Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Верочка

Редко, когда в полку служат два брата, вместе летают вместе дерутся с врагом. Редко, но бывает. Бывает, когда на одном самолете летают брат и сестра, брат летчиком, сестра воздушным стрелком-радистом. Всякое бывает. Но такого, наверное, не было: мать улетает на боевое задание, а дочь, пятилетняя девочка, бегает близ самолетной стоянки, играет. Не было, но есть, И это в полку Домущея.

А что делать? Так сложились обстоятельства. Мать Тамары больна, а сестренка Августа учится. Обстановка в Калинине трудная. И вот Верочка здесь. Веселая, радостная — она с матерью, у нее много друзей: летчики, механики, девушки-оружейницы. Кто свободен, тот с ней и занимается: присматривает, оберегает, ухаживает. И Тамара спокойна. Дочка одета, обута, накормлена. И всегда у нее на глазах. Не у нее, так у кого-то другого. И всегда в надежных руках. Что может быть надежнее, теплее, ласковее рук однополчан, боевых товарищей, друзей!

Смотрит Тамара на дочку-смуглякку, а видит Василия. Все у отца взяла: подвижность, общительность, самостоятельность. И внешне портрет отца: такие же темные волосы, такие же большие карие глаза.

— Верочка, что ты здесь делаешь? — спрашивают летчики, увидев ее с куклой у технической каптерки. — Ты [294] ждешь маму? Может, ее прислать? Или тебя к ней проводить?

— Не надо, — подумав, отвечает девчушка, — и присылать не надо, и провожать не надо.

— А почему, Верочка? Ты разве не скучаешь без мамы?

— Скучаю, — отвечает Верочка и поясняет: — Но у мамы свои дела, а у меня свои.

— А какие у тебя дела, маленькая?

— Как какие? — удивляется Верочка. И прижимая к себе куклу, поясняет: — Дочку накормить надо, а потом спать уложить.

А время идет. Позади остались бои за Нарву и Псков. Наши войска воюют в Эстонии. Вот уже и Восточная Пруссия. Лейтенант Константинова — опытный воин, кавалер боевых орденов.

— Кузьмич, как у тебя Константинова? — спрашивает подполковник Зеленцов.- Летчик она хороший?

Николай Кузьмич — это подполковник Домущей, командир 566-го полка, а Павел Зеленцов — командир 999-го полка той же 277-й дивизии, в которую входит и полк Домущея. Значит, они командиры братских полков, друзья по общему делу. А вообще, они разные. Домущей — пожилой, солидный, медлительный. «Выка» — называют его летчики. За глаза, безусловно. Но он об этом узнал. Думали обидится, а он ничего, ему даже понравилось, что его называют медведем. Да еще по-молдавски, на его родном языке. «Медведь — зверь уважаемый», — сказал Домущей в ответ на теплую шутку летчиков.

Николай Кузьмич — ветеран авиации. В начале 30-х годов летал на ТБ-3, попал в аварию. След от нее — золотые вставные зубы. Все двадцать восемь.

Зеленцов — из молодых. Недавно был штурманом дивизии, теперь командир полка, крепкий, подтянутый, быстрый на решения.

Не часто, но все же бывает, когда братские полки оказываются [300] на одном полевом аэродроме. Вот и сейчас вместе, и Зеленцов зашел к Домущею для решения общих дел. Дела решены, и теперь командиры беседуют просто так, по-дружески, вспоминают старых знакомых, делятся новостями, впечатлениями. Вот и спросил Зеленцов о Тамаре.

Не просто так спросил, с целью. Зеленцов знает Тамару с первых же дней ее службы в полку Домущея. Будучи старшим штурманом этой же, 277-й дивизии, он принимал у нее зачет по знанию района нарвского участка фронта. Тогда и узнал, что она бывший летчик-инструктор, убедился, что она хороший методист. Возглавив 999-й авиаполк, он снова вспомнил о ней и постоянно имеет ее в виду, постоянно к ней присматривается. Грамотный, думающий командир, летающий сам на задания, он ценит хороших воздушных бойцов, а особенно тех, кто творчески мыслит, умеет анализировать полет, умеет к нему подготовиться и подготовить других. Под предлогом, что Тамара хорошо знает У-2, много летала на этой машине, он несколько раз приглашал ее на облет линии фронта, много с ней разговаривал. Домущей, прижимистый молдаванский крестьянин, чувствуя, что это все неспроста, ворчал:

— Что ты на моих летчиков посягаешь?

Зеленцов отшучивался:

— Так я же не на летчиков, я только на летчицу.

Вечереет. На командном пункте — в обычной деревенской избе — полумрак. Две лампочки, от которых струится красноватый неяркий свет, не в силах осветить довольно просторную комнату, и хитроватый Зеленцов, сидящий спиной к свету, улыбается, наблюдая за Домущеем, его попыткой спрятать внутрь беспокойство, вызванное вопросом о Тамаре, попытку смолчать, не ответить, перевести разговор на другую тему.

«Что у тебя хорошего, нового?» — хочет спросить Домущей, но Зеленцов упреждает его: [301]

— Так как Константинова, летчик хороший?

Домущей, поняв причину этих вопросов, тоже хитрит, отвечает уклончиво:

— Ты разве не знаешь? Прекрасно знаешь. Зачем тогда спрашиваешь?

— Темнишь, брат, — упорствует Зеленцов.- Константинова хоть и недавно воюет — летчик хороший, опытный.- Неожиданно спрашивает: — Так? — и, видя утвердительный кивок Домущея, ставит вопрос в упор: — Почему же она в рядовых ходит? Ей звено можно доверить, а она даже пару не водит. Почему? — Возмущенно бросает: — Не доверяешь!

— Дело совсем не в этом! — оправдывается Домущей.

Действительно, дело в другом, дело в наличии вакантных должностей. Нет их. Полк военного времени — единица не очень большая. Всего три эскадрильи, в каждой по три звена. Причем первое звено возглавляет лично комэск. Получается, что в эскадрилье по штату всего два командира звена.

— В чем же дело, Кузьмин, если не в недоверии? — спрашивает Зеленцов.

— В вакансии, — отвечает Домущей.- Нет у меня вакантной должности командира звена. Заняты все.

Звонит телефон. Домущей берет трубку и долго говорит с кем-то из штаба дивизии, может, с командиром, может, с начальником штаба — оба они полковники, а Домущей, обращаясь к командиру или начальнику, как и положено, называет его по званию. Но вот наконец трубка положена. Домущей молчит, считая, что дружеский, хотя и не очень приятный разговор с Зеленцовым окончен, ждет, что он сейчас спросит: «Ну что там? К чему-нибудь надо готовиться?» Но Зеленцов себе на уме. Говорит как бы между прочим:

— Извини, Кузьмич, за вмешательство, но я, как говорится, на правах друга, соседа и в порядке любопытства. [302] Если бы должность была, ты бы Тамару назначил командиром звена?

— Безусловно! — великодушно соглашается Домущей.- И неосмотрительно попадает впросак: — Будет у тебя свободная должность, честно говорю, предложил бы Тамару на повышение. Не пожалел бы ради такого случая.

— Ловлю на слове, старый медведь, — хохочет Зеленцов.- Ловлю, дружище, на слове. Должность у меня есть, вопрос о Тамаре уже решен с руководством, и на днях будет приказ.

Домущей возмущен уже по-серьезному:

— Пройдоха! Чего же морочил мне голову?

— Мы же друзья, Кузьмич, — смеется Зеленцов.- Не мог я тебя обидеть. Но ты не жалей, это нужно для пользы дела, нашего общего дела.

Любит Домущей Зеленцова как летчика , как боевого товарища. Гордится его успехами, быстрым служебным ростом. Такой молодой, а уже командир полка, подполковник. Догнал Домущея, сравнялся со старым пилотом. Другой, возможно, обиделся, высказал бы все комдиву, а он — ничего, комдиву ни слова, а Зеленцову — звонок: «Поздравляю, Паша, с назначением». А вскоре еще звонок: «Поздравляю с очередным званием. Рад успехам твоим, подполковник. Больше того, будешь комдивом, рад буду служить под твоим знаменем».

— Знаю. Знаю, что нужно для дела, — ворчит Домущей.- Но будь на твоем месте кто-то другой, Тамары ему не видать. Объявил бы ему войну, добился отмены приказа. Но с тобой спорить не буду. Ладно. Пусть будет по-твоему. Ну и пройдоха же ты, Зеленцов!

И вот Константинова в новом полку, в эскадрилье капитана Евгения Иванова. Молодой командир растрогал [303] ее своей внимательностью, чуткостью и чисто воинским отношением. Когда Тамара доложила о том, что она прибыла в его эскадрилью для прохождения службы, он крепко, по-мужски, пожал ей руку. «Встретил не как женщину, слабое и капризное существо, и даже не как летчицу, а как летчика», — с благодарностью подумала Тамара. И тем более это было приятно, что она слышала об Иванове как о смелом воздушном бойце, очень толковом ведущем.

— Место, где вы будете жить с вашим стрелком и дочкой, уже подготовлено. Располагайтесь, устраивайтесь, — сказал капитан.

И это была новая неожиданность. Тамара ждала, что разговор начнется о службе, полетах, делах — так ведь всегда бывает, а он вдруг сразу о дочке, удобствах... Получилось одновременно и по-фронтовому сурово, и по-домашнему тепло и трогательно. Тамара смутилась, растерялась.

— Вы знаете, что у меня есть дочка и что она находится здесь, на аэродроме? — спросила она и почувствовав, что задала нелепый вопрос, смутилась еще больше. Иванов же понял ее и, стремясь разрядить неловкость, пошутил:

— Кто же об этом не знает! Весь Ленинградский фронт. Полк Домущея тем и прославился, что в нем служит женщина-штурмовик, а при ней пятилетняя дочка.

И все, смущения, неловкости — как не бывало. Перед Тамарой уже не командир эскадрильи, известный на фронте летчик, герой, а просто хороший товарищ, заботливый друг.

— Не ожидала, товарищ капитан, не ожидала, — в тон Иванову, смеясь, говорила Тамара, — такое неуважение к коллективу, воспитавшему и взрастившему меня, теперь вашего летчика и даже командира звена. Вы что же, заслуги таких героев, как Мачнев, Паников, Обелов, Корчагин, [304] не признаете? А ведь они мои учителя, воспитатели; не признавать их — не признавать и меня.

И разговор начался простой, задушевный.

— А начнем мы с двухместной машины, — сказал потом Иванов, — с проверки техники пилотирования. Это закон. Его не обойдешь. Да и зачем обходить, если от этого только польза?

Под колпаком по приборам потренируемся. Тоже надо. Прибалтика в отношении погоды, сами знаете, — гнилой угол: дожди, туманы, низкая облачность. Строем походим для тренировки и для знакомства — я должен знать вашу подготовленность. А потом — на боевое задание.

И опять началась боевая страда. В летной книжке Тамары такие ежедневные записи: «Штурмовой удар по зенитным батареям противника и удар по артбатареям», «Штурмовой удар по траншеям в районах Раушен, Шигиштиммен, Хабихтау, Бракупенен», «Удар по эшелону противника на железнодорожнолм перегоне», «Удар по танкам противника»... «Разведка...»

В эскадрилье Афанасия Мачнева Тамара летала в паре с Мачневым. В эскадрилье Евгения Иванова она летает в паре с Ивановым. По той же причине: она мастерски бомбит и стреляет, хорошо держится в строю, свободно маневрирует, не теряется в сложной огневой обстановке, она надежный товарищ. С Ивановым она летает и на разведку. Мысль использовать ее в качестве разведчика Иванову подал Зеленцов. Летая с Тамарой, он видел, как она ориентируется в воздухе, как знает район полетов, запоминает характерные ориентиры.

Вечерами, после напряженного летного дня, эскадрилья собирается вместе. Как правило, там, где живет командир. Или там, где Тамара и ее воздушный стрелок Мукосеева. Тепло у них и уютно. Потрескивают в печурке сухие поленца, пыхтит большой медный чайник. Здесь же, в кругу летчиков, вместе с Тамарой и Верочка. Летчики [305] говорят о полетах, вспоминают погибших товарищей, мечтают о послевоенном времени. А Тамара спокойная, по-домашнему добрая, слушает их, разливает чай, ухаживает за ними. Будто сестра за братьями.

Они и любят ее как сестру. Любят и уважают. Ее душевной доброты, сердечности хватает на всех. Тамара делит с ними и опасность летной работы. И гордость за отлично выполненное задание, за удачный удар по объекту противника. И горечь утрат. И даже заботу о дочке — о ней беспокоится вся эскадрилья. Верочку любят все, а больше всех капитан Иванов. Он любит с ней разговаривать.

— О маме соскучилась? — спрашивает он Верочку, когда Тамара улетает без него с кем-то из летчиков.

— Соскучилась, — отвечает девчушка.- Все равно, пусть она полетает подольше.

— Верочка, — строго говорит командир эскадрильи и деланно сдвигает брови, — вижу, вы с мамой рассорились, и это меня беспокоит... В эскадрилье все должны быть дружны, один заступается за всех, все за одного.

— Не беспокойтесь, дядя Женя, у нас все хорошо, мы с мамой дружные, — убеждает комэска Верочка.

— Почему же ты хочешь, чтобы она подольше летала?

Верочка отвечает не сразу, молчит, думает, открыть или не открыть секрет дяде Иванову, и наконец решается:

— Когда мама летает, я могу бегать везде. А при маме нельзя. Ругается: «Мины кругом, мины кругом... Взорвешься...»

Иванов нагибается, берет девочку на руки.

— Знаешь, Верочка, а ведь мама права, я хотел сказать тебе то же самое.

Верочка дружит со всеми, но больше всего с Ивановым. Бежит к нему даже от матери. Летчики смеются: «Неспроста это, товарищ командир, дети чувствительны...» Он отшучивается: [306]- Верно, она чувствует отца-командира. Тамара его защищает, поддерживает:

— Не смущайтесь, товарищ капитан, любить детей — это большое счастье. Не каждому это дано. Я рада за вашу будущую жену и детей.

От души радовалась, но преждевременно... Не довелось Евгению Иванову испытать семейное счастье, любить жену, нянчить детишек.

...Им предстояла штурмовка опорного пункта противника. Этот пункт мешал продвижению наших войск, и его надо было разбить, подавить огневые точки. Полетели в составе шестерки Ил-2. Впереди капитан Иванов, рядом — Тамара, его заместитель. Подполковник Зеленцов в ней не ошибся, она оказалась хорошим командиром звена, и ее снова повысили в должности, назначили заместителем командира эскадрильи, несколько раньше Тамара была награждена орденом Красного Знамени.

Капитан Иванов сделал все, чтобы внезапно выйти на цель: летчики соблюдали радиомаскировку, на последнем отрезке пути шли на малой высоте и только потом, сделав горку, поднялись на тысячу метров; прикрывались лучами солнца. Но враг был начеку, соблюдал постоянную бдительность. Зенитки начали бить значительно раньше, чем группа подошла к опорному пункту. Снаряды рвались вблизи боевого порядка, тугие ударные волны с силой били по фюзеляжам, крыльям, бросали машины вверх и вниз, сбивали их с курса.

— Атака! — скомандовал капитан Иванов. Разворотом влево Иванов отвалил от боевого порядка штурмовиков и бросил машину к земле. Вслед за ним развернулась Константинова.

И вот они на прямой. Тамара следит за ведущим, уточняет дистанцию. А зенитный огонь все плотнее. Особенно там, где идет Иванов. Он маневрирует, бесстрашно идет вперед. Вот пущены эрэсы. И вдруг на месте самолета — яркая, [307] словно молния, вспышка. И как молния мысль: «Попали, сбили...»

Всякое приходилось видеть, но такого Тамара еще не видела. Самолет Иванова развалился пополам. Две части его, словно две глыбы, мелькнули среди разрывов и вскоре пропали, скрылись на фоне земли. Потом, уже после полета, Тамара поразилась тому, что она даже не растерялась. А ведь на глазах погиб человек, близкий товарищ, командир эскадрильи. Мозг, будто машина, бесстрастно отметил: «Завтра надо будет приехать сюда. Сегодня же нужно сделать все, чтобы помочь наземным войскам выбить фашистов из этого опорного пункта. Затем Иванов и привел свою группу». В душе закипает лютая ненависть к врагу. Тамара жмет на кнопку радиосвязи.

— Командир погиб! Принимаю командование. Продолжать штурмовку!

Они сделали девять заходов. Много ли это? Много. Очень много. Тем более, что перед ними не стояла задача продержаться как можно дольше над целью. Эту задачу они поставили сами себе. И прежде всего Тамара. «Экономьте боеприпасы», — сказала она в эфир, и летчики поняли так, как и следует: каждая бомба, каждый реактивный снаряд, пушечный залп должен пойти только в цель, только на поражение.

Методично летчики делали заход за заходом, скрупулезно, оценивающе выбирали объекты, тщательно прицеливались и только тогда, когда были уверены, что бомба или снаряд пойдет куда следует, нажимали на кнопку электросброса или боевую гашетку. Тамара била спокойно, хладнокровно, расчетливо. И всегда, когда нажимала на кнопку, говорила сама себе: «За Василия!.. За командира!..»

Волю слезам она дала лишь на земле, на самолетной стоянке.

Огневые точки опорного пункта противника штурмовики [308] буквально сровняли с землей, и наша пехота, поднявшись, быстро продвинулась вперед, освободила местность, где геройски погиб капитан Иванов. На розыск упавшей машины приехали командир полка, Константинова и еще несколько офицеров. Тамара быстро нашла место падения.

Передняя часть самолета вместе с кабиной летчика ушла глубоко в землю, задняя, со стрелком, была на поверхности. Пилота пришлось откапывать, и Тамара работала вместе со всеми. И когда рыли могилу, тоже трудилась вместе со всеми. Они вместе летали с Ивановым и вместе его хоронят. И не окажись на руке Иванова перстня, так бы никто и не вспомнил, что Тамара все-таки женщина. Зеленцов нагнулся, осторожно, словно боясь потревожить погибшего, снял блеснувший на солнце перстень и отдал Тамаре:

— Память... Береги.

Вскоре Тамару вызвал полковник Хатминский. «Зачем?»- спросила она Зеленцова, прежде чем пойти к командиру дивизии.

— Там узнаешь, — уклончиво сказал подполковник.

И Тамара узнала. Разговор шел о Верочке. Тамара догадывалась, что такой разговор рано или поздно будет. И ждала его каждый раз, когда погибал кто-то из летчиков. А погибали не так уж и редко. Еще чаще приходили домой на таких самолетах, что ремонтировать их просто не имело смысла. На таком однажды вернулся Лева Обелов. И Тамара приходила на избитой машине. С изрешеченными крыльями. С разбитым хвостовым оперением. С поврежденной маслосистемой. Последний раз — это было несколько дней назад — она добралась до дома лишь благодаря Мукосеевой, которая умело отбила атаки «мессеров».

Поврежденные в боях самолеты — обычное дело, но [309] командир полка, обходя машину Тамары, задумчиво хмурился, качал головой, молча ушел со стоянки. И Тамара однажды вдруг поняла, что его так тревожит.

— Не беспокойтесь, товарищ командир, — сказала Тамара, — со мной ничего не случится.- И пошутила: — Я заговоренная.

Он шутку не принял, усмехнулся горько. Наверное, вспомнил всех, кто остался на поле битвы. Как их много осталось... Спросил прямо в упор:

— Что будет с дочкой, если погибнешь?

— Я об этом не думала, — ответила Тамара и, поняв, что отвечает не так, как надо, пояснила: — Не о том, что будет с дочкой, а о том, что погибну.

Она и в самом деле не думала, старалась не думать об этом. И, наверное, никто об этом часто не вспоминал. Ни Мишуткин, ни Шахов, ни Паников... Чаще думают о другом. Вот Иванов, например, после войны хотел пойти в военную академию. «И все время буду летать, — говорил он.- До старости». Разве он мог мечтать, если бы постоянно ожидал, что вот-вот его собьют?

Когда началась война, Петр Гонтаренко служил в полку истребителей. В сорок втором году он был уже старшим техником эскадрильи. Следующая должность — инженер полка. А Гонтаренко хотел стать летчиком, хотел воевать, лично бить врага. Добился, чтобы его послали на переучивание. Освоив Ил-2, прибыл в 566-й авиаполк, в эскадрилью Мачнева, пошел в первый боевой вылет. Зенитный снаряд поразил его самолет, отсек руль поворота, разворотил бензиновый бак, вывел из строя мотор. Вынужденная посадка, вернее, падение, затем госпиталь, и Гонтаренко больше не летчик. Разве он думал о том, что первый его вылет станет последним? Не думал, конечно, надеялся, что будет летать до победы.

И летчик этого полка Синяков, направивший подбитый самолет на танки противника, тоже не думал о том, что этот его вылет станет последним. И Таранчиев, бросивший [310] свой горящий самолет на бронепоезд врага, тоже об этом не думал.

— Ты права, — говорил Зеленцов.- Я тоже, идя на боевое задание, думаю только о том, как его лучше выполнить. Но никто из нас, и я в том числе, не застрахован... Не будем кидаться в крайность, возьмем, как говорится, менее тяжкий случай — ты ранена, у тебя нет возможности сообщить об этом в полк. Проходит день, второй, третий... Неделя.

— Бывает, — подтверждает Тамара.- Гонтаренко, летчик полка Домущея, возвратился через три месяца.

— Тамара! Пойми ты меня, представь себя на моем месте, — убеждал ее Зеленцов, — Гонтаренко один как перст, а у тебя ребенок, пятилетняя дочь. Она уже все понимает. Что с ней будет, если ты не вернешься и не сможешь о себе сообщить хотя бы несколько дней? И как себя будут чувствовать летчики, глядя на нее? И что они скажут, если я, ничего не узнав о тебе, отправлю ее в Калинин? Что подумают? Похоронил заживо, вот что они подумают...

Ни до чего они не договорились.

— Я спокойна только тогда, когда дочка со мной, — сказала Тамара.

Командир промолчал, хотя ему очень хотелось сказать, что он успокоится только тогда, когда Верочка будет в Калинине. Подумал только, но не сказал, постеснялся. Ведь Тамара в полк не просилась, он сам предложил. Еще тогда пошутил: «Беру тебя вместе с Верочкой». А теперь она вроде бы лишняя, вроде мешает. «А Домущею не мешала, — может подумать Тамара, — Домущей человек хороший, а он, Зеленцов, сухарь».

И вот Тамара в штабе дивизии. Ее встречает полковник Федор Хатминский. Тамаре нравится этот худощавый, подтянутый человек. И внешне он красив — темноволосый, смуглый, с хорошей улыбкой. И внутренне — справедливый, внимательный, добрый. Вся дивизия [311] любит его. И как человека, и как летчика. Вообще-то, командиру такого высокого ранга не только не обязательно ходить на боевое задание, но и не положено, а он ходит, откровенно предпочитает кабину штурмовика тишине штабной обстановки.

— Вы знаете, Тамара, зачем я вас пригласил? — спрашивает Хатминский, и это «пригласил» вместо «вызвал» и «Тамара» вместо «Константинова» тоже говорит о его человеческих качествах, о его такте, уважительности.

— Догадываюсь, товарищ полковник, — отвечает Тамара.

Уклоняясь от прямого ответа, она еще надеется, что разговор с командиром дивизии не будет иметь отношения к разговору с командиром полка, не будет его продолжением. Однако надежда напрасна.

— У меня есть семья, — говорит Хатминский, — жена и двое детей, две девочки. Они живут в Ленинграде. Давайте отправим к ним Верочку. Не беспокойтесь, ей там будет неплохо.

Тамара молчит, она не знает, что говорить, не знает, что делать. Предложение так неожиданно и так необычно. Но она уже понимает главное: Верочку надо отправить.

— Ей там будет неплохо, — повторяет комдив.- Больше того — ее уже ждут. Я списался с женой, договорился, нужно только ваше согласие.

— Спасибо, товарищ полковник, большое спасибо, — благодарит Тамара.- Но я не могу этого сделать, не могу обременять вас, вашу семью.

Тамаре уже понятно, что Верочку надо отправить, что она забота для всех, для командира полка и дивизии, для эскадрильи, что она, хочешь не хочешь, помеха в делах. Тамара поняла это еще в разговоре с командиром полка, теперь же, беседуя с командиром дивизии, убедилась, что это действительно так. [312]

— Да что вы, Тамара, — убеждает ее Хатминский, — не велика разница — двое детей или трое...

— Нет, товарищ полковник, дело не в том, двое их или трое. Посторонний, не свой ребенок в семье, — это и лишнее беспокойство, это и большая ответственность. Но дело не только в этом. Представьте, я не вернулась с задания. Каково будет моей матери, если после похоронки она получит и Верочку... Лучше, если Верочка будет при ней. Иначе она не переживет горя. Спасибо, товарищ полковник, и вам, и вашей жене, но я не могу принять предложение. Я отвезу Верочку к матери. Трудно мне без нее, неспокойно, но тут уж ничего не поделаешь. Нужно — значит нужно.

Летчики ушли на задание, а Тамара осталась на земле. Она улетает сегодня домой. А пока сидит на КП с Зеленцовым. Он говорит, что фашисты перешли к новой тактике. Раньше старались увеличить счет лично сбитых машин, поэтому охотились за отставшими, добивали подбитых. Теперь охотятся за ведущими, стараются максимально уменьшить число наших командных кадров, ибо от них зависит успех боевого задания. Зеленцов помолчал, подумал и добавил: «Учти, ты ведь тоже ведущая. Будь осторожна».

И вот Тамара в Калинине. Держа Верочку за руку, идет по родному городу, по улицам, на которых прошло ее детство, по которым гуляли втроем: она, Василий и Верочка. Василий держал ее на руках, а Тамара шла рядом, любовалась обоими — и дочкой, и мужем. Нет Василия, неузнаваем город после фашистов: разбитые дома, почерневшие от дыма улицы.

Вот и дом. Как радостно и тревожно на душе.

Навстречу, улыбаясь, спешит мать.

— Тамара! Верочка! Господи, думала, мы и не свидимся...

Хорошо побыть дома с матерью, дочкой, сестренкой, но в полку ожидали дела, и Тамара в Калинине задержалась [313] недолго, через несколько дней возвратилась в родную часть. На вопрос: «Как, братцы, дела? Что нового?» услышала:

— Погиб командир полка. Сбили во время штурмовки.

Тамара схватилась за голову...

Над Восточной Пруссией

Наступление 3-го Белорусского фронта началось 13 января. Прорыв вражеской обороны проходил медленно. Противник, ожидая наступления советских войск, уплотнил свои боевые порядки, повысил боеготовность, принял ряд мер для срыва наступления. Не способствовала и погода: летчики, прижатые к своим аэродромам низкой облачностью и туманами, не могли по-настоящему помочь войскам фронта. Прорвать оборону удалось лишь 18 января. Через неделю, 26 января, наши войска вышли к Балтийскому морю.

В это время командиром эскадрильи, в которой служила Константинова, стал Лев Захаров — грамотный и отважный летчик. И вот шестерка штурмовиков во главе с капитаном Захаровым идет на задание. Боевой порядок — правый пеленг.

Рядом с ведущим идет Константинова, заместитель комэска. Так ходила в бой с Ивановым, а заслужила это почетное место еще в эскадрилье Мачнева. Но Мачнев не сразу приблизил ее к себе, не сразу дал ей это почетное место. Только после того, как убедился, что она отлично бомбит, точно стреляет, умеет четко держаться в строю и что она надежный товарищ. Он наблюдал за ней постоянно, с первого дня, с первого совместного вылета [314] и ни разу не видел, чтобы она замешкалась, допустила ошибку, оказавшись в зоне огня зениток, чтобы она заметалась и дрогнула в бою с истребителями, хотя бывало, что создавались труднейшие условия.

— А ты, как я замечаю, неплохо воюешь, — похвалил ее однажды Мачнев.- Очень неплохо.

— Стараюсь, — сказала она смущенно, однако не растерялась, добавила: — Как учили.

Все заулыбались, улыбнулся и Мачнев.

— Ну что ж, раз ты такая молодчина, отныне будешь моим ведомым...

Итак, шестерка Захарова идет на задание. До цели осталось немного. По наземным ориентирам, затуманенным синей неплотной дымкой, Тамара находит пункт наблюдения. Сегодня там полковник Хатминский. Об этом сказали еще вчера: летчики должны знать, кто управляет ими, должны знать его голос. Бывает, в радиосвязь вторгаются фашисты, вносят дезинформацию, пытаются направить группы на ложные цели.

— «Вьюга десять», я «Вьюга одиннадцать», пришел работать по цели номер восемь, — докладывает Захаров.- Разрешите выполнять.

— Работать разрешаю, — слышен голос Хатминского.

— Приготовиться к атаке! — слышится голос Захарова.

Им предстоит штурмовать третью линию траншей, танки и минометы на этой линии. По первой уже удар произведен. Там дымится земля. Курс группы Захарова перпендикулярен траншеям. Это начало маневра.

— Атака! — командует Захаров.

С высоты километра Тамара отлично видит немецкие танки, минометы и даже пулеметные гнезда. Видит, как справа, с опушки серой от дыма рощи, начинают бить «эрликоны». Будто из-под земли вылетают цепочки оранжевых шариков и одна за другой круто тянутся вверх, к строю штурмовиков. «Эрликоны» — цель для Тамары. [315]

Ее боевая задача: подавить зенитные средства противника, обеспечить работу товарищей.

— «Вьюга тридцать один», видишь? — спрашивает Захаров.

— Вижу! — коротко отвечает Тамара и направляет машину туда, откуда летят шары «эрликонов». Со скрежетом вырвавшись из-под крыла, туда устремляется пара реактивных снарядов.

Зенитная точка подавлена, но уже действует новая. Там, откуда Захаров начал пикировать, появились дымные шапки разрывов. Их все больше и больше. Фашисты ставят заградительную стену огня, но с опозданием.

Пять самолетов замкнули круг, и Тамара осталась одна, в стороне от общего боевого порядка. Окинув взглядом район штурмовки, она вводит машину в пикирование, направляет ее на вспышки огня у пруда. Эту зенитку она подавит в первую очередь. Справа по ней бьет «эрликон». Заградительным бьет, с упреждением. Снаряды проходят чуть-чуть впереди и ниже. Вот она нажимает на кнопку электросброса. Там, где стоит орудие, взрывается бомба, вместе с огнем взлетает фонтан серой земли.

Пикируя, Тамара заранее прикинула порядок захода на «эрликон». «Загодя», как говорил Мачнев. «Думай всегда с упреждением», — наставлял он Тамару.

Бомбой она подавила и вторую зенитку. Выходя из атаки, немного прошла по прямой, развернулась на обратный курс, спикировала на «эрликон» и подавила его парой эрэсов.

— «Вьюга тридцать один», спасибо! — благодарит ее командир эскадрильи.- Сработала отлично. Пристраивайся.

Пока Тамара подавляла огонь зенитных установок, группа Захарова сделала четыре захода на цель. Но на этом работа не закончилась. Согласно заданию, над целью надо пробыть тридцать минут, до подхода следующей [316] группы. Следующая, вторая, над нею пробудет тоже тридцать минут. Надо, как говорил командующий 3-м Белорусским фронтом генерал Иван Данилович Черняховский на постановке задачи командирам летных частей и подразделений, быть над врагом постоянно, не давать ему поднять головы, подавлять его огнем и морально. «Еще пятнадцать минут, четыре захода, — думает Тамара.- Надо экономно расходовать боеприпасы».

В самом деле, орудие уничтожить не просто, для этого нужно прямое попадание бомбы или эрэса. Поэтому и ставится задача не уничтожить, а подавить. Хотя бы на время, пока работает группа штурмовиков.

— «Вьюга одиннадцать», работу закончить! — командует полковник Хатминский, — на подходе вторая группа.

Задание выполнено. Захаров берет курс на свою территорию, круг размыкается, летчики один за другим догоняют ведущего, снова строятся в пеленг.

...При подходе к аэродрому получают команду по радио:

— Форсировать подготовку машин к следующему вылету.

А время идет, с количеством боевых вылетов растет мастерство Константиновой. Она уже не только хороший летчик-штурмовик, она и зрелый разведчик. А разведка — дело чрезвычайно ответственное. Бывает, разведчика ждет целый полк, готовый взлетать по первой команде. Команду на взлет может дать и лично разведчик. И даст ее прямо с воздуха, из полета, по радио. Так и скажет: «Поднимайтесь. Место встречи над пунктом...» Встретив полк в указанном месте, разведчик встает во главе боевого порядка полка и ведет его к цели.

Сначала, в прежнем полку, Тамара сопровождала капитана Обелова, когда он летал на разведку переднего края. Потом выполняла разведку самостоятельно. Охраняемая [317] товарищами, фотографировала мотоколонны на дорогах, железнодорожные составы на станциях и перегонах, передний край обороны противника. То же самое здесь, в новом, 999-м полку. И самостоятельно, и в качестве прикрывающего. Вначале с капитаном Ивановым, теперь — с Захаровым. И недалеко то время, когда их пара появится над Кенигсбергом, городом-крепостью, цитаделью прусского милитаризма. Они будут фотографировать укрепления, и по их данным полки дивизии Хатминского будут ходить на штурмовку и бомбардировку этих укреплений. Потом, спустя много лет после войны, пионеры советского Калининграда, бывшего прусского Кенигсберга, сообщат Тамаре интересную и трогательную для нее весть: в одном из бункеров, ныне ставшем музеем боевой славы, будут написаны фамилии летчиков, особо отличившихся в боях за город, и среди них — имена Героев Советского Союза Евгения Иванова, Льва Захарова и ее, Тамары Константиновой.

Логово врага... Захаров, Константинова, Коротков увидели Восточную Пруссию раньше пехотинцев, танкистов, артиллеристов, раньше своих механиков, техников. Возвращаясь с боевого задания, Тамара рассказывает, как выглядит с воздуха вражеская земля. Конечно, главным образом она отмечает то, что представляет интерес для нее, летчика. Очень много дорог — железных, шоссейных, улучшенных грунтовых. Смотреть с воздуха — паутина! Но в ней легко разобраться, и это облегчает детальную ориентировку, а летчику-штурмовику это и нужно, для него это главное.

Населенные пункты тоже имеют особенность. Их очень много. Они так часты, что вся Восточная Пруссия кажется одним большим населенным пунктом. Располагаются они вдоль дорог, и сама дорога является улицей. Крыши домов — красная черепица.

И реки не как у нас. Наши, российские, осокой, будто зеленым бархатом, оправлены, а немецкие окованы камнем. [318] Подравненные на изгибах, сверху кажутся не извилистыми линиями, а ломаными.

— Какая же, товарищ лейтенант, зелень, осока, если зима на дворе? — улыбается один из механиков.- Зима, правда, не нашенская, слякотная, но все равно, не лето...

Тамара молчит; улыбается тихо, мечтательно. И все понимают: русский человек, где бы он ни был, всегда видит свое, родное, и если не глазами видит, то сердцем, душой чувствует.

Под вечер свежеет, лужи затягивает хрупким ледком, глинистая земля застывает, и к утру самолеты будто в капкане. Не вытащишь.

Но авиаторы приспосабливаются к любым условиям. Истребительная дивизия Александра Ивановича Покрышкина несет боевую работу, используя в качестве аэродрома кусок Берлинской автострады. Летчики-бомбардировщики Ивана Семеновича Полбина, чтобы облегчить самолет перед трудным взлетом, летают с ограниченным запасом горючего. А полки штурмовой дивизии Федора Хатминского, взлетев на задание с утра «по морозцу», садятся затем на другую, более приспособленную для работы площадку и летают с нее до вечера, а вечером, опять «по морозцу» возвращаются домой. Техники, чтобы утром не вырубать колеса машин из окаменевшей земли, подмащивают их досками, кирпичом, даже соломой.

Бывают дни, когда летать вообще невозможно.

И в такие дни авиаторы не сидят без дела. Сегодня идет дивизионная летно-тактическая конференция. Тому, что она проводится в дивизионном масштабе, способствует и нелетная погода, и то, что все четыре полка — 566, 943, 999 и 15-й гвардейский собрались на одном аэродроме.

В столовой Тамара встретила старых своих товарищей, однополчан — капитана Обелова, старшего лейтенанта Чекина, капитана Мачнева. Встретилась с новыми, пришедшими [319] в полк уже после нее, летчиками Юрием Хухриковым, Виктором Сперанским, Николаем Матвиенко. С новыми, но уже знакомыми ей товарищами. Она познакомилась с ними еще на аэродроме Сабьяны спустя какое-то время после убытия в 999-й авиаполк. Летала в Сабьяны по делу, по распоряжению командира полка. А они, молодые пилоты, только что сдали экзамены, как это положено по прибытии к новому месту службы, только что стали летать. Встретив ее тогда на стоянке, обступили, начали разговор. Их интересовало все, что касалось полетов, боевой работы. И, конечно, им было приятно побеседовать с женщиной-летчиком, о которой столько были наслышаны. Со стоянки они вместе пошли в столовую, вместе обедали.

— Хорошие вам достались ребята, — сказала тогда Тамара, встретив их командира Василия Мыхлика.

— Хорошие, — подтвердил капитан, — только очень наивные.- И пояснил: — Боятся, что война скоро закончится, подраться не успеют...

И вот встретились снова. Снова вместе сели за стол. Ребята уже с орденами. Держатся солидно, уверенно. Особенно Хухриков. Он уже водит звено.

— Тогда было вас четверо...- говорит Тамара, пытаясь, вспомнить фамилию: — Где же четвертый?

— Торопов...- помогает ей Хухриков.

— Да, да, Торопов...

Молчание.

Сколько раз Тамара слышала это молчание, сколько раз вот так прерывался разговор о старых знакомых, друзьях. Вот и теперь. Тамаре все ясно, понятно. Молчит, стараясь припомнить того молодого пилота, которого видела только единожды.

— Да, Гена погиб, — подтверждает Юрий Хухриков. И вот они в классе. Как всегда, коротко и ясно выступает полковник Хатминский, обрисовал обстановку на [320] фронте, сказал перспективу предстоящих боев, определил задачи конференции.

Выступает капитан Николай Полагушин, командир эскадрильи гвардейцев, белокурый, невысокого роста. Тамара знает его как отважного летчика.

На конференции присутствует заместитель командира полка истребителей капитан Александров. Летчики с ним знакомы. Возглавляя группы Ла-5, он не раз прикрывал их во время штурмовки. Прикрывал надежно и смело. Теперь он стоит у доски, чертит схему боевого порядка атакующих штурмовиков и прикрывающих истребителей. Как и обычно, штурмовики ходят над целью в боевом порядке «левый круг самолетов». А истребители?

— Внешне, если посмотреть на схему, все остается вроде по-прежнему, — говорит капитан Александров.- Но это лишь внешне. Раньше, прикрывая вас во время штурмовки, мы ходили над вами тем же курсом, что и вы. И если кому-то из вас в хвост заходил истребитель противника, мы атаковали его сверху сзади. Теперь все будет иначе. Мы будем ходить на встречных курсах. Это позволит нам отгонять «мессершмиттов» от ваших хвостов, а вам — от наших. И бить мы их будем не в хвост, как прежде, а в лоб. Это понятно, товарищи?

— Вполне, — отвечает после некоторого раздумья капитан Захаров.- Непонятно только одно: зачем понадобилось, чтобы мы, штурмовики, прикрывали вас, истребителей?

— Этот вопрос я хотел услышать, — улыбается Александров.- Отвечаю: чтобы мы, истребители, одновременно с вами тоже могли штурмовать наземную цель.

— Еще вопрос! — Это уже Тамара.- Чтобы истребители и штурмовики, выполняя общую задачу, не мешали друг другу, вполне очевидно, истребители должны ходить по большему кругу. Так, я полагаю?

— Именно так, — подтверждает капитан [321] Александров, — штурмовики должны находиться внутри круга истребителей.

Предложение Александрова ново, думает Тамара, оригинально и вполне соответствует духу времени: все должно быть нацелено на разгром врага, и от этого только польза, если и истребители, не теряя времени дарома будут штурмовать наземные цели. Понятно, конечно, что сбить истребитель противника на встречном курсе труднее, чем на попутном: не успеешь прицелиться, но сбить — это не главное. Глазное — сорвать атаку, обезопасить нас, штурмовиков, дать нам возможность выполнить боевое задание. Молодцы истребители! Вот что значит иметь хороший боевой опыт, творчески мыслить, искать новое в тактике! Кто же придумал этот новый тактический прием? Александров, наверное. Раз не назвал автора, значит, сам и есть автор.

— Прием проверен в бою? — спрашивает Тамара.

— Пока еще нет, — отвечает Александров.- Но рассчитан в нескольких вариантах...

— Расчеты проверены, — подтверждает полковник Хатминский, — вражеский истребитель может быть атакован в любой точке боевого порядка. Причем не одним нашим истребителем, а последовательно каждым, идущим ему навстречу. Естественно, истребители будут штурмовать наземные цели только тогда, когда нет вражеских истребителей, но если они появились, то им все внимание, им весь огонь...

Выступают летчики, делятся опытом. И молодые, чтобы проверить себя, и зрелые, чтобы других научить. Выступает Григорий Паршин — начальник воздушно-стрелковой службы 943-го штурмового полка, выступает Петр Голодняк, заменивший командира полка Зеленцова, выступает Тамара... [322]

Над крышами фольварков

Весна. Ее дыхание во всем, и прежде всего, в неустойчивой — то солнечной, то пасмурной — погоде. Неожиданно налетают снежные заряды и так же неожиданно проходят. Тамара зашла на метеостанцию, посмотрела сводку погоды. Высота облаков по шаропилотным данным — шестьсот метров, видимость ограниченная, в воздухе вот уже несколько дней стоит довольно плотная дымка.

— Тем лучше, — говорит Тамара лейтенанту Короткову, — больше гарантии, что истребители противника нам не помешают.

Константиновой и Короткову предстоит полет на разведку. Им надо обследовать район юго-восточнее населенного пункта Шёнлинде, выявить места сосредоточения живой силы и техники противника, наличие эшелонов на станциях и перегонах, направление движения войск по шоссейным дорогам.

— Кроме того, — сказал командир полка, — посмотри, нет ли в этом районе вражеского аэродрома. По всем данным, здесь он должен быть, но пока что не обнаружен.

— Будь, Евгений, повнимательнее, — говорит Тамара Короткову, — следи за воздухом. Задание у нас большое и сложное, столько всего надо увидеть и выявить! Я буду смотреть только на землю, ориентировку вести и цели искать, твоя задача — бдительность. Чтобы мы не попали под внезапный удар истребителей. При встрече с ними — доклад немедленный и немедленный уход в облака. Парой. Строй поэтому — сомкнутый...

— Ясно, товарищ командир! — неспешно, но четко отвечает Коротков.

...Высота пятьсот пятьдесят метров. На этой высоте [323] они и пойдут вблизи нижней кромки рваной, неровной облачности. Выше уже нельзя, выше ухудшается видимость и земля просматривается слабо. Ниже тоже нельзя — не успеешь нырнуть в облака в случае встречи с истребителями противника.

Разведчики идут над вражеской территорией. Твердой, стабильной, резко выраженной линии фронта не существует. Враг отступает. Чтобы не подвергаться обстрелу, уменьшить вероятность обнаружения своих самолетов наземными постами воздушного наблюдения противника, летчики идут в стороне от шоссейных и железных дорог, обходят населенные пункты.

Весна, снег начинает сходить. Местами видны большие проталины. В поймах рек и низинах белой ватой плотно лежит туман. Местами, по мере прогрева земли, туман уже поднимается, набухая, плывет клубами белого пуха. Тамара смотрит вперед. Лесисто-болотистая местность постепенно сменилась равнинной, открытой. Здесь надо быть начеку, здесь можно попасть под огонь. Только подумала, как впереди справа воздух всколыхнули разрывы снарядов зениток. Тамара командует:

— Переходим в пике!

Это лучший метод ухода от поражения. Но Тамара не только уходит от снарядов зениток, она зорко следит за землей. На дороге и в перелеске видит автомашины, танки и тягачи. Вот она, «пропавшая» колонна противника. Замаскировалась, укрылась в лесу.

Сложное дело колонну найти. Немцы, пока их не увидишь, таятся, огонь не открывают. Надеются: вдруг разведчик мимо пройдет, не обнаружит. Но если они поняли, что их обнаружили, тогда берегись. Все сделают, чтобы ты не ушел, не донес до своих результаты разведки.

Так было всегда. Так, обучая Тамару искусству разведки, рассказывал Лев Обелов. Но ныне фашист не тот, что был раньше, фашист пошел иной — слабонервный, невыдержанный. Тамара еще и не видела эту колонну, но [324] немцы уже открыли огонь. И тем самым себя обнаружили. Ну что ж, тем хуже для них. А для разведчиков лучше. Они сделали то, что нужно, колонну нашли. Но это еще не все, разведчики должны ее обстрелять, нанести ей какой-то ущерб, показать, что она обнаружена, вызвать в стане фашистов беспокойство и панику.

Выбрав наиболее подходящую цель — бензоцистерну, Тамара довернула на нее самолет, подвела перекрестье прицела. Легкий нажим на гашетку, и дымные трассы снарядов круто метнулись к земле. Увидев полыхнувший огонь, Тамара потянула самолет к горизонту, положила в боевой разворот, осмотрелась. Солдаты разбегались в разные стороны. Огненный смерч, раскидавший цистерну с горючим, охватил стоящие здесь же другие машины, они запылали, черный бензиновый дым поднялся к небу.

Встав на прежний курс, Тамара спросила стрелка:

— Ну что там, Шурочка, сзади?

— Машины, по которым били, горят. В воздухе чисто, — отвечает стрелок Мукосеева.

То, что в воздухе нет «мессеров», — это самое главное, это и надо знать командиру, и Шуре это понятно. Но не может она промолчать, не может не порадоваться, что удар, нанесенный их экипажем, удачен, поэтому и говорит об этом в первую очередь.

Тамара берет планшет, отмечает на карте место колонны, пишет нужные цифры: 60-70. Число обнаруженных здесь машин. Все остальное должно быть зафиксировано памятью и расшифровано уже на земле, при докладе командиру полка.

Теперь курс на ближайшую железнодорожную станцию. Там зенитный огонь неминуем. Станции, находящиеся на них эшелоны немцы прикрывают всегда. И Тамара, здраво оценив обстоятельства — мало ли что может случиться, — нажимает на кнопку радиосвязи и условным, ранее установленным кодом, передает данные об уже обнаруженной и атакованной цели. [325]

Трудное дело — разведка... Надо не просто смотреть на местность, надо искать и находить, оценивать найденное в условиях быстро меняющейся обстановки, мгновенно принимать решения и быстро действовать. Для этого надо иметь опыт, знания, обладать силой воли.

Под крыло уходят дороги, каналы, населенные пункты, окруженные садами большие дома с яркими черепичными крышами.

Впереди показалась водонапорная башня, крыши высоких строений — пристанционный поселок. Еще минута полета — и глазам открылась панорама железнодорожной станции, плотно забитой эшелонами. Восемь эшелонов, сгруппировавшихся на основных и запасных путях. Дымят два паровоза.

— Бьем эрэсами! — предупреждает Тамара ведомого и тут же стрелка: — Шура, смотри за воздухом.

Направив машину к земле, оглянулась вправо назад: ведомый на месте. Нажала на кнопку фотоаппарата — пленка должна зафиксировать все: количество эшелонов, расположение их на путях, место относительно станции. Это потребуется для бомбардировщиков и штурмовиков. Возможно, они поднимутся сразу, не дожидаясь прилета Тамары, поднимутся после ее доклада с воздуха, после короткой зашифрованной радиограммы. Скорее всего, так и будет, и тогда пленка станет просто отчетом, подтверждением выполненного задания.

По эшелонам, когда их так много, можно бить не прицеливаясь- не промахнешься, но Тамара всегда старается выбрать наиболее подходящую, наиболее уязвимую цель. В одном из эшелонов она видит несколько бензоцистерн, на них и направляет машину. Ведомому не подсказывает, знает, что он сделает то же самое. Не зря же, переняв опыт Обелова, Чекина, Мачнева, она не раз говорила об этом с Коротковым.

Тамара нажимает на кнопку электросброса. Сорвавшись с направляющих балок, пара эрэсов, будто пара комет, [326] устремилась на цель. Виден их яркий огненный след. Удаляясь, он блекнет, тускнеет и вдруг, когда вот-вот погаснет совсем, разражается взрывами. Огненный вихрь, смешавшись с черным бензиновым дымом, вздымается вверх багровым столбом.

Не меняя курса, разведчики несутся вперед, к эшелонам. Здесь, где полыхает пожар, безопаснее. Здесь уже не обстреляют. Фашистам здесь не до этого. Они знают, что штурмовики, как правило, одним заходом не ограничиваются, и надо, пока есть возможность, спасаться. «А может, и в самом деле ударить еще», — думает Тамара, разгоряченная удачной атакой, но сразу же оставляет эту мысль. Нельзя. Фашисты ошеломлены, но это сейчас пройдет. Они задействуют все огневые средства, они сделают все, чтобы пара разведчиков не вернулась на свою базу, не доложила об увиденном, обнаруженном. Кроме того, эта станция — не последний объект разведки. Надо обследовать еще две станции, посмотреть шоссейные дороги, разыскать фашистский аэродром. Для него также надо оставить какую-то часть боекомплекта.

Вот только зря она не сбросила бомбы при ударе по мотоколонне. Бомбы снаряжены взрывателями мгновенного действия, и высота, с которой их надо сбрасывать, — четыреста метров как минимум. А облачность, чем дальше на запад, тем ниже и ниже. Теперь уже триста. Сбросить с такой высоты, значит, подвергнуть свои экипажи огромному риску. Взрывная волна может разрушить машину. И надежды на улучшение погоды, как видится, нет. Больше того, она ухудшается.

Не меньший риск — привезти бомбы обратно. Они могут взорваться при грубой посадке. Константинова — опытный летчик, и плохая посадка — случайность. Тоже можно сказать о Короткове. Но для удара по мотоколонне они прорывались сквозь зенитный огонь, покрышки колес могут оказаться разбитыми, и грубой посадки, а может, даже поломки машины не избежишь. [327]

Полет продолжается. То идя бреющим, то делая гигантские прыжки — от земли до трехсот метров. Тамара выскакивает на шоссейные дороги, железнодорожные станции, фиксирует движение мотоколонн, эшелонов, штурмует их, снимает на пленку, дает на КП радиограммы.

Осталось разведать последнее — аэродром, а если точнее — полевую площадку, ибо аэродромы настоящие, стационарные, все давно обнаружены, все на учете, а площадку еще надо найти и сделать это не просто. Еще на земле до взлета Тамара вместе с лейтенантом Коротковым просмотрела карту этого района, оценила рельеф, определила наиболее вероятные места площадок, пригодных для авиации. И вот эти места — их три, — и надо теперь посмотреть, построив маршрут полета так, чтобы меньше было изломов, меньше тратилось времени. Ибо время теперь играет не на разведчиков. Появляясь внезапно в разных местах, нанося неожиданные штурмовые удары, они, безусловно, всполошили в этом районе всю систему противовоздушной обороны противника, и их теперь ищут истребители, поджидают зенитчики.

Уже давно, начиная с боев под Нарвой, немецкие радиопосты неожиданно услышали женский голос, единственный среди мужских голосов, находящихся в воздухе. Вначале голос был тихий, не очень уверенный. Потом с течением времени он постепенно окреп. Потом в нем появились командные нотки, а лексикон расширился. От обычных информаций-докладов «вас вижу», «вас поняла», «выполняю» появились команды: «атака», «повторяем заход», «работу закончить! Сбор...» Сопоставляя эти команды с временем и местом ударов штурмовиков, немцы определили, что женщина-командир летает на «черной смерти». Немецкие радионаводчики стали за ней охотиться, стали предупреждать своих истребителей: «Русская фрау в воздухе!», «Русская фрау ушла за линию фронта,..»

Зачем это нужно фашистским наводчикам и летчикам-истребителям, [328] сказать трудно. Другое дело, была бы Тамара летчиком-истребителем, асом, представляющим особую опасность для немецких бомбардировщиков и разведчиков. Но ведь она штурмовик. И ничем особенно не отличается от своих боевых товарищей. Но наши офицеры, находившиеся на постах радиообнаружения и наведения, нередко перехватывают информации немецких наводчиков и, обеспокоенные, докладывают об этом командованию. Может, немцы специально за нею охотятся? Может, это заманчиво, сбить или, еще лучше, пленить единственную на фронте женщину, летающую на штурмовике. Какая она? Что из себя представляет? Что ее побудило летать, воевать на таком самолете, как Ил-2? Обо всем этом Тамара прослышала, и в известной мере это ее стало настораживать.

Высота полета около трехсот метров, выше уже нельзя, не пускает облачность. Курс двести восемьдесят. Пересекли железную дорогу, шоссейную, прошли над лесом. Вот она, первая площадка. Небольшой лужок, рядом речушка. Место открытое, ровное. Площадка пуста. Ни самолетов на ней, ни строений, ни позиций зениток. Пусто. Курс триста шестьдесят. Жаль, что очень мала высота. С такой ничего не увидишь, очень ограничен обзор. Но Тамара снижается еще метров на тридцать. Обзор ограничен, но видимость лучше, не мешает размытая, неровная кромка облачности. Под крыло уходят населенные пункты, дороги, поля. Проходит пять минут, скоро должна быть площадка. Но ее почему-то не видно. Где же она?

И вдруг... Яркие разноцветные трассы снарядов «зрликонов» хлестнули слева, прошив пространство рядом с крылом и чуть впереди мотора. Почти инстинктивно Тамара рванулась влево, мгновенно изменив высоту и курс самолета.

И сразу же мысль: немцы стреляют не зря, не случайно. Что-то здесь охраняют, и наверняка важное.

Взгляд вправо: овраг, лес, близ леса проходит дорога, от нее ответвление влево, сюда, под крыло ее самолета. Мелькает догадка. Тамара кладет самолет на крыло, смотрит вниз. Точно! Вот они, бомбардировщики! Будто большие темные птицы, распластались «юнкерсы», «хейнкели». Две стоянки крылатых машин. Одна против другой. Но самолеты стоят не плотно, рассредоточены в шахматном порядке и закрыты маскировочными сетями. Получилось, что, сами того не заметив, разведчики оказались над центром аэродрома, под ударом зенитного огня. Уходить надо немедленно.

— Держись! Пикируем!..

Тамара, резко снижаясь, идет с разворотом вправо на лес. Коротков на месте — сзади справа. Огненные трассы сопровождают их почти до верхушек сосен. Две-три минуты полета с курсом на север, две-три минуты раздумий: на оценку обстановки, выбор способа бомбоудара, принятие решения.

— Разворот!..

Курс на аэродром. Тамаре надо осуществить свое решение, осуществить тот дерзкий план, который созрел у нее при уходе от внезапно обнаруженного аэродрома. Несмотря на низкую облачность, она будет бомбить самолеты противника. Но как бомбить? Каким способом?

Тамара решила бомбить неприемлемым и едва ли когда применяемым способом. Способом, не гарантирующим точность удара — с виража. Не с пикирования, не с горизонтального полета, а с виража, с крутого разворота. Такого способа нет, о нем не упоминается ни в учебниках, ни даже в разговорах между летчиками. Но Тамара об этом способе думала.

Тамара мысленно представляет динамику бомбоудара. Она выйдет на северо-западную часть аэродрома, на которой расположены самолеты. Они занимают всю часть, всю эту площадь. Не дойдя до границы аэродрома, она положит машину в левый вираж, создаст перегрузку. [330]

По ее приближенным расчетам, кнопку электросброса надо нажать в тот момент, когда крен станет максимальным, а перегрузка, следовательно, наивысшей. От перегрузки возникнет огромная центробежная сила, она и бросит бомбы в сторону цели, заставит их какое-то время лететь по горизонту. Потом под силой собственного веса они пойдут со снижением и упадут где-то в середине стоянки. Но к этому времени, то есть к моменту их взрыва, самолет уйдет далеко, и взрывная волна его не настигнет.

Значит, главное здесь — своевременно начать разворот, Начнешь его раньше — бомбы не дойдут до стоянки, начнешь позже — уйдут за нее. И еще — надо плавно увеличивать крен самолета, плавно доводить перегрузку до максимальной.

Но поймет ли ее ведомый? О бомбоударе он, конечно, не думает. Он думает, что Тамара идет к аэродрому затем, чтобы уточнить расположение самолетов, запомнить характерные ориентиры, по которым можно будет найти обнаруженную полевую площадку, и, если нанести удар, то, конечно, не бомбовый, а пулеметно-пушечный.

— Женя, будем бомбить, — говорит Тамара Короткову.

Евгений удивлен, но не обескуражен. Спрашивает:

— А как? Из-за облаков?

Из-за облаков бомбить, конечно, можно, но при условии, если облачность не сплошная, а с «окнами», сквозь которые видна земля. Но сейчас облачность плотная, без единого разрыва, и неизвестно, какова высота ее верхней кромки.

— Нет, — отвечает Тамара, — бомбить с виража.

Коротков молчит, осмысливает.

— Дистанция сто метров. По команде пойдешь в разворот, по команде сбросишь бомбы. Стоянку видишь? Приготовиться к развороту. [331]

Коротков молчит. Проходит секунда, вторая, третья...

И вдруг радостное:

— Понял! Командир, понял!

Стоянка приближается. Зенитки молчат. Немцы не предполагают, что пара разведчиков, благополучно уйдя от огня, может возвратиться. Но они возвратились. До стоянки осталось метров семьсот — восемьсот.

— Разворот! — командует Тамара.

Увеличивая крен, добавляет обороты мотору, выводит его на полную мощность, с силой тянет ручку управления. Мотор гудит, перегрузка давит на плечи, вжимает в сиденье, припаяла ноги к педалям. Трудно дышать. Нос самолета несется по горизонту. Стоянку уже не видно — она закрыта крылом, — но Тамара видит дорогу, которая проходит севернее аэродрома. Она параллельна стоянке. Самолет находится между стоянкой и этой дорогой. Сейчас он подходит к той точке разворота, из которой прямая полета бомб пойдет перпендикулярно стоянке.

— Приготовиться! — Проходит секунда, вторая, третья. Пора! Тамара нажимает на кнопку электросброса, дает команду ведомому: — Бросай!..

Еще несколько секунд, и вывод из разворота. Аэродром позади. Ведомый на месте, сзади справа, Докладывает; все у него нормально, бомбы сбросил, как и было приказано — по команде.

А что со стрелком? Почему молчит Мукосеева? Жива ли? Шура оказалась живой и здоровой, но страху натерпелась изрядно. Тамара не предупредила ее о своем замысле, и Шура, когда они приближались к аэродрому, следила лишь за воздушным пространством, была в готовности к отражению атак истребителей. Резкий маневр и невиданной силы перегрузка сбросили ее с подвесного сиденья на пол кабины. Ни жива, ни мертва, не в силах пошевелиться, она ожидала удара о землю. Она думала, что их сбили зенитки, что самолет несется к земле. [332]

— Шура, ты чего-нибудь видишь! Что там на аэродроме? — спрашивает Тамара.

— Вижу. Три очага пожара. А что горит, сказать не могу. Можно только предполагать, самолеты или бензозаправщики. Дым у них одинаковый, черный...

— Спасибо, Шура, спасибо! — кричит Тамара и, развернув самолет в сторону своей территории, нажимает на кнопку радиосвязи, условным кодом передает данные об аэродроме противника.

Завершающие удары

Нелегок путь к победе. 18 февраля 1945 года погиб командующий 3-м Белорусским фронтом генерал армии Черняховский. Иван Данилович погиб на посту, погиб, не успев завершить задачу, поставленную перед войсками фронта: ликвидировать крупную группировку противника — хейльсбергскую, — сосредоточенную южнее Кенигсберга. Враг чувствовал уже свою обреченность. Но тут весна помешала: испортились дороги, вышли из строя аэродромы.

13 марта после тщательной подготовки войска фронта возобновили боевые действия по ликвидации группировки. Противник сопротивляется яростно, но наши войска упорно жмут его к берегу Балтики. Прижать, рассечь группировку на части и уничтожить — такова задача.

Огромная роль в этом принадлежит авиаторам. Совершая систематические полеты на объекты тыла противника, советская авиация нарушает его коммуникации, энергосистему, сжигает склады боепитания, уничтожает военную технику, нарушает железнодорожные перевозки.

Одновременно с налетами небольших групп самолетов [333]

советское командование начинает планировать и массированные налеты. По масштабу это уже не тактические, совершаемые в интересах одной наземной дивизии, а оперативно-тактические, совершаемые в интересах целого фронта, 3-го Белорусского, который возглавляет теперь Маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский, заменивший генерала армии Черняховского. Задачу участвовать в массированном налете получила и 277-я дивизия, получили ее полки, в том числе 999-й. О характере боевых действий летчикам накануне не сообщили, чтобы сохранить тайну замысла и не будоражить понапрасну людей.

— Уложите людей пораньше спать, — распорядился Хатминский, поставив боевую задачу командирам полков.- Хороший отдых — лучшая подготовка к работе, полетам.

В самом деле, какая разница летчикам, как они полетят, полком или дивизией, все равно они будут идти в составе своих эскадрилий. И если в воздухе будет дымка, увидят только свой полк. Конечно, зная о том, что идут в составе армады, они будут чувствовать силу, уверенность, моральную приподнятость, гордость... Но о том, что они летят не одни, можно сказать и утром, непосредственно перед полетом. Важность сказанного от этого не уменьшится, скорее, наоборот, увеличится. Такая новость перед полетом послужит дополнительным зарядом энергии, вызовет прилив сил.

Спать легли рано, сразу же после ужина, и рано поднялись. После завтрака собрались в штабе полка. Развернули полетные карты.

— Полетим на Инстенбург, — говорит командир полка, — предстоит штурмовка живой силы и техники. Цель расположена близ южной окраины города. Очень много зениток, это подтвердила вчерашняя воздушная разведка. Но мы пойдем напрямую, никаких обманных маневров...

Летчики глядят удивленно. Тамара пожимает плечами. [334]

Это же главное, обмануть зенитчиков. Обмануть, нагрянуть внезапно, ошеломить врага первым ударом — основа успеха. Потом расправляйся с ним беспрепятственно.

— Да, никаких обманных маневров, — повторяет подполковник Голодняк.- Мы идем напрямую. Особенность сегодняшнего боевого задания — удар большими силами. Налет будет массированным! На врага пойдет чуть ли не вся воздушная армия. Впереди — две дивизии бомбардировщиков, затем штурмовые: 1-я гвардейская генерала Пруткова, наша, 277-я, дивизия полковника Шевченко... Полки взлетят с аэродромов Сабьяны, Керелян, Цургайтшен, Вормдит, Витенберг. Сбор в общую колонну над автострадой, проходящей через Сабьяны. Высота полета дивизий различна: от тысячи до двух тысяч метров. Мы пойдем на высоте полторы тысячи. Боевой порядок дивизии — колонна полков. Боевой порядок полков — колонна эскадрилий. Эскадрильи идут в клину звеньев. Дивизию поведет полковник Хатминский, наш полк идет замыкающим. Порядок штурмовки: удар с ходу сначала эрэсами, затем, при подходе к цели вплотную, — бомбами. И все, задача выполнена, отход от цели влево со снижением, чтобы освободить место для группы, идущей сзади. Взлет по сигналу с командного пункта. При подходе к линии фронта всем слушать указания по радио с земли. Нас могут перенацелить, предупредить о появлении вражеских истребителей...

Боевая задача поставлена.

— Какие будут вопросы? — спрашивает командир полка.- Кому что непонятно? Кажется, вам, Константинова? Такое впечатление, что вы все время что-то хотели спросить. Может, это мне показалось?

Немного смутившись — ведь только к ней командир обратился с вопросом, — Тамара встает, отвечает:

— Нет, вы не ошиблись. Только я хотела не спросить, а сказать...

— Что именно?

— Почетна задача — идти во главе всего боевого порядка, но идти напрямую, в огонь... Честно скажу: не завидую тем, кто пойдет в качестве флагмана.

Тамара имеет в виду первую, ведущую, эскадрилью дивизии, которая пойдет во главе всего боевого порядка. Конечно, весь огонь падет на нее. От вражеских истребителей ее защитят свои истребители, но кто защитит от зениток? Путь от линии фронта до цели около сорока километров, это десять минут полета, и в течение этих десяти минут по самолетам будут стрелять непрерывно, а в районе цели надо ждать ураганного огня.

— Вот что значит привычка летать малыми группами, когда надо таиться, хитрить и обманывать, — говорит командир полка.- И верно, при действиях малыми группами это и нужно. Зачем же лезть на рожон? Но армаду в несколько сотен самолетов не спрячешь, от вражеских глаз не укроешь. Да и надо ли это?

И Тамаре становится ясно: не надо. Напротив, надо ее демонстрировать. Надо подавить врага огромной своей численностью, подавить морально, психологически, лишить его способности к сопротивлению и добить силой оружия, эрэсами, бомбами, огнем бортовой артиллерии. В этом и суть массированных налетов.

И вот они в воздухе. Взлетели быстро, организованно, пара за парой. Собрались на кругу. Встав на курс к месту общего сбора, Тамара видит самолеты 566-го полка. Они идут впереди, несколько выше и на фоне мглистой дымки просматриваются тремя плотными группами. С поднятием на высоту дымка становится реже, небо светлее, строй впереди идущих машин виднеется лучше, четче.

Проходит какое-то время, и впереди показались другие полки. Одни несколько выше, другие пониже. Сзади, настигая штурмовиков, появились самолеты Пе-2. Соблюдая грозный, монолитный порядок, они быстро проплыли над строем. Эскадрилья за эскадрильей, полк за полком. Их место — впереди боевого порядка. [336]

Сзади, на востоке, поднимается солнце. Его золотые лучи бьют по самолетам. Они сверкают, горят, и Тамара видит их вестниками света, идущими в сторону темного, мрачного запада. Самолетов так много, что сверкает все небо, и дымный вьющийся след эскадрилий, горящий темно-багровым огнем, закрывает весь небосвод. И Тамаре вспоминается митинг, проведенный сегодня прямо у самолетов, перед развернутым Знаменем части. Выступал заместитель командира полка по политической части.

— Дорогие друзья! Крылатые богатыри! — говорил подполковник Андросов.- Сегодня знаменательный день, мы совершаем массированный налет на врага. Подобные по характеру полеты мы совершали и раньше, но такое огромное количество самолетов поднимаем впервые. Такое количество, о котором немцы мечтали в течение всей войны. Мечтали и пытались поднять под Москвой, Сталинградом, Ленинградом, на Кубани, Курской дуге. Пытались, но так и не подняли. Потому что их самолетный парк постепенно, но неуклонно таял, уменьшался. А у нас, напротив, рос, увеличивался, улучшался качественно. И это благодаря тому, что у конвейеров, создающих крылатые машины, стояли советские люди, а у руководства страной — коммунисты, ленинский Центральный Комитет...

Миновали линию фронта, и в небе заклубились разрывы зенитных снарядов. Тамара подумала о Хатминском, ведущем дивизионной колонны, представила себя на его месте и поняла, как ему сейчас трудно, какую ему надо иметь силу воли и выдержку.

Снаряды рвались впереди, невдалеке от его самолета, но он не мог маневрировать, ибо каждый маневр его самолета, связанный с изменением высоты, скорости, курса с быстротой цепной реакции передастся на всю колонну, разбросает ее по сторонам и высотам, превратит боевой порядок в хаотичную, легко уязвимую массу машин. Это самое страшное, что может случиться в воздухе, [337] если инстинкт самосохранения хотя бы на мгновение одержит верх над силой воли ведущего.

Рядом с Тамарой идет летчик Руденко. Он недавно прибыл из авиашколы, недавно начал ходить на задания. Даже сквозь стекло фонаря Тамара видит его юношеский румянец, его задорную улыбку. Вместе с Руденко в полк прибыл его однокашник летчик Коротченков. Программу в авиашколе они прошли за несколько месяцев. «Мальчишки, совсем мальчишки», — тепло и обеспокоенно думает Тамара.- Как-то сложится их судьба? Осталось немного, война подходит к концу, но погибнуть можно и в самый последний момент. Им бы еще учиться, а не воевать. Но они думают лишь об одном — успеть полетать, повоевать, и ей понятны их бесшабашная лихость, задор, презрение к опасности.

Будто воочию Тамара вновь видит Хатминского, думает: «Какая же на нем лежит ответственность за каждое принятое решение на земле, за каждый маневр в воздухе, если цена ошибки — жизнь вот этих ребят!»

Когда молодые пилоты прибыли в полк, Тамара «провела с ними беседу» — так говорят, когда дают поручение. Такое поручение как комсомолке дал ей комсорг полка Михаил Разиньков. Командир эскадрильи Захаров сказал проще: «Поговори с ними, поучи уму-разуму». Тамара говорила о многом, что касается полетов на боевое задание, в том числе о противозенитном маневре.

— Вы не бойтесь разрывов снарядов, — наставляла она ребят, подражая невольно Мачневу.- Уж коли ты видишь дымное облачко, значит, ты жив, значит, снаряд свое отработал. Что надо делать дальше? Подвернуть самолет к разрыву. Потому что по теории вероятности, которую вы изучали в авиашколе, второй снаряд в это же самое место не попадает.

— А надо ли маневрировать до того, как начнут бить зенитки, начнут рваться снаряды? — спрашивал летчик Коротченков. [338]

Тамара поняла смысл вопроса: не окажется ли роковым первый снаряд зенитки? И нельзя ли его упредить? И пояснила:

— Беспокойство знакомое, и если вы хотите начать маневрировать сразу же после линии фронта, то изменение курса, скорости и высоты при маневре должны быть незначительными. Иначе вы собьетесь с линии заданного пути. А вообще, я не знаю случая, чтобы цель поражалась первым же выстрелом. Первые снаряды — это пристрелочные. Только потом огонь ведется на поражение.

Рассказывая, Тамара наблюдала за летчиками, стараясь увидеть, понять, как они воспринимают ее рассказ. И видела, чувствовала, как, перенимая ее опыт, каждый из них наполняется бодростью, силой, готовностью встретить любую опасность, как довольны они, как горды, сознавая свою причастность к боевым делам своих эскадрилий, своих боевых коллективов, ко всему, что их окружает и составляет теперь главную цель и смысл их жизни.

Тамара внимательно наблюдает за воздухом — здесь, за линией фронта, в любую минуту могут появиться вражеские истребители.

— Командир, почему-то не бьют зенитки, — беспокоится воздушный стрелок.

Верный признак: если зенитки молчат, значит, где-то рядом истребители. Зенитчики им не мешают, освобождают им поле деятельности как более активному средству борьбы с авиацией. Это закон. И у нас, и у немцев.

Не зря Тамара насторожилась, не зря стрелок забеспокоился. Слева внизу, маскируясь на фоне пестрой задымленной земли, идет пара Ме-109. Следует курсом, параллельным курсу полка. Вот они обошли замыкающую эскадрилью, поравнялись со второй. Понятен их замысел: атаковать ведущего и, скорее всего, командира.

— Обнаружь их, — говорит Тамара стрелку. «Обнаружь» — это значит покажи их своим товарищам.

— Понятно, — отвечает стрелок Мукосеева и посылает в направлении пары гулкую трассирующую очередь. Дымные трассы потянулись и от стрелков ведущей эскадрильи. Фашисты уходят. Раз их обнаружили, делать им больше нечего. Тем более, что от боевого порядка «яков», идущих правее штурмовиков, отделяется пара и переходит на левую сторону строя полка.

* * *

Вот и цель. Первая эскадрилья переходит на снижение, пускает реактивные снаряды. Впечатляющая картина, если смотреть сзади. Тамара наблюдает одну из машин, ту, что замыкает строй эскадрильи. Она не видит, как летчик нажимает на кнопку, но видит вспышку огня — кажется, что в огне весь самолет. Но это лишь мгновение. А потом из-под крыльев вылетают эрэсы и несутся к земле будто молнии. Несутся пара за парой. Если смотреть сзади сверху, то трассы четырех пар эрэсов кажутся двойной огненной цепью. И таких цепей — восемь. По числу самолетов, идущих в каждой эскадрилье. Шестьдесят четыре эрэса, восемь огненных дорожек-цепей, идущих на цель. Огненный плот, только не плывущий, а летящий, низвергающийся с фантастической скоростью.

Плот удаляется, меркнет его яркость, и вдруг там, внизу, огромная яркая вспышка. Гигантская огневая волна захлестывает огромную площадь и, не уместившись на земле, вздымается к небу. А восьмерка Ил-2 несется теперь в горизонтальном полете, и Тамара знает, что в эту секунду каждый из летчиков, нажав на кнопку электросброса, освобождает машину от бомб. Тамара не видит, как они падают, она ждет новую вспышку огня на земле. И видит серию взрывов, серию огненно-дымных фонтанов... Задача выполнена, восьмерка Ил-2 уходит от цели влево, разворачивается на обратный курс.

К цели подходит восьмерка, в составе которой идет экипаж Константиновой...

И вот полет закончен. Выключив мотор, Тамара откинулась на бронеспинку и, прикрыв глаза, отдыхала, молча, [339] бездумно. Потом неторопливо сняла с головы шлемофон, надела его на ручку управления, все так же не спеша пригладила волосы, достала из нагрудного кармана комбинезона небольшой носовой платок, вытерла мокрое, разгоряченное лицо, шею. Достала из наколенного кармана пилотку, тщательно расправила ее, надела и, застегнув воротник гимнастерки, приподнялась в кабине, легко шагнула на плоскость.

— Ну как, командир? Что видели, кого штурмовали? — спросил механик самолета и сразу вернул ее к бытию деловому, реальному, к жесткой военной повседневности. Но прежде чем что-то ответить, она мысленно вернулась назад, за линию ^зронта, к Инстенбургу, к городу с красивым звучным названием. Полк точно ударил по скоплению вражеской техники и, несмотря на ураганный огонь зениток, благополучно вышел из боя. И вообще, все сложилось как нельзя лучше: четко, организованно; грамотно.

Так она и рассказывает механику. Подходит моторист, девушка-оружейница. Слушают жадно, внимательно, В этом полете есть и их доля труда, их ум, честь и совесть. В этом и в каждом другом полете. Они выпускали Тамару в воздух, встречали, готовили ее самолет к повторному вылету, оставаясь на земле, сердцем и думами были с нею в бога. Нередко она приходила домой на разбитом, израненном «иле», думалось, как он поднимется в небо, и поднимется ли вообще, но техник, механик и оружейник уводили его под навес и начинали ремонт. Когда сил и рук не хватало, им помогали товарищи, так же, как и они им помогали. Люди работали днем и ночью, работали на открытых стоянках, в мороз, слякоть. И ни одного вздоха, ни единой жалобы. И высшей наградой для них всегда было командирское спасибо и рассказ о том, «что видели, кого штурмовали».

Полк построен у самолетов. Плечом к плечу стоят летчики, воздушные стрелки, техники, механики, младшие [340] авиационные специалисты: мотористы и оружейники. Стоят, ждут, что скажет им командир авиачасти, какую боевую задачу поставит.

— Товарищи!-говорит подполковник Голодняк.- Завтра летим на Кенигсберг, город-крепость. Налет будет массированным. Это уже не ново, но честь участвовать в завершающих ударах высока. А то, что они завершающие, что наша победа уже близка, в этом никто не сомневается, ни мы, ни немецко-фашистская армия...

«Да, осталось немного, — думает Тамара.- Мы упорно и трудно шли к этой победе. Мы отступали, мы теряли товарищей, близких, но кровь их лилась не напрасно, мы шли от победы к победе, мечтая о самой большой, завершающей, и вот она уже перед нами. Она окрыляет, она позволяет мечтать, она вселяет в сердца большие надежды».

Отцы и дети (Вместо эпилога)

Воронеж, 1978 год. В семье Тамары Федоровны торжество: у Верочки день рождения. Точнее, у Веры Васильевны — ведь ей уже сорок. Но в это не просто поверить: такая она молодая, живая, подвижная. И не сразу поверишь, что взрослая девушка, студентка — дочь Веры Васильевны. Вот вместе они и встречают гостей.

С женой, сыном и дочкой приехал Борис Евгеньевич, сын Тамары Федоровны. Приехала дочь Жанна Евгеньевна, вместе с ней — ее муж, офицер, и две девочки. С женой и сыном приехал Александр Евгеньевич, младший [341] сын Тамары Федоровны. В общем, семья собралась большая, шумная и дружная.

Накрывая столы, женщины делятся новостями, впечатлениями, ожидают мать и отца. Вот и они, Тамара Федоровна и Евгений Семенович. Вера подходит к матери, обнимает ее, целует. «Наконец-то. Что ж вы так долго?» Минута, и Таллара в окружении женщин — дочерей и невесток. Она хочет помочь им, но ей не разрешают, вежливо усаживают в кресло:

— Отдыхай, мамочка...

Да не привыкла она отдыхать. Занялась детворой. Глаза ее светятся лаской, нежностью. Бабушка... Годы есть годы. Но она очень довольна, жизнь сложилась хорошо. Два сына, две дочери, шестеро внуков. Все дороги, все близки ее сердцу. Живут дружно, обеспеченно. Верочка окончила Воронежский университет, факультет эстетики, там же преподает. Этот же университет окончил Борис, он инженер. У Жанны тоже высшее образование, она окончила институт. Младший сын, Александр, инженер-физик, лейтенант, офицер Советской Армии.

Задумалась Тамара, вспоминает. Десятилетия позади, а все было будто недавно, будто вчера. В самом конце войны повстречалась с Евгением. В своем родном 999-м полку, в который он был назначен. До этого служил в другом, но тоже в штурмовом. Летал на Ил-2, воевал. Однажды был сбит, выпрыгнул из горящей машины. Когда спускался на парашюте, фашисты вели по нему огонь, прострелили бедро.

Вместе летали до сорок шестого года, вместе ушли в запас, вместе прибыли в Воронеж, родной город Евгения. Прибыли на пепелище — дом был разрушен немецкими бомбами. Все пришлось строить заново.

Летчик без неба не может, и Тамара пошла работать в ГВФ, летала, возила пассажиров по области. До тех пор, пока не случилась авария. Перегоняли в ремонт два самолета По-2, попали в низкую, до самой земли, облачность. [342] Ведущий зацепился за столб, Тамара за землю. Перелом бедра, ушибы» Напомнили о себе и фронтовые ранения. И дорога в небо была для Тамары навсегда закрыта,

— Жаль, — сказал Евгений, а потом добавил раздумчиво: — А может, это к лучшему, у нас же дети, пора тебе спуститься на землю.

— Пожалуй, — согласилась Тамара, — и учиться нам надо, обоим.

Но учебу пришлось отложить, надо было работать. И Тамара поступила на завод. Была бригадиром. Потом ее избрали председателем заводского комитета профсоюза. В 1954 году она поступила в вечернюю школу, в десятый класс, потом в Воронежскую высшую областную партийную школу.

Как же ей было трудно! Общественная работа, учеба, семья требовали времени, заботы, внимания. Спасибо мужу, Евгению. «С такой семьей, как у нас, вдвоем в люди не выйти, — пошутил он однажды, а добавил уже серьезно: -Ты учись, а я буду тебе помогать». Помогал от души, добросовестно, взвалив на себя все заботы по дому.

После учебы Тамару назначили заместителем заведующего Воронежским отделом социального обеспечения. Такого назначения она не ожидала. «Для этого надо было кончать не партийную школу, а экономический институт», — сказала она секретарю обкома партии.

— Верно, — сказал он Тамаре, — но кому же, если не вам, фронтовику, коммунисту, взять на себя заботу о людях, инвалидах войны и труда, осиротевших и больных детях...

Окунувшись в работу, она убедилась: чтобы лучше разбираться в законодательстве, кодексах, экономике и планировании, ей надо продолжить учебу. Евгений одобрил ее решение, лишь пошутил: «А я среднюю школу закончу под старость...» [343]

Она оказалась на редкость упорной, неутомимой, эта высекая светловолосая женщина. Она поступила на заочное отделение Московского планово-экономического института. Окончила его в 1965 году. Сейчас трудно сказать, как это ей удалось. Ведь кроме семьи, работы и учебы, на ее плечах был еще один долг — общественная и военно-патриотическая работа. Единственную в Воронеже и Воронежской области женщину-Героя повсюду хотят слышать и видеть. Она бывает везде: в пионерских и комсомольских организациях, в учебных заведениях и учреждениях, на заводах и предприятиях. Выступает, беседует, вручает награды, участвует в работе различных комиссий...

— Мама! Мамочка! Ну где же ты? — В дверях стоит нарядная улыбающаяся Вера.- Все готово! Просим тебя к столу...

Дом культуры подмосковного города Люберцы. Просторный светлый вестибюль. Стенды, отражающие боевой путь 8-й воздушной армии, вехи ее героической борьбы, славные дела ее воинов. Ветераны Великой Отечественной, Герои Советского Союза прибыли сюда по зову сердца, по приказу своего совета.

И вот они здесь, бывшие летчики и штурманы 25-го гвардейского полка легких ночных бомбардировщиков, друзья-однополчане, летчики Иван Балиашвили, Степан Дудник, Василий Воробьев, Александр Мелешков, Владимир Константинов... Штурманы Иван Лукиянов, Иван Артамонов, Сергей Сорокин. Техник Иван Сысенко. Инженер полка Александр Александрович Федоров. Все они, прибывая в полк в разное время, служили в нем до конца, до победы. Сражались с врагом отважно, самоотверженно, не жалея ни крови, ни самой жизни. Служили Отчизне и в послевоенное время, одни в армии, другие в народном хозяйстве, третьи в оборонном Обществе. [344]

Всего два года назад снял военную форму полковник Константинов. В послевоенное время Владимир Федорович продолжал летать на штурмовиках, затем переучился на реактивные истребители, окончил Военно-воздушную академию имени Ю. А. Гагарина. Долгое время летал на вертолетах. Летную биографию Константиновых,, их стезю военных летчиков продолжает Владимир Константинов, сын Владимира Федоровича. Он уже капитан, военный летчик первого класса, служит в транспортной авиации.

Интересна судьба и других крылатых ветеранов. Иван Балиашвили, демобилизовавшись в 1946 году, в течение многих лет возглавлял городскую организацию ДОСААФ города Гори. В настоящее время-председатель добровольного общества автомотолюбителей. Вырастил четырех детей, все они получили высшее образование. Имеет восемь внуков, один из них, Сосо, хочет стать летчиком, пойти по пути деда.

Иван Сысенко работал в аэропорту Быково, сначала техником, потом бортмехаником. Летал на Ан-2, а затем и на Ту-104. В настоящее время трудится в министерстве гражданской авиации, в отделе выставок, рекламирует технические достижения Аэрофлота.

Степан Дудник, как и многие в полку, после самолета По-2 летал на штурмовиках, позже на транспортных самолетах, потом работал на командном пункте части. В настоящее время — начальник отдела кадров проектного института.

Александр Халипский после войны долгое время летал в одном из полков. Уйдя в запас, вот уже пятнадцать лет трудится в Киеве, по-прежнему имеет дело с техникой — двигателями, приборами. Пятнадцать лет — ударник коммунистического труда, награжден значком победителя социалистического соревнования. Его портрет на одном из стендов галереи Почета.

Инженер полка Александр Федоров отдал авиации [345] более тридцати лет. После полка лёгких ночных бомбардировщиков служил в корректировочно-разведывательном, потом был инженером дивизии. И теперь, несмотря на возраст, бодр и работоспособен, об отдыхе даже не помышляет. «Какой, — говорит, — отдых, когда столько дал кругом!..

Уволившись в запас, Сергей Сорокин работал в гражданской авиации, был штурманом отряда, летал до 1970 года на Ли-2, Ил-12, Ил-14...

Василий Ряховский после демобилизации долгое время работал в Центральном аэроклубе имени В. П. Чкалова, летал на вертолетах, удостоен звания мастера спорта СССР.

Георгий Ашаров, бывший штурман звена, стал заслуженным военным штурманом СССР. Теперь полковник запаса, работает в гражданской авиации.

Герой Советского Союза Виктор Шибанов, несмотря на ранения, многие годы летал и после войны, продолжая службу в авиации Московского военного округа. Ныне подполковник запаса, работает в Московском управлении торгового транспорта.

Герой Советского Союза Иван Оглоблин после войны окончил Военно-воздушную академию имени Ю, А. Гагарина, летал на транспортных самолетах. Ныне полковник запаса, преподает военное дело.

Не смог приехать на встречу замполит полка Николай Остромогильский. Прислал поздравительную телеграмму из Киева. К сожалению однополчан, не приехал и Сергей Чижов, бывший полковой врач, ныне доктор медицинских наук, руководитель большого отдела научно-исследовательского института.

Время неумолимо. Уже никогда не приедут на встречу подполковник Михаил Захарович Хороших и генерал-майор авиации Анатолий Захарович Калашников...

К Константинову подошел Александр Мелешков, кавалер ордена Ленина. Уроженец Сталинграда, он защищал свой город в годы войны, возвратился в него и после ухода в запас, участвовал в его восстановлении, а ныне работает экскурсоводом, рассказывает советским людям о ратном и трудовом подвиге города.

— Володя, — говорит Мелешков Константинову, — если бы ты посмотрел на наш Сталинград! Приезжай. Я тебе и покажу его, и расскажу о нем.

— Приеду, Саша. Обещаю.

— Английский премьер Черчилль предлагал оставить наш город в развалинах как мрачный памятник второй мировой войны. Но советским людям не нужен руинный мрак, им нужен свет, красота и торжественность. Таким и стал Волгоград — светлым, красивым, прекрасным городом.

— Приеду. Обязательно, Саша, приеду...

Выйдя из трамвая в Мигалово, окраине родного Калинина, Владимир и Тамара направились к Волге. «Ты не спеши, — сказала она, заметно прихрамывая, — мне за тобой не угнаться». Они остановились у обелиска павшим в боях за Родину и долго стояли, читая фамилии, ища знакомых. Потом пошли дальше. Разговаривая, вспоминая давние годы, оказались у расположенного в лесу пионерского лагеря.

— Даже не верится, так быстро дошли, — сказала Тамара, — до него ведь было не менее десяти километров. Как разросся наш город!

— Да, лагерь стал почти на окраине города, — согласился Владимир и, вглядываясь в живописные домики, асфальтированные дорожки, спортивные снаряды, продолжил:- И стал совершенно иным. Раньше здесь были бараки. Три барака. Помнишь? На одном была огромная вывеска: «Кузница здоровья». Так назывался лагерь.

Не спеша они обогнули затихший, будто уснувший лагерь — сезон отдыха уже закончился — и вышли к речушке, [347] а точнее, к ручью, впадавшему в Волгу. Тихий, полноводный, извиваясь, он скрывался в зарослях леса. Стоя на берегу, Владимир вспоминает:

— Бот здесь с Костей Вьюновым, моим дружком-одноклассником, мы ловили в заводи рыбу и отдавали ее в столовую. Уху ели всем отрядом.

Воспоминания пробуждались с каждым шагом. Вон на той поляне, за молодым сосняком устраивались пионерские костры-сколько радости было, сколько веселья! А вон там играли в футбол. Володька Константинов гонял мяч вместе с Санькой Соколовым. Потом они играли за городскую команду «Спартак». Санька был талантливым спортсменом.

— Жив он, Володя?

— Погиб. Петя Кашин тоже погиб. Помнишь его? Силачом был. Когда Петя гасил мяч, зрители кричали: «Ложись!» Морским пехотинцем был. И брат его, Леня, тоже не возвратился с войны.

Они вспоминали ребят, и перед ними всплывали знакомые лица: братья Либозаевы, братья Матыревы, Фокин-Большой, Фокин-Маленький, Пасынков, Богданов, Снегирев... Где они? Всех разбросала война. Многие но вернулись, многие...

Владимир и Тамара подошли к высокому обрывистому берегу Волги. «Ты помнишь, Володя?» И в памяти сразу возникла картина: заслышав шлепанье плиц по воде, горнист трубил сбор. Загорелая, красногалстучная ребятня высыпала на берег, ждала. Из-за поворота появлялся или трудяга-буксир, пыхтящий от непосильного груза, или изящный пассажирский красавец, скользящий по Волге лебедем. Ребята дружно кричали:

— Ка-пи-тан, да-ешь гу-док! Ка-пи-тан, да-ешь гудок!

С берега было видно, как рука капитана тянулась к рычагу, над рубкой всплывало облачко белого пара, по [343] воде разносились трубные звуки. Радость озаряла лица ребят.

Брат и сестра спустились к воде, остановились у мостка, идущего в воду. Тихое, родное сердцу место. В далекие детские годы они прибегали сюда умываться, чистить зубы — водопровода в лагере не было. После зевтрака на легком дощатом пароме уплывали на пляж. Управлять перомом считалось за честь, удостаивались ее только старшие — ребята из отряда, в котором была Тамара. Владимир был поменьше, ему и его однокашникам доверялось тянуть канат, опекать младших, смотреть, чтобы кто-то из них не свалился с парома.

— Ничего особого здесь вроде и нет, а все это воспитывало, заставляло равняться на старших, брать с них пример, прививало ответственность за порученное дело, — раздумчиво говорит Тамара. Набросив куртку на плечи-здесь, у воды, прохладно, — она присела на мостик.- Река нам тогда казалась непомерно широкой, и не всякий решался ее переплыть. Ребята, которые переплывали, считались героями.

— Нам надо бы съездить в Нигерово, в нашу родную деревню, — предложил Владимир, — посмотреть, как живут односельчане, а здесь, в Калинине, — в среднюю школу номер один, в которой я когда-то учился.

— А ты знаешь, школы уже нет, а само здание с пристроенными к нему корпусами занимает теперь Суворовское училище, — сказала Тамара.

— Змею. Потому и надо зайти, нам есть о чем поговорить с будущими офицерами: танкистами, артиллеристами, летчиками.

Вечерело. Солнце опускалось к зубчатой кромке дальнего леса. «Пора возвращаться», — сказала Тамара. Владимир согласно кивнул: «Вот только умоюсь...» Шагнув к полузатопленному валуну, он стал на колено, сомкнул ладони и качал плескать на лицо прозрачную воду. Брызги, сверкая в лучах вечернего солнца, падали золотистыми [349] искрами. Тамара, глядя вдаль, задумчиво вполголоса напевала:

Когда придешь домой в конце пути, Свои ладони в Волгу опусти...

...Тамара и Вера сидят за столом. Перед ними куча поздравительных открыток, пока еще не заполненных. Все они разные: на одних силуэты Матери-Родины, на других — орден Победы, на третьих — воины наших дней у штурвалов боевых машин. Но надпись на всех одна: «Поздравляю с Днем Победы». Здесь же, на столе, блокнот с адресами однополчан. Их у Тамары много, ведь она служила в трех авиационных полках, и в каждом остались друзья. С ними Тамара переписывается, нередко встречается.

Последняя встреча была посвящена юбилею нашей Победы. Тамара ездила в Новгород. Там собирался 386-й ночной легкобомбардировочный ордена Кутузова Новгородский авиаполк. Тамара встретилась с командиром полка Яковлевым, комиссаром Оганесяном, полковым врачом Фетисовой и с первым своим учителем, штурманом звена Героем Советского Союза майором запаса Алексеем Пашковым.

Командир полка Яковлев, обнимая Тамару, сожалел:

— Зря, выходит, оберегали тебя, не пускали в огонь. А ты из огня да в полымя, с По-2 да на Ил-2. Не отпусти мы тебя из части, одним Героем у нас было бы больше.

— Неважно, где она стала Героем, — говорил Алексей Гашков, — важно, где она получила боевое крещение, сделала первый шаг к подвигу, и как сделала. Первый шаг Тамары был твердым, смелым, уверенным.

566-й и 999-й братские штурмовые полки дивизии генерала Хатминского встречались в Москве. Однополчане ходили к могиле Неизвестного солдата, возлагали венки. Из Крымска приезжал подполковник в отставке Домущей. [350] Обрадовался старый «выка», встретившись со своими летчиками, стрелками, техниками. А радоваться в самом деле есть чему, гордиться есть кем. Десять Героев Советского Союза воспитал 566-й авиаполк...

Давно за пятьдесят Льву Обелову, Герою Советского Союза, а он все так же красив, представителен, строен. С открытой радостью встречает однополчан, обнимает, целует каждого. Живет в Москве, работает, возглавляет автоколонну.

Герои Советского Союза Лев Корчагин и Борис Чекин продолжают служить в армии, передают молодежи боевой и жизненный опыт. Оба окончили академию, оба полковники. Весел, приветлив Корчагин, скромен, деликатен Чекин. Служит и Евгений Короткое, он тоже окончил академию и тоже полковник.

Радовался Домущей, встретив своих сынов, любовь и гордость свою, и загрустил, узнав, что первый Герой полка Афанасий Мачнев на встречу не прибыл. Болен Афанасий, тяжело и надолго болен. Сказалась война, постоянная фронтовая напряженность, жизнь под огнем.

— Мы напишем ему письмо, — говорил Домущей, — такое письмо, от которого ему обязательно станет легче. И все подпишемся.

— Хорошие у тебя друзья, — задумчиво говорит Верочка.

— Очень хорошие, — подтверждает Тамара.- Я видела их в годы войны, вижу сейчас. Это люди с чистой совестью. Их боевые дела, их жизнь — пример для нового поколения воинов, патриотов, пример беззаветного служения Родине, пример выполнения гражданского долга и высокой ответственности за судьбу своего государства.

Содержание