Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Даешь Кронштадт!

Восстание матросов Кронштадта в марте 1921 года стало реакцией на политику военного коммунизма, продолжавшуюся и после окончания гражданской войны. Одновременно бушевали восстания в Тамбовской и ряде других губерний. Разоренное продразверсткой крестьянство не могло больше терпеть, особенно тогда, когда белые армии были окончательно разгромлены и возвращения помещиков можно было не бояться.

Большинство гарнизона крепости Кронштадт составляли выходцы из крестьянских семей. Они хорошо знали о тех тяготах, что приходилось нести деревне.

Один из немногих участников восстания, доживший до начала 90-х годов, матрос Иван Ермолаев, бывший член революционной тройки отряда Волжской флотилии, переброшенного в Кронштадт, так передает настроение кронштадтцев накануне восстания:

«Это были большей частью старые моряки-строевики, воевавшие на Волге и других фронтах гражданской войны и вернувшиеся «на зимние квартиры». Все они... были связаны с деревней, знали о ее тяжелом положении - кто по коротким пребываниям в отпусках, кто по переписке. Мы знали, что наши семьи задавлены продразверсткой, терроризированы продотрядами, доведены до голода, и впереди не видно никакого просвета, никакой надежды на улучшение. Часто в разговорах о положении в стране прорывался ропот, а на собраниях звучали требования обратиться к правительству с требованиями облегчить участь крестьянства, отменить продразверстку, снять заградительные отряды и разрешить [185] свободную торговлю».

Немногим легче жилось и рабочим Петрограда, среди которых у кронштадтцев было немало родственников и знакомых.

Обстановка накалялась еще и тем, что основная масса матросов существовала на скудный продовольственный паек, тогда как руководство флота жило, что называется, на широкую ногу. Командующий Балтфлотом Ф. Ф. Раскольников, которого в конце жизни судьба сделала диссидентом и изгнанником, и его жена писательница Лариса Рейснер, прототип женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского, отнюдь не были такими аскетами, какими представлены большевики в благонамеренной пьесе. Они жили в роскошном особняке, держали прислугу, ни в чем себе не отказывали. Матросов Федор Федорович считал людьми второго сорта. Даже на камбуз установил своеобразную сегрегацию. Когда Раскольников со штабом на яхтах прибывали в Кронштадт, для рядовых военморов готовили суп с селедкой или воблой. Для штаба и начальствующего состава - полный обед из трех блюд, причем суп - с мясом. Для самого же Раскольникова и особо приближенных к нему лиц готовили настоящие деликатесы. Он сменил две трети командиров и комиссаров флота, назначив людей по принципу личной преданности, а не по профессиональным качествам. На линкоре «Петропавловск» комиссару флота Николаю Николаевичу Кузьмину моряки жаловались, что Раскольников и его окружение чаще инспектируют винные погреба, чем пороховые. Они требовали создать специальную комиссию для обследования квартир своих командиров и комиссаров, не без оснований подозревая, что там найдутся не только предметы роскоши, но и продовольственные запасы, не дошедшие до матросского котла.

Однако всё было напрасно. Председатель Кронштадтского отдела трибунала Балтфлота Ассар доносил в Петроград:

«Кронштадтским отделом РВТ Балтфлота ведется напряженная [186] борьба по искоренению злоупотреблений должностных лиц. Но нужно отметить, что зачастую эта борьба не приводит к желанному результату... Трибунал привлекает к суду ответственного работника по степени преступления, отстраняет его от должности... А в результате получается, что через несколько дней, через посредство всяких репутаций, эти люди переводятся по ходатайству какого-либо центрального органа в другой округ, на более выгодное для него место (должность). Таким образом, вместо исправления он получает повышение и свободно творит свое дело... Масса все это видит и ропщет...»

Масса роптала еще и потому, что Раскольников со товарищи жировали за их счет. Продуктовый паек морякам Кронштадта постоянно сокращался. Матросы не всегда получали положенные им продукты. Запасов рыбы, мяса, муки имелось не более чем на 20 дней. 27 января 1921 года Раскольникова временно отстранили от должности начальника Морских сил Балтийского флота и отозвали в Москву. Однако это не предотвратило стихийный взрыв возмущения месяц спустя.

Но начались волнения не в Кронштадте, а в Питере. В середине февраля, после того, как продпаек был в очередной раз сокращен, забастовали Трубочный и Балтийский заводы, фабрика Лаферма, ряд других предприятий. 24 февраля рабочие вышли на демонстрацию, требуя хлеба и демократизации Советов, ликвидации в них большевистского засилья. Власти бросили на разгон протестующих курсантов военных училищ с оружием в руках, ввели военное положение, произвели массовые аресты, назвав происходящее «контрреволюционным мятежом».

25 февраля в Кронштадте экипаж линкора «Севастополь» на общем собрании решил направить в Петроград своих представителей для выяснения причин рабочих волнений. На следующий день такую же делегацию направили и с «Петропавловска». Когда делегаты вернулись, [187] моряки «Севастополя» и «Петропавловска» 27 февраля приняли резолюцию с требованием

«свободы слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов и социалистических партий, свободы собраний и профессиональных союзов и крестьянских объединений»;

освобождения «политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями»;

перевыборов Советов тайным голосованием; ликвидации всех «политотделов и коммунистических боевых отрядов»;

немедленного упразднения заградотрядов;

предоставления крестьянам свободно распоряжаться землей и торговать получаемой от нее продукцией;

уравнения пайка для всех трудящихся.

Ее поддержали и почти все коммунисты линкоров. Постановили обнародовать резолюцию на общегородском митинге на Якорной площади 1 марта.

Комиссар Кузьмин вернулся в Кронштадт из Петрограда только накануне. 28 февраля он побывал на «Петропавловске». Позднее, 25 марта 1921 года, уже после завершения кронштадтской эпопеи, Николаю Николаевичу пришлось давать объяснения на заседании Петросовета. Кузьмин оправдывался:

«В общем картина не рисовала такого положения, что будет восстание, большое движение. Если бы это было ясно, то, поверьте, можно было закрыть люки и задержать всех. Но мы имели перед собой Петроград, где тоже было тяжелое настроение и все-таки удалось успокоить, так думали и здесь. Когда я явился на корабль, создалось определенное настроение. Предлагалась резолюция, которую они приняли. Резолюция была очень тонко и умно составлена, никаких страшных идей не было, говорилось о перевыборах Совета. Перевыборы Совета должны были быть 5 марта. Собрание этот вопрос обсуждало, обсуждался также вопрос о кустарной промышленности, о снятии «заградиловок», - вопрос, который [188] в принципе в Петрограде был решен, и т. д. Ничего страшного не чувствовалось. Чувствовалось некоторое резкое настроение...»

Комиссар дал тогда в Петроград успокоительную телеграмму: положение в крепости меняется к лучшему. В результате решено было направить на митинг «всероссийского старосту» М. И. Калинина. Расчет был на то, что председателю ВЦИК удастся переломить настроение моряков. Между прочим, на это надеялись не только в Москве, но и в самом Кронштадте.

Руководитель восстания, писарь с «Петропавловска» Степан Максимович Петриченко, возглавивший кронштадтский ревком, в 1927 году обратился в консульство в Риге с просьбой восстановить его в советском гражданстве. В заявлении на имя Калинина он писал:

«Кронштадтское восстание свалилось на мою голову против моей доброй воли или желания... Я не был ни душой, ни телом в подготовке этого восстания (оно было для меня неожиданным). Принял участие опять-таки потому, что слишком чутко принимал к сердцу все нужды тружеников и всегда готов был положить свою голову за интересы трудящихся».

Эта возможность несчастному писарю, ставшему с тех пор агентом советской разведки, представилась 20 лет спустя, в 1947 году, в ГУЛАГе, куда его благодарная коммунистическая власть в конце концов упекла. Пока же в Риге ему пришлось еще написать о событиях в Кронштадте специальный доклад, где освещалась и роль Калинина:

«Теперь одну минуточку - здесь навязывается вопрос: если бы товарищ Калинин объявил в это время, т. е. на Якорной площади, так называемый НЭП, было бы тогда успокоение и компромисс на этом и было бы тогда наше восстание? Как мыслил я, а таких очень много (нужно иметь в виду, что к революции присоединились... не только беспартийные, а даже сочувствующие и коммунисты), то я осмелюсь утверждать, что компромисс был бы найден и восстания не было бы». [189]

Но Михаил Иванович на компромисс не пошел. Утром 1 марта в городском манеже, а потом на Якорной площади он выступил перед 16 тысячами матросов и красноармейцев отнюдь не с самыми удачными из своих речей. И. Ермолаев этот действительно судьбоносный для тысяч моряков, да и для всей страны, митинг запомнил на всю жизнь:

«Открыв митинг, комиссар флота Кузьмин предоставил слово Калинину, которого весь манеж встретил бурными аплодисментами. Все ждали, что он хоть что-нибудь скажет о том, как намечается улучшить положение крестьян, а Калинин начал выступление с восхваления подвигов и заслуг кронштадтских моряков и солдат в революции, говорил о победах на фронтах гражданской войны, о достижениях Советской власти на хозяйственном фронте, о переживаемых страной трудностях.

В зале манежа раздались громкие реплики: «Хватит красивых слов! Скажи лучше, когда покончите с продразверсткой? Когда снимете продотряды?» Выкрики с разных мест звучали внушительно. Оценив обстановку, Калинин, комиссар флота Кузьмин и председатель горсовета Васильев с трибуны обратились с предложением провести митинг раздельно среди моряков и среди красноармейцев, мотивируя тем, что манеж не вмещает всех желающих. Этот маневр не поддержали, моряки предложили перенести митинг на Якорную площадь, куда и двинулся народ...

Когда на трибуне появился Калинин, его и здесь встретили аплодисментами, ждали, что он скажет. Но когда он опять стал говорить о заслугах моряков, о достижениях и трудностях Советской страны, снова раздались возгласы: «Хватит похвал! Скажи, когда отменят продразверстку? Когда перестанут душить мужика?» Калинин пытался как-то оправдать продразверстку, но тут на трибуну поднялся широкоплечий немолодой матрос и громко крикнул: «Хватит хвалебной болтовни! Вот наши требования: долой продразверстку, долой продотряды, [190] даешь свободную торговлю, требуем свободного переизбрания Советов!» Далее в шуме и выкриках трудно было что-либо разобрать в выступлении матроса.

В ответ Калинин стал упрекать участников митинга... в том, что они затевают рискованную игру против Советской власти, как азартные игроки, ставят на карту достижения своих предшественников. Затем пошли беспорядочные выступления, сопровождаемые выкриками, среди которых были и «Долой коммунистов!». К концу дня митинг закончился... Калинин уехал...»

Тогда же крепость через Цитадельные ворота беспрепятственно покинули с оружием сотрудники Особого отдела и Кронштадтского отдела реввоентрибунала. Н. Н. Кузьмин и П. Д. Васильев остались, рассчитывая переломить ситуацию на собрании 500 делегатов от кораблей, береговых частей и кронштадтских заводов и профсоюзов. Однако им устроили обструкцию и в конце собрания вместе с другими коммунистами арестовали. Вот что вспоминал об этом собрании Петриченко:

«Первым долгом Кузьмин, а затем председатель Кронсовета Васильев попросили слова. В своих речах они не проявили никакого примирения к собранию. Все время оперировали цифрами по экономическим вопросам, предупреждали и угрожали собранию. Всё это подействовало неприятно на собрание, и оно потребовало ареста их. Стали поступать в президиум в большом количестве записки явно провокационного характера... С мест стали сообщать сведения одно фантастичнее другого. Кто это делал, мне так и осталось неизвестным, но факт тот, что это имело свои результаты, и собрание уговорить становилось невозможно. Наконец один моряк взбегает к президиуму и начинает кричать: «Что вы здесь торгуетесь? Коммунисты ведь не спят, и Кронштадт уже окружен конницей! Нужны меры к самозащите!» Тут получилась настоящая паника... Наскоро президиум уполномочили принять на себя обязанности «Временного ревкома»... Распоряжения делал [191] я... Рубикон перейден... Неожиданное для всех нас самих свершилось. Перед Ревкомом стала задача: а что же делать? Ревком предписал: «Всем товарищам оставаться на местах и честно исполнять свой долг перед Родиной». Правительственное сообщение говорило о белогвардейском мятеже в Кронштадте, будто бы возглавляемом начальником артиллерии крепости бывшим генералом А. Р. Козловским. В ответ ВРК обратился с воззванием:

«Всем, всем, всем!

Вся власть перешла в руки Временного Революционного Комитета без единого выстрела.

Трудящиеся Кронштадта решили больше не поддаваться краснобайству коммунистической партии, называющей себя якобы представителями народа, а на деле это выходит наоборот.

Товарищи! Не верьте словам самодержавных комиссаров, уверяющих, будто в Кронштадте действует штаб белых офицеров во главе с генералом Козловским. Это наглая ложь.

Кронштадтские товарищи предлагают вам немедленно присоединиться к Кронштадту и установить прочную связь, общими и другими усилиями достичь долгожданной свободы».

Ермолаев свидетельствует, что 5 марта на «Петропавловске» собрались представители ревкомов всех частей гарнизона, и Петриченко выступил перед ними с речью, где достаточно объективно обрисовал создавшееся положение:

«Братва, все вы прочитали, наверное, в газетах за 3 марта, что наши требования расценены как «контрреволюционный белогвардейский мятеж». Отсюда надо сделать вывод, что информация Михаила Иваныча Калинина не была объективной. По привычке посчитали, что коли предъявлен протест против действий правительства, значит, это белогвардейщина и контрреволюция, несмотря на то, что революционные массы, преданные Советской власти, требуют облегчить участь крестьянства. А объяснить протест проще всего действиями [192] генералов, кадетов и прочих империалистов. Поскольку наши требования истолкованы как мятеж, надо решить, что делать дальше».

Решили послать делегацию в Петроград, чтобы уладить дело миром. Но другая сторона уже готовилась к военному подавлению восстания.

Еще 2 марта Совет Труда и Обороны ввел в Петрограде и губернии осадное положение, передав всю полноту власти Комитету обороны Петрограда. К блокированному Кронштадту стягивались войска, а семьи восставших матросов задержали в столице как заложников. Кронштадтцы, в свою очередь, объявили заложниками Кузьмина, Васильева и других арестованных сторонников большевиков. В дни восстания в крепости произошел массовый исход из партии: ее ряды покинули более 900 человек.

2 марта появилось правительственное сообщение, подписанное Лениным и Троцким:

«28 февраля с. г. в г. Кронштадте начались волнения на корабле «Петропавловск». Была принята черносотенно-эсеровская резолюция (?! - интересно, кому пришла в голову мысль совместить несовместимое, впрячь в одну колесницу социалистов-революционеров и «Союз русского народа», Владимиру Ильичу или Льву Давидовичу? - Б. С.). Бывший генерал Козловский с тремя офицерами, фамилии которых еще не установлены, открыто выступили в роли мятежников».

5 марта, в день, когда предполагались перевыборы Кронштадтского Совета, в Петроград прибыл Тухачевский, возглавивший 7-ю армию, численность которой к концу боев достигла 45 тысяч человек. Большевики очень опасались, что после мятежа в Кронштадте события в Петрограде будут развиваться по тому же сценарию, что и в феврале 1917 года: хлебные бунты, демонстрации, переход солдат и матросов на сторону демонстрантов и свержение правительства. Поэтому восстание хотели подавить в зародыше и быстро, еще до начала X съезда партии, который открывался [193] 8 марта. Ленин, Троцкий и другие вожди торопили Тухачевского. 6 марта мирная делегация ревкома из четырех человек во главе с матросом Вершининым, направлявшаяся в Петроград, была арестована, а впоследствии расстреляна. Вечером 7 марта начался артиллерийский обстрел крепости. Выпустили 5 тысяч снарядов. А на рассвете следующего дня на штурм Кронштадта пошли в качестве ударного отряда 3 тысячи красных курсантов (всего же для наступления было сосредоточено 20 тысяч человек). Расчет делался на то, что восставшие будут застигнуты врасплох, не успеют еще сразу после горячих митингов организовать надежную оборону, побоятся сражаться с советскими войсками и капитулируют, не доводя дело до кровопролития. Ленин был настолько уверен в успехе, что 8 марта в политическом отчете съезду заявил:

«Я не имею еще последних известий из Кронштадта, но не сомневаюсь, что это восстание, быстро выявившее нам знакомую фигуру белогвардейских генералов, будет ликвидировано в ближайшие дни, если не в ближайшие часы».

Но в «ближайшие часы» никак не получилось.

Артиллерийским огнем с линкоров и фортов кронштадтцы отразили атаку. Наступавшие без маскировочных халатов курсанты представляли собой отличную мишень на непрочном весеннем льду. Почти все участники штурма были убиты или ранены.

Дабы пресечь выражение сочувствия мятежникам и побудить колеблющиеся части идти в атаку, в ход были пущены репрессии. Уже 7 марта были расстреляны первые двое - телеграфист Герасимов, за то, что, получив телефонограмму о восстании в Кронштадте, промедлил с докладом о ней начальству, и военнослужащая 4-го артдивизиона Анна Кожевникова, за распространение «провокационных слухов контрреволюционного характера». «Распространение» заключалось в том, что несчастная поделилась с подругой, женой политрука, последними новостями:

«Ой, что происходит сейчас в крепости, [194] ты не поверишь. Многие коммунисты решили выйти из партии, заявления несут пачками. Ходят слухи, что восставшие моряки будут расправляться с членами РКП».

Расправляться с коммунистами кронштадтцы, кстати сказать, так и не начали. Зато в Петрограде и его окрестностях маховик репрессий набирал обороты.

На следующий день, 8 марта, взялись за расположенные в Ораниенбауме морской дивизион, поддержавший требования кронштадтцев, и 187-ю отдельную бригаду, а также дислоцированный в Сестрорецке 91-й полк, отказавшийся участвовать в наступлении. Потом очередь дошла и до других неблагонадежных частей. Расстреляли трех курсантов за «дезертирство» во время неудачного штурма. Расстреляли еще семерых за бегство в Петроград. 14 и 15 марта расстреляли 74 красноармейца. Взбодрив войска подобным образом, Тухачевский решился на повторный штурм крепости. До этого, 11 марта, кронштадтцы отправили еще одну делегацию в Петроград, во главе с матросом «Севастополя» Перепелкичым. Ее постигла участь первой. Тем временем Ленин еще 8 марта объявил о решении поставить на съезде вопрос о замене продразверстки продналогом и разрешении свободной торговли. 15 марта соответствующее постановление было съездом принято. Кронштадтцы пришли к выводу, что продолжать сопротивление бессмысленно, поскольку основные требования восставших были удовлетворены. Но арест второй делегации показал, что кончить дело миром не удастся.

Иван Ермолаев вспоминал:

«Поступавшие с материка сведения говорили, что в районе Ораниенбаума продолжают прибывать крупные части во главе с командармом Тухачевским. Всё это ещё более убеждало нас, что, отвергая всякие переговоры, Троцкий, Зиновьев и Ворошилов твердо решили расправиться с нами вооруженной силой. На такую братоубийственную бойню гарнизон не мог пойти. Вместо серьезного вооруженного сопротивления решено было уйти на финскую территорию, [195] о чем ревком и договорился с правительством Финляндии».

Перед началом восстания в Кронштадте насчитывалось около 27 тысяч военных моряков и красноармейцев. Большинство решило остаться в родном городе и не оказывать сопротивления советским войскам. Примерно треть гарнизона собиралась уйти в Финляндию, оставив небольшие арьергарды из наиболее опытных военморов для прикрытия отступления. 14 марта началась подготовка к отступлению. 16-го отряды прикрытия заняли позиции на линкорах и фортах, и в ночь с 16 на 17 марта отход на финский берег начался.

Тем временем 300 делегатов X партсъезда влились в изготовившиеся к наступлению на Кронштадт части, дабы пресечь всякие колебания среди красноармейцев и повести их в бой. Тухачевский отдал боевой приказ:

«В ночь с 16-го на 17-е марта стремительным штурмом овладеть крепостью Кронштадт... Артиллерийский огонь открыть в 14 часов 16 марта и продолжать его до вечера... Движение колонн Северной группы начать в 3 часа, Южной группы в 4 часа 17 марта... Группам ограничиться лишь занятием наиболее препятствующих движению фортов... Командующему Южной группой назначить общего начальника по руководству войсками в уличных боях в Кронштадте... Соблюсти полную точность движения колонн...»

Командарм также распорядился об использовании для обстрела линкоров и крепости химических снарядов, нисколько не волнуясь, что от него неизбежно пострадают и мирные жители города-крепости. Однако из-за неподходящих метеоусловий - густого тумана, резко снижавшего эффективность отравляющих веществ, от газовой атаки на этот раз пришлось отказаться. Да и близость Финляндии не позволяла развернуться как следует: вдруг газы достигнут и финской территории, скандала не оберешься. К тому же в крепости находились представители Международного Красного Креста, снабжавшего [196] осажденных продовольствием. Они тоже могли стать нежелательными свидетелями. В результате химическое оружие Тухачевскому удалось применить лишь несколькими месяцами позднее, при подавлении Тамбовского восстания. Но сама идея травить мятежников газами родилась, как видим, еще под Кронштадтом.

В первой половине дня 17 марта кронштадтцам, несмотря на ураганный артиллерийский огонь с материка, удавалось отражать атаки советских войск. Двенадцатидюймовые орудия линкоров при разрыве проделывали во льду широкие полыньи, которые тут же покрывались тонкой ледяной коркой. Многие штурмующие проваливались в них и камнем шли на дно. Большие потери красноармейцы несли также от осколков и ружейно-пулеметного огня. Тухачевский думал управлять действиями атакующих по телефону, но в первые же минуты боя телефонные провода оказались перебиты осколками. Так что командарму пришлось довольствоваться ролью зрителя. Правда, наблюдать за ходом сражения мешал сильный туман. Только к вечеру передовые отряды атакующих ворвались в Кронштадт. В 21 час 50 минут Тухачевский отдал боевой приказ о полном овладении крепостью, островом Котлин и батареей Риф. Им предписывалось «сегодня же окончательно завладеть городом и ввести в нем железный порядок... При действиях в городе широко применять артиллерию в уличном бою». В дополнение командарм послал секретную телеграмму о том, что делать с поверженным противником: «Жестоко расправиться с мятежниками, расстреливая без всякого сожаления... пленными не увлекаться».

К утру 18 марта основная часть восставших переправилась на финский берег. Оборона Кронштадта была организованно прекращена. Некоторым отрядам прикрытия также удалось уйти в Финляндию, другие сдались на милость победителей. Но последние не склонны были к милосердию. Официальные данные говорят [197] о более чем тысяче погибших кронштадтцев, более чем двух тысячах раненых и двух с половиной тысячах захваченных в плен вооруженных моряков. Потери советских войск называются гораздо точнее - 527 убитых и 3285 раненых. Выходит, что Красная Армия при штурме Кронштадта потеряла ранеными в полтора раза больше, чем защитники крепости, а вот убитыми - вдвое меньше. Но так не бывает. При штурме такой укрепленной позиции, как Кронштадт, да еще в условиях, когда наступать приходилось в лоб, по льду, на котором негде было укрыться атакующим, наступающая сторона должна нести потери, многократно превышающие потери обороняющейся. Можно с уверенностью сказать, что красноармейцы действительно не церемонились и что большинство из тысячи с лишним погибших кронштадтцев были расстреляны уже после сдачи на месте без суда и следствия.

Позднее многих судили. Всего в 1921 - 1922 годах по делам о Кронштадтском мятеже проходили 10001 человек. Из них к расстрелу осудили 2103, оправдали 1451, остальных отправили в тюрьмы и лагеря. На Западе часто фигурирует цифра в 18 тысяч погибших в бою и расстрелянных после капитуляции участников восстания в Кронштадте. Очевидно, что она получена путем простого вычитания из общей численности гарнизона накануне восстания в 26 887 человек количества кронштадтцев, оказавшихся в Финляндии, - более 8 тысяч человек. Действительный размах репрессий был несколько меньше. Но он тоже впечатляет, особенно если учесть, что в руки Советской власти, даже по официальным и, скорее всего, завышенным данным, попало, вместе с ранеными, не более 4,5 тысяч тех, кто оказывал вооруженное сопротивление Красной Армии. Так что подавляющее большинство осужденных составляли матросы, солдаты и просто мирные жители, непосредственно в боевых действиях не участвовавшие. Многих кронштадтцев осудили на расстрел за то, что, [198] хотя в бою не участвовали, но подносили патроны обороняющимся, за «контрреволюционную агитацию», за то, что во время мятежа несли обычную караульную службу или формировали летучие санитарные отряды для помощи раненым...

Восставшие же так и не расстреляли Кузьмина, Васильева и других арестованных коммунистов, хотя и приняли решение о казни 18 марта, после начала наступления советских войск. Но приводить в исполнение приговор никто не захотел. Арестованные разоружили конвой и присоединились к ворвавшимся в город частям 7-й армии. Кузьмин даже успел получить за участие в штурме второй орден Красного Знамени, за то, что «сражался в рядах войск как красноармеец, поднимая дух и наступательный порыв частей, чем оказал содействие нашему успеху». Это представление подписал Тухачевский. С Кронштадта началась дружба командарма и комиссара, познакомившихся еще на Западном фронте: там в последние недели польской кампании Николай Николаевич исполнял должность командующего 12-й армией. Тухачевский стал вхож в дом Кузьминых и покорил сердце жены Николая Николаевича, симпатичнейшей Юлии Ивановны. Она ушла от мужа, открыто стала любовницей Тухачевского, устроившего ей с родившейся от него дочкой Светланой квартиру в Москве. В 37-м арест Юлии Кузьминой по обвинению в шпионаже стал прологом к падению Тухачевского. Но ничего этого в марте 1921 года будущий маршал предвидеть, разумеется, не мог.

Из Кронштадта Тухачевский уезжал довольный. 23 марта на вокзале в Смоленске его во главе участвовавших в штурме курсантов Смоленских пехотных курсов встречали построенные шпалерами части гарнизона. Были на площади и одетые в красноармейскую форму студенты Смоленского милитаризованного государственного политехнического института. Как вспоминал один из них:

«Явились мы сюда прямо с занятий, [199] с книгами под мышками и за поясами, с рейсшинами и свертками ватмана. С точки зрения даже самого снисходительного строевика студенческие ряды выглядели... не блестяще. На большинстве студентов красноармейские шинели висели, как юбки».

Но покоритель Кронштадта был в веселом настроении. Окинул взором выстроившихся на парад студентов, шутливо сравнил их с шотландскими гвардейцами в знаменитых юбках-кильтах из столь же знаменитой шотландской шерстяной ткани: «Что за шотландские стрелки?» О погибших моряках уже не помнил. Как не помнил и несколько лет спустя, когда горячо доказывал свояченице, Лидии Загорской (она же Фельдман, она же Норд), что мук совести за Кронштадт не испытывает.

Разговор возник после того, как один политработник, которого мемуаристка называет Запольский, горячий сторонник уже гонимого в то время Троцкого, утверждал:

«Если бы Тухачевский не пустил по льду ночью замаскированные части, которые неожиданно к утру окружили крепость, то Кронштадт сопротивлялся бы еще долго и несомненно получил поддержку не только питерских рабочих, но и пролетариата других городов страны. И под давлением общественного мнения власти были бы вынуждены пойти на уступки. Народ от этого очень выиграл бы, и не было бы такой жестокой расправы со сдавшимися мятежниками».

Милейший Запольский предпочел забыть, что под первым же обращением к кронштадтцам с требованием немедленно сложить оружие стояла подпись не только Тухачевского, но и Троцкого, который и был настоящим автором вот этого грозного текста:

«Приказываю:

Всем поднявшим руки против социалистического Отечества немедленно сложить оружие.

Упорствующих обезоружить и передать в руки советских властей.

Арестованных комиссаров и других представителей власти немедленно освободить. [200]

Только безусловно сдавшиеся могут рассчитывать на милость Советской Республики.

Одновременно мною отдается распоряжение подготовить все для разгрома мятежа и мятежников железной рукой...».

Троцкого и Тухачевского в действительности в тот момент волновало не облегчение положения рабочих и народа в целом, а подготовка жестокой расправы над мятежниками руками чекистов и благонадежных красноармейских частей.

Лидия Норд была потрясена «жутким и красочным рассказом» Запольского о Кронштадте, после которого Тухачевский представился ей «залитым с головы до ног кровью и... чудовищем». Она отправилась в свою любимую лицейскую церковь в Царском Селе заказать панихиду «по всем невинно убиенным». Попыталась помолиться и за спасение души «раба Божьего Михаила», однако «почувствовала к этому грешному рабу такое отчуждение и отвращение, что слова молитвы не шли из сердца...».

Когда при встрече свояченица высказала Тухачевскому все, что думает по поводу его роли в подавлении Кронштадтского восстания, Михаил Николаевич испытал сильное душевное потрясение. Вновь предоставим слово Лидии Норд:

«Он оторопел. Потом руки его сжались в кулаки, на лбу налилась жила и лицо стало страшным. «Вот он такой - настоящий», - мелькнуло в моем мозгу и я с ненавистью бросила ему:

- Можешь убить еще и меня - одной твоей жертвой будет больше!

Лицо его стало серым. Он рванул рукой воротник френча и вырвал крюк «с мясом». Потом пошарил, как слепой, по столу руками и, найдя графин, налил воду в стакан и выпил залпом.

Прошло довольно долго, пока он заговорил. Голос был какой-то сиплый.

- Тебя бы стоило убить, если бы ты дошла до этого [201] своим умом, но ты, как граммофонная пластинка, передаешь чужие слова. Сволочей много... Оправдываться перед тобой не собираюсь. Скажу только, что никого из расстрелянных, за которых ты так усердно молилась, мне ни капельки не жаль. Я сам не судил и не расстреливал, но если бы пришлось - сделал бы и это (есенинское «Не расстреливал несчастных по темницам» Тухачевскому, как видно, было абсолютно чуждо. - Б. С.). И тогда, как и теперь, не почувствовал бы на душе никакого греха... - и, зло усмехнувшись, продолжал: -Но хотя ты, досточтимая «святая Цецилия», и отслужишь по ним двадцать панихид, я очень сомневаюсь, чтобы хотя бы одна из этих душ попала в рай. Ведь ты должна помнить, как беспощадно действовала во время революции матросня! Кто ходил по домам с обыском, грабил, насиловал, зверски расстреливая схваченных, не доводя их даже до чрезвычаек... Каким зверским образом расправлялись матросы с офицерами флота, вообще с офицерами и даже с теми старыми заслуженными солдатами, которые имели мужество отстаивать свое бывшее начальство...

В этом пьяном, кровавом разгуле, да еще при неумеренном употреблении кокаина, большинство матросов окончательно превратились в бандитов. В людей, которые не способны уже жить нормальной жизнью, без дебошей и крови... Когда их стали сдерживать, они заорали: «Братишки - за что мы боролись!!!»

Нет, мне этой сволочи не жаль. Они никогда не станут в моих глазах героями - ни революционными, ни контрреволюционными... Спроси у того, кто тебе все это рассказал, если это мужчина, как он реагировал на матросские расправы и самосуды? Противнее всего то, что сейчас только из-за того, что матросы подняли мятеж против власти, их считают «героями» и чуть ли не причисляют к лику святых - и даже те, родных и близких которых они в революцию растерзали... или наглумились... Я же, получив приказ подавить мятеж, [202] конечно, большого удовольствия от этого поручения не чувствовал, так как понял, почему партия остановила выбор на мне - в этом их особая тактика, но я, составляя план, опасался одного: что в сражении могут погибнуть мои солдаты и командиры... А каждого бойца я расцениваю дороже, чем полсотни прококаиненных «братишек»...

Проговорив это, Михаил Николаевич прошелся несколько раз по комнате, одергивая на ходу пояс. Лицо его снова стало принимать землистый оттенок. Потом он ткнул папиросу в пепельницу и остановился передо мной. Плотно стиснутые его губы разжались, но он ничего не сказал, только мотнул несколько раз головой, и вдруг схватил столовый стул, поднял и грохнул его о пол так, что тот рассыпался... Затем быстро вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью».

Что ж, перед нами классический способ самооправдания всех палачей во все времена: представить свои жертвы исчадием рода человеческого, перенести ответственность за эксцессы отдельных «братишек» на весь гарнизон Кронштадта, хотя, например, многие матросы были призваны на службу уже после 1917 года и к действительно дичайшим расправам над офицерами в Кронштадте и Гельсинфорсе никакого отношения не имели. Но само состояние Тухачевского во время неприятного разговора со свояченицей доказывает лучше всяких слов: вспоминал Кронштадт молодой командарм не со спокойной совестью. Конечно, Тухачевский был если не великий, то выдающийся полководец, а кронштадтцы - далеко не ангелы, но зачем же стулья ломать? Кстати сказать, и подчиненных Тухачевского при двух штурмах полегло немало, не очень-то их берегли, особенно при первой, плохо подготовленной атаке. А вот почему именно его послали на подавление Кронштадтского мятежа, Тухачевский понял совершенно правильно. Власть хотела не только использовать его полководческие и организаторские способности [203] бывшего подпоручика, но и надежно гарантировать его будущую лояльность кровью вчерашней «красы и гордости революции», балтийских матросов, представителей той массы, что потенциально могла вознести к вершинам власти нового Бонапарта.

Следующим же шагом в карьере Тухачевского стало подавление тамбовских крестьян - еще одна проверка на преданность большевистскому руководству. Быть может, на этот раз командарм заглушал муки совести, убеждая себя, что крестьяне заслужили суровое наказание уже тем, что жгли усадьбы и садистски расправлялись с помещиками и их семьями. Правда, как мы уже успели убедиться, семейство Тухачевских со своими крестьянами жило душа в душу и никаким насилиям после революции не подверглось. Да и Михаил Николаевич, еще будучи в плену, выступал за конфискацию помещичьих земель. Но он наверняка не был сторонником физического уничтожения бывших владельцев дворянских гнезд. А о крестьянских зверствах и в родных Тухачевскому Смоленской и Пензенской, и в мятежной Тамбовской, и во многих других российских губерниях известно было предостаточно. Так что повод для морального оправдания в собственных глазах жестокого подавления «взбунтовавшейся черни» изобрести было несложно.

Михаил Николаевич гордился Кронштадтской операцией. Он утверждал:

«Атака фортов курсантами почти беспримерна по своей смелости, натиску и единству действий. Надо посмотреть, что представляли собой кронштадтские форты - эти отвесные громады железобетона, снабженные богатой противоштурмовой артиллерией и пулеметами и густо обнесенные колючей проволокой. В этом штурме курсанты показали, как надо воевать».

Но так ли уж велики были заслуги Тухачевского и подчиненных ему войск в Кронштадте? И вообще, что же там произошло? Советские газеты с первого дня уверяли, что мы имеем дело с заранее подготовленным [204] контрреволюционным мятежом во главе с генералом Козловским и другими бывшими офицерами. Большевиков не смущало, что штаб обороны военспецы образовали лишь через несколько дней после начала событий, когда реальной стала угроза штурма крепости, а потом работали под полным контролем ревкома, никакой самостоятельности не проявляя. Главное же, заговорщики оказывались просто клиническими идиотами. Нет чтобы подождать недель 4-5, когда вскроется лед. Тогда воды Финского залива сделают крепость недоступной для сухопутных атак, и, наоборот, кронштадтские линкоры смогут подойти к Петрограду и своими двенадцатидюймовыми орудиями сделать власть гораздо восприимчивее к матросским требованиям. Однако чудаки-заговорщики почему-то подняли матросов на восстание именно тогда, когда лед был еще достаточно прочен, чтобы выдержать брошенные против Кронштадта красноармейские части. Более того, Петриченко и его товарищи категорически отвергли предложения офицеров из штаба обороны действовать наступательно, атаковать Ораниенбаум и Петроград, чтобы привлечь на свою сторону колеблющиеся гарнизоны.

Все загадки разрешатся, если мы примем единственно верное объяснение. Кронштадтское восстание представляло собой не мятеж, направленный на свержение Советской власти, а стихийную вооруженную демонстрацию, имевшую целью добиться от власти определенных уступок. Поэтому кронштадтцы легко отбили первый штурм почти неприступной крепости и не стали отражать второй. После того как основное требование об отмене продразверстки было удовлетворено, продолжение вооруженной борьбы потеряло для них смысл. Однако кончать дело миром Ленин, Троцкий и прочие не намеревались. Кронштадтцев, как позднее тамбовских крестьян, требовалось примерно наказать, чтобы другим было неповадно. Отсюда и [205] бессмысленный штурм, и расстрелы сотен и тысяч сдавшихся в плен. Хотя достаточно было подождать сутки, пока желающие достигнут финского берега, и остатки гарнизона наверняка сдались бы без единого выстрела.

Так что особого военного искусства от Тухачевского на этот раз не потребовалось. Тем не менее Политбюро оценило способности молодого командарма-карателя. Он показал умение быстро организовать армейскую наступательную операцию, едва ли не впервые в истории атаковав морскую крепость пехотой по льду. Кроме того, Тухачевский проявил твердость и решительность в борьбе против тех, кто еще вчера вместе с ним сражался против белых генералов. Такому можно было без страха поручать действовать против любого внешнего или внутреннего врага. Память о варшавской катастрофе постепенно заглаживалась. Окончательно загладить последствия неудачи на Висле помогло Тухачевскому подавление крупнейшего в России крестьянского восстания в Тамбовской губернии.

Дальше