- Держите ухо востро, товарищ Казанкин, - наказывал Симоняк комкору. - Ваш корпус поставлен на стыке двух фронтов. Противник может сюда хлынуть - уж очень заманчиво для него ударить нам во фланг и тыл. Заодно может попытаться вызволить своих из Шнайдемюля. Там в «котле» более чем двадцать пять тысяч гитлеровцев.

- Ясно, товарищ командующий. Другой корпус 3-й ударной - 7-й стрелковый генерала В. А. Чистова находился в это время (в десятых числах [328] февраля) на марше, двигаясь на запад, в район Каллис, Реетц, от которого уже оставался небольшой переход до Одера. И 79-й корпус С. Н. Переверткина, расположенный восточнее Платова, готовился к новому переходу...

Симоняку, как всегда, не сиделось на месте. Юркий «виллис» мчал его в корпуса, дивизии. Дни стояли теплые. На полях стаял почти весь снег, обнажив черную вязкую землю. Вдоль дорог выстроились деревья, они разделяли и прямоугольники полей отдельных хозяев. Глядя на эти изгороди, Симоняк представил себе ширь колхозных полей в родной стране, где уже давно распаханы все межи. Невольно подумалось о старенькой матери - каково-то ей там в колхозе далекой отсюда станицы Темижбекской. Лишь одну весточку получил от нее. Обязательно надо написать ей и дочерям. Дела на новом месте так захватили, что редко он брался за перо...

Рано утром 14 февраля командарма разбудил звонок начальника штаба фронта Малинина. Он передал приказание комфронта маршала Жукова выдвинуть один из корпусов для разгрома шнайдемюльской группировки, вырвавшейся из окружения и двигающейся на север.

Шнайдемюль, узел нескольких железных и шоссейных дорог и крепкий узел обороны в так называемом «померанском валу», сооруженном еще в тридцатые годы вдоль старой немецко-польской границы, войска 1-го Белорусского обошли во время стремительного январского наступления. Отрезанный от своих войск, вражеский гарнизон чувствовал себя за мощными военно-инженерными сооружениями, окружавшими город, словно в крепости. Гарнизон имел много полевых орудий, минометов, зениток и даже самолетов. По «воздушному мосту» шла эвакуация раненых из города и доставка гарнизону боеприпасов, пополнения, продовольствия.

Уничтожение шнайдемюльского «котла» поручили оперативной группе войск под командованием генерала Кузьмина. Она начала бои 1 февраля, и только двенадцать дней спустя ей удалось продвинуться непосредственно к городу, лишить врага авиационных площадок и аэродрома. Но ночью 13-го, оставив в городе небольшое количество войск, основные силы гитлеровцев прорвались в районе Шенфельда и пятью колоннами стали продвигаться [329] на соединение со своими главными силами в районе Ландек.

Всего этого командарм еще не знал. После звонка Малинина он немедленно вызвал к себе командира 79-го корпуса С. Н. Переверткина. Его дивизии были ближе других от Шнайдемюля. Когда Переверткин приехал, у Симоняка находился начальник штаба армии Букштынович.

- Вот что, Семен Никифорович, - обратился Симоняк к командиру корпуса. - Звонили из штаба фронта. Фашисты вырвались из Шнайдемюля. Надо на них снова аркан набросить. Смотрите.

Трое генералов склонились над картой. Не всё им еще было ясно. Но одно являлось несомненным: враг не преминет воспользоваться почти сплошной лентой лесов, которая тянется от Шнайдемюля вдоль реки Кюддов на север.

- Надо немедленно перебросить дивизии корпуса к лесным дорогам и магистрали из Шнайдемюля на север, перехватить их, и не в одном месте... Если где и пробьются, натолкнутся на новый заслон. Так, Семен Никифорович?

- Безусловно, товарищ командующий.

Комкор уехал, а Симоняк еще долго не отрывался от карты. «Опять расползутся ядовитые змеи по земле. Надо быстрей их уничтожить». Командующий предложил начальнику штаба армии чаще запрашивать штаб 79-го корпуса - как там у них развернутся боевые действия.

Добравшись из штаба армии к себе, комкор по очереди вызывал к телефону командиров дивизий.

- Василий Митрофанович, - услышал Шатилов его встревоженный голос, - немцы прорвались из Шнайдемюля. Двигаются на север и северо-запад. Точными данными о противнике мы не располагаем. Так что быстрее проведите разведку и выдвигайте дивизию на запад, наперерез группировке. Ни один фашист не должен уйти, слышишь?

Шатилов ждал появления противника с севера. А тут? Но на войне нет места удивлению, она всегда полна неожиданностей. И комдив приказал немедленно организовать разведку, срочно готовить полки к выступлению.

Вскоре пришли первые донесения от разведчиков, посланных в разные направления: двигаются две вражеские [330] колонны с танками и самоходками - одна колонна несколько восточнее реки вдоль лесной опушки, другая - прямо через гущу леса. Командир 150-й стрелковой тут же поставил задачи полкам: 756-му Ф. М. Зинченко преградить путь первой колонне, 674-му А. Д. Плеходанова - перехватить дорогу выше и истребить вторую колонну, а 469-му М. И. Мочалова создать второй заслон в глубине, еще севернее...

На дивизию Шатилова и выпали наибольшие испытания и наибольший успех в разгроме шнайдемюльской группировки.

За ночь и день 14 февраля первые колонны гитлеровцев успели значительно продвинуться к северу.

Вечером упорный бой завязался вблизи небольшого городка Гурзен, километрах в двадцати пяти от Шнайдемюля. Бой тут длился всю ночь. Гитлеровцы ожесточенно рвались вперед. Им удалось пробиться сквозь первый заслон, но затем они попали под новый удар.

Пятнадцатого февраля бои разгорелись с еще большей силой. На север пробивалась новая колонна, стремившаяся соединиться с остатками авангардных групп. Уже в четыре часа утра гитлеровцы атаковали район высоты 106,5 западнее Гурзена, где оборону держал второй батальон полка Зинченко; они оттеснили батальон, захватили селение Хоэнфир, севернее Гурзена, и повели атаки на северо-восток, на Радовнитц, где стоял батальон В. И. Давыдова из 469-го полка. Батальон держался стойко, и хотя гитлеровцы его значительно количественно превосходили, пробиться не смогли. Сконцентрировав силы, противник во второй половине дня возобновил атаки, бросив на наш батальон до полка пехоты с двадцатью танками и штурмовыми орудиями. Но и эта атака не принесла гитлеровцам успеха. Они не сумели овладеть Радовнитцем и открыть себе путь на север. Напряженный бой длился пять часов. Неизвестно, однако, чем бы он закончился, не появись тут по приказу командарма 164-й полк 33-й стрелковой дивизии. Полк развернулся и с ходу атаковал гитлеровцев во фланг. Неожиданный удар опрокинул врага, бросившегося бежать назад в Хоэнфир и в леса западнее его. Наши подразделения энергично преследовали гитлеровцев и нанесли им большие потери, захватили в плен более тысячи солдат и офицеров и богатые трофеи. [331] Острые схватки происходили и на многих других участках. Третий батальон 756-го полка, которым командовал С. А. Неуструев, тот самый, чьи бойцы спустя пару месяцев водрузили красное знамя над рейхстагом в Берлине, нанес внезапный удар по голове одной из колонн в районе Дойч-Фир. Во вражеской колонне началась паника, которая и помогла Неуструеву довершить разгром. Гитлеровцы, однако, спустя час снова предприняли атаку на позиции батальона. Неуструеву пришлось бы туго, но ему на помощь подоспели части 207-й дивизии И. П. Микули. К шести часам вечера и с этой колонной было покончено. Гитлеровцы оставили на поле боя тысячу убитых.

...На позиции батальона, которым командовал майор Петровский, двигалось двадцать пять танков и самоходных орудий с десантом автоматчиков. С танками вступили в бой артиллеристы.

Орудийный расчет старшего сержанта Рубана еще с ночи засел в засаду, подготовил огневые позиции, погребки для снарядов. В предутренней мгле командир орудия услышал гул моторов. «Немец пошел, жди атаки», - предупредил он своих бойцов. И точно - спустя минут двадцать перед фронтом рубановской пушки одновременно появилось десять танков. Орудийный расчет принял неравный бой. Командир орудия Рубан, наводчик Купцов, орудийные номера Копац и Рябых не спускали глаз с приближавшихся вражеских машин. До головного танка оставалось уже не более четырехсот метров.

- Цель поймана, - крикнул наводчик.

- Огонь! - скомандовал старший сержант.

Под танком блеснул огонек, и тотчас его окутал густой дым.

- Есть первый! - радостно воскликнул Рубан. - Бей по правому.

В какие-то доли секунды Купцов навел орудие. Выстрел. Снаряд разворотил башню второго танка.

Всё вокруг грохотало, гудело, пылало, и в кромешном аду четверо артиллеристов действовали собранно, бесстрашно. Им удалось поджечь четыре танка и две самоходки, сорвать вражескую атаку.

Симоняк приехал на поде боя, когда вражеские машины еще дымились. Он наградил храбрецов-артиллеристов орденами Красного Знамени. [332]

Поздно вечером пятнадцатого командарму позвонил Переверткян. Вырвавшаяся шнайдемюльская группировка, доложил он, снова окружена в лесах восточное Ястрова, значительная ее часть разгромлена.

- Шестнадцатого завершай дело, Семен Никифорович. Добить надо всех, кто пощады не просит.

Но добить врага оказалось не просто. Не хотел он примириться с неудачей, после того как сумел вырваться из котла. Еще небо было в звездах, когда полк вражеской пехоты с несколькими штурмовыми отрядами, поддержанные артиллерией, атаковали Штрассфорт, последний северный пункт на пути гитлеровцев к своим войскам. Две наши роты на этот раз не устояли. Гитлеровцы прорвались. Немногие километры уже отделяли их от своих частей, против которых оборону держал 12-й гвардейский корпус. Фашисты, должно быть, рассчитывали: внезапно ударят с тыла и сметут последнюю преграду на своем пути. Но этого не случилось. Еще накануне командующий армией предупредил генерала Казанкина:

- В вашем тылу могут появиться вражеские группы, вырвавшиеся из Шнайдемюля. Смотрите, чтобы не застали вас врасплох. Организуйте тыловое охранение.

И когда около восьми часов утра шестнадцатого гитлеровцы оказались на опушке леса южнее Ландека, их заметили и контратаковали подразделения 63-го гвардейского полка 23-й гвардейской дивизии Г. М. Шефаренко. Просочившиеся сюда вражеские солдаты были полностью разгромлены. В этот же день и на следующий наши части окончательно очистили леса от «шнайдемюльцев».

Переверткин докладывал командарму: шнайдемюльская группа больше не существует. Четыре тысячи гитлеровцев уничтожены, а шесть тысяч вместе с командирами дивизий взяты в плен.

- Вовремя с ними разделались, - сказал Симоняк. - Сейчас нас новые дела подпирают.

И объяснил: противник усилил контратаки против войск фронта. Юго-западнее Штаргарда ему даже удалось потеснить части 47-й армии на восемь - двенадцать километров, овладеть городами Пиритц и Бан. По всему видно, командование группы армий «Висла» пытается осуществить план Гитлера - выиграть время, помешать нам нанести решающий удар на берлинском направлении. Ставка решила ускорить разгром Восточно-Померанской [333] группировки, для этого привлечь и армии правого крыла 1-го Белорусского фронта, а также обе танковое армии. Смежными флангами фронтов приказано нанести удар в общем направлении на Кольберг, рассечь вражескую группировку на две части...

В штабе 3-й ударной еще допрашивались пленные, а Симоняк уже продумывал план новой крупной операции, в которой должна была участвовать вся армия.

8

Двадцать второго февраля маршал Жуков отдал приказ армиям правого крыла фронта - 3-й ударной и 61-й наступавшим в центре, 1 марта перейти в наступление, нанести главный удар севернее Реетц в направлении на Кольберг, Голлнов. В бреши прорыва этих двух общевойсковых армий в первый же день ввести 1-ю и 2-ю танковые армии. Вспомогательные удары нанести на флангах: на правом - 1-й армии Войска Польского генерала С. Г. Поплавского, на левом - 47-й армии генерала Ф. И. Перхоровича.

Общевойсковые армии, по замыслу командующего, дробили оборону противника, уничтожали его силы по частям; одновременно подвижные соединения пробивались на побережье Балтийского моря и к Одеру.

Никто, разумеется, не ждал, что уничтожение гиммлеровской «Вислы» произойдет легко. Ведь только против войск правого крыла 1-го Белорусского находилось: двести тысяч вражеских солдат, семьсот танков и штурмовых орудий, две с половиной тысячи орудий и минометов.

На долю армий, готовившихся к наступлению выпала напряженнейшая неделя. Особенно досталось 3-й ударной. В сложной обстановке весенней распутицы ей пришлось перебираться в новый район, ночью скрытно смерть войска, часть которых вела непрерывные упорные оборонительные бои с противником.

* * *
туплению: ездил с командирами корпусов на рекогносцировку, заботился о пополнении войск боеприпасами, следил за созданием штурмовых отрядов и групп для действий в городах... [334]

Чем-то Померания напоминала Симоняку Карельский перешеек. Не тем ли, что тут и там множество озер, болот, лесов? Николай Павлович мысленно сравнивал операцию по сокрушению Карельского «вала» с предстоящей Восточно-Померанской. Построенная финнами оборона куда, конечно, прочней померанской. Но и тут немалые сложности. На Карельском бои шли в разгаре лета, везде - сушь, а сейчас ранняя весна, распутица. Недаром, комдив 150-й, вспомнилось Симоняку, просил штаб армии разрешить ему не за две минуты, как обычно бывало, а за семь минут до конца артиллерийской подготовки поднять бойцов в атаку... «Не перемудрили, Шатилов? Чего доброго своих перебьете». - «Риск, конечно, небольшой есть, товарищ командующий. Но если вовремя не поднимем людей, ведь нас отделяет от вражеских траншей шестьсот - семьсот метров, то наверняка понесем большие потери и, чего доброго, атаку можем сорвать». Убедил комдив, и другим пришлось посоветовать делать так же.

Ероша по давней привычке чуб, то накручивая волосы на палец, то раскручивая их, Симоняк в ночной тиши, благо никто особенно не мешал, «раскручивал» одолевавшие его мысли, сомнения.

В ночь на 28 февраля командарм доложил о готовности армии к наступлению. Это была трудная и, пожалуй, одна из самых значительных в жизни Симоняка операций. В ней снова ярко проявилось его незаурядное военное дарование.

Утро 1 марта выдалось ясное, солнечное. Командарм был на своем наблюдательном пункте. Вместе с ним находился неизменный боевой друг генерал Морозов. Едва заработали пушки, Иван Осипович подошел к Симоняку, прильнувшему к окулярам стереотрубы.

- А помнишь, Николай Павлович, Неву? Как мы тогда волновались: не разобьют ли снаряды лед, поднимутся ли цепи, удастся ли им перебежать реку... А сейчас небось спокойно глядишь?

Симоняк повернулся к Морозову:

- По совести тебе скажу: и сейчас волнуюсь. Перед атакой у меня всегда такое состояние, будто сам вот-вот должен выбраться на бруствер...

Симоняку запомнилось признание одного полярника, долго дрейфовавшего на льдине в Северном Ледовитом океане: «К холоду невозможно привыкнуть». Не так ли и [335] к атаке? Сколько бы ни приходилось провести атак, перед каждой неимоверно долго тянется время и тревога лихорадит душу.

Сквозь окуляры стереотрубы Симоняк заглядывал в извивы траншей, читая на лицах бойцов нетерпеливое ожидание. Он узнавал знакомых, с которыми встречался на учениях и в бою.

Вот этот смуглый боец у площадки с «максимом» но пулеметчик ли Дмитрий Морару? В ушах командарма и сейчас звучит возбужденный голос солдата, слышанный на собрании в роте.

«Мой пулемет, - торжественно говорил Морару, - будет действовать безотказно. Прикрою вас, дорогие товарищи стрелки, своим огнем и от вас не отстану».

Командарм похвалил тогда солдата из Молдавии, сказал о кровной спайке воинов различных национальностей, о дружбе советских народов.

«Дома нас заждались, сынки мои, - говорил он, - а путь домой у нас всех через Берлин».

И вот началась последняя предберлинская операция.

Еще падали снаряды на первую вражескую траншею, а в небе вспыхнули огни красных ракет, и тотчас из окопов бойцы стали выпрыгивать на бруствер. Они бежали по вязкой земле и достигли гитлеровских убежищ на переднем крае, едва огонь с них был перенесен на вторую траншею.

- Молодец Шатилов, точно рассчитал! - обрадованно крикнул командарм Морозову. - Без потерь ворвались бойцы в первую траншею.

Отделение сержанта Виноградова из батальона Алексея Семеновича Твердохлеба оказалось во вражеской траншее прежде, чем немцы пришли в себя от огненного шквала. Несколько десятков гитлеровцев отделение уничтожило и дюжину взяло в плен. С такой же дерзостью и стремительностью действовало и другое стрелковое отделение - сержанта Голода. Оно ворвалось в сарай и оказалось лицом к лицу с большой группой фашистов. Сержант не растерялся. Замахнувшись гранатой, он зычно крикнул: «Хенде хох!», и вражеские солдаты, а их здесь насчитывалось более полусотни, тотчас же выполнили команду.

Командарм узнал об этих и других героях схваток от солдат, доставивших первых пленных. [336] Существует выражение: «бой развивался, как по нотам». Именно так он протекал в полосе прорыва армии. В десять часов утра войска 3-й ударной уже овладели главной позицией вражеской обороны. Километрах в двух севернее Реетц в двенадцать часов дня вступили в бой передовые отряды соединений 1-й танковой армии генерал-полковника М. Е. Катукова. Они развернули наступление совместно со стрелковыми частями, а километрах в шести - восьми от переднего края оторвались от пехоты и устремились на Драмбург и Рекков.

Симоняк как бы постоянно прощупывал пульс наступления и, когда пришла пора вступить в сражение главным силам 1-й танковой армии, обеспечить ввод которых комфронта возложил на него, позвонил маршалу Жукову. Получив «добро», командарм пропустил танковую армаду через боевые порядки 79-го корпуса, приказав командирам дивизий использовать таранный танковый удар. Часов около восемнадцати главные силы обогнали нашу пехоту, сломили сопротивление врага и прорвались в глубь Померании на север.

Николай Павлович мог быть доволен. «Генерал прорыва», как его прозвали на Ленинградском фронте, и здесь действовал в своем обычном стиле. Попавшая под удар войск армии 5-я пехотная дивизия немцев была разгромлена, и остатки ее разбрелись по лесным дорогам.

Никогда еще не доводилось Симоняку руководить боями подобного масштаба. Под его началом находилось раз в пять больше войск, чем тогда, когда он командовал корпусом или даже армией в Курляндии. А сколько самой разнообразной современной военной техники имела армия! Всё это громадное «хозяйство», повинуясь воле командарма, втягивалось в бой, ломало яростное сопротивление врага. За два дня 3-я ударная продвинулась на двадцать пять километров, уничтожила до трех с половиной тысяч гитлеровцев и пятьсот захватила в плен.

Командарм принимал меры, чтобы сократить разрыв между стрелковыми дивизиями и вырвавшимися вперед танковыми соединениями, быстро сосредоточить у вражеских опорных пунктов пехоту, артиллерию, танки и их совместными действиями добиться победы. Особенной напористостью и инициативой отличались командиры дивизий В. М. Шатилов, А. И. Негода из 79-го корпуса и Н. Д. Козин из 12-го гвардейского. [337] Командарм их хвалил, но тут же предупреждал: врагу не давайте закрепляться на промежуточных рубежах.

Движение левофлангового корпуса генерала А. Ф. Казанкина застопорилось у города Фрайенвальда. Опасаясь оттуда флангового удара, командарм приказал Переверткину, чей корпус наступал в центре армии: «В оба смотри налево, оттуда может противник нагрянуть».

Прогноз командарма оправдывался. 3 марта поздно вечером из Фрайенвальда к южной оконечности Вотшвия-зее подошла группа вражеских танков... В обход озера по обоим берегам только-только двинулись два полка 150-й дивизии, уже пробившейся за три дня наступления на пятьдесят километров. Появление вражеских танков встревожило командира дивизии - того и гляди еще отсекут ушедшие полки и атакуют их с тыла. Но танки прошли далее на восток. Опасаясь за полк Мочалова, продвигавшийся по западному берегу озера с открытым левым флангом, комдив приказал ему один батальон вернуть на фрайенвальдскую дорогу, туда же он направил истребительный противотанковый дивизион. Когда новая группа фашистских танков появилась из Фрайенвальда, противотанкисты вместе с пехотинцами в коротком, но жарком бою уничтожили ее.

Тем временем полки М. А. Мочалова и А. Д. Плеходанова шли вперед. Ночной их «рейд» оказался столь неожиданным для врага, что захваченные врасплох гарнизоны ряда селений без борьбы сдавались в плен. В одном городе полк Мочалова окружил вражеский пехотный батальон и два зенитных дивизиона. Шатилов радовался, слушая донесение по радио: захвачены двадцать четыре зенитных орудия, полсотни пулеметов, большое количество стрелкового оружия, автомашин, лошадей. Пленено более двухсот гитлеровцев.

Ночью комдив 150-й получил из рук нарочного срочный пакет. Приняв рейд танков из Фрайенвальда за начало удара, о котором предупреждал командарм, Переверткин требовал приостановить наступление вдоль озерных берегов, не отрываться от соседа слева.

Шатилов понимал: командир корпуса основывался на устаревших сведениях. Обстановка-то ведь изменилась...

Гитлеровцы так и планировали: послать вначале разведывательную группу танков, а затем нанести сильный [338] фланговый удар из Фрайенвальда по войскам 3-й ударной армии. Однако появление в их тылу полков 150-й напугало вражеское командование и спутало все карты. Они отказались от первоначального плана, от активных действий. 150-я стрелковая своими смелыми, инициативными действиями не только обеспечила выполнение задачи своим корпусом, но и помогла 12-му гвардейскому корпусу преодолеть сопротивление противника и двинуться вперед.

- Голова твой Шатилов, - говорил командарм Переверткину, доложившему о действиях 150-й. - Так и передай ему. Молодец. Нервы у него оказались покрепче, чем у немецких генералов. Представьте дивизию к ордену Красного Знамени.

Темп наступления дивизий нарастал. Передовые танковые соединения 4 марта вышли на балтийское побережье западнее Кольберга. Спустя день и войска маршала Рокоссовского достигли моря. Восточно-Померанская группировка оказалась рассеченной.

Советские воины сражались с неистовой отвагой.

- Помните пулеметчика-молдаванина? - спрашивал Симоняка Федор Яковлевич Лисицын.

- Хорошо помню.

Полковник подал командарму листовку с описанием подвига Морару.

Солдат на себе перетаскивал тяжелое тело «максима» и не отставал от стрелковых цепей. Когда противник прижал к земле наших пехотинцев, с фланга застучала дробь пулемета. Стрелки снова устремились вперед. Морару ранило, но он остался в строю.

«Равняйтесь по герою-пулеметчику Дмитрию Морару, - призывала листовка. - Вперед, на окончательный разгром гитлеровской Германии».

Симоняк прочитал листовку. Ему вспомнилось ротное собрание, взволнованный рассказ Морару о нищенской жизни жителей Бессарабии под господством румынских бояр, о страшной жизни при немцах.

- Замечательные солдаты в нашей армии, - вслух произнес командарм. - Их воспитанием мы обязаны партии. С такими людьми любого врага доконаем!

Угрюмое, чуть скуластое лицо Симоняка осветилось доброй улыбкой. [339]

- Отпечатайте, товарищ Лисицын, листовку большим тиражом... Вручите всем воинам армии. Пусть учатся у Дмитрия Морару воинскому мастерству, отваге, бесстрашию.

Тяжело развертывались бои у левого соседа Симоняка 61-й армии генерала И. П. Белова. Ни 1-го, ни 2 марта, несмотря на участие в сражении 2-й танковой армии С. И. Богданова, не удалось завершить прорыва обороны противника. Глубоким маневром подвижных соединений командующий фронтом решил обойти укрепленные вражеские позиции... Дивизии 2-й танковой прошли через полосу, пробитую армией Симоняка, устремились вперед и обрушились на вражескую обороняющуюся группировку с фланга и тыла. Тут и пришел долгожданный успех. Враг дрогнул и перед фронтом 61-й армии, овладевшей 4 марта городом Штаргард.

Поздно вечером 4 марта советские радиостанции передали сообщение о прорыве сильно укрепленной обороны немцев восточнее Штаргарда. Слушая голос Левитана, Николай Павлович представил себе, как в эти минуты прильнули к репродуктору Рая и Зоя. Вот обрадуются дочки, узнав, что в боях отличились войска генерала Симоняка. Так и раскроется для них тайна, скрытая пятизначным номером полевой почты.

Засесть за стол и написать письмо командарм просто не мог, - его захватили бурно развивающиеся события. Стремительное продвижение наших частей привело к окружению значительной группы вражеских войск. Южнее Шифельбайна в «мешок», еще, правда, не затянутый с севера, длиной в сорок и шириной до двадцати километров, уже 3 марта попали 10-й корпус СС и корпусная группа «Теттау». На западной стороне «мешка» оказались дивизии правофлангового - 7-го стрелкового корпуса 3-й ударной, командарму которой маршал Жуков приказал: не допустить отхода окруженных войск на запад и северо-запад. С юго-востока и востока вражескую группу припирала 1-я армия Войска Польского. Ей вместе с двумя корпусами - стрелковым и танковым (последний нависал с севера) - и было поручено уничтожить попавших в западню. [340] Симоняк повернул свой 7-й корпус фронтом на северо-восток.

- Полагаю, Владимир Афанасьевич, - говорил он командиру корпуса Чистову, - в новом «котелке» прошпарите гитлеровцев так, как это сделал Переверткин с вырвавшимися из Шнайдемюля.

- А усиление получу, товарищ командующий? Ведь я уже поистратился.

- Даю вам мотострелковую и самоходную бригады...

Сдерживая сильными отрядами прикрытия продвижение частей 1-й армии Войска Польского, эсэсовцы отходили на северо-запад, но попали под неожиданный фланговый удар 265-й дивизии генерала Д. Е. Красильникова. Уцелевших после этого боя гитлеровцев наши бойцы снова загнали в «мешок». Расположенные южнее две дивизии 7-го корпуса - 364-я И. А. Воробьева и 146-я С. И. Карапетяна - разгромили 5-ю немецкую легкопехотную дивизию. Одна из ее колонн - до пятисот гитлеровцев с артиллерией и самоходками - вырвалась из окружения. Но ее настигла 64-я танковая бригада и всю истребила огнем и гусеницами.

В последующие дни советские войска с разных сторон продолжали теснить гитлеровцев. Однако 11-му гвардейскому танковому корпусу не удалось окончательно завязать «мешок» с севера.

Отчаяние заставляло эсэсовцев ожесточенно биться за пункты, лишившись которых они теряли последнюю дорогу на запад. В то же время гитлеровцы упрямо лезли в контратаки, пытаясь вырваться из железных клещей советских войск. За одну только ночь эсэсовцы двенадцать раз - то силой до батальона, то целым полком с танками и штурмовыми орудиями - контратаковали части 265-й стрелковой дивизии. Не прошли. И в полосе 364-й не смогли пробиться.

К 8 марта от 5-й легкопехотной фашистской дивизии остался лишь ее номер, от других пехотных дивизий - 15-й, 163-й, 402-й запасной и «Бервальде» («Лесной медведь» ) - жалкие остатки, ускользнувшие через северную горловину в направлении Трептова.

Пока генерал Чистов во взаимодействии с польскими частями и гвардейцами-танкистами громил окруженных, Симоняк главными силами армии вел дальнейшее наступление. [341]

- Противник уже не имеет перед фронтом армии заранее подготовленных позиций, - ориентировал командарм командиров соединений. - Он обороняет упорно только те пункты, через которые хочет отвести свои потрепанные войска. Отсюда наша задача: быстрее добить раздробленные части одиннадцатой армии, не позволить переправить их за Одер.

Корпуса 3-й ударной уже не имело смысла двигать на северо-восток в район Бельгарда и на побережье Балтики, куда ранее намечалось (там уже находились подвижные части). Командарм повернул их на северо-запад и запад: корпус Переверткина - к устью Одера и гвардейский корпус Казанкина - к Штеттинской гавани. Они успешно продвигались вперед. Но 6 марта комфронта вновь частично изменил задачи 3-й ударной армии. Корпус Переверткина наступал в прежнем направлении, ему предстояло очистить почти сорокакилометровую полосу по восточному берегу Одера от его устья до Херманнсталь. А вот корпус Казанкина менял курс наступления - развертывался фронтом на юг для удара с севера по городу Голлнов. Корпус Чистова выводился во второй эшелон армии...

Трудно приходилось управлять войсками, наступавшими в разных направлениях. Но с тем большей энергией командарм отдавался делу, направляя усилия всех соединений на быстрейший разгром врага.

Соединения 79-го корпуса пробивались к Одеру. Сопротивление разрозненных отрядов противника возросло, они цеплялись за мало-мальски выгодный рубеж, чтобы сдержать наступавших - ведь выход наших частей к переправам через Одер закрывал им путь на запад, запирал в Померании, обрекал на уничтожение.

Уже вечером 6 марта дивизия Шатилова завязала бои за морской город Каммин. К самому устью Одера, где располагался город Вальддивенов, вышла дивизия А. И. Негоды (171-я стрелковая).

Чем ближе войска армии подходили к Одеру и морю, тем меньше немецкого населения оставалось в захваченных ими городах. Странное впечатление производили они. В наспех брошенных пустующих коттеджах порой горели электрические огни, стояла мебель, висела в шкафах одежда. На опушке леса, невдалеке от реки, командарм натолкнулся на большую группу беженцев, растерянно [342] стоявших у своих повозок, нагруженных разным скарбом. Увидев подходившего хмурого советского генерала, все остановились, замерли.

- Куда это вы удираете? - обратился к ним Симоняк. - За Одер? Наши войска скоро и там будут. Возвращайтесь домой. Советская Армия не воюет с женщинами, стариками и детьми. Никто вас не тронет.

Симоняк оставил изумленных его словами немцев, сел в машину и продолжил путь к берегу моря. Встреча с беженцами вызвала тяжелые мысли. Перед глазами Николая Павловича вставал блокадный, заиндевелый Ленинград, кровь детей на мостовых, пепелища русских деревень, руины Варшавы... Изуверство фашистов не знало границ. Но нельзя, чтобы советские солдаты поддались слепому чувству мести... Надо Напомнить Лисицыну: пусть политические и партийные работники еще и еще раз поговорят об этом со всеми войнами.

10

Корпус Александра Федоровича Казанкина несколько раз в Восточной Померании резко менял фронт своего наступления: в начале шел на север, к морю, затем повернул на запад, к Одеру, и вот сейчас снова изменил направление на девяносто градусов. Гвардейцы наступали на город Голлнов с севера, а с востока действовали гвардейцы танкового корпуса.

Расположенный среди заболоченных лесов, лишавших наши части маневра, Голлнов вдобавок к этому прикрывался всевозможными военно-инженерными сооружениями и искусственными заграждениями. Тяжело тут приходилось гвардейцам 12-го корпуса. Не везде удавалось протащить с собой артиллерийские орудия, чтобы прямой наводкой из них бить по встававшим на пути дзотам. Стрелки, саперы нередко сами разделывались с огневыми точками, проявляя при этом немало сметки, умения, храбрости.

Одна из рот 151-го гвардейского полка под командованием старшего лейтенанта Трубникова вела атаку вражеского опорного пункта. Огонь неприятельского пулемета заставил наших бойцов залечь. Если кто поднимался - пулеметная очередь валила его замертво. [343] Уничтожить пулемет вызвался командир отделения гвардии сержант Султанов. Сержант подполз к огневой точке и пустил по ней несколько автоматных очередей. Гитлеровцы заметили смельчака-гвардейца и тяжело ранили его. Из последних сил Султанов поднялся, сделал несколько шагов, и упал на пулемет врага... И тут стремглав поднялись гвардейцы, бросились на позиции врага и довершили разгром опорного пункта.

...Симоняк склонился над наградным листом с описанием подвига Султанова. Он уже прочел его - глаза не бегали по строчкам, но Николай Павлович продолжал сидеть в той же позе. Наконец поднял голову, испытующе посмотрел в глаза полковнику Лисицыну, сидевшему за столом напротив.

- А правомерен ли сейчас такой подвиг? - обратился к нему командарм. - Именно сейчас, в конце войны, когда предрешена наша близкая победа, когда мы значительно превосходим врага, вооружены вдосталь оружием и техникой и достигли высокой степени организации боя во всех звеньях?

Лисицын молчал, ожидая, что сам командарм ответит на взволновавший его вопрос. И действительно, выждав несколько секунд, Симоняк продолжал:

- Да, правомерен. В бою может сложиться так: накал страстей, душевный огонь при виде гибнущих рядом товарищей разгораются и целиком захватывают солдата. Он не может не пойти на самопожертвование, подобно горьковскому Данко отдает свое пылающее сердце ради спасения боевых друзей, ради победы.

Лисицын внимательно слушал. Взволнованность Симоняка передалась и ему, и он смог только промолвить:

- Ваша правда, Николай Павлович.

Седьмого марта наши войска штурмом овладели городом Голлнов. И снова Москва два дня подряд салютовала войскам 1-го Белорусского, в том числе и армии Симоняка, освободившим города Бельгард, Каммин, Регенвальде, Наугард, Голлнов...

3-й ударной можно было «перебираться» на берлинское направление. Корпус Чистова уже несколько дней находился не у дел. Два других корпуса очистили захваченные ими районы от противника и готовились передать свои боевые участки. Но тут всплыла новая боевая задача. В районе Трептова и западнее его, вплоть до балтийского побережья, в полуокружении снова оказалась вражеская группировка: главным образом остатки частей, выскользнувшие из мешка южнее Шифельбайна, и две сильно потрепанные танковые дивизии - 7-я и «Гольштейн». Командующий фронтом приказал командарму Симоняку силами двух корпусов - 7-го стрелкового и 7-го гвардейского кавалерийского - ликвидировать вражескую группировку.

- Тут твои недобитки, Чистов, все, кого выпустил из кольца под Шифельбайном. На этот раз, надеюсь, не дашь им выбраться? - говорил Симоняк комкору 7.

- Товарищ командующий, в полосе моего корпуса эсэсовцы не прошли, - оправдывался командир корпуса. - Набили мы их, вы это знаете, горы. И тут не пройдут.

- Хорошо, коли так.

Двум дивизиям стрелкового корпуса командарм приказал к утру 10 марта занять оборону на двадцатикилометровом участке значительно южнее побережья моря фронтом на восток, не допустить прорыва противника на запад и юго-запад. 7-му гвардейскому кавалерийскому корпусу - развивать удар на Корнитц, что километрах в пятнадцати западнее Трептова. 207-ю стрелковую дивизию И. П. Микули нацелил на захват на берегу моря двух населенных пунктов - Гофф и Пустхоф, имевших причалы для приема кораблей.

С утра 10 марта все части начали боевые действия против полуокруженной группировки гитлеровцев. Дивизия генерала Микули пробилась к побережью, овладела Пустхофом и завязала бои за расположенный несколько восточнее его Гофф. Развернулись на указанных им позициях дивизии 7-го стрелкового корпуса. Но неудача постигла 7-й гвардейский кавалерийский корпус - две его дивизии контратаками были отброшены от Корнитц. Симоняк немедленно направил туда соединения Чистова. Кавалеристы были сменены и получили новую задачу - наступать на Трептов.

К вечеру 10-го оба корпуса - стрелковый, кавалерийский и 207-я дивизия значительно сузили коридор, в котором находились гитлеровские части. Казалось, еще один удар, и выход из коридора будет захлопнут. Командиры корпусов отложили решающий удар до, утра 11 марта. [345]

А утром раздосадованный командарм корил в сердцах комкоров:

- Перехитрил вас немец. Проворонили его. Никуда, думали, не полезет ночью, дожидаться будет, пока петля его не захлестнет.

Оставив небольшие заслоны, гитлеровцы выскользнули из района Трептова к побережью Балтийского моря.

В двенадцать часов ночи из района Гоффа противник двинулся на позиции дивизии Микули. Он понес большие потери, но так и не пробился. В шесть часов утра гитлеровцы повторили атаку значительно большими силами. И снова - огонь наших артиллеристов, минометчиков, автоматчиков. Только некоторым фашистским подразделениям удалось вырваться на запад по узкому прибрежному коридору. Весь день 11 марта здесь шли жаркие бои. Таяли «недобитки», они так и не добрались бы до Одера, если б им на выручку не пришла группа, прорвавшаяся с запада со стороны города Вальддивенов. И хотя знал Симоняк - удрали малочисленные группы гитлеровцев, его разбирала досада: недосмотрели, ни одного гитлеровца нельзя было выпустить живым за Одер.

- Зря расстраиваетесь, товарищ командующий, - успокаивал Симоняка генерал Букштынович. - Какие уж вояки те, кто спаслись. Они ведь так измордованы, что до конца жизни только и будут думать - куда бы смыться от русских.

- Хитришь, Букштынович, - усмехнулся Симоняк. - Не проследили мы, чтоб корпуса ночью не упустили окруженных, а сейчас вот придумал утешение...

Двенадцатидневное участие 3-й ударной в сражении за Восточную Померанию закончилось. Ее соединения очистили от врага значительную часть исконно польских земель Поморья, заняли сотни населенных пунктов, взяли богатые трофеи и много пленных. Не только при прорыве обороны, но и в глубине ее армия действовала стремительно, напористо, не давая врагу передышки, уничтожая по частям раздробленную 11-ю армию гиммлеровской «Вислы». В замечательной победе 3-й ударной армии проявились зрелость командарма, его гибкий ум, искусное управление войсками, постоянное общение с командирами соединений.

3-я ударная снова стала двигаться к Одеру, где стояли армии центра фронта,

- Скоро и на Берлин, Николай Павлович, - мечтательно говорил Симоняку командующий артиллерией армии Морозов. - Эх, скорее бы скомандовать: «По фашистскому логову - огонь!»

- Да, теперь уж недолго осталось. Ты там будешь, а я...

- Не раздумал?

- Нет, уйду. На другой фронт... Отправил шифровку в Ставку.

Ивану Осиповичу не нужно было никаких пояснений. Он-то знал: Николай Павлович никогда не пользовался своим положением и властью, чтоб оскорбить подчиненного. Ежели и случалось, что отставал кто в бою, Симоняк стремился разобраться, почему это произошло, как оценивает свой неуспех сам подчиненный, и оказать ему помощь. Знал Морозов и то, что комфронта Жуков не находил с Симоняком общего языка. Не мог больше Симоняк с этим мириться...

Во второй половине марта командарм прощался со своими новыми друзьями из 3-й ударной, с которой успел сжиться и в которой о нем сохранилась добрая слава. Почти полгода стоял Симоняк во главе этой армии, командиры и солдаты привязались к своему командарму: за его хмурой внешностью они видели благородное сердце настоящего коммуниста, ум и доблестную душу большого военачальника.

11

На набережных Даугавы резвился апрельский ветерок, шевелил цветущие вербы.

Штаб 67-й армии помещался в Межепарке. Здесь уже ждали приезда Симоняка. Член Военного совета Романов стоял на крыльце и, едва остановилась машина, подошел к ней.

- Вот и снова вместе, Николай Павлович, - приветствовал он командарма.

- Это только гора с горой не сходятся, - промолвил Симоняк, обнимая своего ханковского комиссара. - Вместе мы, Георгий Павлович, начинали войну. Вместе будем и кончать. [347]

Им было о чем поговорить. Симоняк расспрашивал об армии, а Романов о боях советских войск в Польше, на берегах Одера. Он интересовался людьми, с которыми служил там Симоняк, опросил о Жукове, командовавшем фронтом.

- Сложный человек, - сказал Симоняк. - Умный, храбрый. Но мы, знаешь, с ним натурами не сошлись. Он покрикивать любит, оскорбить может... А меня ведь мать, тоже характером не обидела...

В подробности Симоняк не стал вдаваться. И Романов, чувствуя, что эти воспоминания неприятны командарму, не стал расспрашивать.

- Отдохни от дороги, Николай Павлович. А потом и за дела возьмемся.

Симоняк остался наедине со своими мыслями. 67-я армия... С ней были связаны волнующие воспоминания о трудных боях в январе сорок третьего года, о прорыве блокады - славной победе над фашистами под Ленинградом. Немногим более двух лет прошло с тех пор, а кажется - целая эпоха. Ленинградский летописец, поэт Николай Тихонов, помнилось Симоняку, назвал прорыв блокады зарей победы. Сейчас солнце победы уже поднималось к зениту.

Всю свою жизнь Симоняк неколебимо верил: нет в мире силы, способной погасить пламя революции, зажженное партией коммунистов. Война показала, как он в этой своей вере прав.

12

Опять командарм знакомился с войсками, проводил многие часы среди солдат.

Невдалеке от переднего края он попал к минометчикам. Командовал ими старший лейтенант Александр Петров. На полинялой гимнастерке офицера выделялись золотистые и красные полоски. Одна... две... три... семь - насчитал Симоняк.

- Семь раз ранены?

- Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

- Сколько крови потеряли, - задумчиво произнес Симоняк. - Давно воюете?

- С первых дней... В Ленинграде я жил, печатником работал, свой город и защищал. [348]

- В каких боях участвовали?

- На Пулковских высотах, под Красным Бором, у Синявина... Сначала оборонялись, а потом и в наступление пошли.

- А кем воевали?

- Всё время минометчиком. Был сперва рядовым, а в марте сорок второго года мне командир батареи офицерские погоны и звездочку вручил.

- Выходит, товарищ Петров, мы с вами рядышком сражались. Думаю, ленинградцы не обижаются на нас.

- Знают вас в Ленинграде, товарищ генерал.

- Не обо мне речь. Но вами могут гордиться и армия, и Ленинград. Подумать только - семь раз ранены, сколько мук перенесли. А вид у вас - молодецкий.

- Его батарея у нас лучшая, - вставил командир дивизиона.

Петров, ободренный словами командарма, кивнул в сторону вражеских позиций:

- Когда же мы их в море сбросим? Там уже к Берлину наши подходят.

- Скоро доконаем, скоро. Никуда они не денутся... [349]

В штабе фронта уже разрабатывался план решительного удара по левому флангу группы армий «Курляндия» (бывшая группа «Север»), в районе Тукумса.

Командовал группировкой генерал-полковник Гиль перт. На полуостров, как в западню, были загнаны войска, блокировавшие еще не так давно Ленинград, разрушившие древние русские города Новгород и Псков, Великие Луки, взорвавшие Полоцк, Резекне, Иелгаву...

С каждым днем положение фашистских дивизий становилось всё более безысходным. Уже пали Кенигсберг, Данциг, порты Померании, связь полуострова с Германией стала до крайности затруднена. Наши самолеты топили вражеские корабли, дальнобойная и морская артиллерия постоянно обстреливала неприятельские позиции.

Многим немецким офицерам и солдатам было ясно: отсюда им не уйти, их песенка спета. Пленные и перебежчики говорили: «Не мы держим Курляндию, а Курляндия держит нас», «Мы здесь в русском плену, только на немецком довольствии».

Моральный дух своих войск фашистское командование старалось поддержать крутыми расправами с «пораженцами», вдалбливало в головы солдат, что все они, стоит им прекратить сопротивление, будут повешены или расстреляны большевиками. Страх, порождаемый этой пропагандой, заставлял солдат еще цепляться за оружие.

Во второй половине апреля маршал Говоров утвердил план последней на Ленинградском фронте боевой операции - по уничтожению «котла».

Перед рассветом Симоняк вышел с группой командиров на рекогносцировку. С полчаса шагали по лесной гати, наконец выбрались на большую, залитую солнцем поляну. Противник вел огонь. Снаряды рвались то справа, то слева от дороги.

- Не переждать ли? - предложил один из спутников Симоняка.

- Не к чему, - отрезал Симоняк. - Наугад они бьют, а время не терпит.

И тут Романову бросилось в глаза, что командир одного из корпусов, генерал Парамзин, очутился впереди Симоняка. Поравнявшись с Парамзиным, Романов негромко спросил:

- Что, Владимир Кузьмин, решил своим телом командарма прикрыть? [350]

- Если хотите знать, я готов за Николая Павловича и жизнь отдать.

Романова поразили слова генерала. Ханковский комиссар помнил, как любили своего «батьку» солдаты и офицеры, воевавшие вместе с ним. Но когда Парамзин к нему так привязался?

Узнал об этом Романов после рекогносцировки. Шли они рядом с Парамзиным, и тот рассказал о тяжелом эпизоде своей жизни. Было это давно, в тридцатых годах. Командовал тогда Парамзин кавалерийским полком. Нежданно-негаданно на него свалилась беда: его обвинили во вредительстве. Поводом к этому послужил падеж коней.

- Понимаешь, Георгий Павлович, в каком я положении оказался. Доказываю, что никакой я не враг народа, а факты вроде говорят против меня. Лошади-то валятся с копыт, действительно много их погибло. Сено было плохое. Дело передали в военный трибунал. Мне грозил расстрел. И спас меня Николай Павлович.

Симоняк в деле Парамзина выступал как эксперт. Объективно разобрался в обвинениях, предъявленных командиру кавалерийского полка, и твердо заявил:

- Никакой он не вредитель.

Симоняк подкрепил свой вывод вескими, разумными доводами, которые трудно было опровергнуть.

- А ведь стоило ему усомниться в моей честности, сказать два слова - «злой умысел», как бы всё обернулось? Вот с тех пор я и готов за Николая Павловича в огонь идти. Правильный он человек - принципиальный и смелый.

- Да, - отозвался Романов. - О таких говорят: пря мой как штык и твердый как алмаз.

А человек, о котором они говорили, шагал впереди. Его мысли, обгоняя время, рисовали картины предстоящего наступления. Он был уверен - вот-вот окончится война - и думал о том, чтобы не допустить лишних жертв, довести как можно больше людей живыми и невредимыми к великой победе.

13

Пасмурным утром 7 мая наша артиллерия и авиация обрушили на позиции курляндской группировки десятки тысяч снарядов и бомб. Наступил час возмездия. [351]

67-я армия наступала на правом фланге фронта. Под ее дружным натиском фашисты отступали. Рано утром 8 мая полки дивизии Паршукова ворвались в город Тукумс, освободили десятки поселков и деревень. Это был для армии последний перевал на последнем отрезке долгого пути от войны к миру.

Симоняк передвинул свой наблюдательный пункт вперед. Едва обосновался на новом месте, как ему позвонили из штаба фронта.

- Слышал, Николай Павлович? - весело спрашивал Попов. - Гильперт дважды передавал в эфир - шлет парламентеров. Капитулируют.

- А что другое им остается? Или руки поднять, или пулю в лоб.

- Готовься принять капитулянтов.

- Всегда готов, - широко улыбаясь, ответил командарм.

Закинув руки за спину, он вышел из домика. Тучи, которые с утра густой пеленой закрывали небо, раздвинулись, словно их рассекли на части эскадрильи бороздивших небо краснозвездных самолетов. В синеве играло слепящее солнце.

У развалин каменного домика в деревне Сунас советский генерал Цветков - начальник штаба 67-й армии - встретил посланцев Гильперта, шедших с белым флагом, - генерал-майора Раузера и трех офицеров в заляпанных грязью сапогах и плащах. Добирались они сюда пешком, километрах в двух от переднего края их машина завязла в болоте, и они, боясь опоздать, бежали напрямик.

- У вас есть какие-либо документы? - спросил Цветков.

Раузер протянул удостоверение и письмо Гильперта на имя маршала Говорова.

Две автомашины двинулись по лесной дороге. Каждый, кто попадался им навстречу, с любопытством рассматривал необычную процессию. Солдаты радостно улыбались, понимали, куда и зачем везут немецкого генерала и сопровождающих его офицеров.

В поселке Эзере уполномоченных Гильперта принял генерал Попов. Он просмотрел письмо немецкого командующего. Там было много лестных слов о смелости и отваге русского солдата. [352]

- Поздно это поняли, - усмехнулся Попов. - Плохо историю помните, генерал. И разумные советы Бисмарка забыли: не ходить на Россию.

Раузер стоял, опустив голову.

Когда начались переговоры, он пытался выторговать особые условия капитуляции: не считать-де курляндские войска военнопленными, разрешить им «вернуться на родину с оружием».

Попов даже побагровел. Ишь чего придумали! Не военнопленные. А кто же? Разговор может идти только о безоговорочной капитуляции, иначе...

Что означало «иначе» - Раузеру не надо было объяснять. Он заявил, что командование группы согласно принять все требования маршала Говорова.

В двадцать два часа тридцать минут Раузер подписал акт безоговорочной капитуляции и доложил по радио Гильперту.

Когда он закончил разговор, Попов кивнул адъютанту. Тот понял его знак. В комнату внесли поднос с графином и бутербродами.

- Выпьем за нашу победу, - предложил Попов.

Раузер и его спутники не отказались, выпили. Рассказывая обо всем этом Симоняку, начальник штаба фронта недоумевал:

- Как так можно? Советский человек никогда не стал бы пить за победу своего врага.

- Так то ж советский. Он лучше примет смерть, чем голову склонит.

Раузер еще получал инструкции от генерала Попова, а фронт фашистских войск уже распадался. Немецкие солдаты вывешивали на деревьях, на проволочных изгородях простыни, цепляли к автоматам белые платки, выбирались на открытые места, кричали:

- Гитлер капут! Сдаемся!

Всю ночь на 9 мая над позициями советских войск, как жар-птицы, взмывали в небо стаи искрящихся разноцветными огнями ракет.

Победители обнимали и целовали друг друга, смеялись и плакали от счастья.

Враг сложил оружие всюду. И тут, в Курляндии, и на всем советско-германском фронте. [353]

14

Командир артиллерийского полка подполковник Курт Юнг ждал русских офицеров. Насупленный, с землистым лицом, он, казалось, не находил себе места. То подходил к громадным мортирам - калибра 210 миллиметров, то останавливался у своего «мерседеса», над капотом которого трепыхался лоскуток белой материи.

Подполковник мысленно прощался со всем этим - и с орудиями, и с машинами. Через час-другой он сдаст их русским.

Нет, никак не ожидал Юнг подобного конца «русской кампании». Он принадлежал к тому поколению немецких офицеров, которое начинало свою военную карьеру еще при Вильгельме II. Он воевал за кайзера и пошел воевать за Гитлера, когда тот развязал вторую мировую войну. Юнг считал, что служит великой Германии. Его полк бросали в Польшу и Францию, Бельгию и Румынию, Грецию и Болгарию. И, наконец, он попал в Россию. Тяжелые батареи разрушали крымские города, били по Севастополю. Потом их привезли под Ленинград. Юнг за свои заслуги перед фюрером уже имел три железных креста. Четвертым крестом его наградили за обстрелы Петербурга, как немцы упрямо продолжали называть город Ленина.

- Едут, - засуетился вдруг адъютант Юнга капитан Герберт Клензорге.

Машина с советскими офицерами остановилась на опушке поляны. Адъютант бросился к ней. Через несколько минут он позвал Юнга.

Принимали полк четыре ленинградца - Петр Максимов, Геннадий Иванов, Григорий Шепталин и Александр Петров. Юнг скользил глазами по их погонам - три капитана и один старший лейтенант. Юнцы. И вот он, старый прусский офицер, подполковник, должен перед ними тянуться. Но что поделаешь? Капитуляция есть капитуляция.

И подполковник, приложив руку к козырьку, отвечал на вопросы русских офицеров. На вооружении полка пятьдесят тяжелых орудий калибром от 105 до 210 миллиметров. Офицеры имеют артиллерийское образование. Все награждены железными крестами. Триста пятьдесят солдат тоже имеют награды. [354]

- По каким объектам вы вели огонь, когда стояли под Ленинградом?

Память словно изменила подполковнику. Он неопределенно пожал плечами:

- Я солдат, полк вел огонь по тем целям, которые ему указывали.

- От вас правды не услышишь, - прямо сказал Максимов. - Всё готово к сдаче?

- Всё, господин капитан.

Орудия, тягачи, машины вытянулись в колонну вдоль дороги. Максимов и его товарищи начали осмотр. Уже через несколько минут они увидели, что немцы пытаются обмануть их.

- Где замки и прицелы? - спросил Максимов. Командир полка ответил что-то невнятное.

- Вы нарушаете инструкцию о сдаче боевой техники. Потрудитесь установить на место замки и прицелы. Иначе принимать орудия не будем.

Юнг развел руками и торопливо направился к своим артиллеристам, которые стояли у штабных машин.

Прицелы и замки пришлось вырывать из земли, доставать из озера. Наши офицеры, спокойно покуривая, прохаживаясь по поляне, наблюдали за суетой немцев.

В это время на полянку въехала машина командарма. Симоняк, распахнув дверцу, легко соскочил на дорогу.

- Товарищ генерал-лейтенант, приемка артиллерийской техники отложена. На многих орудиях нет замков и прицелов, - доложил капитан Максимов.

- А куда они делись?

- Попрятали. Видите, копаются в земле? И со дна озера достают.

- Сами виноваты. Пусть попотеют. Всё должно быть в ажуре.

Симоняк, заметив старшего лейтенанта Петрова, по-дружески кивнул ему.

- Видишь, товарищ Петров, как дела обернулись. К твоим ногам немцы сами складывают оружие.

- Точно, товарищ генерал. Недаром мы кровь свою проливали.

Командарм распрощался с офицерами, и его машина помчалась по лесной дороге. Симоняк поехал к железнодорожной станции, где сдавалась в плен немецкая пехотная дивизия. Пулеметы, автоматы, пистолеты складывались [355] под открытым небом. Машины, нагруженные военным имуществом, двигались колоннами по дороге. На лицах немецких солдат Симоняк не заметил уныния. Напротив, они откровенно радовались тому, что остались в живых, что закончилась опостылевшая им война.

Немецкая дивизия выстроилась побатальонно. Столь же послушно, как еще вчера они выполняли приказы Гитлера, немецкие подполковники, майоры, капитаны подчинялись распоряжениям наших лейтенантов. Фашистские части, поднимая облака пыли, шагали в плен, сопровождаемые несколькими советскими автоматчиками.

- Заждался вас немецкий генерал, - напомнил Симоняку адъютант.

- Успеется. Спешить ему сейчас уже некуда, - усмехнулся командарм.

Под вечер Симоняк вернулся в Тукумс. На крылечке небольшого домика, где расположился штаб армии, сидел немецкий генерал. Увидев Симоняка, он вскочил, поднес руку к козырьку.

Командарм пригласил его в дом.

- Вы командовали корпусом?

- Да, да.

- Я беседовал со многими вашими генералами и офицерами. Спрашивал, чем они объясняют поражение Германии в войне. Любопытно и ваше мнение узнать.

- Можно быть откровенным?

- Именно откровенным.

- Гитлер слишком вмешивался в дела рейхсвера. Имей наш генералитет больше свободы, было бы меньше катастрофических ошибок. Это, по-моему, главная причина постигшего нас поражения.

- А еще какие?

- Видели вы за Тукумсом громадное кладбище военных машин? Почему они вышли из строя? Отказала какая-либо деталь, и машину приходилось отправлять на свалку. У вас лучше. Унифицированные детали, запасные части.

Слова генерала развеселили Симоняка. Вот где, оказывается, собака зарыта...

- Это всё?

- Бог от нас отвернулся, - тихо проговорил пленный командир корпуса.

- Не будь я атеистом, сказал бы: как ему не отвернуться [356] от вас? Еще ни одна армия не творила столько злодейств. Подумайте об этом, генерал, времени у вас хватит. Но я в бога не верю и скажу вам одно: не могли вы выиграть войну. Вы начали ее и вели как захватчики, душители свободы, палачи. А мы воевали за правое дело, за будущее человечества. Великая цель дала нам великую силу.

Симоняк встал, поднялся и немецкий генерал.

- Проводите его, - сказал командарм адъютанту.

15

Торжественные марши, веселые народные песни звучали над Тукумсом. К городской площади отовсюду стекались люди. Чеканным шагом шли солдаты, нестройными, но оживленными, многолюдными колоннами собирались жители города.

Симоняк стоял на трибуне. На генеральском кителе поблескивала над рядами орденских планок Золотая Звезда.

Рядом с Симоняком был худощавый человек с болезненным, желтым лицом - тукумский рабочий, лишь накануне освобожденный советскими бойцами из-за решетки. Гитлеровцы держали его год в тюрьме за то, что он неосторожно выразил свою симпатию к русским людям.

- Вам слово, товарищ Цедерштейнс, - обратился к нему секретарь укома.

Бывший узник гестаповских застенков говорил страстно, и каждое его слово находило отклик у людей, заполнивших площадь. Подняв руку кверху, Цедерштейнс закончил:

- Видите, как высоко поднялось солнце, как оно светит и улыбается нам, солнце нашей победы? За это земной поклон Стране Советов, ленинской партии, солдатам-освободителям.

Заволновалось, заплескалось людское море, когда к микрофону подошел командарм. Он считал себя неважным оратором и не любил выступать, но в этот день, охваченный великой радостью победы, не мог не высказать своих чувств. Простые искренние слова как-то сами рвались наружу, вызывая бурное одобрение, улыбки, радостные восклицания. [357] Еще перекатывалось «ура» над площадью, еще гремели рукоплескания, а рядом с Симоняком появилась белокурая девушка.

- Это вам, товарищ Герой Советского Союза, - сказала она, подавая командарму букет роз.

Прекрасная в своем радостном волнении, искрящаяся молодостью, весельем, она сама походила на цветок. И командарм, растроганно глядя на нее, подумал: такой вот светлой, чистой, веселой должна быть отныне жизнь на советской земле.

Дальше