Содержание
«Военная Литература»
Биографии

На горизонте — фронт

Все, тренировка закончилась. Командир полка объявил:

— Готовимся к перелету в Подмосковье, аэродром назначения — полевая площадка под Солнечногорском.

Солнечногорск — это еще не фронт, вернее, уже не фронт. Немцев оттуда прогнали. Но главное — сдвинуться с точки. И вот сдвинулись. Назначен день перелета — 17 марта 1942 года. Рассчитан маршрут. Общее время полета — восемь часов. Два промежуточных аэродрома — для дозаправки горючим, осмотра матчасти и отдыха экипажей. Объявили порядок перелета. Если день будет ясным, безоблачным — в составе полка или по-эскадрильно; если пасмурным, с ограниченной видимостью — одиночными экипажами.

Владимир ждал этого перелета, жил им. И потому что это шаг к фронту, и потому что можно было проверить себя, свою подготовленность. На такие большие расстояния — восемьсот километров — он еще не летал. Он проложил маршрут на двух разномасштабных картах, хотя можно было и на одной. «Десятикилометровку» он решил использовать для ведения общей ориентировки, «пятикилометровку», карту более крупного масштаба, — для ведения детальной ориентировки. Сделал расчет по этапам. Приступил к изучению. К концу второго дня подготовки он знал на память магнитные путевые углы, расстояния и время полета между пунктами. Ясно представлял себе конфигурацию и особенности всех характерных ориентиров, на память мог начертить их на бумаге, знал расположение запасных аэродромов...

— Зачем тебе все это? — удивился Жуков, проверив подготовку своего штурмана по его же просьбе.- Ведь [52] можно лететь и сличать карту с местностью, и все будет видно, понятно. Зачем же на память? Боишься заблудиться?

Владимир признался:

— Дело не в этом, Алеша. Дело в другом. Представь, поднялись мы в составе полка, летим. А погода все хуже и хуже. И вдруг ведущий дает сигнал, требует, чтобы кто-то вышел вперед и встал на его место. Думаешь, это просто, выйти вперед? Не просто, Леша. Не всякий захочет взять на себя такую ответственность. А мы возьмем, мы выйдем...

Ночь. Последняя ночь на старом, обжитом аэродроме. Владимир долго не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами, думал. Как-то сложится его фронтовая судьба. Всякое может случиться. И погибнуть можно, и вернуться домой искалеченным. Содрогнулся, представив себя слепым и безногим. Лучше погибнуть...

Проснулся задолго до рассвета. Тишина. Может, товарищи спят, а может, и нет, просто молчат, думают. А вот Бибиков спит. Штурман. А до армии был учителем. Худощавый, живой, остроносый. Ему поручили выпускать стенную газету. Выпускает. Хорошо делает, с душой. И все он делает хорошо, добросовестно. Владимиру захотелось поговорить с Бибиковым, он уже протянул было руку, тронуть хотел. А тот вдруг застонал, и со всхлипами:

— Доченьки мои, родные мои, милые...

Нелегко Бибикову. Как хорошо, что у Владимира ни жены, ни детей. Но есть друзья, целый полк. А полк — это тоже семья. У многих боевых друзей есть жены и дети. Что ж, Владимир будет их защищать, сражаться за них, за их настоящее и будущее. За детей Бурмистрова, Ломовцева, Бибикова, за их семьи. А за семью майора Хороших не будет... Ее уже нет в живых — все погибли при бомбежке. Вот почему командир полка так часто бывает задумчивым, грустным.

Так думал Владимир, не подозревая, что первым в [53] полку погибнет Бибиков. «Значит, он что-то чувствовал, если звал во сне своих девочек», — подумает он тогда.

Дана команда на взлет. Идя к самолету, Жуков глядит на синее небо, смеется.

— Мечта не сбылась. В такую погоду даже при отказе компаса Морковкин не уступит нам место ведущего.

— Ничего, — в тон ему отвечает Владимир, — будем ведомыми. Главное, что мы полетим к фронту.

...Летели полком. Временной интервал между эскадрильями — три минуты. Строй эскадрильи — колонна звеньев. В каждом звене вместо штурмана летело по одному технику, чтобы было кому осмотреть и подготовить самолеты на промежуточных точках. В одном из звеньев летел и инженер полка Александр Александрович Федоров. Шли на высоте сто пятьдесят метров. Владимир приподнимался на сиденье, смотрел поверх козырька, хотелось все видеть, запомнить. Сличал карту с местностью. Покрыв трехчасовой путь, приземлились. Заночевали. Спали уже по-фронтовому — в землянках.

Утром взлетели. После трехчасового полета вышли в район аэродрома посадки. А самого аэродрома не видно. Стали искать, просматривать местность: луга, лесные поляны. Кружились около четверти часа, и все бесполезно. И вдруг с окраины леса взмыл истребитель. Оказалось, взлетел специально, чтобы полк увидел наконец, куда ему надо садиться.

— Ну как у нас маскировочка? — спрашивал после посадки летчик, показывая упрятанные в лесу истребители.- Над нами прошли и не увидели. Учтите, на фронте это самое главное. Не спрячешь самолеты, — разбомбят и пожгут.

Высокий, статный, улыбающийся, он стоял окруженный летчиками. Из-под борта летной куртки виднелся [54] орден Красного Знамени. Оказалось, сбил фашистский разведчик, пытавшийся проникнуть к городу Горькому. «Отсюда я и взлетал, — поясняет пилот, — по зрячему, как из засады...»

— Борисов! Ты ли это? — воскликнул подошедший Бушуев.

— Товарищ инструктор!

Аэроклубный инструктор старший сержант Бушуев и бывший его курсант, ныне лейтенант, Борисов крепко обнялись.

— Ну молодец, ну орел! — восторгался Бушуев, похлопывая по плечу Борисова.- Горжусь. И знаешь, не удивлен. Помню, первый раз в зону с тобой пришли и я показал тебе глубокий вираж. Самую сложную фигуру. А ты ведь его ну прямо скопировал! С первого раза! Чувствую, далеко пойдешь!

Прев оказался Бушуев, Владимир услышал потом о 9-м гвардейском полку истребителей, командиром которого был прославленный ас полковник Лев Шестаков, а воевали в нем такие славные воины, как Амет-хан Султан, Алексей Алелюхин, Павел Головачев и многие другие. Среди них был и Иван Борисов, Герой Советского Союза.

Последний отрезок маршрута. Уже видна Москва. Линия пути проходит по северо-восточной окраине города. За Химками видны следы боев: разбитая техника, остовы вагонов на станции, сожженные деревни. Облачность понижается, прижимает самолеты к земле. Пошел снег. К Солнечногорску подошли на высоте сто метров. Справа от полковой колонны промчались два истребителя МиГ-3. Ушли на запад. Мгновение — и нет их. «Видел?» — кричит Владимир пилоту. Жуков кивает, не оборачиваясь. Сердце полнится гордостью. Вот это машины!

Полет закончен. Самолеты укрыли в лесу, тщательно [55] замаскировали ветками. Построились. Командир полка поставил задачу на дальнейшее.

— Осталось немного, — заверил он личный состав, — пройти бомбометание. Каждому экипажу два бомбометания днем и два ночью. А начнем, как и обычно: с изучения района аэродрома, со сдачи зачетов. Неудобство, на мой взгляд, только одно: полигон далеко расположен. Бомбить три минуты, а лететь туда и обратно более часа.

Бомбометание — последний шаг к фронту. «Пора, — думает Владимир, — давно пора». Не просто так думает, обоснованно. Зима, полеты в сложных условиях — непогода, морозы, трудность ведения ориентировки — закалили его, многому научили. И его, и командира. Жуков стал опытным летчиком.

Вместе с ними обретал и новые качества их самолет. Конечно, скорость сто километров — не скорость; потолок две тысячи метров — не потолок; фанера вперемежку с перкалью — не броня. Но простейший учебный самолет, небесный тихоход, летающая парта многих довоенных авиаторов постепенно «оброс» оружием — пулеметом и бомбами.

Под крылья У-2 можно подвесить две бомбы весом по сто килограммов, фугасные и осколочные. Вместо бомб можно подвесить кассеты с листовками. Листовки — тоже оружие.

Пулемет установлен на фюзеляже сзади кабины штурмана. Он стреляет только назад и в стороны и предназначен для обороны от вражеских истребителей. Но опыт покажет, что против У-2, летающих ночью, фашисты будут задействовать, в основном, зенитные средства и пулемет переставят на борт задней кабины. И штурман, выполняя боевое задание, будет стрелять по наземным целям: прожекторам, зенитным установкам, по живой силе и технике.

Полигон — поляна в лесу — расположен невдалеке от [56]

железнодорожной станции. Штурман эскадрильи Слепов летал туда с кем-то из летчиков. Походил, посмотрел, составил схему, на ней изобразил расположение целей, направление заходов для бомбометания. Целей всего две: круг диаметром пятнадцать метров и квадрат двадцать на двадцать. Днем круг и квадрат обозначены еловыми ветками, ночью — горящими плошками.

Изучили расположение целей. По шаропилотным данным рассчитали углы прицеливания для скорости сто километров и высоты четыреста метров. Это минимальная безопасная высота бомбометания. Ниже спускаться нельзя, осколки взорвавшейся бомбы могут поразить свой же самолет. Изучили условные знаки-сигналы, разрешающие и запрещающие бомбометание.

Жуков и Константинов летят на задание. Идут правее шоссейной дороги. Справа и слеза, в кюветах, — разбитая техника: легковые и грузовые машины, штабные фургоны, танки и самоходки с черно-белыми крестами на корпусе, пушки. Недавно все это стреляло, извергало огонь, теперь же лежит ржавым ломом.

Вот и Клин. Полуразрушенный, полусгоревший. И опять разбитая техника. И в городе, и на станции. Невдалеке от станции, на пустыре, стоит фашистский танк. Он виден издали.

Еще до прилета сюда, в Подмосковье, Владимир получил письмо из Калинина. «Не узнаешь родного города, — писала мать, — и меня не узнаешь». Владимир не понял тогда страшной сути сказанного, а теперь понимает. Понял после того, как увидел Солнечногорск, походил по нему, поговорил с людьми. Недолго пробыли в городе фашисты, но след оставили страшный. Жгли, убивали, грабили.

Ну а в родном Калинине он побывает в самое ближайшее время, примерно через неделю: майор Хороших отпустит его на денек. Он увидит разбитую станцию, [57] разрушенные фабрики «Пролетарку» и «Вагжановку», сожженные и снесенные с лица земли дома и служебные здания. Увидит больную, надломленную горем и страданиями мать...

Рокочет мотор, свистит встречный ветер. Вот и полигон. Там сейчас находится Слепов, руководитель полетов на полигоне. Смелый человек Слепов. Смелый и находчивый. Во время бомбометания он должен находиться в окопе или каком-то другом укрытии. Для безопасности. Потом, когда экипаж отбомбится, он должен бежать к мишеням, проверять результаты работы. А это немного-немало метров сто пятьдесят. Туда и обратно — триста. По глубокому снегу, да в тяжелых унтах с галошами бегать довольно трудно. Но дело не только в трудности, оно и в потере времени: туда и обратно — десять минут. А чтобы руководитель полетов не попал под бомбы своих же товарищей, временной интервал между самолетами, приходящими на полигон, должен быть не менее десяти минут.

Чтобы сэкономить время, Слепов оборудовал себе не окоп, не укрытие, а наблюдательный пункт. Причем на дереве, высоко от земли. Сделал веревочную лестницу, пристроил у самой вершины сосны щит из крепких досок, а на нем табурет. Помогал ему Константинов. И тоже наверх поднимался. Обзор — лучше не надо. Мишени видны как на ладони. Сиди и записывай, отмечай результаты бомбометаний. А к мишеням, если надо их подновить или подправить, можно ходить на лыжах. Но это не часто, два-три раза в течение дня.

Константинов смотрит вниз. В створе захода на цель, невдалеке от мишеней, на снегу чернеет полотняное «Т», знак, разрешающий работу на полигоне.

— Леша, ты не забыл, что сейчас самое главное? — кричит в переговорную трубку Владимир. — Помнишь, что Троян говорил?

— Помню. [58]

Майор Троян говорил, что основная задача пилота при бомбометании — это выдержать курс в момент приближения к цели. Так называемый боевой курс. Не выдержишь, отклонишься хотя бы на полградуса, бомбы пойдут мимо цели. И работа штурмана — расчет курса, уточнение курса, прицеливание — все насмарку. Но одно дело выдержать курс, высоту и скорость, когда бомбишь на полигоне, и другое — на фронте, когда по тебе бьют зенитки. А идти все равно надо. И ты, летчик, не можешь не только вернуться назад, маневрировать даже не можешь. Права на то не имеешь! И если ты не выдержишь курс, штурман не сбросит бомбы. И тогда начинай все сначала...

Трояну было задано много вопросов, в том числе и вот этот: как учебные бомбометания приблизить к боевым? И, в частности, тот момент, когда самолет находится на боевом курсе. Точнее: как имитировать зенитный огонь?

Майор улыбался:

— Желание приблизить учебу к боевым, реальным условиям фронта — дело похвальное, но зенитный огонь ничем не заменишь. Однако не мешает подумать о том, как усложнить работу летчика на боевом курсе, подумать о каких-то дополнительных трудностях, искусственно создаваемых помехах...

Короче говоря, Троян подсказал идею.

— Леша, — сказал тогда Константинов, — я буду мешать тебе выдерживать курс. Сам буду задавать курс и сам буду с него сбивать. Так, как сбивает взрывная волна. Нажму на педаль управления, отклоню ручку, положу самолет на крыло. А ты его выправляй, быстрее бери заданный курс. Согласен?

— Почему бы и нет, если от этого польза. Такой разговор они вели после беседы Трояна, вспоминали об этом вчера при подготовке к полетам и вернулись [59] к нему теперь, перед бомбометанием, точнее, при заходе на цель.

Минуту спустя после того, как летчик установил заданный курс, штурман накренил самолет влево, дал обратную ногу. Слева снизу ударил тугой воздушный поток...

— Командир! — кричит штурман летчику. — Курс двести двадцать! Быстрее!

В полк приехал майор из Генерального штаба Красной Армии, объявил: будет читать лекцию о положении на советско-германском фронте.

Люди собрались в общежитии летчиков и штурманов. Майор укрепил на стене карту-десятикилометровку. С севера на юг ее рассекает красно-синяя зубчатая полоса — линия фронта. Западнее полосы, там, где расположены войска гитлеровцев, обозначены группы армий: «Север», «Центр» и «Юг». Обозначены армии, корпуса, дивизии, полки и даже батальоны. На нашей, восточной стороне, — только фронты: Калининский, Западный, Юго-Западный...

Майор взял указку и, обводя кружки и овалы на карте, обрисовал расположение каждой части, соединения, объединения гитлеровцев. О своих ничего не сказал. Почему? Может быть, мало войск у наших фронтов?

— Наше положение значительно улучшилось. Конечно, немцы сильны, но не настолько, как это казалось вначале. У стен Москвы стояло много фашистских войск. А где они сейчас? У Ржева, Сычевки, Вязьмы. О чем это говорит? О мастерстве наших командиров, несгибаемости духа бойцов, о боеспособности нашей Красной Армии!..

Продолжая лекцию, майор сказал, что враг концентрирует силы под Воронежем, Харьковом. Но никто не принял это во внимание, всех интересовал только северо-запад: Старая Русса, Демянск, весь этот район. Слышали, [60] что полк полетит туда, там ему предстоит воевать. «На этом участке без изменений, — сказал майор, отвечая на вопросы, — ничего нового не предвидится». И снова говорил о Воронеже, Харькове...

Через несколько дней на построении части майор Хороших сказал:

— Подготовка закончена, товарищи. Всем получить личное оружие, подготовить полетные карты, проложить и рассчитать маршрут: Солнечногорск — Воронеж...

Воронеж... Вот почему майор из Генштаба так упорно старался отвлечь внимание летчиков от северо-запада, вот почему так настойчиво говорил о Воронеже, о скоплении вражеских войск и техники близ Воронежа и Харькова. Он безусловно знал, куда направят полк майора Хороших.

Весна вступила в свои права. И рассветы уже другие — веселые, звонкие. И солнце уже не то — яркое, теплое. Снег потемнел, осел, ручьями унесся в низины. Самолеты переставили с лыж на колеса. И радостно всем — на фронт же летят! — и жутковато: как оно все там сложится? В ночь на 19 апреля спать легли рано. Встали тоже рано, с рассветом: вылет назначен на восемь ноль-ноль.

Пришли на стоянку, осмотрели самолеты, опробовали моторы. Все нормально, можно лететь, но последнее слово — разрешение на вылет — зависит от Москвы, от отдела перелетов. Отдел перелетов, прежде чем дать разрешение, должен выяснить погоду по маршруту. Это, оказывается, не так-то просто, на это нужно время, и разрешение пришло только в одиннадцать. Аэродром, схваченный за ночь морозцем, раскис, размяк. А самолеты загружены до предела. В них и инструмент, и чехлы, [61] и все необходимое, без чего невозможно обойтись на другом аэродроме. Командир полка беспокоится: о таких условиях самолет, пожалуй, не сможет взлететь, не оторвется, а если и оторвется, то не сможет перетянуть лес, подступивший к площадке с севера.

— Обстановка, конечно, сложная, — говорит комиссар.- Что будем делать?

— Надо отставить вылет, перенести на завтра, — отвечает майор Хороших.- Но как на это посмотрят люди?

— Вот именно. А люди рвутся на фронт. Настроились на вылет. Самолеты могут увязнуть на полколеса, а им все разно, лишь бы дали команду на взлет. Хотите убедиться? — комиссар оглянулся, увидел стоявших неподалеку Жукова и Константинова. Позвал их, спрашивает: — Что будем делать, друзья?

— Лететь! — дружно отвечают летчик и штурман.

— Как же лететь? Самолет-то не оторвется.

— Оторвется!..

— Ладно, идите, — смеясь говорит комиссар. Повернулся к майору Хороших: — Не беспокойтесь, товарищ командир, завтра улетим, по морозцу.

Владимир написал Тамаре письмо. «Дорогая сестра, извини, что долго молчал, не было никаких новостей. Теперь есть. Завтра, 20 апреля, улетаем на фронт. Улетели бы и сегодня, но помешала погода, пришлось задержаться. Настроение у всех бодрое, ждем не дождемся, когда сразимся с врагом. Скоро год, как война началась, а мы все по тылам летаем, перед людьми стыдно.

Получишь мой новый адрес, сообщи его Василию, пусть он напишет, как у него дела, как он воюет. Обстановка под Ленинградом очень тяжелая...». [62]

Крещение огнем

Май 1942 года, Юго-Западный фронт. Линия фронта проходит восточнее Харькова на расстоянии пятьдесят — шестьдесят километров. Харьков давно у немцев, но наши войска готовят здесь большую наступательную операцию.

Полк майора Хороших имеет два аэродрома. Основной — Тимоново, и подскока — хутор Портянкин. Тимоново — это полевая площадка, небольшая, непыльная, расположена близ деревни того же названия, в пяти километрах севернее города Валуйки. Здесь, в одном из домов обосновался штаб авиачасти. По домам распределен и личный состав — летчики, штурманы, техники и механики. С запада к аэродрому примыкает поле с посевами, с востока — дубовая роща, в ней стоят самолеты. Характерный ориентир для поиска площадки — станция и город Валуйки.

Аэродром подскока — тоже полевая площадка, небольшая, узкая. Взлет и посадка возможны только в двух направлениях, восточном и западном. Расположен близ хутора Портянкин, в семидесяти километрах западнее Тимоново. Линия фронта здесь в непосредственной близости, в восьми — десяти километрах, то есть в четырех минутах полета на самолете У-2. При хорошей организации за ночь можно сделать пять-шесть вылетов, нанести пять-шесть бомбовых ударов по врагу. С этой целью экипажи и будут сюда прилетать. Вечером прилетят, утром, перед рассветом, возвратятся на основную базу.

Все здесь привозное: бензин, масло, боеприпасы. И все лишь в необходимом количестве, без лишних запасов. Работа пойдет по принципу: прилетел, сделал удар по врагу, улетел. [63]

11 мая 1942 года — первая боевая ночь.

Наконец-то дождались! Но ждали не просто так, все время готовились. И в Чувашии, и в Солнечногорске. Промежуток с 20 апреля по 11 мая был, как говорят, уплотнен до предела. Изучали район боевых действий вплоть до Харькова, готовили материальную часть, летали на полигон. Учились находить и уничтожать цель уже в летних условиях, то есть при отсутствии снежного покрова, когда внизу все черно. Оказалось, что это не просто, и тоже имеет свои особенности.

Итак, первая боевая ночь, первое боевое задание. С утра командир полка и начальник штаба капитан Василий Хужко улетели в штаб общевойсковой армии, в интересах которой надо летать, бомбить противника. А экипажи готовились к перелету на аэродром подскока. Готовились до обеда. После обеда — отдых. Так положено перед ночной работой.

Владимир не сомкнул глаз. Думал, переживал, волновался. Чем оно кончится, первое боевое задание? Как их встретит противник? Четыре минуты полета — и ты уже над его позициями. По тебе уже бьют, стреляют. Но прежде чем лететь на задание, надо сначала найти хутор Портянкин, затем полевую площадку близ хутора. За это ответственен штурман. А вдруг не найдем? Что тогда делать? Владимир мысленно представлял себе карту района, маршрут, соединивший две полевые площадки, свои действия...

Незаметно пролетело время. Из оцепенения выводит какое-то оживленное движение в казарме.

— Подъем! — командует Жуков.- Собираемся.

Пришли на стоянку, к машине. Владимира и здесь не оставляют беспокойные мысли. Подошел Слепов, глянул в глаза — все понял, успокаивает:

— Не волнуйся. Переживания — это от нечего делать. Летчик мотор запустит, и все встанет на свое место. Работа начнется, о постороннем некогда думать. Кроме [64] того, не одиночно пойдем, а звеньями, половину забот — на плечи ведущего.

Прав штурман Слепов. С запуском мотора, со взлетом началась обычная штурманская работа. Владимир ведет ориентировку, сличает карту с местностью, контролирует курс и время. Звено идет клином. Впереди — Ломовцев с Косаревым, слева — Ананьев с Головановым, справа — Жуков с Константиновым. Ломовцев обернулся, поднял в кулак сжатую руку: держись, дескать, не бойся! Пусть боятся фашисты. Владимир улыбается, понял: ободряет его Ломовцев. И понял, почему ободряет: Слепов подсказал. Внимательный, чуткий человек. С виду суровый, грубоватый, а душа тонкая, чувствительная.

Звено пересекает пойму реки Оскол, впереди высокий лесистый берег. Ломовцев переходит в набор высоты, затем прижимает машину к верхушкам деревьев. Но вот кончается лес, под крыло побежали поля. Их рассекают овраги, речушки. Уже зеленеют озимые. От близости земли, скорости, свежести ветра прибывают силы, уверенность. И Владимир уже смеется над своими тревогами, страхами. Чего боялся? Из-за чего переживал?

Вот и конец маршрута. Впереди хутор Портянкин, аэродром. На полосе лежит полотняное «Т», разрешающее посадку. Самолеты один за другим заходят в створ полосы, приземляются, заруливают на указанные техниками места. За первым звеном садится второе, третье. Смеркается.

После ужина на стоянку пришла автомашина, привезла экипажам сладости — целый мешок с урюком. Командир авиабазы прислал в честь первой боевой ночи. Все набивают карманы, жуют, улыбаются. Запасливый Сережа Сорокин наполнил и штурманскую сумку. «Ночь длинная, — говорит, — съем, еще не хватит».

— Возьми и мою долю, — с обидой говорит Константинов. Есть он не может. От вновь охвативших волнений, [65] переживаний все пересохло во рту, язык будто напильник, не повернешь.

Для получения боевой задачи экипажи собрались в штабную палатку. Сели на табуретки, скамейки, патронные ящики. Командир полка встал у карты. Зыбкое пламя лампы-коптилки подняло его огромную тень, закачало по парусиновой стенке.

— Будем бомбить артпозиции, — говорит командир полка, — живую силу и технику, расположенную вблизи населенных пунктов Байрак и Терновая. По первой цели действует первая эскадрилья, по второй — вторая. Не бойтесь попасть в населенные пункты, от них остались только названия. Жителей там нет.

Командир полка предоставляет слово капитану Морковкину. Как всегда, штурман во всеоружии. «Развернуть полетные карты, нанести линию фронта, — звучит его торжественный голос. Капитан быстро и четко ориентирует летчиков и штурманов: — Исключительно пункт... Включительно пункт... Соедините их красным карандашом. Пошли дальше... Исключительно пункт...»

Он зорко смотрит за всеми и сразу видит того, кто почему-то замешкался, не может найти тот или иной из пунктов. Помогает заботливо, быстро, не забывая при этом добавить излюбленное: «М-м-мудрецы»... Затем, глядя на свою полетную карту, диктует пункты маршрута, контрольные ориентиры, расчетные данные по шаропилотному ветру. Строго напоминает:

— Поправку внесете в воздухе, исходя из направления и скорости ветра. Выход на цель и бомбометание с ходу, высота сбрасывания бомб — семьсот метров. А почему с ходу? — спрашивает вдруг Морковкин.- Сержант Константинов!

— Почему бомбить с ходу? — повторяет Владимир вопрос и отвечает: — Иначе не достигнешь внезапности. Пока будешь рассматривать цель, немцы тебя обнаружат, откроют огонь, помешают прицелиться... [66]

— Правильно, — подтверждает Морковкин.- Внезапность прежде всего. Но внезапность одно дело, а точность удара по цели другое. По расчету времени вы пришли в указанный район, а цели не видите. Тогда надо ее осветить. В первом заходе сбросить светящую бомбу, а во втором — фугасную. Но и в этом случае внезапность играет первейшую роль. Противнику, внезапно ослепленному, трудно вас обнаружить...

Боевая задача поставлена, экипажи пришли на стоянку. Уже темно. На западе, на фоне черного неба, видны вспышки огня, зарево пожаров. Это недалеко, у линии фронта. А дальше, примерно в двадцати километрах, по небу шарят прожекторы, ищут ночные бомбардировщики. И в том месте, где лучи их пересекаются, мельтешат яркие вспышки разрывов снарядов.

— Не волнуйся, туда не пойдем, наша цель ближе, у линии фронта, — успокаивает Жуков своего штурмана. А сам курит, курит...

Владимир глядит на часы. Скоро должен взлететь командир второй эскадрильи Михаил Соколов со штурманом Андреем Слеповым, затем, через три минуты, Ломовцев с Косаревым, еще через три — они, Жуков и Константинов.

— Вроде бы никто никому не мешает, — говорит Жуков, имея в виду впереди идущие экипажи.

— Нет, — подтверждает Константинов.- Терновая, по которой будет действовать эскадрилья Соколова, от нашей цели, от Байрака, находится в шести километрах. Не помешает и Ломовцев. Его цель севернее деревни Байрак, наша — юго-западнее.

Под плоскостями У-2 висят четыре бомбы по пятьдесят килограммов — фугаски. Светящую авиабомбу штурман берет в кабину. Штурман и летчик договорились, что бомбы сбросят не сразу, а с четырех заходов. По одной в каждом заходе. И бить только прицельно. Майор Троян говорил, что с первого раза это трудно, невыносимо [67] трудно. Но именно с первого раза и надо пересилить страх. Потом уже будет проще и легче.

И вот они в воздухе. Сделали круг над аэродромом, а высоты «наскребли» только двести метров. Не шутка — четыре бомбы под крыльями.

— Курс двести семьдесят пять! — командует штурман.

Над головой — звезды. Сзади — ни единого огонька. Впереди — пожары до самого горизонта. Кажется, все горит, вся земля, и разобраться, что там надо бомбить, очевидно, будет не просто. Но летчик и штурман знают, что это лишь кажется, что стоит только подняться повыше, и картина изменится, пожары будут уже не сплошные, а очагами, и Байрак они найдут без труда.

Штурман смотрит на землю, проверяет, насколько точно их самолет идет по линии заданного пути. Ориентиры различаются с трудом, ночь темная, безлунная. Подошли к линии фронта. Ее обнаружить легко: через нее с той и другой стороны летят трассирующие пули и снаряды. И по ракетам видно: на нашей стороне они разноцветные, на вражеской только желтые. Пулеметные трассы потянулись и к самолету — еще один признак линии фронта, — но проходят они далеко, скорее всего, противник бьет не по видимой цели, а по звуку мотора, почти наобум, приближенно.

— Мы привыкли думать, что линия фронта — это сплошной огонь, — говорит Владимир, — а оказывается, наоборот, темная линия. Никого на ней нет, никто по ней не бьет.

— Какой же смысл бить по ничейной, — отзывается летчик.- Но то, что она темная, заметно лишь нам, потому что скорость у нас небольшая, и высота всего шестьсот метров. Экипаж такой машины, как, например, Пе-2, ничейной полосы не заметит, для него линия фронта — это действительно сплошной огонь.

Судя по времени, самолет на подходе к цели. Штурман внимательно смотрит вниз, ищет расчетную точку — разветвление [68] большого оврага. Это место — начало боевого пути самолета. С этого места, встав на курс, заданный штурманом, сохраняя заданную скорость, через полторы-две минуты летчик приведет самолет на позиции вражеской артиллерии.

— Курс двести восемьдесят, скорость сто двадцать, на боевом! — командует штурман.

Отсюда, с расстояния трех километров, Владимир отлично видит Байрак. В трех местах деревня горит. Там, где должна находиться цель — артиллерийские позиции, видны вспышки орудийной стрельбы. Их и надо погасить. .Но то, что немцы ведут огонь, на руку экипажу. За громом стрельбы они не услышат гул самолета, и на позиции можно выйти внезапно, можно их осветить, чтобы более точно ударить.

Вот и цель. Выдернув предохранительную чеку, Владимир бросает за борт светящую авиабомбу. Она вспыхнула где-то под самолетом, повисла на своем парашюте, и яркий бело-голубой конус света залил землю. Владимир видит позицию, вернее, оконечность ее, три углубленных в землю орудия, хода сообщений от одного к другому. Момент удачный для бомбометания.

— Командир, левее, еще левее... Так, хорошо! — кричит штурман. Сбросив бомбу и увидев внизу будто вспышку зарницы, командует: — Отворот влево!

Отворот влево — это противозенитный маневр. Одновременно, пока самолет накренен, штурман, глядя на все еще освещенную землю, ищет другие орудия, запоминает их места, стреляет. По орудиям, окопам, ходам сообщений. Летчик выводит машину из крена и идет по прямой.

— Леша, разворот на обратный курс!

К самолету очередями-цепочками потянулись красные огненные шары «эрликонов» — спаренных зенитных установок. Но сейчас их можно не опасаться. Немцы, ослепленные САБ, бьют наугад, как бы в порядке психологического [69] воздействия на экипаж советского самолета: возможно, опасаясь попасть под огонь, он уйдет на свою территорию.

Самолет вновь на боевом курсе, орудия продолжают стрелять. Светящая бомба уже упала на землю и продолжает гореть невдалеке от позиции. Запомнив расположение орудий относительно САБ и горящих домов, Константинов выбирает новую цель, поворачивает на нее самолет, прицеливается, сбрасывает фугаску и опять берется за пулемет. Орудие перестало стрелять, значит, огонь его подавлен. Перестали стрелять и другие, на которые бомбы не падали. Ну что ж, и это неплохо. В этом и суть задачи: заставить их замолчать, воспретить огонь по нашим войскам. Возможно, что после ухода У-2 на свою территорию, все они оживут, все снова откроют огонь, но придет очередной экипаж, и орудия снова умолкнут.

— Отличный ориентир, Леша! — кричит Владимир, имея в виду светящую бомбу, что горит на земле.- Разворот!

Экипаж выполняет третий заход. Орудия молчат, не стреляют, однако Владимир запомнил их место, и уверенно, точно выводит машину на цель. Вниз летит еще одна бомба. Затем еще одна.

Задание выполнено. Курс девяносто — по наикратчайшей на свою территорию. Со снижением, на максимальной скорости. Над линией фронта к самолету потянулись пулеметные трассы.

— Ниже пятисот метров снижаться нельзя, а то достанут, — предупреждает Владимир.

— На малой скорости тоже нельзя, долго летишь над чужой территорией, — ворчит Жуков, — а где большую возьмешь, если идти без снижения?

Вот и своя земля. Проходит три-четыре минуты, и вот он, аэродром, посадочный знак из тускло горящих плошек. Жуков вошел в круг, помигал огнями, в подтверждение, [70] что он, дескать, свой, и зашел на посадку. Сели, зарулили на заправочную линию, выключили мотор. И сразу вокруг механики, техники.

— Ну как там дела? Бомбили? Что видели?

Подсвечивая фонариками, осмотрели самолет снизу и сверху — крылья, фюзеляж, хвостовое оперение, — нет ли пробоин. Нет, все нормально, все обошлось хорошо. Рыча могучим мотором, подошел бензозаправщик. Солдат, сидящий за рулем, спросил: «Бензин нужен?» Механики засуетились у шланга, техник — у горловины бака, а летчик и штурман пошли на командный пункт (в палатку) для доклада о выполнении боевого задания.

— Цель нашли, сделали четыре захода, видели четыре взрыва, — докладывает Жуков начальнику штаба полка.

— А что уничтожили? — спрашивает заместитель начальника штаба старший лейтенант Прокопчик.- Может, убили кого?

— Возможно, — Жуков неуверенно пожимает плечами.

— А что же я в штаб дивизии докладывать буду? — недоумевает Прокопчик.

Перехватив улыбку начальника штаба, Жуков шутит:

— В следующий раз, товарищ старший лейтенант, мы сделаем иначе: после бомбометания не сразу пойдем на свою территорию, а сядем в районе расположения цели, осмотрим воронки, посчитаем убитых фашистов. Чтобы уж точно, без ошибки.

Прокопчик вздыхает.

— Тебе можно шутить, а вот мне... Я же дело имею с начальством.

Жуков и Константинов опять пришли на стоянку.

— Товарищ командир, самолет к полету готов, — докладывает техник.

Дальше все идет, как и в первом полете. Запуск, взлет, курс к линии фронта. Но есть и что-то новое, необычное. [71] В настроении, душевном состоянии. В синем свете, рвущемся из выхлопных патрубков, Владимир видит ветрянки взрывателей бомб, выглядывающих из-под плоскостей, проволочные вилки-конторовки. И его охватывает чувство собственной силы, уверенности. Он довезет эти бомбы до места и сбросит туда, куда нужно, — в цель. И ничто не собьет его с курса, ничто не заставит свернуть.

Владимир смотрит вдаль, на багрово полыхающий горизонт. Там горит Харьков. И все, что вокруг него. Город сейчас у немцев, и туда летают наши бомбардировщики. И сейчас они там. Это можно понять по тому, как шарят по небу прожекторы. Вот пересеклась, скрестилась пара лучей, к ним заспешил третий, четвертый. Начали бить зенитки. Световые вспышки вблизи перекрестия. Самолет, охваченный прожекторами, не виден, но трассы огня, идущие от него к земле, видны, заметны. Экипаж отстреливается, экипаж не теряет присутствия духа даже в смертельной опасности.

Бомбили так же, как и в первом полете, тщательно прицеливаясь, стараясь, чтобы ни одна бомба не ушла впустую. На обратном пути, учтя опыт первого вылета, высоту не теряли, и по ним никто не стрелял, даже при пролете линии фронта.

После того как экипажи сделали по два боевых вылета, командир принял решение на этом работу закончить. «Не будем испытывать судьбу, — сказал он, — хуже нет, если кто-то в первую ночь не вернется. Непоправимый моральный урон». Владимир, как и все, промолчал, а в душе с командиром не согласился. Можно было бы выполнить и третий полет, настроение уж очень хорошее, и усталости не чувствуется. Но, когда возвратились на свой аэродром и пришли в столовую, понял, что решение командира полка было правильным и своевременным.

— Свалюсь сейчас с табуретки и усну, — улыбнулся он вымученно [72]

С табуретки он не свалился, но есть не мог. От еды отказались и Марченко, и Михеев.

Утром в полк поступила телеграмма. Майор Хороших зачитал ее на построении личного состава: «Войска нашей армии, в интересах которой вы бомбили артпозиции, живую силу и технику противника, заняли населенный пункт Байрак и развивают наступление. Командующий армией объявил благодарность летчикам, штурманам, техникам и механикам, всему личному составу полка», — закончил майор Хороших.

Вчера, во вторую боевую ночь, бомбили узлы сопротивления гитлеровцев — населенные пункты Веселая, Терновая, Козлово, Нескучное. Все они расположены невдалеке от линии фронта, от всех остались только названия. Жуков и Константинов совершили пять боевых вылетов.

Сегодня, 13 мая, предстоит бомбить скопление танков, автомашин и живой силы в районе Зарожное. Но прежде чем бомбить, их надо разыскать. А в темную ночь это не просто. Жуков и Константинов кружат над деревнями, полями, лесными массивами. Наконец обнаружили. Цель на опушке леса. Чтобы не ошибиться, Владимир сбросил светящую бомбу. И все как на ладони — танки, автомашины, люди.

Сделали два захода, бомбили фугасными «сотками». Меньший калибр для танков уже не подходит. Внизу что-то загорелось. «Лучше, если, конечно, танк, — подумал Владимир, — весомая, важная цель».

— Танк или автомашина? — кричит он в трубку. Алексей покачал головой: «Не знаю». Спросил:

— Может, снизимся?

Владимир не согласился:

— Из-за любопытства в огонь? Не стоит.

В запасе осталось десять небольших, весом в один [73] килограмм, зажигательных бомб и восемь осколочных — для поражения живой силы. Сделали четыре захода. Владимир брал с пола кабины бомбы, быстро приводил их в боевую готовность: отворачивал до свободного хода ветрянки, бросал за борт самолета.

Когда уходили на свою территорию, танк (или автомашина) продолжал гореть. Он горел всю ночь и всю ночь, используя его как ориентир, на цель выходили экипажи полка, а Константинов и Жуков, убедившись, что это все-таки танк (автомашина сгорает быстрее), чувствовали себя именинниками. Лишь случай испортил им настроение, да и то ненадолго. Никто не думал, что едва заметный огонь плошек, изображающих посадочный знак на аэродроме подскока, может увидеть немецкий разведчик. Экипажи, приходящие с боевого задания, не сразу находят ее. Некоторым со старта помогают ракетами. Может, случайно, но немец площадку увидел. Он шел с востока на запад. «Воздух!» — закричал наблюдатель с поста на восточной окраине аэродрома. И все услышали гул бомбардировщика, скрытого ночной темнотой. Затем послышался треск пулемета, к земле потянулись трассы огня. Летчики, штурманы, техники и механики, находившиеся у своих самолетов, бросились кто куда, врассыпную. Бросились в разные стороны Жуков и Константинов. Потом, собравшись у самолета и вспомнив об окопах, отрытых здесь же возле стоянки, от души посмеялись.

— Представляешь, — сказал Владимир, — прогудел над площадкой, чуть-чуть пострелял, причем наугад, а какого страху нагнал. Такое впечатление, будто в тебя только и целится. Вполне можно представить, как себя чувствуют немцы, если мы над ними висим в течение ночи и все время бомбим и стреляем.

Командир полка этот случай расценил по-другому. «Век живи, век учись», — сказал он и потребовал сделать приспособление к плошкам, изображающим посадочный [74] знак. Подумали, сделали. С западной и восточной стороны плошки стали прикрывать металлическими щитками-стенками. Ногой рычажок придавил — стенки поднялись, пламя заслонили. Опять придавил — стенки опустились, пламя открыли. Посадочный знак виден, экипаж может заходить на посадку, приземляться.

Бессонные напряженные ночи... Бомбардировка опорных пунктов, мотоколонн, скоплений живой силы и техники, сброс листовок, предназначенных для гитлеровских солдат, одурманенных фашистами. Полеты в любую погоду. 17 мая бомбили скопление вражеских войск близ пункта Русское-Лозовое. Возвращаясь домой, Жуков и Константинов попали в грозу. Выручили постоянная бдительность и наблюдательность, хорошая зрительная память штурмана. В район аэродрома он вышел по створу запомнившихся ему пожаров близ линии фронта и расчетному времени. Потом дал красную ракету — сигнал о помощи. Сигнал увидели, дали ответную ракету, и экипаж приземлился.

С каждым боевым заданием, с каждой полетной ночью зреет мастерство летчика Жукова и штурмана Константинова, крепнет летная согласованность, взаимная выручка. 18 мая они сделали два вылета, бомбили скопление вражеских войск у населенного пункта Циркуны.

И вот третий вылет, туда же. Они уже близ линии фронта, и вдруг — перебои в работе мотора. А под крылом четыре бомбы по пятьдесят килограммов, груз, который, если мотор откажет, сразу уменьшит скорость машины. А потеря скорости — это причина штопора, причина падения.

Стараясь как можно меньше терять высоту, Жуков развернулся и лег на курс, заданный штурманом.

— На площадке будем через четыре минуты, — сказал [75] Владимир.- К тому времени мы потеряем пятьсот метров высоты, и у нас останется сто.

Они оказались в тяжелых условиях, можно сказать, в чрезвычайно тяжелых. Бомбы сбросить нельзя — попадешь по своим же войскам. Садиться с ними опасно: при грубой посадке, если мотор обрежет в самый последний момент, бомбы могут взорваться от сотрясения. И еще одно затруднение. О том, что экипаж оказался в беде, что ему нужна немедленная посадка, надо сообщить заранее установленным сигналом: дать красную ракету, включить навигационные огни. Но это связано с риском. В районе аэродрома может оказаться немецкий истребитель, специально охотящийся за идущими на посадку машинами.

— На посадку зайду на повышенной скорости, — предупредил Жуков.

«Чтобы сократить время планирования и не упасть при отказе мотора», — подумал Константинов, продолжая мысль летчика, а вслух добавил:

— В момент выравнивания я дам ракету, подсвечу место приземления.

Приземлились благополучно. Техники, осмотрев мотор и обнаружив неисправность — один из пяти цилиндров не работал из-за отказа свечи, сказали пилоту и штурману:

— Вы оба родились в рубашке...

Первая боевая потеря... Это произошло 19 мая. Полк бомбил скопление танков в районе пунктов Непокрытое и Покровское. Возвращаясь из первого полета, Константинов и Жуков увидели очаг сильного пожара за границей аэродрома. Что это? Может, бомбили немцы? Нет. В огне — остов самолета У-2. Что-то случилось. Зашли на посадку, сели. На аэродроме никого нет, все там, где случилась беда. И вдруг из темноты — старший лейтенант Слепов. Хрипло, взволнованно: [76]

— Погиб Бибиков...

Так получилось, что все это время, с первой же легкой ночи, ветер на аэродроме Портянкин был западным, поэтому и взлетали на запад. На восточный старт не обращали внимания. Да и что обращать, место ровное, открытое; впереди, по линии взлета, — поле. Единственное, что привлекало внимание — немецкая зенитная пушка. Брошенная в поле далеко за границей аэродрома, она не мешала ни посадке, ни взлету.

И вдруг помешала. Самолет был перегружен бомбами, листовками, САБ — а мотор старенький, слабый, работающий на пределе ресурса. Самолет бежал очень долго, наконец оторвался, но скорость была еще недостаточной, и летчик Бушуев, прежде чем перейти в угол набора, придержал его у земли. Это и явилось причиной катастрофы. Зацепившись шасси о пушку, самолет упал, скапотировал и загорелся. Летчика из кабины выбросило, а штурмана придавило к земле.

Очнувшись после удара, Бушуев бросился на помощь товарищу. Неистово, спешно стал разгребать под ним землю. Но много ли сделаешь голыми руками, много ли успеешь. Тогда он попытался поднять хвост самолета, чтобы штурман выбрался из кабины, но сил не хватило. Он снова начал рыть, а пламя, возникнув под капотом мотора, приближалось уже к кабине, начало схватывать плоскости. Раньше других прибежал врач полка Сергей Чижов. И тоже стал помогать. Потом прибежали все. И все, не подозревая об опасности, движимые чувством сострадания, стремлением спасти человека, бросились к самолету, к задней кабине. В этот момент и раздался голос майора Хороших:

— От самолета! Немедленно от самолета!

И люди поняли. Все сразу отпрянули. Побежали. Но едва отбежали метров на двадцать, послышалась новая команда:

— Ложись!

В ту же секунду ухнула «сотка», за ней вторая. Начали рваться светящие бомбы, патроны.

— Никто еще не погиб? — спросил Константинов.- Отбежать все успели?

— Успели, — ответил Слепов.- Сейчас все вернутся сюда. А Бушуева отправили в госпиталь. Обгорал, контужен. Он был вне себя и не слышал команду майора Хороших. От самолета его оттащил Чижов, но недалеко, не успел. Поэтому и контузило.

Владимир обессиленно прислонился к крылу самолета. Перед глазами — Бибиков. Худощавый, остроносый, энергичный... Учитель до армии, до войны. В полку выпускал стенную газету. Хорошо ее делал, с душой. Вспомнилась бессонная ночь перед вылетом в Подмосковье. Тихие, перевернувшие душу всхлипы штурмана Бибикова: «Доченьки мои... Родные мои... Милые...»

И еще вспомнился случай. Это было недавно. Полк получил новую боевую задачу: произвести разведку тыла вражеских войск: выяснить движение резервов по шоссейным и железным дорогам, места скоплений, количество самолетов на аэродромах. Одновременно бомбить их, обстреливать. До этого летали близ линии фронта, теперь надо лететь в глубину до семидесяти километров. А там и прожекторы, и зенитки. Их наблюдали пока еще издали...

— Задача ответственная, сложная, связанная с риском, опасностью, — поясняет майор Хороших.- Полеты, которые выполнялись до этого, могут показаться прогулкой в сравнении с предстоящими. Требуется три экипажа. Но я не хочу назначать их, хочу, чтобы люди шли добровольно. Добровольцев прошу выйти из строя!

Все замерли. На несколько бесконечных секунд. И вдруг, четким уверенным шагом из строя вышел летчик Бушуев.

— Я полечу!

Сразу же вслед за ним вышел и Бибиков, штурман экипажа Бушуева. Доложил не громко, но твердо: «Я полечу!» И опять тишина, молчание. Затем вышел еще один экипаж. И еще.

— Спасибо за вашу решительность, мужество, — поблагодарил их командир и распорядился: — Первыми пойдут на разведку Бушуев и Бибиков...

Они слетали успешно, командир объявил им благодарность, поставил в пример другим, и Владимир завидовал штурману Бибикову, ругал себя, что не вышел из строя, не нашел для этого силы, как нашли Бушуев и Бибиков.

«В связи с катастрофой, с гибелью штурмана полеты теперь прикроют, — подумал Владимир, — будут разбирать происшествие, будут искать виноватых, организовывать похороны, изучать летные документы...»

— Первая эскадрилья, становись! — раздается команда.

Построились. Загнули левый фланг. Получился треугольник. У его основания встал комэск Николай Бекаревич. Выступает:

— Жаль Бибикова, хороший был товарищ, хороший штурман. Но войны без жертв не бывает. Особенно тяжко, обидно, когда люди гибнут вот так, не в бою, а по недосмотру, неорганизованности. Видели мы эту проклятую пушку, видели, а убрать ее не догадались. Но переживать не время, надо работать, летать, фашистов бомбить. Командир полка решил продолжить полеты. Очередность вылетов прежняя, по плану.

Бекаревич на секунду умолк, очевидно, давая людям собраться с мыслями, перестроиться психологически, и скомандовал:

— По самолетам!

Идя к самолету, Владимир с благодарностью думал о майоре Хороших, о принятом им решении. Почувствовал, как тяжесть переживаний свалилась с плеч, как снова все [79] его существо пронизала мысль о предстоящем полете, о боевом задании.

Вместо аэродрома подскока хутор Портянкин полк получил другой — Куриловку, площадку в районе Купянска. Семьдесят километров юго-западнее Валуек. Приземлились уже в темноте. Вместо бомб к самолетам привезли необычные мешки — длинные, до двух метров, и очень тяжелые. На стоянку приехали общевойсковые командиры. Обступили майора Хороших, стали о чем-то говорить, советоваться.

— Что-то случилось, — сказал Константинов Жукову.- Или случится. На душе муторно.

— Устал ты, и все — пояснил Жуков. И успокоил: — Погода сегодня плохая, полеты, очевидно, сорвутся. Отоспишься, и все будет в порядке.

Но полеты, несмотря ни на что, состоялись. Обстановка потребовала. Наступательная операция наших войск под Харьковом, так успешно начавшаяся, вдруг сорвалась, захлебнулась. Часть войск изюм-барвенковской группировки попала в окружение. Войскам нужны мины, патроны, медикаменты, продукты питания. Все это в мешки и упаковано. Их надо сбрасывать близ села Лозовенька, расположенного в ста пяти километрах юго-западнее Купянска. Точное место сброса: три костра, расположенных треугольником.

Полеты состоялись, но лишь во второй половине ночи. А вначале шел дождь, совершенно не было видимости. Погоду ждали, сидя в кабинах. Под чехлами. «Спи, — сказал Константинову Жуков, — пользуйся случаем. Первыми полетят Бекаревич со Слеповым, затем Ломовцев с Косаревым, и только потом мы. Не проспим. Услышим. Не услышим, техник разбудит».

Сказал и уснул. А Владимир не смог. Он действительно очень устал. Летают все время вместе, уже сделали [80] более тридцати вылетов, но Жуков и спит хорошо, и ест с удовольствием. Константинов напротив — и аппетит неважный, и бессонница. Характеры у них разные. Для Жукова полет на боевое задание — работа обычная, для Константинова — работа напряженная. Жуков переживает опасность только тогда, когда он в воздухе, когда по нему стреляют, Константинов — и до полета, и после полета. Жуков на пробоину в плоскости смотрит с усмешкой: «Техникам работы прибавилось». Константинов — с опаской: «Еще бы три сантиметра и пуля попала в кассету, могли подорваться на собственных бомбах...»

Жуков проснулся, слушает, спит или не спит Константинов. Убедился — не спит. Спрашивает:

— Бодрствуешь? — в голосе недовольство. Владимир вздохнул вместо ответа.

— Не вздыхай, твое настроение зависит только от тебя.

Владимир молчит, он знает, о чем пойдет разговор. Жукова это бесит, но он сдерживается, говорит спокойно, убедительно:

— С точки зрения друга твое настроение меня, конечно, интересует; с точки зрения командира меня интересует не настроение, а работоспособность. Откровенно скажу, твоя работоспособность меня беспокоит. Претензий пока еще нет, но если ты сегодня не съел свой ужин, а ночью не спал, и завтра не съешь и не будешь спать, твоя светлая голова будет плохо работать.

— Не беспокойся, Алеша, этого не случится.

— Где гарантия?

— Завтра я хорошо поем и даже выпью свои фронтовые сто граммов. Говорю вполне серьезно, слово даю.

— Ну вот, это дело другое, — удовлетворенно говорит Алексей.

После той ночи, когда погиб штурман Бибиков, Владимира будто подменили. Он затосковал, загрустил, стал плохо есть, спать. Выматывала и напряженная боевая работа, [81] полеты под огнем противника. «Ты выпей, — говорил ему Жуков, — и все напряжение как рукой снимет. И поешь хорошо, и поспишь. А сон, сам понимаешь, лучший отдых». Раз сказал, второй. А в третий раз упрекнул: «Все люди как люди, только ты как красная девица». Причем, сказал это в столовой, в присутствии всех. Владимир обиделся: «Я от кого-то слышал, что немецкие солдаты в атаку ходят пьяными...» Жуков спокойно разъяснил:

— Правильно, ходят, я тоже где-то читал. А вот сравнение, прямо скажу, неудачное. Их поят перед атакой, перед боем. Дурманят, чтобы храбрее были, безрассуднее. Нам же дают после полетов, после боев и только сто граммов. Чтобы снять нервное напряжение, возбудить аппетит. Улучшить сон. И не просто так дают, а па приказу наркома обороны.

Дождь постепенно утих, поднимается облачность, улучшается видимость. А ночь уже подходит к концу, скоро забрезжит рассвет. И вдруг ракета: сигнал на вылет. Сразу все ожило. Послышались команды, зарокотали моторы, на старт порулили самолеты. Первым взлетел экипаж Бекаревич-Слепов, затем Ломовцев — Косарев, третьим Жуков и Константинов. Временной интервал между самолетами пять минут.

— Курс двести десять! — командует Владимир.

Временами мимо кабины мелькают одиночные трассирующие пули, пулеметные очереди. Самолет идет низко, высота облаков всего четыреста метров.

Проходит двадцать минут, и вот уже видна линия окружения, внутри которой находятся наши войска, а с внешней стороны — немецкие. Между ними идет перестрелка, Трассирующие пули и снаряды фейерверком летят с той и другой стороны.

И вдруг впереди, там, где идет перестрелка, начинают бить «эрликоны». Трассы тянутся вверх, к невидимому в темноте самолету. [82]

«Эрликоны» — страшный враг самолетов до высоты двух тысяч метров. Спаренные и счетверенные, смонтированные на турельных установках, приводимые в движение небольшим, но сильным мотором, они легко вращаются на триста шестьдесят градусов и бьют очень кучно и точно. Снаряды калибром двадцать миллиметров, снабженные самоликвидаторами, взрываются, пролетев две тысячи метров. Даже не встретившись с целью, но разорвавшись невдалеке, они поражают ее своими осколками, имеющими большую убойную силу.

В отличие от снарядов других зенитных орудий снаряды «эрликонов» — трассирующие, разноцветные, чаще ярко-оранжевые. Ведя огонь по самолетам, немцы используют трассу для прицеливания. Применяют «эрликоны» и в сочетании с прожекторами: направляют огонь по лучу, «схватившему» цель. Но на этом участке фронта прожекторов, очевидно, нет, и самолет, по которому в эту минуту бьют «эрликоны», не виден.

— Что это, Володя? — беспокоится Жуков.- Неужели кто-то из наших?

До невидимого в темноте самолета еще пять-шесть километров. Судя по направлению трасс и по тому, как они все больше клонятся к земле, можно понять, что самолет идет на нашу территорию и при этом резко снижается. Но вот трассы угасли. Очевидно, самолет или ушел от обстрела, или упал.

— Больше некому, Леша, — отвечает Владимир.- Скорее всего Бекаревич, а может, и Ломовцев, сейчас трудно сказать.

Владимир смотрит вперед и вниз на линию соприкосновения наших и вражеских войск. Наиболее интенсивный огонь — прямо по курсу и справа. Слева, на юге, огня значительно меньше. Местами нет вообще. С высоты эти места будто темные коридоры. «Очевидно, там кольцо окружения еще не замкнулось», — думает Владимир [83] и принимает решение: оттуда, с юга, и надо заходить на костры.

— Леша, держи левее, обойдем эту огненную карусель, на цель выйдем с юга.

Они вышли в район цели. По пути их обстреляли, но издали, со стороны. Они не сразу нашли место сброса мешков. Пришлось походить, поискать. Три костра — условный сигнал — оказались в лощине, и с малой высоты, когда обзор ограничен, увидеть их было непросто. Начинался рассвет, и Владимир обнаружил их по уже заметным дымам.

Сбросив мешки с высоты около ста метров, экипаж развернулся на северо-запад, в направлении, где меньше огня, где не так интенсивна перестрелка между нашими и вражескими войсками. И все-таки их обстреляли. Самолет был заметен на фоне начавшего светлеть неба, и трассы огня шли прямо в него. Пришлось маневрировать, бросать самолет по высоте и курсу. Возвратившись на свою полевую площадку, Владимир спросил подошедшего техника:

— Бекаревич и Ломовцев пришли с боевого задания?

— Бекаревич пока еще нет, — ответил техник.- Ломовцев пришел. Ранен. Отправлен в госпиталь.

Ломовцев и Косарев пришли на избитой до предела машине. На подходе к линии соприкосновения попали в огонь «эрликонов». Маневрировать было трудно, мешал плохо обтекаемый груз. Самолет был изрешечен. Один снаряд, пробив центроплан, разорвался над кабиной летчика. Осколки изранили ему грудь, руки, выбили левый глаз.

Но Ломовцев не дрогнул, не повернул вспять. Он понимал, как трудно нашим бойцам без боеприпасов, медикаментов, продуктов. Истекая кровью, он все же вышел на костры. И только тогда, когда штурман сбросил груз, Ломовцев взял курс на свою территорию. Когда самолет проходил над линией соприкосновения, немцы [84] вновь обстреляли его. Но Ломовцев уже не маневрировал, не было сил. Он направил машину вниз и шел по прямой до бреющего. Это и спасло. Ему помогал Косарев, он немного умел пилотировать. Так, помогая друг другу, они дошли до Куриловки, приземлились, подрулили к командному пункту. Собравшись с силами, Ломовцев вышел из кабины, доложил генералу о том, что боевое задание выполнено, и упал без сознания.

— Значит, это их мы и видели, — говорит Константинову Жуков.- Знаешь, почему мы вернулись живыми и невредимыми? Потому что на цель выходили не прямо, не с востока, а с юга. Благодаря тебе, Володя.

На следующую ночь они опять возили мешки. Теперь уже с минами. Зениток и прожекторов не было, но огонь «эрликонов» был очень плотным. Спасала темнота, кроме того, экипажи ходили высоко, около тысячи метров. Снижались спиралью непосредственно над кострами. Мешки сбрасывали с высоты сто метров. При свете луны хорошо было видно окопы, траншеи.

И еще одна ночь, третья, последняя, когда возили мешки. На этот раз в них были снаряды. Опять били «эрликоны». Прорвавшись сквозь огонь, экипаж Жукова вышел на Лозовеньку, затем на костры. Мешки сбросили с высоты пятидесяти метров, даже немного пониже. Они упали у самых костров. Выпустив ракету, Владимир увидел, как туда бежали наши солдаты.

— Держитесь, друзья! — крикнул он что было силы.

Это был их последний полет на транспортировку грузов. Через несколько дней стало известно, что войска из окружения вышли.

«Дорогая сестренка, — пишет Владимир Тамаре, — вот я и воюю. Совсем по-иному все себе представлял. Фронтовики, встречаясь до этого с нами, говорили прежде всего о тактике — и правильно делали, — но никто ничего не [85] сказал о чувствах и нервах, о том, как надо бороться с самим собой и долго ли продлится такое состояние, когда ничего не идет на душу — ни сон, ни еда. Конечно, не все одинаково чувствуют, одинаково переживают. Например, командир мой на задания ходит, как на работу, — спокойно, уверенно. И я в воздухе не теряюсь, соображаю, и делаю все что положено, и даже неплохо, а после полетов ни поесть не могу, ни уснуть.

Троих уже потеряли. Это ужасно, терять товарищей. Сегодня ты видел его, вместе с ним завтракал, и сегодня его не стало... Воюем мы хорошо, нас хвалят, объявляют нам благодарности».

Аэродром Тимоново по-прежнему остается основным для полка майора Хороших. Хутор Портянкин — аэродромом подскока. В Куриловке сидеть уже небезопасно, немецкие войска наступают. Направление — Донбасс. Через Изюм, Славянск, Краматорск.

Полку поставлена задача: разведать дороги восточнее и юго-восточнее Харькова и прилежащие к нему населенные пункты: Рогань, Чугуев, Печенеги. Там противник скапливает силы, оттуда началось его наступление.

— Идем в самое пекло, — говорит Жуков.

Владимир молчит, только согласно кивает. Молча кладет в кабину четыре светящие бомбы и четыре осколочные. «Леша, я готов...» Жуков взлетает, выходит на участок дороги Котовск — Старый Салтов — Непокрытая — Харьков. Владимир внимательно смотрит вниз. Пока ничего особенного, отдельные автомашины, идущие к линии фронта и обратно. Ночь лунная, видимость хорошая, высота семьсот метров.

Подошли к восточной окраине Харькова. Здесь темнее — с запада натекает облачность, прикрыла луну. Владимир бросает светящую бомбу. На участке дороги Непокрытая — Харьков видны отдельные автомашины. [86]

Осветили шоссе Харьков — Рогань, увидели колонны автомашин и танков, идущих из Харькова. Подойдя к Рогани, попали будто в огненный ад. Шары «эрликонов» мелькают мимо машины, взрывные волны зенитных снарядов швыряют ее с крыла на крыло.

— Маневрируй, Леша! — кричит Владимир. Просто так кричит, на всякий случай, ибо Жуков уже маневрирует, резко меняет курс и высоту. Владимир бросает светящую бомбу, за ней летят четыре осколочные, листовки. Освободившись от груза, Владимир хватается за пулемет, начинает стрелять.

Потом он осветил дорогу между Роганью и Чугуевом, обнаружил колонны моторизованных войск. И снова, несмотря на огонь с земли, считал и записывал количество машин, направление их движения, время...

Подошли к Чугуеву. Облачность все ниже и ниже. Высота четыреста метров. Темно. Жутковато: вдруг подобьют. С такой высоты далеко не спланируешь, тут и упадешь, — прямо в лапы к фашистам. Но на сердце уже полегче: Харьков позади, огонь вроде бы поутих... И вдруг перед самым мотором — трассы красных шаров «эрликонов». Жуков, чтобы не ткнуться в трассу, непроизвольно убрал газ — сработал инстинкт самосохранения, — но так резко, что мотор чуть не заглох. В тишине Владимир услышал резкие, будто удары бича, хлопки: невдалеке от машины рвались снаряды.

Когда прошли Чугуев, сзади ударили лучи прожекторов. В ярком, слепящем свете засверкали плоскости, воздушный винт, межкрыльевые стойки, расчалки. Даже сам воздух. Кажется, все охватил огонь. Но ни летчик, ни штурман не растерялись. Жуков, дав мотору полную мощность, пошел со снижением. Владимир, повернувшись в кабине навстречу слепящим лучам, схватился за пулемет, начал стрелять. Уходя от прожекторов, внезапно попали в зону разрывов снарядов «эрликонов» — ярких, сверкающих, как фейерверк, вспышек. «На Чугуевский [87] аэродром выскочили», — догадался Владимир и пожалел, что не было больше светящих авиабомб. Но ничего, раз аэродром защищен, значит, на нем есть самолеты. Так он и доложит после разведки.

Выйдя из зоны зенитных установок и прожекторов, взяли курс на Печенеги, пошли с набором высоты. Населенный пункт, оказавшийся на линии фронта, горел.

Результаты разведки Жуков и Константинов доложили начальнику штаба полка. Возвратившись к самолету, осмотрели его вместе с механиками. В плоскостях, фюзеляже, хвостовом оперении насчитали более десятка пробоин.

— Легкие ранения, — пошутил летчик, — жизненно важные места самолета не задеты. Можно сказать, отделались легким испугом.

— Новая боевая задача: воздушный налет на центральный харьковский аэродром Сокольники. Временной интервал между самолетами — три минуты. Первым взлетает сержант Панферов со штурманом младшим лейтенантом Гаркушей, вторым — Жуков с Константиновым...

Так сказал командир полка, и Владимир почувствовал, как засосало под ложечкой, а по спине побежал холодок. Сокольники — это огненный ад, это кольцо прожекторов и зениток вокруг аэродрома. Там лучи постоянно шарят по небу, постоянно стреляют зенитки, подкарауливают наши бомбардировщики, совершающие налеты на фашистский аэродром. Владимир не раз видел их горящих и падающих. Думал: неужели и нам придется летать в это пекло? И вот пришлось...

Получив задачу, они идут к своему самолету. Идут не спеша, думают.

— Леша, — говорит Владимир, — заберемся повыше. Запас высоты не помеха. Чем выше, тем меньше сила [88] света прожекторов, тем меньше вероятность попадания зениток. Наберем тысячу метров, на цель зайдем с приглушенным мотором. После бомбежки сразу пойдем на массив леса, зениток там, наверное, нет. Потом возьмем курс на восток. Возьму пару светящих авиабомб. Для освещения цели они не понадобятся, я сброшу их, когда нас осветят прожекторы.

Жуков молча кивает: согласен.

И вот они в воздухе. Высота тысяча метров, а до Харькова еще километров пятнадцать.

— Леша, давай повыше. Набери еще метров двести.

До цели осталось полтора-два километра. Владимир видит аэродром, видит на нем огни — фары снующих автомашин. Идет работа, подготовка к вылетам. Поспешно через борт выбрасывает листовки. Пусть их читают немецкие солдаты, одурманенные Геббельсом!

— Леша! Держи немного правее... Так, хорошо. Планируем!

Впереди вспыхнул прожектор, поднялся яркий луч, зашарил по небу. За ним второй, третий, четвертый... В одном из лучей вдруг засветился У-2. «Машина Панферова», — подумал Владимир. К ней потянулись другие лучи, и вот она уже в их перекрестии, вокруг засверкали взрывы снарядов зенитных орудий.

Владимир видит, как маневрирует летчик, как штурман сбросил светящую бомбу, но бесполезно, прожекторы держат цепко, «эрликоны» бьют точно. Самолет идет уже по прямой, со снижением, его сопровождают огнем.

— Куда он пошел?! — кричит Жуков.- Почему на запад?

— Леша! Он не идет, он падает...

В самом деле, самолет планирует все круче и круче, вот он уже пикирует, кренится влево. И не видно, чтобы летчик пытался вырвать его из падения. Все ясно: пилот или убит, или ранен. Самолет ушел во тьму, будто в воду канул, — ни вспышки, ни дыма.

Владимир смотрит вперед. В лунном свете вырисовывается овал аэродрома, угадываются самолетные стоянки, капониры, в которых укрыты машины.

— Леша! Левее держи. Левее...

Владимир бросает бомбы. Серией — четыре ФАБ-50 одну за другой. Внизу, там, где стоят машины и мелькают огни, полыхнули четыре взрыва. И сразу поднялись прожекторы, зашарили по небу.

— Леша! Разворотом вправо на север!

Владимир одну за другой бросает светящие бомбы. Самолет, резко снижаясь, несется курсом на север, во тьму. Скорость растет. Гудят ленты-расчалки. Вибрируют плоскости. Лучи машину было настигли, но сразу же потеряли. «Эрликоны» стреляли мало.

— Вот она, Леша, тактика! — кричит Владимир.- Кстати пришлась, помогла.

Верно, тактика помогла. Когда экипаж уносился курсом на север, над фашистским аэродромом появился еще один самолет, третий после Панферова и Жукова. Он и отвлек внимание зенитчиков. И это была тактика, прием, продуманный майором Хороших. Так экипажи и помогали друг другу: второму — третий, третьему — четвертый...

Однако во втором вылете ранее взятый ритм не выдержали, принцип беспрерывного воздействия на противника нарушили. Кто-то, идущий перед экипажем Жукова, или взлетел ранее назначенного времени, или держал большую, чем положено, скорость, и когда Жуков с Константиновым подошли к аэродрому, над ним никого уже не было. Понятно, что внимание прожектористов и зенитчиков было приковано к восточному сектору, к тому самолету, который должен оттуда появиться. И только случай помог экипажу выйти на цель раньше, чем их осветили прожекторы, сбросить бомбы раньше, чем открыли огонь зенитки.

Этот случай — взлетающий с аэродрома фашистский [90]

бомбардировщик. Гул его мощных моторов заглушил слабый рокот самолета У-2, подошедшего с востока. Владимир, увидев огни, бегущие по взлетной полосе, решил по ней и ударить, вывести ее из строя, помешать взлетать очередным самолетам. Но едва он успел сбросить серию бомб, как все вдруг заблестело, слепящие лучи ударили, будто физически, ошеломили. И тут же послышались взрывы снарядов зениток, замелькали шары «эрликонов».

Страх сжал сердце, парализовал волю. Но лишь на мгновение. Владимир сразу взял себя в руки, сосредоточился. «Леша! Разворот вправо!»

Штурман четко ощущал маневры машины: влево, вправо, вниз, вверх... И вдруг что-то новое, непонятное. Его то вдавливает в сиденье, то отрывает от него, то прижимает к борту... Луна появляется то справа, то слева, то снизу...

Догадка сжимает сердце: летчик потерял пространственную ориентировку, самолет беспорядочно падает. А вокруг мелькают шары «эрликонов», приглушенно хлопают взрывы снарядов. Бьется в созании: «Сейчас попадут... Сейчас загоримся... Сейчас...»

— Леша! Держи на север!

Владимир знал, что их самолет находится на окраине аэродрома, знал, что дальше, на север, прямо от границы аэродрома, простирается спасительный лес, там нет зениток, и считал, что именно туда и надо уходить от огня, от прожекторов. И надеялся, что летчик удержит машину, не даст ей упасть, выведет ее из зоны обстрела Но летчик был ослеплен, и неуправляемый самолет то неуклюже лез вверх, то скользил вниз, то вращался через крыло, неотвратимо снижаясь...

Их спас случай. Немцы, очевидно, посчитали, что с ними покончено, что летчик убит и самолет вот-вот разобьется. По мере его снижения прожекторы гасли, сначала отдаленные, потом и те, которые были ближе. Вот [91] наконец последний луч погас, самолет оказался в темноте. И летчик «прозрел», садаптировался. Владимир вдруг почувствовал, как заходили педали ножного управления, как ожила и двинулась в сторону ручка, увидел, как самолет постепенно выровнялся, пошел по прямой, набирая скорость.

В горизонтальный полет они вышли над самыми верхушками деревьев...

«Мы спасены», — подумал Владимир, постепенно приходя в себя, оправляясь от потрясения. До последнего мгновения он ждал удара о землю.

? Володя, ты жив? — слышится голос Жукова.

— Жив, — отвечает Владимир, — а ты как, не ранен?

— Да нет, вроде бы все нормально, — говорит Жуков и предполагает:- А самолет у нас, наверное, как решето.

Когда они возвратились, в самолете не оказалось ни единой пробоины.

Кончилась весна, пришло лето. Полк продолжал совершать налеты на харьковский аэродром. В первую июньскую ночь Жуков и Константинов сделали три вылета. В первом что-то подожгли, самолет или бензозаправщик. Горел сильно, ярко и долго. Так говорили прилетающие экипажи. Огонь зениток немного ослаб, стал не таким интенсивным и плотным. Очевидно, часть боевой техники ушла с наступающими войсками фашистов.

Налеты на аэродром чередуются с вылетами на разведку — нужны данные о продвижении войск противника, с полетами на бомбежку его живой силы и техники, складов с горючим и боеприпасами. В район Кочеток, Пятницкое, Тетлега Жуков и Константинов сделали три вылета, взорвали склад боеприпасов.

В ночь на 4 июня с боевого задания не вернулись два экипажа: летчик Дунин со штурманом Михеевым, другом [92] Владимира, и заместитель комэска Заплаткин со штурманом Кувичко...

10 июня полк распрощался со старым, обжитым аэродромом хутор Портянкин, к нему приближалась линия фронта. Утром после ночной работы собрались в столовой. Вспоминали погибших: Панферова и Гаркушу, Дунина и Михеева, Заплаткина и Кувичко. Ничего не известно о Шибанове и Маркашанском. Может, погибли, а может, еще придут... Настроения не было. Есть не хотелось. Косарев отодвинул на середину стола свои фронтовые сто граммов, предложил:

— Пейте, кто хочет...

Все промолчали. Никто не хотел. Владимир улыбнулся: «Жаль, Слепова нет, он бы это дело так не оставил. Но он еще придет. Он еще выпьет... Поднимет нам настроение...».

— Слепов уже не придет, — тихо сказал Косарев.

— Как это не придет? О Бекаревиче и Слепове ничего не известно. Или уже известно? — спросил Константинов.

Он действительно все эти дни ждал, что Слепов вот-вот появится, и именно к ужину. Войдет и скажет своим хрипловатым басом: «Привет, друзья! Признавайтесь, кто все это время пил мои фронтовые?»

— Давно известно, Володя, — сказал Косарев, — они же сгорели. У меня на глазах. И Ломовцев видел...

После ужина, когда пришли на стоянку, начался дождь и продолжался до рассвета. Надо улетать, спасать самолеты, а облачность опустилась до верхушек деревьев. Утром дождь немного утих, улучшилась видимость, и командир принял решение: лететь. Летчики и штурманы полетели, а техники и все, кто не летает, пошли пешком. Их повел штурман Морковкин.

— Встретимся в Тимоново, — сказал ему командир и пожелал доброго пути.

В сердце — горе и гнев

Беда пришла неожиданно. Из части, в которой служил Василий, прислали письмо. Сообщили, что политрук Лазарев при посадке на подбитой машине потерпел аварию, в тяжелом состоянии отправлен в госпиталь в Пермь.

Тамара едет в Пермь. Поезд идет медленно, подолгу стоит на разъездах, пропуская воинские эшелоны. Мимо окон вагона проплывают лесные массивы, станции, переполненные народом. Война... Воспоминания о прошедшем и греют, и холодят, и бередят все наболевшее.

...Осень 1940 года. Василий учился в авиашколе, писал, что очень скучает по дому, по Верочке, а больше всего по Тамаре. Хорошо, если бы она была рядом. Теоретические занятия у него закончились, экзамены сданы, теперь он летает. Полеты идут через день, чередуются с днями предварительной подготовки. Вечерами он свободен, если не назначен в наряд или на дежурство. Может, Тамара приедет? В аэроклубе сейчас особенно делать нечего. Группу она выпустила, новый набор будет заниматься теорией. Полеты начнутся в мае. А до мая она свободна. Командирские занятия? Они же проводятся не часто, от силы три раза в месяц. Потом наверстает упущенное. Пусть Тамара поговорит со своими начальниками, писал Василий, может, пойдут навстречу, отпустят.

Тамара пришла к командиру отряда, показала письмо. Мельников помолчал, подумал, оценивая сложившуюся ситуацию. Тамара не проронила ни слова, зная, убеждать бесполезно, просить тоже. Как он решит, так и будет. А решит он обязательно правильно. Вот уже и решил: разгладились складки на лбу, залучились в улыбке глаза. [94]

— Надо, Константинова, ехать. На два-три месяца. Потребуешься раньше, вызовем.

И Тамара поехала.

Недели две она жила безмятежно, счастливо. Осень была уже поздняя, но погода стояла хорошая, сухая. Вечерами Василий и Тамара бродили по городку, говорили о доме, о Верочке, Чувства добрые и светлые, навеянные тишиной и покоем, охватывали душу, будили воспоминания. Конечно, если муж и жена летчики, если оба не мыслят жизни без неба, то разговоры о полетах и самолетах не сходят с уст, нескончаемы. Вспоминали старых друзей, говорили о новых, Тамара — о тех, с кем вместе летает в Калинине, Василий — о тех, кто здесь, в авиашколе.

А дни Тамара коротала одна. И хоть мысленно была вместе с Василием, представляя его то в классе, то на стоянке крылатых машин, то в воздухе, все равно скучала и не знала куда деться от скуки, чем заняться. И это естественно. Человек, привыкший к труду, постоянным заботам о службе, доме, семье, она не могла быть без дела, и Василий это заметил.

— Тоскуешь? — спросил он однажды, и сразу предупредил: — только не отнекивайся, я вижу. И понимаю. Жил бы я не в казарме, питался бы не в столовой, у тебя бы забот хватало, а что надо одной, много ли? Получается, время теряешь бесцельно...

— Хочешь, чтобы я вернулась домой? — обиделась Тамара. Василий улыбнулся:

— Другого хочу. Чтобы ты поступила учиться. На курсы медсестер, например.

Прав, конечно, Василий, без дела сидеть нельзя. Но зачем же ей быть медсестрой, если она летчик? Тамара так и сказала, недоуменно пожав плечами.

— Пока что летчик, — мягко поправил он и улыбнулся: — но после учебы меня могут назначить туда, где нет никакой ааиации, кроме военной. Твои знания и опыт пилота-осоавиахимовца [95] не пригодятся. А медсестры нужны везде. В любой гарнизонной санчасти.

Тамара задумалась: она не представляла себя без полетов, без авиации, но Василий действительно прав, кто знает, куда назначат его после авиашколы.

И Тамара поступила на курсы медицинских сестер. Написала об этом в аэроклуб, Мельникову. Получила ответ: «Василий прав, Константинова, учитесь».

Война во все внесла свои коррективы. Окончив авиашколу, политрук Василий Лазарев был назначен в истребительный авиаполк заместителем командира эскадрильи по политчасти. Полк расположен под Ленинградом. Тамара с мужем не поехала, осталась заканчивать учебу. Потом, как военнообязанную, военкомат направил ее в Закавказье, в полк, только что сформированный из летчиков и самолетов Гражданского воздушного флота. Тамара написала рапорт, просила, чтобы ей разрешили летать, тем более что в полку были самолеты У-2. Не разрешили. Ведь ее знали в полку не как летчика, а как медсестру, и работать она должна именно медсестрой. Таков был ответ на ее рапорт.

Тамара написала в аэроклуб о новой своей работе, о тех обстоятельствах, в которых она оказалась. Понятно, она добросовестно работает там, где ей предназначено, но она летчик, она может летать, готовить пилотов для фронта, и она возвратится, если аэроклуб поможет ей в этом. Ответил Мельников: возвращаться нет смысла, пилотов-мужчин, инструкторов аэроклуба призывают в Военно-Воздушные Силы, часть самолетов аэроклуб передал в полки фронтовой авиации...

Как-то раз в санитарную часть зашел начальник штаба полка, осмотрел помещение, обратил внимание на чистоту и порядок, похвалил Тамару. [96]

— Я здесь ни при чем, — застеснялась она, — нас здесь трое.

— Верно, три медицинских сестры, — подтвердил начальник и пожаловался: — А врачей нет. И неизвестно, когда будут. Подумали мы, посоветовались с командиром и комиссаром и решили, что вы из сестер самая серьезная, самая знающая и самая активная. Короче говоря, товарищ Константинова, мы назначили вас врачом, точнее, временно исполняющей обязанности врача. Так что беритесь за дело.

— Какой же я врач! Как же я буду лечить людей? — испугалась Тамара.- Это же такая ответственность!..

— Верно, дело ответственное, — согласился начальник штаба, — а лечить будете так, как и лечили. По сути дела, вы и действовали как врач, только не официально, без приказа. Теперь будете по приказу.

И Тамара стала врачом авиачасти. Она лечила механиков, техников, проводила медицинский осмотр летчиков перед полетами, следила за санитарным состоянием казарм, столовой, складских помещений, готовила в помощь себе команду солдат-санитаров. Работы, заботы захлестнули ее, закрутили.

Но в душе Тамара так и осталась летчиком. Дежуря на старте, с завистью смотрела она на пилотов, получающих указания перед полетами, расходящихся потом по своим самолетам, выруливающих на старт, взлетающих... ...А время шло, неделя за неделей, месяц за месяцем. Уже миновала опасность, нависшая над столицей Отчизны. Враг, потерпев крупное поражение, покатился на запад. Наступая, наши войска освобождали город за городом: Солнечногорск, Клин, Истру, Волоколамск. Освободили и Калинин, родной город Тамары.

Город разрушен, разграблен. Но родные все живы. Жива Верочка. Съездить бы к ней, посмотреть на нее. Хотя бы на день отпустили, на час, на минуту... «Нельзя! Не время ехать домой, Константинова». Нет, это не [97]

командира слова, не начальника штаба. Это ее слова. Это она так сказала сама себе.

Стало известно, что полк вылетает на фронт, и в самое ближайшее время. Как долго этого ждали пилоты, механики! Как долго ждала Тамара! Как только придет приказ на перелет, она сразу напишет Василию, сообщит новый адрес. Только куда их направят? Вдруг под Ленинград. И на тот же аэродром, с которого летает Василий. Вот будет встреча! И вдруг:

— Берите расчет, Константинова. Улетаем. Строго приказано: гражданских с собой не брать. Начальник штаба умолк, постоял у порога, тихо добавил: — Не от нас это зависит, Тамара. Не плачьте. Успокойтесь. Поедете домой, увидите дочку. А работа найдется. Люди нужны везде. Война. Может, еще и летать будете.

...Вот наконец и Пермь. Вот госпиталь. Тамара входит в палату, небольшую, но довольно просторную, светлую, где лежат, как ей сказали, «особо тяжелые». Зная, что у Василия обожжены руки, лицо и грудь, она невольно подумала: «Вдруг не узнаю его, забинтованного? Буду его искать, а он будет смотреть и видеть мое замешательство». Только подумала и сразу увидела. И сразу пошла к нему, тихо, осторожно, с замирающим сердцем.

Василий лежал на койке прямой, непривычно тихий, беспомощный. Руки, грудь и лицо — все открыто. Над ним возвышался прозрачный колпак. Но Тамара видела только лицо. Лицо было рядом и вызывало такое смятение, что она отшатнулась. Оно было страшным, бугрилось рубцами черных ожогов. Огонь перепахал его с ужасающей тщательностью. Без единого огреха. На лице жили только глаза, спасенные летными очками. Глаза напряженно смотрели вверх, в потолок, высокий и свежепобеленный. Но глаза не отозвались ни на взгляд Тамары, ни на зов. [98]

Через несколько дней к Василию вернулось сознание. Тихо и неожиданно. Тамара сидела у постели, читала книгу, а может, и не читала, просто думала. И вдруг почувствовала, что на нее смотрят. И смотрит именно он, Василий. Еще не веря, она выждала секунду-другую, затем подняла глаза и встретилась с его взглядом.

— Здравствуй, — сказал он и улыбнулся. И сразу спросил: — Я очень страшен?

Очевидно, он помнил, что с ним случилось, или понял это теперь, чувствуя боль руками, грудью, лицом.

— Нет, ты не страшный, — убежденно сказала Тамара, — ты красивый. Подлечишься и будешь еще красивее.

Сказала и твердо в это поверила.

Это были первые сказанные ими слова. Потом они говорили много, им было о чем говорить, вспоминать. Она читала ему книгу, а несколько позже — письма, приходящие из дома, рассказала об автошколе. Да, она теперь занималась, училась на шофера. Узнав, что Василий пробудет в госпитале долго, Тамара решила учиться.

— Ну что ж, это неплохо, — согласился Василий.- Пригодится.

— Обязательно пригодится, — подтвердила Тамара.- Не летчиком, так медсестрой буду работать, не медсестрой, так шофером. Война, все специальности нужны.

Так и шло время: полдня она занималась в школе, а полдня сидела с Василием, ухаживала за ним, помогала медсестрам, санитаркам. На ночь оставаться было уже не нужно: ожоги постепенно заживали, здоровье улучшалось.

— Скорее бы, — обрадовался Василий, когда врач однажды сказал, что скоро разрешит ему подниматься.- Сначала буду ходить, а там, глядишь, и летать разрешат, снова поеду в полк, к ребятам. Снова воевать буду, фашистов бить.

— А я куда? — забеспокоилась Тамара. Она уже так [99] привыкла к этой жизни, наполненной до предела заботами, переживаниями, что иной даже не представляла. И глядя на нее со стороны, можно было подумать, что она, как и другие медсестры, здесь работает и работала раньше, и что не она приехала к мужу, а он по стечению обстоятельств попал в этот госпиталь.

— Как куда? — переспросил Василий и ответил: — Домой, к Верочке.

— Нет, — решительно сказала Тамара, — домой я не поеду. Я поеду с тобой. Есть же в полку и медсестры, и девушки-шоферы. Сам говорил. Правда, они все военные, но и я стану военной, а ты мне в этом поможешь. Зачем же нам расставаться, если можно служить вместе? Так и будем до конца, до победы.

Он согласился:

— Хорошо, пусть будет по-твоему.

Но судьба распорядилась иначе. Не пришлось им вместе служить, воевать, защищать от врага свое счастье. Василий уже поднялся, уже ходил по палате. Уже говорил с врачом, беспокоился, дадут ли ему летать. Радовался, успокоенный, обнадеженный. И вдруг ему стало хуже. Неожиданно, резко. Они стояли у окна, смотрели на улицу, на ясный солнечный день.

— Темно!..- сказал вдруг Василий и пошатнулся. Тамара подхватила его, довела до постели, уложила.- Почему же темно? Неужели что-то с глазами? — обеспокоенно спрашивал он. Но вскоре затих, забылся и больше в сознание не приходил. Умер через два дня, на глазах у Тамары.

— Глубинная опухоль мозга, — сказал ей врач, — результат удара и сильных ожогов.

После похорон мужа Тамара была будто во сне. Утром вставала, одевалась, убеждая себя, что все это страшный сон, что Василий не умер, что ей надо идти в госпиталь, надо его проведать, узнать, как он там, как себя чувствует, в чем-то помочь ему. Очнувшись, садилась [100] к окну, безмолвно смотрела на улицу, думала. Перед глазами одна за другой возникали картины прошлого.

Правду говорят: от судьбы никуда не уйдешь. Сравнишь ли Калинин со Скопином? По величине, по количеству предприятий, учебных заведений? По красоте? Одна Волга чего стоит! Или в Калинине не было техникумов? Были. Однако Тамара уехала в Скопин. Оставила семью и уехала...

Семья жила трудно. Кроме Тамары было еще двое детей: братишка Володя и сестренка Августа. Отец, Федор Константинович, часто болел, а в начале тридцать седьмого года умер. Забота о детях легла на плечи матери, Зинаиды Михайловны, больной женщины, бывшей учительницы. Все надежды возлагала она на Тамару, на старшую. Ждала, когда подрастет, начнет зарабатывать. Хотя бы немного, хотя бы для себя. И вот Тамара в Скопине, учится, получает стипендию, живет самостоятельно.

Через год ей предложили работать в школе ликбеза, обучать взрослых. Она согласилась. Потом ей дали детей, третьеклассников. Занималась и с ними. В это время и познакомилась с Василием, монтером электростанции. Вскоре они поженились, и у них родилась Верочка. Ребенок — это и радость, но это и новые заботы, и новые трудности. Из школы пришлось уйти. Пришлось перейти на другую работу — секретарем-машинисткой на электростанцию. Но зато решилась проблема с Верочкой: идя на работу, ее брали с собой.

...Однажды Василий сказал, что в Скопине, как и во многих других городах, открылся аэроклуб, что в него набирают курсантов и что он хочет учиться. Теоретический курс будет проходить вечерами, после работы.

Тамара поняла, что здесь не только желание, но уже и решение, раз и навсегда принятое. А он, как бы в подтверждение ее мыслей, вытащил из-под кровати чемодан, взял из него газету, посмотрел и стал говорить, что в мире сейчас неспокойно, что фашисты бомбят города [101] Испании, что фашистская авиация несет народам войну, разрушения, смерть, гибель их культуры...

Он говорил так горячо и убедительно, что Тамара невольно залюбовалась им. Похвалила: «Ты у меня как комиссар...». Он улыбнулся, спросил:

— А может, вместе будем учиться?

Она поняла, что и это уже продумано. С беспокойством посмотрела мимо его плеча, туда, где стояла кроватка. Что делать с Верочкой? Она еще крошка. Он успокоил:

— В Калинин отвезем к бабушке. Она же все время просит.

Верно, Зинаида Михайловна беспокоилась о Верочке: какая Тамара мать, если ей всего девятнадцать. Кроме того, работает и своего угла не имеет.

— Иного выхода нет, — согласилась Тамара. И улыбнулась: — Покажи, комиссар, газету. Скажи, чьи слова ты так хорошо повторял.

Это была «Правда», а в ней выступление трех героических женщин: Полины Осипенко, Валентины Гризодубовой и Марины Расковой. Выступление перед их беспосадочным перелетом по маршруту: Москва — Дальний Восток. Тамара отметила:

— В принципе ты сказал то же самое, но своими словами и, честно говоря, не плохо.

...И вот Василия нет. Осталась Верочка. Одна из тысяч сирот, отцы которых погибли на фронте. «Будь проклята эта война! Будь проклят фашизм, несущий народу смерть, несчастья, лишения», — думает, заливаясь слезами, Тамара.

Через несколько дней она пришла в военкомат с окончательным, твердым решением. Она должна быть на фронте. Она должна воевать — защищать свою Родину, мстить за Василия, за всех погибших и обездоленных, за поруганную землю. Так она думала, так и сказала военкому. [102]

— Какая у вас специальность? — спросил он.

Узнав, что Тамара летчик-инструктор, покачал головой:

— Это, конечно, хорошо. Но летчиков сейчас много, а самолетов не хватает. Летать не на чем.

— Могу быть медсестрой, машинисткой при штабе, шофером... Кем угодно, только пошлите на фронт. И Тамара стала солдатом, шофером.

В большой излучине Дона

Противник, тесня наши войска, подходит к реке Оскол. Полк майора Хороших получает боевую задачу бомбить переправу у пункта Пятницкое-Осколище. Взлетели и Жуков с Константиновым. Ночь. С высоты семьсот метров река будто свинцовая лента, серая, тусклая, но видна отовсюду, с любой стороны. А переправа на ней как нитка, искать надо, чтобы увидеть. Попасть в нее трудно, почти невозможно. Кроме того, она прикрыта сильным зенитным огнем, прожекторами.

Для бомбометания по переправе заход надо строить не точно вдоль нее, а под небольшим углом, градусов двадцать — тридцать. Тогда линия падения бомб пройдет не правее или левее переправы, а обязательно пересечет ее. Не исключено, одна из бомб может попасть и в цель.

Как и другие, действуют Жуков и Константинов. Зашли под углом справа, осветили цель, сбросили бомбы. Наблюдают четыре всплеска воды. Два правее переправы, два левее.

— Командир! Мимо! — кричит штурман.- Все бомбы в воду.

Возвратились на аэродром, сели. Пока механики готовят [103] самолет к повторному вылету, летчик и штурман разбирают первый, ищут ошибку в своих действиях.

— Велико расстояние между точками падения бомб, — говорит Константинов.- Расстояние примерно сорок метров, а ширина переправы десять — двенадцать.

— Надо чаще сбрасывать бомбы, — делает вывод Жуков, — с минимальным временным интервалом.

— А как же еще? — сердится Владимир.- Так я и бросаю.

Чаще уже не получается. Может, зайти под меньшим углом? Второй вылет. Зашли на цель. Осветили. Сбросили. Результат тот же: все бомбы в воду. До боли обидно.

— Ничего не понимаю, — говорит после посадки летчик, — все делаем так, как и положено, а переправа целехонька.

Подошел Косарев, послушал разговор между летчиком и штурманом, усмехнулся:

— Чудаки. Вы что, не знаете, какая здесь вероятность попадания? Ничтожнейшая! Не только вы «мажете». Сколько бомб сброшено, а переправа как стояла, так и стоит.

Третий вылет. По пути к цели Константинов говорит летчику:

— Леша! Это же преступление делать вылет за вылетом и бросать бомбы в воду. Немцы, глядя на нас, очевидно, посмеиваются. Хуже того, могут посчитать нас за сообщников...

— А что делать?

— Предлагаю, — отвечает штурман, — одну бомбу бросить на переправу, а три на скопление живой силы и техники. Видел, что творится на западном берегу? Машины в десять рядов, солдаты — толпами. Можно такое натворить! Согласен?

— Согласен.

Вот и река. Переправа — точно струна между берегами. Тонкая, ровная. Жалко Владимиру бомбу. [104]

— Леша, может, все четыре ухнем по берегу?

В душе-то Жуков согласен, но виду не показывает. Нельзя, Константинов начнет упрашивать, а согласиться с ним — значит, не выполнить боевое задание, а за это прежде всего отвечает он, командир экипажа. Жуков деланно сердится.

— Торговаться не будем, штурман!

И все. После такой короткой, но емкой отповеди, любое слово — как препирательство. А оно недопустимо. Владимир молчит, проглотив обиду. Минуту спустя командует:

— Курс!.. На боевом!..

Летчик выполняет команды. Самолет идет под углом к переправе. По небу рыщут прожекторы, начинают бить «эрликоны», но машина «не шелохнется». Все внимание летчика отдано курсу и скорости. Штурман прицеливается, бросает бомбу, докладывает:

— Мимо! — И сразу командует: — Доворот вправо, на курс...

Самолет идет точно над переправой — туда, где скопление техники, войск. Владимир сбрасывает бомбы серией, одну за другой. Все три бомбы на берег. Видит три взрыва, возникший очаг пожара.

— Вот это работа! — восторгается летчик.- Доложить не стыдно.

«А что мы будем докладывать? — думает Владимир.- Ведь задания бить по берегу не было...» Решает: «Доложим так, как есть».

И вот они на аэродроме. На стоянке нашли командира полка. Встретил их невесело.

— И вы промахнулись?

— К сожалению, — говорит Жуков.

Константинов поясняет:

— Целились не в середину моста, а в основание, в стык моста с западным берегом. Одна бомба упала в воду, а три на берег, в скопление живой силы и техники. [105]

— Промазали, значит? — нажимая на первое слово переспрашивает майор Хороших. Все ему ясно, понятно. Советует: — Пока машину готовят к повторному вылету, поделитесь опытом. Летчикам расскажите, штурманам. Про механиков не забудьте, если их экипажи находятся в воздухе. Они передадут.

После четвертого вылета, когда Жуков и Константинов готовились к пятому, к ним подошел майор Хороших, сказал:

— За проявленную инициативу командир дивизии объявил вам благодарность.

Фашистские войска форсировали Оскол. Танковые и моторизованные колонны, мотоциклисты движутся на юго-восток, в сторону Дона, в направлении его большой излучины. Наши войска отступают. Вместе с ними уходит и население. Немецкая авиация неистовствует, бомбит дороги и переправы. Особенно много людей положили у переправы под Россошью, близ Острогожска, Белогорска и Богучан. Это увидели Жуков и Константинов, выполнявшие дневной полет для связи с вышестоящим командованием. Вернувшись, доложили командиру полка, комиссару. Бурмистров сразу же принимает решение провести митинг. Экипажи построились близ самолетной стоянки.

— Товарищи! — обращается к ним Бурмистров.- Сержант Константинов расскажет вам о зверствах фашистских летчиков, о том, что он и Жуков видели своими глазами...

Владимир стоит перед строем, рассказывает, и воины будто воочию видят дороги, забитые беженцами — женщинами, стариками, детьми. Война оставила их без крова, без средств к существованию. Покинув родные места, они идут вслед за своими войсками, идут в сторону Дона, туда, где нет фашистских солдат — убийц и грабителей. [106] Идут по голой степи, по пыльным жарким дорогам. А над ними мелькают крестатые тени — фашистские истребители.

Владимир стоит перед строем. Шлем с очками держит в руке. Горячий ветер теребит светлые волнистые волосы, сушит влажную от пота гимнастерку. Обычно мягкий, неторопливый, голос его сейчас полон негодования:

— Это надо видеть, товарищи! Иначе трудно поверить. Старики, женщины, дети. Их тысячи. Нескончаемые колонны. Кто на телеге, кто сам тележку тянет. Разве не видно, что это не войско? Видно. А «мессеры» заходят, пикируют. Будто на полигоне. И бьют... бьют... Это ужасно, товарищи! Фашисты — это не люди, они хуже зверей. Их надо бить, уничтожать. Ни одной пулеметной очереди впустую, ни одной бомбы! Только в цель, только на уничтожение извергов!

И вот она, цель — техника и живая сила в деревне на правом берегу реки Оскол. Танки, самоходные установки, автомашины. На дорогах, в оврагах! Здесь же и штаб, самый большой дом в этой деревне. Жуков и Константинов опознали его по стоявшим рядом машинам-фургонам, в которых немцы возят штабное имущество, по легковушкам, на которых разъезжает командование.

— Штаб! — кричит Владимир, сбросив светящую бомбу.- Посмотри, Алеша, по-моему, я не ошибся.

— Нет, не ошибся, — подтверждает летчик.

— Разворот на курс!..- командует штурман.- Доворот влево! На боевом...

Под крылом две бомбы по сто килограммов. Деревня, если смотреть сверху, — два ряда домов, одна недлинная улица. Посередине ее под прямым углом пересекает дорога. Дом, в котором размещается штаб, справа, у самой дороги, во втором дальнем ряду улицы. В него и целит Владимир, Зенитки пока не бьют. [107]

— Бросаю!..

Бомба упала рядом с домом. Взрывная волна подняла и разметала крышу, разрушила строение. Светящая бомба еще не погасла, и результат удара был хорошо виден.

— Вряд ли кто там из фашистов уцелел! — кричит Владимир в восторге.- А теперь, Леша, давай довернем к оврагу, бросим бомбу на технику!

Вместе с войсками отступает и авиация. Отходя к Дону, одну за другой меняет полевые площадки и полк майора Хороших. Ночью экипажи летают на боевое задание, а утром, едва позавтракав, летят на другую точку. Отдохнуть некогда, поесть негде. Обед, приготовленный на старом аэродроме, попадает на новый лишь к вечеру. Летчики, штурманы валятся с ног от усталости. Спят где придется: в кабине, на чехле под крылом самолета, в кустах возле стоянки.

Едва задремав, Владимир слышит, что кто-то зовет его по фамилии, толкает в плечо. Глаза открыл — перед ним адъютант эскадрильи Дмитрий Комаров, поясняет: надо лететь на разведку.

— Днем? На разведку? — спрашивает Владимир и чувствует, как по спине побежал холодок: дневная разведка — это явная гибель. В лучшем случае — вынужденная посадка на подбитой машине.- А с кем я полечу? Жукова же нет, убыл в Воронеж, оттуда должен пригнать самолет.

— Зря тебя разбудил, — говорит Дмитрий, — досыпай и радуйся. Полетят Оглоблин и Марченко.

— А чего радоваться? — прикидывается Владимир.

— Как чего? -усмехается Комаров.- Есть возможность остаться в живых. Двое уже не вернулись.

— Кто? — вскинулся Владимир.

— Кочетков со штурманом Галичем...

На разведку ушли Оглоблин и Марченко. Согласно заданию штаба дивизии, им предстояло узнать обстановку, определить, куда продвинулись мотоколонны противника и каков их состав; где находятся железнодорожные эшелоны с войсками и техникой и в каком направлении движутся; места сосредоточения войск и их примерная численность...

Все это они определили, узнали, разведали. За эту разведку, за ценные сведения, доставленные командованию фронта, Оглоблин был потом награжден орденом Ленина. А Марченко... Это был его последний полет.

Они уже возвращались домой, шли в стороне от дороги, по которой двигались наши войска — большими и небольшими отрядами, группами. Один отряд — человек шестьдесят пеших бойцов — привлек их внимание: бойцы шли в маскировочных халатах. Увидев, что самолет идет прямо на них, они разбежались в разные стороны, вернее, рассредоточились и обстреляли его из автоматов.

Оглоблин, подумав, что его по ошибке обстреляли свои же бойцы (потом оказалось, что это были фашисты-десантники), взял курс на свой аэродром. Но спустя какое-то время почувствовал, что со штурманом что-то случилось. В беспокойстве оглянулся назад. И точно, Марченко сидел бледный, безжизненный, запрокинувшись на борт кабины. «Может быть, ранен», — подумал Оглоблин и приземлился здесь же, в степи, надеясь оказать штурману помощь. Но помощь уже не понадобилась, Марченко был мертв. Оглоблин снова взлетел и приземлился на аэродроме, где вместе с двумя полками располагался и штаб дивизии. Там он доложил о выполнении боевого задания, там и оставил Марченко. В самолете насчитали более двадцати пробоин.

Несчастье кольнуло Владимира в самое сердце: Василий Марченко был его близким другом. Хорошим штурманом был, храбрым воином, мечтал о победе. Не просто об этом мечтать в такое тяжелое время, а он [109] ничего, крепко держался. Бывает, иной и не выдержит, расслабится: «Куда же еще отступать? За Оскол отступили. Дон уже рядом. И Волга недалеко. А куда отступать после Волги?» Марченко злился: «Никуда! Понятно? Никуда! У Волги немцам шею свернем...»

Нет уже Марченко, а он будто живой перед глазами. Жесткие черные волосы, резко очерченный рот, смелый открытый взгляд.

— Константинов! Комэск передал: пока не вернется Жуков, будешь летать с Оглоблиным...

Летчик Оглоблин... Владимир познакомился с ним в запасном полку, когда учились летать на У-2, готовились к фронту. Казарма была большая, длинная. Из дальнего угла доносились звуки гармоники, кто-то упорно, настойчиво подбирал мелодию из кинофильма «По щучьему велению». Владимиру вспомнились слова:

Ветры буйные, метели, пожалейте вы Емелю.
Ой морозец ты мороз, ты Емелю не морозь...

— Кто это там пиликает? — спросил Владимир, но ему никто не ответил: все понемногу учились играть на гармонике.

Однажды, когда он отдыхал после ночного дежурства, в казарме снова послышалась знакомая мелодия. Кто же этот упрямец? Владимир поднялся и прошел в дальний угол казармы. У печки, прислонившись спиной, сидел парень, ни дать ни взять, настоящий Емеля. Белые вихри, нежное румяное лицо, голубые глаза. Вместо гимнастерки на нем свитер.

— Ты кто? — сердито спросил Владимир.

— Я-то? Оглоблин, — последовал ответ, — Иван.

— А кто ты, Оглоблин?

— Летчик я...

— Чего спать не даешь? [110]

— Мешаю, да?- удивился Оглоблин и уступил: — Ладно, больше не буду.

Потом познакомились ближе. Оглоблин окончил Ардатовский аэроклуб, имел небольшой налет, всего двадцать часов. Там, в запасном полку, ему присвоили звание младшего сержанта, назначили командиром экипажа, дали штурмана — Василия Марченко. Оглоблин оказался способным летчиком, быстро вошел в строй, догнал в мастерстве ушедших вперед товарищей. Вместе с Марченко они хорошо летали, умело бомбили врага. А теперь Марченко нет и с Оглоблиным летит Константинов. Им предстоит бомбить переправу.

— Иван, целить будем не в середину, а ближе к берегу, — предлагает Владимир, и поясняет свой замысел: — Попадем в переправу, значит, отлично; не попадем — тоже не плохо: у переправы всегда столпотворение: техника, живая сила. Бомбы найдут себе цель. Согласен?

— Согласен. Действуй. Володя, так, как бы ты действовал с Жуковым. Ты штурман опытный, я на тебя надеюсь.

Три ночи подряд летал Константинов с Оглоблиным и был очень рад, что ему довелось летать с таким отважным, обходительным, уважающим своего штурмана летчиком.

10 июля. Полк бомбит скопление вражеских войск в районе населенных пунктов Подгорное и Россошь. Жуков и Константинов выполнили три полета в район Подгорное, теперь летят на Россошь. Прилетели. Высота семьсот метров. В первом заходе на цель сбросили две бомбы по пятьдесят килограммов.

— Повторяем заход! — командует штурман.- Остались еще две полусотки.

Начинают стрелять зенитки. Снаряды рвутся вблизи [111] самолета. Владимир видит взрывы, слышит сопровождающие их звуки — будто рвется брезент. И вдруг удар в самолет. В ту же секунду — взрыв. Жаркий, тяжелый, ошеломляющий.

Придя в себя, Владимир сбрасывает бомбы. Сбрасывает, не прицеливаясь. Сейчас не до этого. Сильный воздушный поток прижимает его к правому борту, бьет в лицо, в голову. Владимир видит, что летчик пытается выровнять самолет, но пока безуспешно. Наконец это ему удается. Самолет вышел из крена, идет прямо и ровно, с небольшим снижением. Однако не на свою территорию, наоборот, в тыл вражеских войск.

— Алеша, ты видишь, куда мы идем? — спрашивает штурман.

— Вижу, но самолет не слушается ручки, — слышен ответ.- Очевидно, разбит руль глубины. Попробую развернуться только с помощью руля поворота. Он, кажется, действует.

«Блинчиком», без крена, потеряв уйму времени, они взяли нужный им курс. Идут со снижением, так легче держать самолет. При увеличении оборотов машина, не подчиняясь рулям, кабрирует, лезет вверх; при уменьшении — опускает нос, начинает резко терять высоту. Подбирая нужный режим работы мотора, приноравливаясь к самолету, они наконец вышли на свой аэродром, с большим трудом зашли на посадку, приземлились.

— И повезло же вам, — говорит старший техник эскадрильи по вооружению Михайлов.

В самом деле. Пронзив фюзеляж рядом с кабиной штурмана, скользнув при этом по тросам управления рулем глубины и порвав их, снаряд разорвался невдалеке от машины, повредил рули.

— Вы знаете, что вас спасло? Знаете, почему снаряд не разорвался внутри фюзеляжа? — спрашивает Михайлов.- Перкаль вас спасла. Если бы фюзеляж был [112] обшит чем-то более твердым, как например фанерой, вам бы не сдобровать.

Немцы рвутся к Дону. От аэродрома Попасное, на котором стоит полк майора Хороших, до линии фронта всего шестьдесят километров. Это тридцать минут полета. Туда и обратно — час. Двадцать минут на подготовку к повторному вылету — и снова на старт. Четыре вылета в летнюю ночь — нагрузка предельная. Все упирается в дефицит времени. Чтобы сделать четыре вылета, экипажи экономят буквально на всем: на заправке самолета горючим, на подвеске бомб, на курении.

— Леша, смотри: Оглоблин запускает мотор, Коршаков взлетел, а ты все еще куришь. Неужели нельзя побыстрее? — торопит Константинов своего летчика.- Возвращаясь домой, держи скорость побольше, экономь время.

— Не ворчи, сейчас полетим. Ни поесть, ни покурить не даешь, — отмахивается Жуков, но все же торопится, бросает окурок.

Немцы посадили свою авиацию в районе Ольховатка — Кулешовка, в ста километрах западнее аэродрома Попасное.

Полку поставлена боевая задача: отыскать аэродром, разбомбить самолеты. Трудность не только в том, что туда далеко лететь — сто километров, — но и в том, что на маршруте мешает сильный боковой ветер, сбивает с пути. Экипажи летят один за другим с небольшим временным интервалом. Летят и Жуков с Константиновым. Прибыв в указанный район, видят, что впереди идущий экипаж осветил местность и что-то бомбит. А что — сказать трудно.

Ориентируясь по курсу и расчетному времени, Владимир сбросил светящую бомбу, осмотрел местность. Внизу только овраги. Нет ни дорог, ни населенных пунктов. Что делать? Надо искать. Если не аэродром, то хоть какую-то цель. Не в овраги же бомбы бросать. А экипажи, [113] если вокруг посмотреть, и светящие бомбы бросают, и боевые.

— В чем дело, Алеша? Все бомбят, а я ничего не вижу.

— На горюй, — говорит Жуков, — бомбят, но все в разных местах. Аэродром, значит, не найден,

— Спасибо, Леша, успокоил. Будем ходить по кругу, искать. Может, огонек увидим. По нему и будем бомбить.

Вспышки света фар автомашины увидели сравнительно быстро, сбросили бомбы, взяли курс на свой аэродром. Возвратившись, доложили о выполнении боевого задания.

— А что бомбили? — спрашивает штурман полка Морковкин.

— Скорее всего, скопление живой силы и техники, — предполагает Жуков.- Где огонек, там люди. Где люди, там техника.

Хмурый, недовольный ходит Морковкин. Экипажи доложили: аэродром не нашли, местность безориентирная, бомбы сбросили не по цели. Морковкин сел к столу, подумал, поднялся, молча пошел из палатки. Все поняли: штурман принял решение.

И точно. Морковкин вернулся: в охапке, будто поленья, четыре светящие бомбы. Положил их на стол, объявляет:

— Константинов! Возьмешь САБ, найдешь аэродром и осветишь его для всех. Задача ясна?

— Ясна, товарищ капитан.

Ответил бодро, но сразу почувствовал, как по спине побежали мурашки. Вдруг не найдет! Задачу не выполнит полк, а виноват будет он, Константинов. Виноватым, может, и не сочтут, не оправдавшим доверие — обязательно. Лихорадочно работает мысль: что делать? Как отыскать аэродром?

Вспоминает: при отступлении, когда полк перелетал в [114]

Попасное (это было днем), Владимир обратил внимание на очень характерный ориентир — меловые разработки близ населенного пункта Подгорное, на глубокий карьер, высокую белую стену. На карьер и надо выйти прежде всего. От него, взяв курс с учетом ветра и выдержав расчетное время полета, — на аэродром.

Но где он может быть, этот аэродром? Конечно, не там, где овраги. А там, где ровное место, а рядом, по возможности, — лесок. Он нужен для маскировки самолетов. Владимир развернул карту, внимательно ее изучает. Овраги... Овраги... А вот и ровное место. Единственное в этом районе. Рядом лесок. И все это западнее Кулешовки, в двадцати пяти километрах от мелового карьера. Двадцать пять — это не сто, если считать от Попасного. Не час надо лететь, а только четверть часа. Даже при сильном ветре от линии заданного пути уклонишься ненамного.

— Командир! Все зависит от тебя, — говорит Константинов.- Надо точно выдержать курс.

— Выдержу, — обещает Жуков.

Кажется, все штурман учел, но когда вышли на Дон, уточнили маршрут, оказалось, что фактический ветер сильнее расчетного, и самолет снесло на два километра южнее. Учтя скорость и направление ветра, пошли на Подгорное. А темнота — хоть глаз выколи.

— Леша, выйдем на пункт или не выйдем? — беспокоится штурман.- Не проскочить бы.

И вдруг, по истечении расчетного времени — не сам пункт, а едва заметное белое меловое пятно.

— Карьер, Леша, карьер! — кричит штурман и снова вводит поправку в курс следования, засекает время. Просит:-Леша! Выдержи точно курс! До градуса! Аэродром впереди...

Владимир включает подсветку кабины, смотрит на карту, намечает варианты поиска аэродрома и леса. Если по истечении расчетного времени полета он сбросит светящую [115] бомбу и увидит речушку, значит, он находится: южнее леска. Если увидит овраг, идущий в южном направлении, — западнее леска. Если увидит овраг, идущий в восточном направлении, — севернее. А если увидит сразу лесок? Владимир улыбается подвернувшейся мысли: об этом можно только мечтать.

Расчетное время вышло. Владимир бросает светящую бомбу, в ярком свете видит глубокий овраг, простирающийся с запада на восток, и.... краешек леса, его восточную оконечность.

— Командир! Разворот влево на девяносто!..

Самолет рокочет над лесом. Владимир бросает еще одну светящую бомбу и видит стоянку самолетов, один ряд — истребители; второй — бомбардировщики.

— Леша! Разворот вправо, заходим на бомбометание.

На земле вспыхивают два прожектора, лучи поднимаются вверх, тянутся к самолету. Начинают бить зенитки и «эрликоны».

— Ага! Обнаружились!..

Одну за другой Владимир бросает еще две САБ — надо ослепить зенитчиков и показать аэродром своим, экипажам. Затем бросает бомбы. Одна попала на стоянку машин. Там взметнулся огонь, поднялся багровый дым. Теперь это видно тем, кто следует сзади. Владимир берется за пулемет, бьет по самолетам, каптеркам, по разбегающимся гитлеровцам.

Уходя на восток, Владимир долго оглядывался назад, видел полыхающий там огонь, лучи прожекторов, разрывы снарядов зениток.

Несколько дней он ходил радостный, гордый, «преисполненный сознанием выполненного долга», как шутя сказал ему Жуков. И было от чего. Цель, обнаруженную им в таких сложных условиях обстановки, бомбили два полка. И еще: не кому-то другому, а именно ему, молодому штурману, сержанту, доверил штурман полка [116] такое задание, доверил и не ошибся. Константинов выполнил его отменно.

Встреча с юностью... Бывает же такое. С аэродрома Попасное полк перелетел на аэродром Большой Лычак, на сто пятнадцать километров к востоку. Здесь, войдя в летную столовую, Владимир увидел типографский в красках плакат: Ил-2 пикирует на цель, взрываются бомбы, горят автомашины, в ужасе разбегаются гитлеровские солдаты. Надпись: «Бейте фашистов так, как их бьет Герой Советского Союза А. Степанов». Снимок в овале. Глянул Владимир и глазам не поверил: «Неужели Арсений? Да, он, Арсэн, как его звали товарищи».

И сразу — картина из детства. Родной город Калинин, поликлиника в больничном городке, на территории которого проживала семья Константиновых: отец, мать и сестры. Идет однажды Вододька мимо поликлиники и видит: стоит у дверей мальчишка — высокий, тонкий, болезненный. Решил: познакомиться надо. Но мальчишка не понял благих намерений, посчитал, что сверстник, наверное, хочет подраться. И в драку кинулся первым. Это было тек неожиданно, что Володьке пришлось отступить и довольно поспешно.

Встретились через два года в составе одной футбольной команды. У нее было длинное название: «Сборная третьей рабочей казармы текстильной фабрики «Вагжановка». Казармами называли три красных кирпичных дома, построенных фабрикантом Морозовым для рабочего люда. Квартир в доме не было. Были комнаты, их еще называли каморками. В такой каморке Степанов жил с отцом и матерью.

За два года, что Володька не видел Арсэна, парнишка окреп, подрос. Помня первую встречу, Константинов был настороже, но Степанов оказался добродушным, покладистым парнем, хорошим товарищем, упорным и [117] стойким футболистом. Сражались казарма на казарму, играли босые — со спортивной одеждой и обувью было пока еще туговато.

И вдруг этот плакат. В овале — Арсений Степанов, Герой Советского Союза. Не удивительно ли? Если бы не было снимка, Владимир, наверное, не поверил. Подумал бы, что это другой Степанов.

Аэродром хутор Аверинский — полевая площадка, расположенная при впадении реки Донская Царица в Дон. Отсюда полк майора Хороших летает бомбить станцию Морозовская, аэродром рядом со станцией.

— Куда ни плюнь, все разно попадешь в фашиста, — горько усмехается Жуков.

Владимир молчит. А что говорить, все верно. И нет поэтому настроения. Да и летать далеко — в один конец сто тридцать километров. Чтобы сбросить бомбы, надо потратить два с половиной часа. Два полета сделал, и уже рассвело. А задачи как ставятся? «Бомбить скопление танков...», «Бомбить скопление моточастей...». Скопления... Скопления... Когда же не станет этих скоплений?

Вчерашнюю ночь провели в Сталинграде, на аэроклубном аэродроме, расположенном на южной окраине города. Садились уже в темноте. Посадочный знак — костер. Тот, кто приземлился первым, зарулил на посадочную, включил аэронавигационные огни своего самолета, и все приземлялись рядом. Так перелетел весь полк. Должны были возить мешки с боеприпасами в район Свечниковский, Майоровский, Манойлин. Там окружены наши войска. Но мешки почему-то не привезли, и ночь, к большому сожалению Владимира, была потеряна.

Но больше всего его удручает другое. Когда летели к Сталинграду, он заметил, что западнее Дона, там где, держат оборону наши войска, вдруг вспыхнул какой-то странный огонь. Частые вспышки, как отблески молний, [118] следовали одна за другой, но не на небе, а внизу, на земле. Великое множество вспышек.

У Владимира сжалось сердце: он подумал, что фашисты применили какое-то новое оружие. «Сказать или не сказать в полку?» — думал он после посадки. Решил не говорить. Зачем ребятам портить настроение, и так всем нелегко. Кроме того, могут сделать нежелательный вывод: паникер, скажут, Константинов. А с паникером разговор короток. О нем, может, не подумают, знают, штурман он смелый, воюет отменно, но зачем рисковать, зачем репутацию портить? А главное — настроение людям.

Ночь прошла, день, опять ночь приближается. А настроение так и осталось подавленным. На стоянку пришел и молчит, на шутки летчика не отвечает. И вдруг подходит Бурмистров. Сдержан, как и обычно, но бодр, даже, пожалуй, весел. Спрашивает;

— К полету готовы, товарищи?

— Готовы, — вразнобой отвечают летчик и штурман. Уверенно, бойко вроде бы отвечают, но комиссара не проведешь. Вопрос, как говорится, в лоб:

— Замечаю, Константинов, что-то унылый ходишь, поникший. Почему?

Тут уже не отвертишься, тут, хочешь не хочешь, а отвечать надо.

— Прижимают нас немцы, — вздыхает Владимир, — вон куда уже подошли... А самое главное...

И Владимир рассказал об увиденном. А Бурмистров вдруг рассмеялся:

— Константинов! Это же наши «катюши», а официально, как их называют теперь, гвардейские минометы.- Перестав смеяться, спрашивает: — А в полку ты кому-нибудь говорил? Нет? А почему?

— Побоялся...

— Как же не стыдно тебе, Константинов! Ты же комсомолец... [119]

Вот так он всегда. И заметит, и успокоит, и вдохновит. Стоит Владимир и улыбается: легко ему, хорошо, камень с сердца свалился.

31 июля — незабываемый день. Владимир потерял своего друга, своего командира Алешу Жукова. Это произошло на аэродроме близ хутора Верхне-Царицынский. А начался день обычно, даже лучше обычного. Перед обедом Бурмистров зашел в сарай, где экипажи отдыхали после ночной работы, предложил:

— Друзья! Есть небольшой бредешок, после обеда можно съездить на рыбалку. Кто хочет?

— Все хотят! — улыбнулся Жуков.- Едем, товарищ комиссар.

День теплый, безветренный. Донская Царица обмелела, местами пересохла, превратилась в отдельные водоемы. Завели бредешок, в хвосте завозилась щука, Владимир схватил ее, поднял.

— Смотрите!..

Рыбина изогнулась, вырвалась, блеснула на солнце и... нет ее, опять ушла в воду. Стоит Владимир красный, смущенный. Неудобно перед друзьями.

— Не беспокойся, Володя, — говорит Жуков, — поймаем, уйти ей некуда.

Щуку так и не поймали, но зато наловили другой рыбы, помельче. Пообедали, отдохнули еще немного, и рабочая ночь началась. Обычная ночь. Константинов и Жуков летали на бомбардировку и разведку вражеских войск по дорогам в районе пунктов Верхне-Набатовский, Верхне-Бузиновка, Манойлин. Видели сильный бой на берегу Дона: немцы теснили наши войска.

Выполнив три вылета, экипаж готовится к четвертому. Подошел капитан Морковкин.

— Новое боевое задание: пройти вдоль Дона от [120] пункта Калач до Голубинского, посмотреть, где немцы навели переправы и где наводят. Будем бомбить.

Морковкин и Константинов, устроившись под крылом, прокладывают маршрут. Жуков сидит рядом. Механик сержант Родионов, заправив машину горючим, осматривает мотор, подсвечивает себе фонариком. Подошла полуторка, оружейники сняли четыре бомбы, четыре взрывателя. Кто-то прилетел с задания, приземлился, рулит. Все как обычно. И вдруг крик:

— Воздух!..

Кто бы ни крикнул, это команда для всех. Выключить источники света, замаскироваться по мере возможности. В наступившей тишине отчетливо слышен рокот моторов немецкого самолета. «Хейнкель-111» приближается с той стороны, откуда заходят на посадку. Морковкин распластался под плоскостью, Жуков сидит. Константинов приподнялся на локоть, слушает звук моторов, пытается определить, куда пойдут бомбы, надо ли бежать или оставаться на месте.

Послышался свист сброшенных бомб. Владимир понял, почувствовал, что серия пройдет по заправочной, там, где стоит их самолет, что бежать уже поздно.

— Ложись! — закричал он отчаянно, еще не веря, не желая верить, что поздно. Себе закричал, Жукову: — Ложись!

Невдалеке от самолета полыхнул взрыв, ударная волна качнула машину, прижала людей к земле. «Поздно, — мелькнуло в сознании.- Вторая бомба взорвется рядом с машиной, может ударить по ней».

И точно, взрыв полыхнул у самой машины. Жаркая, каменно-тяжелая волна отбросила Владимира метра на три-четыре, ударила оземь. Грудь сдавило будто клещами. Ему захотелось вдохнуть, но что-то мешало, казалось, что спеклись легкие. Потом он почувствовал боль под левой лопаткой и кровь — горячую, липкую. Загнув [121] за спину руку, он полез под лопатку и сразу нащупал рану. Она была против сердца...

«Сейчас начну умирать, — подумал Владимир.- А может быть, уже умираю». И вдруг он услышал звук. Этот звук заставил его забыть о себе и глянуть под плоскость, туда, где сидел Жуков. Он уже не сидел, а лежал: навзничь. Невдалеке горел бензозаправщик — очевидно, от третьей бомбы, — и свет, яркий, как солнце, высвечивал все, что было поблизости. Владимир усидел, что Жуков хочет подняться, однако не в силах этого сделать, что он пытается что-то сказать, но не может: из горла хлынула кровь...

В эту минуту послышался крик:

— Идет на повторный заход!

Все, кто мог, бросились в разные стороны, в степь.

Из Сталинградского госпиталя, переполненного ранеными, Владимир вернулся через пять дней. Вернулся с осколком в спине. «Так и летай, — сказал ему врач, — потом, при случае, вырежем. Сейчас некогда...»

Первый, кого Владимир встретил в полку, был штурман Морковкин.

— Налет «хейнкеля» обошелся дорого, — говорил ему капитан, — одиннадцать человек убито, девять ранено. Разбит твой самолет, две автомашины, сгорел бензозаправщик.- Капитан помолчал и сердито продолжил: — На фронте находимся, а вывода для себя не сделали, о бдительности, можно сказать, не думали. На старте собирались гурьбой, на стоянке тоже. Механики шага не делали без электрофонариков. Шоферы постоянно включали фары. А сколько шума ненужного, лишнего! Команду «Воздух!» попробуй услышать!

— Теперь этого нет? Теперь все по другому? — спросил Константинов, догадываясь, что Морковкин назначен [122] постоянным ответственным за организацию и порядок на старте.

— Да, теперь этого нет! — Подтвердил капитан и добавил: — Но и людей уже нет.

— Из госпиталя прибыл Бушуев, — сказал Константинову Ломовцев, — будешь летать в его экипаже. Так распорядился командир эскадрильи.

Сама судьба сводит их вместе: Бушуев похоронил штурмана Бибикова, Константинов — летчика Жукова. Но Константинову не по душе этот сухой, всегда недовольный, резкий на слово летчик. Кроме того, ему уже тридцать лет, на штурмана будет смотреть как на мальчишку. И еще: Бушуев долго был в госпитале, не летал целых два месяца. Утратил навыки. Когда он их восстановит?

Но Бушуев начал летать в тот же день. Так он хотел, и своего добился. Ему дали два полета по кругу и в зону. Это в светлое время. И два полета в сумерках. Ночью учиться было нельзя: в районе аэродрома мог появиться Ме-110, ночной охотник. Бушуев был раздражен — мало летал, Владимиру это понравилось: летчик болеет за дело. Подумал: «Я ему помогу». И действительно, он уже мог помочь: летая с Жуковым, научился взлетать, приземляться, водить самолет по маршруту.

Наступила ночь, и Бушуев не выдержал, решил идти к командиру полка, просить боевое задание,

— Не рано? — пожал плечами Владимир.- Потренироваться бы надо.

— По пути и потренируемся, — недовольно сказал Бушуев.- Ты видишь, где мы стоим? В Ерзовке. В двадцати километрах севернее Сталинграда. А почему не южнее? Потому что туда подходят фашисты. К Волге подходят.

Командир разрешил, и они полетели. При взлете Бушуев оторвал машину без скорости и Владимир ему помог, [123] задержал самолет при переходе в угол набора, но Бушуев этого даже не почувствовал, так был напряжен. Владимир сравнил его с Жуковым, и у него засосало под ложечкой — а как он будет там, в огне? Там ведь надо быть не только отчаянным, дерзким, там надо быть и умелым. Но все обошлось хорошо. Они бомбили врага южнее Сталинграда, в районе пункта Плодовитое. Владимир сбросил светящую бомбу, и прожекторы их не нашли, «эрликоны» стреляли впустую.

На следующую ночь экипаж получил новую боевую задачу: транспортировать боеприпасы в район станции Донской. Там, за Доном, в окружении наши войска. Сигнал для сброса мешков — три костра. Перед вылетом Владимир ставит летчику вводную:

— Прилетим, а костров нет. Что будем делать?

— Нет костров, посигналят ракетами, — отвечает летчик.

— А если и ракет не увидим?

— Сбросим мешки там, где должны быть костры.

— А если они попадут к немцам?

— Тысячи людей погибли... Что такое два мешка с минами? Пустяк, — сердится Бушуев и ставит крест на экзамене: — Довольно! Будем действовать по обстановке, рецептов на все случаи жизни не напишешь.

Несколько ночей подряд они бомбили скопления танков, автомашин, живой силы. Помогали окруженным войскам, возили им боеприпасы, медикаменты, продукты. Успевали делать по четыре-пять вылетов за ночь.

Неожиданная, тем более радостная весть: семь человек из полка награждены орденами. Летчики Дмитрий Бушуев, Иван Ломовцев, Виктор Шибанов, Василий Ряховский и штурманы Владимир Константинов, Николай Маркашанский и Михаил Косарев. Эту весть принес сам командир полка майор Хороших. Летчики, закончив ночную работу, сидели в столовой в ожидании завтрака. Сюда [124] и пришел командир. Пришел и объявил. Просто, спокойно.

— Молодцы вы, — говорит командир и смотрит на всех теплым отцовским взглядом.- Все молодцы, хорошо воюете, много летаете. А вон тот, белый, — кивает он на Константинова, — летает всех больше, на его счету сто пятьдесят один вылет...

Командир говорит о предстоящих делах полка, о людях. Говорит и тихонько ходит между рядами сидящих летчиков, штурманов. Непроизвольно, незаметно для себя тронет то одного, то другого за плечо, за руку. В жестах его, движениях — доброта, отеческое сочувствие: скольких друзей недосчитались они, скольких недосчитаются...

Владимира охватывает несказанно глубокое сыновнее чувство к этому немолодому уже, уставшему от забот человеку, командиру полка. Штурман, непосредственный участник боев, Владимир даже не думал считать свои боевые вылеты, а он, командир, отметил его перед всеми и представил к ордену. К такой высокой награда! Владимир не мог об этом даже мечтать. Летал, работал — это его обязанность, — и вдруг за это орден! Так высоко командир оценил его работу. Владимир чувствует: пошли его командир прямо в огонь, на смерть, и он пойдет. Не только безропотно — с великой готовностью.

Вместе с командиром полка пришел и его заместитель батальонный комиссар Бурмистров. Он тоже поздравил награжденных, сказал доброе слово в адрес техников и механиков — боевых друзей летчиков и штурманов, готовящих для них самолеты, обеспечивающих боевую работу. Как и положено комиссару, не скрывая трудностей, нацеливал людей на дальнейшую борьбу во имя успеха, победы.

— Нам сейчас тяжело, — говорил Бурмистров.- Враг, имея преимущество в силах и средствах, рвется вперед. Но Сталинград был и останется нашим, советским. Враг [125] потерпит здесь поражение так же, как потерпел под Москвой. Ближайшая наша задача: выстоять. Перемолоть живую силу и технику вражеских войск, обескровить их. Чтобы выполнить эту задачу, недостаточно быть смелыми и отчаянными, способными на риск и самопожертвование, главное — уметь хорошо воевать: внезапно выйти на цель, точно по ней ударить, быстро уйти на свою территорию. А для этого надо учиться, перенимать опыт старших товарищей, с глубоким анализом, критически оценивать каждый свой вылет, каждый удар по врагу.

Прошло несколько дней, и награжденных для вручения им орденов вызвали в штаб фронта в Сталинград. Поехали на автомашине. День стоял жаркий, безветренный, нечем дышать. Особенно в городе. Награжденных было много, а в кабинет, где регистрировались прибывшие, вызывали по одному. Вызывала женщина, капитан, строгая, требовательная. «Почему вошли без стука? Почему не доложили, как это положено? Делаю вам замечание!» Но на это мало кто реагировал. Стоит ли, если впереди такая радость. Поворчал только Бушуев: «Скажите, она недовольна! Будто свои ордена отдает...»

Самым интересным и загадочным было то, что никто не знал, что ему вручат, какой орден. Больше всего это волновало Ломовцева. Куда-то сходив, с кем-то поговорив, он вдруг объявил:

— Летчиков — орденом Красного Знамени, штурманов — Красной Звездой.

Однако ошибся. Константинова, единственного из штурманов, наградили орденом Красного Знамени. Все удивились: как, почему? Но Владимир сразу же понял: в сравнении с другими у него большее количество вылетов. Это же подтвердил и Ломовцев, одновременно сделал всем небольшое внушение:

— Мало того, что у него вылетов больше, чем у любого из нас, он и листовок сбросил значительно больше: семьсот тысяч штук! Вы сидели в кабинах и ждали, когда [126] вам их принесут и уложат на колени. А Володька сам за ними в штаб бегал. Сам выпрашивал. А почему? Потому что он в сравнении с вами более зрелый товарищ.

— И в сравнении с тобой, значит? — не преминул кольнуть Бушуев, и все засмеялись.

На обратном пути по городу ехали стоя в кузове. Владимир — впереди у кабины полуторки. Специально выбрал себе это место, чтобы орден был на виду.

Одна за другой возникают переправы через Дон у пунктов Трехостровская, Нижне-Акатов, Нижне-Герасимов... Все они прикрыты сильным огнем зениток, прожекторами. Бушуев и Константинов летят к Нижне-Акатову. Подлетая, видят, что прожекторы работают и на той стороне Дона, и на этой. Значит, немцы уже переправились, значит, уже захватили плацдарм.

Зенитки заранее открыли огонь, бьют заградительным, поставили на пути самолета черно-багровую стену разрывов. А Бушуев идет. Прямо идет, не сворачивает. «Безрассудная храбрость, — думает Владимир, — нам ни к чему». Принимает решение, командует:

— Отворот влево, на юг!

Бушуев разворачивается. Владимир поясняет решение: пройти на юг курсом, параллельным Дону, затем выйти на переправу с тыла, с территории противника. Бушуев молчит, значит, согласен. Углубившись на пять-шесть километров за Дон, разворачивается на цель, переводит самолет на снижение, уменьшает обороты мотора. Самолет теперь не виден, не слышен — там, у переправы, грохочет техника, рвутся снаряды.

Экипаж подходит к реке, к переправе. Высота четыреста метров. Надо бы ниже, чтобы точнее ударить, однако нельзя: самолет могут поразить своя же взрывная волна и осколки. Штурман бросает САБ. В конус света попадает и берег, и переправа. На берегу как [127] муравейник — машины, орудия, люди. На переправе — танки. Штурман видит, как они убыстряют движение, спешат проскочить опасное место. С западного берега поднялись лучи прожекторов, поспешно щупают небо, ищут.

— Дима! Доверни влево. Левее... Еще левее...

Штурман бросает пару фугасных бомб, за ними — светящую. С восточного берега, будто в лобовую атаку — еще два прожектора. Начали бить «зрликоны».

— Дима! С разворотом вправо, к воде! Пикируй!

Летчик пикирует. Штурман, оглянувшись назад, видит взрывы своих бомб. Одна попала в переправу. Развернувшись, самолет идет вдоль реки, над самой водой. С берегов, слева и справа, бьют «эрликоны». Прожектористы пытаются им помочь, осветить самолет, но берег мешает, и луч проходит несколько выше. По отраженному в воде лучу летчик определяет высоту полета.

Оглянувшись назад, Владимир удовлетворенно отметил: понтонный мост, рассеченный надвое, разворачивается по течению. Подумал: «Будто ворота раскрываются».

— Ты правильно, сделал, Володя, — сказал после посадки Бушуев, впервые назвав штурмана по имени.

Это была оценка за полет. А главное, за точно рассчитанный маневр при заходе на цель, мастерство при бомбометании, мастерский уход от прожекторов и зениток. После этого вылета Бушуева будто подменили. Он стал относиться к штурману не как к подчиненному, а как к боевому товарищу, стал с ним советоваться, в разговоре появились теплые, мягкие нотки.

20 августа. Страшный, незабываемый день... Бушуев и Константинов летали всю ночь. Сначала бомбили переправу у пункта Трехостровская, скопление войск и техники. Потом экипаж перенацелили в район Плодовитое с задачей бить моторизованные колонны, обходящие [128]

Сталинград с юга. Из последнего, пятого, вылета возвратились уже на рассвете, с пробитыми крыльями.

И вот экипажи собрались в столовой. Завтракают. Внезапно разносится весть: с боевого задания не вернулись Шибанов и Маркашанский.

— Видели их самолет под Трехостровской. Снижался, горел, а где упал, неизвестно...

Владимир перестал есть, не притронулся к чаю. После завтрака надо было спать, отдыхать после ночной работы, а он не сомкнул глаз. Лежал навзничь. К вискам бежали слезы.

Виктор Шибанов... Высокий, красивый юноша. Спокойный, доброжелательный. Случай был. Полк находился на аэродроме Попасное. Немцы подходили к Дону. Скапливались на переправах. Экипажи, действуя по скоплению войск и техники, старались сделать как можно больше вылетов, урвать хотя бы один «лишний» полетик. Экономили время на всем. И вот в спешке, на рулении, Жуков столкнулся с Шибановым. Самолет Шибанова пострадал значительно больше, это было видно с первого взгляда, и Владимир представил, как Шибанов рассердится, сколько грубостей скажет он Жукову и ему, Константинову, всегда торопящему своего летчика. Ошибся.

— Что же вы наделали, братцы! Что же вы натворили! — повторял Виктор с болью в голосе.- На чем же мы будем летать?

И теперь Виктора нет. Не вернулся с боевого задания. И нет Маркашанского. Николай Маркашанский — друг Владимира. Белорус. Веселый, приветливый человек. Хороший, надежный штурман.

Тяжело на душе. Вдобавок дышать нечем — от жары, тесноты в доме. Владимир поднялся, вышел, сел на ступеньку. Думает, переживает. Подошел старший лейтенант Павел Беляев, работник штаба полка. Сел рядом. И вдруг завывающий гул самолетов. Приближается с запада. Направление — прямо сюда, на Ерзовку. Сквозь дымку их [129] еще не видно, но Владимир понял: немцы. Ближе. Ближе. Уже видно: звено Ю-88 на высоте две тысячи метров. А может, мимо пройдут? Может, не увидят? Возможно. Аэродром не очень приметный — полевая площадка. Самолеты стоят в садах, замаскированы. И ночью маскировка соблюдается. Над площадкой не раз проходили разведчики, но бомбы пока не падали. Значит, не замечали. Может, и сейчас не заметят?

И вдруг — свист. Падают бомбы. Куда бежать, если они уже падают? Владимир бросается к углублению, выбитому стекающей с крыши водой. Падает вниз лицом. Врассыпную бросаются все, кто оказался близ дома — оружейники, механики.

Взрыв. Тугая, горячая волна ударила в стену. Оглушенный, Владимир вскочил. Видит: звено, которое сбросило бомбы, удаляется. А вслед заходит второе. Надо укрыться, спрятаться, хорошо бы в воронку, но поздно, бомбы уже не свистят, а ревут, значит, они уже у земли. Единственное, что он успел, отбежать от этого места, упасть.

Снова взрыв, снова удар. Волна подхватила его, бросила, ударила оземь. Он тяжело поднялся. Глянул на небо, увидел третье звено. Бежать некуда...

Самолеты не пострадали, а людей погибло немало. В госпитале от тяжелых ран скончались штурман Шамшуров, комиссар эскадрильи Еременко. Здесь же, на аэродроме — механик Архипов и комиссар Бурмистров. Несколько человек было ранено: заместитель комэска Сергей Субботин, командир звена Горшков.

Обстановка после налета фашистов была очень тяжелой, и опять, в который раз, проявил себя врач Сергей Чижов. За тот случай, когда он, действуя быстро, самоотверженно, спас от смерти Бушуева, его наградили медалью «За отвагу». Теперь командир объявил ему благодарность. Что говорить, страшно, если вокруг тебя стоны, кровь, смерть. Трудно не растеряться. А Чижов не растерялся, не опустил руки. Он сразу, организовав 130] бригаду санитаров, оказывал помощь раненым, отправил, кого нужно, в госпиталь...

Комиссара Бурмистрова и механика Архипова хоронили на следующий день. Здесь же, в Ерзовке, возле школы. Был митинг. Майор Хороших не отходил от гроба Бурмистрова. За сутки командир полка стал неузнаваем. Он почернел, осунулся, сгорбился. Еще ранее у него погибли жена и сын, а теперь друг, дороже которого у него не было никого. Он попытался выступить:

— От нас ушел Константин Федорович, — сказал он сдавленным голосом. Спазма перехватила горло, он помолчал и вновь повторил: — Константин Федорович...- Голос задрожал, осекся, по щекам потекли крупные слезы: — Константин Федорович...

Рыдания командира полка потонули в ружейном залпе.

И дома беда. Мать прислала письмо, сообщила, что Василий ранен, отправлен в тыловой госпиталь, что Тамара уехала к нему. Чует материнское сердце: быть ее дочке вдовой, а внучке сироткой.

Тяжело живется в разбитом, разграбленном городе. Мать болеет почти постоянно, а за детьми — тринадцатилетней Августой и трехлетней Верочкой — и уход, и присмотр нужен. Очень плохо с питанием. «Одно и спасает, Володенька, твой аттестат и внимание работников военкомата: мне, матери фронтовика, больной, неработающей женщине, дают рабочую карточку».

«Сколько бед и несчастий натворили фашисты на нашей земле!.. Учительница, я всю жизнь любила людей и желала им только добра. Считала, кем бы они ни были, они прежде всего люди, достойные в одном случае уважения, в другом сочувствия, а возможно и жалости, но хорошей, человеческой. Теперь я убедилась, что иметь человеческий облик — это еще не значит быть человеком. [131] Фашисты — это не люди. Мое сердце переполнено ненавистью, и я страстно желаю, чтобы каждый фашистский дом был отмечен несчастьем. Чтобы матери, жены и дети фашистских солдат, пришедших на нашу землю, залились слезами...

Бей, сыночек, фашистов! Бей беспощадно. Это тебе мой материнский наказ. И товарищам своим передай этот наказ. Бейте. Уничтожайте. Каждого. Всех до единого...».

Прочитал Владимир письмо, задумался. Сколько он знает мать, всегда она в трудах и заботах. Отец непрестанно болел, не мог быть ее настоящим помощником. А детей трое, Нужда, нехватки — постоянные спутники семьи. Мать, хрупкая женщина, билась как рыба об лед. Но духом не падала, головы не вешала. Всегда была ровной, приветливой, чуткой к чужой беде. Любила свою работу. Очень любила детей. И своих, и тех, что учила в школе.

Непосильный труд, переживания окончательно подорвали ее и без того некрепкое здоровье. И вот она инвалид. Стало еще труднее. Отец вскоре умер, и первым помощником матери стал Владимир. Учился и подрабатывал, где придется, приносил с Волги рыбу.

А годы шли. Первой самостоятельно на ноги стала Тамара — училась и работала. За ней поднялся Владимир. Не только ушел с родительского иждивения, но и стал помогать матери, стал присылать деньги. Сколько радости было — живи только, наслаждайся счастьем своим материнским, и вдруг война...

Владимир снова глянул в письмо. «Мое сердце переполнено ненавистью... Бей, сыночек, фашистов! Бей беспощадно!..».

Неужели это говорит его мать, нежная, хрупкая, ласковая? Да, это ее слова. И слова эти — материнское благословение.

Враг упорно, несмотря на бесчисленные потери, продвигается [132] вперед. Бушуев и Константинов, выполняя разведку юго-западнее Сталинграда, наблюдали движение его войск в обход Сталинграда с юга. Летали около трех часов. После чего сделали три вылета на переправу Трехостровскую. Оттуда немцы идут на Сталинград, обходя его с севера.

Полет в Мало-Ивановку

Полк пополняется. Когда находились по ту сторону Дона, прибыли летчики Дудник и Потапкин, штурманы Томашевский и Кальянко. Сюда, в Ерзовку, — штурманы Георгий Ашаров и Василий Сапрыкин.

Снова начал летать Иван Ломовцев. Не долечившись, он возвратился в полк в середине июня. Ходил с перебинтованными руками и головой, левый глаз закрыт черной повязкой. Худой, желтый, но бодрый и радостный — он снова попал к друзьям в родную авиачасть. Летать пока было нельзя — многие осколки снаряда, оставшись в теле, пока еще не прижились, беспокоили. Ивана вначале назначили адъютантом эскадрильи. Одна из обязанностей адъютанта — сбор данных о проделанной боевой работе. Владимир очень любил разговаривать с Ломовцевым в такие минуты. Подойдя к только что прилетевшему экипажу, адъютант спрашивал штурмана:

— Расскажи, анчуткин сын, что ты там натворил у фашистов? Что там горело?

— Не знаю, — отвечал Константинов, — не видел.

— Я знаю, — убежденно говорил Ломовцев, — танк. А сколько уничтожил гитлеровских солдат?

— Не видел. [133]

— Я видел: взвод.

Пошутив, они начинали серьезным разговор, и Ломовцев сразу становился придирчивым и сердитым, он терпеть не мог неточностей.

А теперь он добился, чтобы его допустили к полетам. Летал с ним майор Хороших. Сначала днем, затем ночью. На днях, возвратившись из дневного полета, Ломовцев приземлился не на аэродром, а прямо на улицу Ерзовки, чтобы быстрее зарулить в сад, на стоянку. Увидев это, майор Хороших сказал:

— Пример положительный. Всем, кто придет с ночного боевого задания уже в светлое время, садиться надо на улицу. Взлетать в светлое время тоже надо вдоль улицы. Чтобы аэродром не демаскировать.

23 августа воздушные эскадры врага обрушились на Сталинград. С аэродрома, расположенного в восемнадцати километрах севернее города, на берегу Волги, между деревнями Ерзовка и Пичуга, видны боевые порядки фашистских бомбардировщиков, непрерывно идущих на город. Дойдя до какого-то невидимого отсюда рубежа, они один за другим падают вниз, затем поднимаются, одновременно разворачиваясь и удаляясь в том же направлении, откуда пришли.

Каждый раз, когда они приближаются, перед ними встают дымные стены разрывов зенитных снарядов, их встречают группы наших истребителей, но каждый раз с уходом бомбардировщиков к Дону над городом вздымаются огромные клубы дыма и волны зловещего, потрясающего землю грохота.

— Страшно подумать, что там находятся люди, — говорит Константинов, — наши советские люди.

— Да, — подтверждает Бушуев, — войска, население. [134]

Старая, потертая карта-двухкилометровка. Может, она сохранилась случайно, а может, ее берегли. На ней с северо-востока на юго-запад светло-голубой бахромчатой лентой тянется Волга. Не доходя до нижнего обреза карты, лента делает резкий изгиб и тянется дальше, уже на юго-восток. В западной части изгиба — пятно из черных прямоугольников. Их много. Они расположены в определенном порядке около ленты-реки. Прямоугольники — это кварталы условно изображенного города. Внизу четкая надпись: Сталинград.

Кварталы и подходящие к ним ниточки-дороги местами взяты в красный кружок. Это КПМ — конечные пункты маршрута. Там, где кончался маршрут, находилась цель, объект бомбового удара. К ним подходят красные линии — это маршруты полетов. Они тянутся с востока, из-за Волги. Не все обрываются в кварталах и улицах города, некоторые тянутся дальше — на запад, к Дону, к самому обрезу карты. Вот еще одна линия. Она протянулась из города на север и затерялась среди приволжских степей и балок, у деревни Мало-Ивановки...

...Вечереет. Летчики и штурманы собрались в штабной палатке, установленной близ стоянки машин. На лицах, в глазах — ожидание: куда сегодня? Несколько ночей подряд летали к Дону, бомбили переправу, живую силу и технику. Наблюдали колонны танков и автомашин, идущих по степи, скапливающихся у переправы.

Экипажи ждут командира полка, ждут боевую задачу. А командир улетел на другую точку, там штаб авиационной дивизии. Наконец послышался рокот мотора, самолет зашел на посадку, приземлился и, остановившись невдалеке от палатки, затих.

— Экипажи, на построение!

Перед строем полка — командир, начальник штаба, офицер штаба дивизии. Коротко, ясно командир информирует экипажи о положении вражеских войск:

— Танковые колонны противника вышли к Волге севернее [135] и южнее Сталинграда, полукольцом охватывают город.- Затем командир называет фамилии летчиков: — Старший лейтенант Мелешков, лейтенант Потапкин, младший лейтенант Ряховский, сержант Бушуев! — Приказывает: — Вместе со своими штурманами полетите в Сталинград, на Центральный аэродром, там получите конкретную боевую задачу. Вас встретит майор...- командир помедлил и назвал незнакомую фамилию.

— Что делать остальным? — спросил кто-то из летчиков.

? Ждать. Быть в готовности к вылету. Летный состав — в палатках, технический — у самолетов. Бомбы подвешены.

Самолеты взлетают один за другим, собираются вместе. Ночь лунная, светлая. Хорошо видно землю. Четко виден город. Экипажи заняты своим делом: летчики пилотируют самолеты, штурманы ведут ориентировку. Место аэродрома они знают, посадку произведут. А потом? Тревожит и беспокоит это «потом». Беспокоит и Константинова, и его командира Бушуева. Какую задачу получат они в Сталинграде?

— Ракет много взял? — спросил после взлета Бушуев.

— Много, — ответил Владимир, — полные карманы. И в кабине еще. И САБ прихватил три штуки, на всякий случай.

Высота семьсот метров. Группа подошла к территории, занятой немцами.

— Вот они, здесь, — говорит Владимир, и как бы в подтверждение сказанного, с земли, покрытой оврагами, вверх потянулись огненные цепочки, замелькали вокруг самолетов. Строй заколебался, увеличились интервалы, дистанции. Склонившись на борт, Бушуев пристально смотрит вниз, туда, откуда стреляют фашисты. Говорит недовольно:

— Ракетами запасся, а бомбу, хотя бы одну, прихватить не [136] успел...

Проходит несколько минут, и вот он город, суровый, настороженный, полыхающий пожарами. Внизу знакомый овал Центрального аэродрома. По сигналу ведущего летчики один за другим идут на посадку, рулят на призывно мигающий свет фонарика. Последним приземлился Ряховский. Едва он успел выключить мотор, как подъехала автомашина, из нее вышел майор, в распоряжение которого и прибыла группа.

— Ваша задача, товарищи: доставить генерала и полковника в Мало-Ивановку. Они скоро приедут.

Штурманы — лейтенант Томашевский, лейтенант Карпенко и сержант Константинов — переглянулись: двоим из них придется остаться здесь, ибо самолеты двухместные. Штурман сержант Смирнов не в счет, он летит с командиром группы. Но гадать, кому оставаться, а кому лететь, преждевременно. Это решит начальство. Все устроились под крылом самолета и при свете фонарика склонились над картами.

Вскоре послышался шум мотора, из темноты вынырнула эмка и, резко затормозив, стала. Из нее вышли солидный немолодой генерал и невысокого роста полковник. Мелешков поспешил им навстречу и доложил о прибытии группы. Тотчас же к ним подошел майор, и они начали негромко оживленно советоваться.

Константинов еще раз внимательно посмотрел на карту, на проложенный и рассчитанный маршрут. До Мало-Ивановки около восьмидесяти километров. На полет, с учетом взлета и посадки, уйдет сорок минут. Местность безориентирная, трудная — степь, пересохшие речки, овраги.

Подошел Мелешков, поставил задачу:

— Со мной полетит генерал, с Ряховским — полковник. С лейтенантом Потапкиным полетят два штурмана — Томашевский и Смирнов. С сержантом Бушуевым, кроме Константинова, полетит штурман Карпенко. [137]

— Обстановочка!..- невольно вырвалось у Константинова.

Действительно, лететь вдвоем в задней кабине У-2 значит быть скованным по рукам и ногам, быть прижатым к борту, видеть землю только с одной стороны. Как же вести ориентировку? Как же работать? Да еще ночью! А объект, который надо найти, — деревушка и, конечно же, затемненная, без единого огонька.

— Понимаю, что трудно. И вам, Константинов, и вам, Томашевский. А что делать? Не оставлять же товарищей здесь, — говорит Мелешков и продолжает постановку задачи: — Боевой порядок звена: ведущий — Потапкин, имеющий на борту двух штурманов, слева пойдет Бушуев, я и Ряховский справа. Заместителем командира группы будет Бушуев. Посадочная площадка расположена севернее деревни. Условный сигнал для посадки — три костра...

Опять зарокотали моторы, и самолеты один за другим поднялись в воздух. Бушуев взлетал последним, и Константинов, пока еще был на земле, наблюдал, как, удаляясь, растворялись в лунном сумраке ночи огоньки взлетавших машин, терялись на фоне горящего города.

Когда Бушуев пошел в набор высоты, Константинов привычно бросил взгляд на часы, записал на планшете время — 23.18. Подумал: «В 24.00 должны быть над Мало-Ивановкой». Сближаясь с ранее взлетевшими экипажами, Константинов почему-то увидел не три самолета, а только два.

— Два? — забеспокоившись, спросил он Карпенко, и тот кивнул утвердительно. Дожидаясь отставший экипаж, ведущий мигал огнями, сигналил об ускорении сбора. Он продолжал сигналить и тогда, когда группа легла на курс, продолжал подзывать к себе отставшего летчика. Константинов хотел повернуться назад, посмотреть, поискать, но не тут-то было, попытка оказалась тщетной: как два клина, он и Карпенко были вбиты в узкую, рассчитанную [138] на одного человека кабину, и прижаты к ее бортам.

В плотном строю самолеты идут строго на север. Судя по времени, уже должны подойти к территории, занятой немцами. Ведущий выключил огни. Вот и она — линия фронта! Внизу мелькают вспышки ракет: желтые, зеленые, красные. Желтые — это немецкие. Идет перестрелка. Огненные трассы, прижимаясь к земле, летят с севера на юг, с юга на север.

Но немцы здесь только вклинились в нашу оборону, и опасная зона вскоре осталась позади. А луна все ниже, земля просматривается все хуже, очертания деревушек, дорог, оврагов и балок, тянущихся на восток, к Волге, все туманнее, слабее. Владимир вдруг замечает, что ведущий и вся их группа уклоняется вправо. Линия пути, соединяющая Сталинград и Мало-Ивановку, проходит западнее населенного пункта Ерзовка, а самолеты почему-то прошли над Ерзовкой. Волга должна остаться справа, а она совсем рядом, почти под крылом. Неужели Томашевский и Смирнов, два опытных штурмана, не видят своей ошибки? Не может этого быть. Сейчас они введут поправку в курс, и летчик Потапкин довернет в левую сторону. Но проходит минута, вторая, а он почему-то идет прежним курсом. И почему-то настойчиво мигает огнями.

— Потапкин требует, чтобы мы вышли вперед и возглавили группу, — догадался Бушуев.

— Странно, — отвечает Владимир, — летим всего десять минут и уже заблудились. Не может этого быть.

«Кого же все-таки нет? Кто отстал? Мелешков с генералом или Ряховский с полковником? А может, они не отстали, — думает Владимир, — может, на самолете отказало освещение, и мы не видим его, хотя он идет где-то рядом?» И сам же себя разубеждает: зачем экипажу идти где-то рядом, если можно идти в строю.

Луна зашла за тучу, и земля погрузилась во тьму. Небо [139] освещают лишь артиллерийские сполохи, но они далеко позади. Высотомер показывает пятьсот метров. Группа идет тем же неправильным курсом.

Ведущий вдруг повернул влево — там, едва различимые, показались несколько домиков. Затем взял прежний курс. Минуту-другую спустя начал беспорядочно менять курсы, пытаясь, очевидно, найти какой-то характерный ориентир, за который можно было бы зацепиться, определить свое место.

«Все, ориентировка потеряна», — решил Владимир и вспомнил слова майора: «Мировой позор, если не долетите...» И почувствовал, как огромная тяжесть ответственности легла на его плечи: как заместитель штурмана группы он обязан восстановить ориентировку, он должен привести группу в Мало-Ивановку.

— Володя! Ты знаешь, где мы находимся? — спрашивает Бушуев.

— Не совсем, — отвечает Владимир, — лишь приблизительно.

— Попробуй сориентироваться! — требует Бушуев.- Смотри, под нами какой-то крупный овраг. Видишь?

Владимир, конечно, видит. Но их здесь десятки, и все они тянутся на восток, к Волге, попробуй в них разберись. И дорог много, наплетены, как паутина, но на карте их нет. Случайные, в войну наезженные дороги — не ориентиры.

Ведущий сигналит огнями, просит выйти вперед своего заместителя, просит возглавить группу.

— Пошли, Володя, вперед! На тебя вся надежда. Надо восстановить ориентировку.

Восстановить! Сказать легко, но как это сделать? Да над степью, где не за что зацепиться глазу. Да еще ночью, в кромешной тьме, вдобавок зажатым в кабине, будто в тисках.

— Пошли, командир! Только сначала встанем в вираж. [140]

Можно, конечно, восстановить, если бы с самого начала лететь с определенным курсом, на определенной скорости. Но как восстановишь, как определишь свое место, если группа часто и беспорядочно меняла курсы, подолгу кружилась над разными пунктами, сохраняя лишь общее направление полета на север. И все же если учесть это направление и общее пройденное время, то можно предположить, что группа находится где-то южнее Мало-Ивановки. Но где именно?

— Штурман, курс? — требует летчик.

Ответ на вопрос должен быть исчерпывающим, точным и своевременным. А времени — в обрез. И надо еще успеть просмотреть карту, оценить обстановку, принять быстрое и правильное решение. Лихорадочно работают мысли штурмана.

Владимир включил освещение. Согнувшись в тесной кабине, смотрит на карту, ощупывает взглядом каждый ориентир, изображенный на ней, оценивает расположение ориентиров относительно друг друга. Несмотря на внутреннее напряжение, мысль работает четко.

— Штурман, курс? — требует летчик.

— Сейчас, уточняю, — отвечает Владимир.

— Володя, учти, от нас зависит очень большое дело, речь идет о подброске снарядов к окруженному городу. В пути несколько сот машин... Войска ждут, а мы виражим, время теряем.- Не выдержал, закричал: — Курс! Курс давай! Сколько можно ждать...

И Владимир почувствовал страх. Но это был не тот страх, который он испытывал раньше, попадая в прожекторы, в зенитный огонь. Умирать было страшно, но там было все по-иному: иное дело, иные обстоятельства. Там был поединок, решался вопрос кто кого. Борьба шла за внезапный, скрытый выход на цель и за точность ее поражения. Побеждал тот, кто хитрее, находчивее, чье мастерство превосходило. Твое или противника.

Сейчас все по-другому. Дело касается защитников [141] Сталинграда. Владимир увидал их будто воочию. Они стоят насмерть, и вокруг них сжимается вражеское кольцо. Им нужна помощь — оружие, боеприпасы. И эта помощь зависит от экипажей 709-го полка, от экипажа Бушуева, оттого, сумеет ли он привести группу У-2 в Мало-Ивановку; от Константинова, оттого, сумеет ли он восстановить ориентировку, найти Мало-Ивановку.

Частая серия вспышек артиллерийской зарницы на юге снова напомнила о происходящем. И Бушуев, очевидно, поняв, что спешка может лишь все испортить, сбить штурмана с толку, спокойно добавил:

— Не спеши, Володя, я жду. Еще что я услышал из разговора генерала с майором и Мелешковым: тракторный эвакуации не подлежит, на нем будут ремонтировать танки.

Вовремя сказанное слово — большая поддержка. Владимир взял в руки себя, заставил себя работать. Он доведет до конца порученное им боевое задание. Он призовет на помощь все свое хладнокровие, выдержку, весь опыт и знания, заставит себя в этих нелепо сложившихся обстоятельствах выбрать правильное решение, правильный метод восстановления ориентировки.

И он выбрал. Сначала выйти на характерный линейный ориентир, а от него на цель. Если смотреть на карту, то Мало-Ивановка находится севернее Сталинграда на удалении восьмидесяти километров. Слева от нее — река Иловля, приток Дона, справа — Волга. В северо-восточном направлении они идут параллельно друг другу. Мало-Ивановка между ними. Потеряв ориентировку, на нее не выйдешь ни с Волги, ни с Иловли. Владимир решил выйти с притока Иловли, небольшой речушки, впадающей в Иловлю с востока и находящейся севернее Мало-Ивановки в восьмидесяти километрах. Чтобы выйти на эту речушку, надо идти в северном направлении. С юга к ней подходит несколько балок, в самом начале одной из них и находится Мало-Ивановка. Идя вдоль речки [142] с востока, и надо отыскать эту балку: а по ней — Мало-Ивановку. Конечно, при такой плохой видимости, как сейчас, речушку найти очень трудно, ее можно и не заметить, но в сложившихся условиях выход на нее — единственная возможность восстановить ориентировку.

Итак, Владимир решил выйти на Мало-Ивановку с другой стороны, не с юга, как планировали, а с севера. Решил потерять во времени, но действовать наверняка.

Решение принято, надо его осуществлять. Первая задача — выйти на речку.

— Курс триста тридцать градусов! — сказал летчику штурман, и три самолета пошли в заданном направлении.

— Ты смотри, не попасть бы нам к немцам, — беспокоится Бушуев, — обстановка на северо-западе нам неизвестна.

— Смотрю, — отвечает Владимир, — а ты пониже держись, а то речку проскочим.

Самолеты идут на высоте триста метров. Пять минут, десять, двенадцать... Вот-вот появится речка. Но пока ее нет. Что-то блеснуло? Пруд, небольшой водоем? Может, это и есть речушка, вернее, ее остатки, следы, а сама она пересохла?.. Так и подмывает встать в вираж, поискать, покружиться над прудом. Но нет. Владимир сжимает нервы в кулак, молчит, только пристально смотрит на землю.

— Вот она! Вот! — кричит он радостно.

Это пока не речка, пока темные извилистые полосы оврагов. Но самое главное то, что они тянутся не на восток, не к Волге, а на север, к речке, которая так нужна и сейчас должна появиться. И она появилась — извилистая, тонкая, едва заметная полоска воды.

— Разворот влево, держи вдоль речки! — командует штурман.

Бушуев выполняет команду. Он верит в своего штурмана, видит, как он упорно распутывает узел. Чувствует, распутает его до конца. [143]

Внизу, около речки, чуть заметно обозначились контуры какой-то деревеньки. Сереют дороги, подходящие к ней из степи. Какой это пункт? Что там на карте? Но не успели глаза привыкнуть к свету кабины, как очертания пункта уже уплыли назад.

Проходит минута, и снова какой-то пункт.

— Командир! Сделай круг над селением, — кричит штурман.

Глянув на карту, запечатлев в памяти изображение местности, Владимир смотрит на землю. Ослепляют, мешают смотреть огни из выхлопных патрубков. Владимир перегнулся через борт — так лучше видно. Но упругие воздушные струи от винта больно хлещут по лицу, голове, треплют комбинезон.

Луна скрылась за тучами. Стало совсем темно. Еще ярче, ослепительнее показались выхлопные огни. Но если от них отгородиться руками, если перегнуться через борт, то земля просматривается лучше.

Спит приволжская степь, окутанная густым мраком. А в ночи над хуторами и балками, над речкой носятся три крылатых машины, жмутся друг к другу — летчики боятся отстать, потеряться. Сосредоточены и напряжены лица людей, находящихся в воздухе. Владимир видит их будто воочию, сквозь темноту. Видит, ибо все время думает: «Только бы не отстали, только бы удержались в строю». И вдруг новая загадка. Группа летит вниз по течению речки, русло ее должно расширяться, должно быть все полноводнее, а получается наоборот, полоска воды все уже и уже. Вот она прервалась. Появилась опять. И вдруг исчезла совсем. Будто ее и не было, и группа летела не над речкой, а над глубоким оврагом.

Какая нужна сила воли, чтобы не растеряться, заставить работать воображение! И Владимир заставил. Мысленно он спустился на землю и не пролетел над рекой, а как бы прошел, внимательно все рассмотрел и все увидел, и прежде всего русло. Оно было широким, но [144] пересохшим, местами заросшим осокой и камышом, местами заболоченным. Увидел и понял, что группу он ведет правильно, что речка эта именно та, которую он искал, и что овраг, который ему так нужен, впереди и скоро появится. А вот, кажется, и он. А может, не он?

— Командир! Стань в левый вираж!..

Владимир смотрит на землю. Судя по времени полета и скорости, овраг должен быть именно тот, который и нужен, но судя по очертаниям — нет, не он. Если не этот, значит, следующий. Ну, что ж, пойдем дальше.

— Командир! Давай напрямую.- И вдруг мысль: не резко ли Бушуев пошел в левый вираж, удержались ли ведомые летчики? Взгляд в правую сторону — ведомый на месте. В левую — слева темно, аэронавигационных огней не видно. У Владимира екнуло сердце.

— Дима! Командир! Оторвался левый ведомый... По тому, как дрогнул самолет, можно понять, как воспринял сообщение штурмана летчик.

— Как оторвался?

— Не знаешь, как отрываются? — спросил Владимир и как можно спокойнее пояснил: — Очень просто, отстал при резком развороте.

Люди со слабой волей в такой обстановке могли бы потерять голову. Но Бушуев и Константинов не потеряли. Новая, неожиданно свалившаяся на них трудность, а точнее, беда вызвала новый порыв энергии, решительных действий. Летчик положил машину в вираж, и штурман сразу понял его решение, его намерения — лететь дальше нельзя, надо искать затерявшийся во мраке экипаж, вернее, помочь ему обнаружить машину ведущего.

— Дима, набирай высоту! Я буду пускать ракеты, потом сброшу светящую бомбу.

Только так можно было помочь экипажу: создать как можно больше света, обозначить себя этим светом, видным на десятки километров, привлечь внимание экипажа, который должен быть где-то здесь, и тоже должен [145] стать в вираж, зная, что его будут разыскивать, что без него никуда не уйдут.

Пока летчик набирал высоту, штурман пускал ракеты. Высота пятьсот метров. Непросто, если сидишь вдвоем, достать с пола кабины осветительную бомбу. Мысленно чертыхаясь, Владимир все же достал и бросил ее за борт.

Секунда — и яркий, ослепительный свет прорезал ночную тьму, раздвинул ее, открыл поверхность земли. Затем Владимир взял ракетницу и выстрелил вверх. Выстрелил и посмотрел на освещенный идущий справа самолет. Кто в нем? Увидел, что в самолете сидят не трое, как он ожидал, а только двое, а цифра «8», выведенная на борту самолета, подтверждает, что самолет пилотирует летчик Ряховский.

— Дима! С нами летит не генерал, а полковник...

Летчик не ответил. А что отвечать? Нечего, факт налицо. Мелешкова в строю нет, генерала нет.

Летчик настороженно смотрит вокруг. А может, он здесь, Мелешков, где-то поблизости? Оторвался в момент разворота, а теперь догоняет. А может, и сбит, и это возможно. Ведь были такие случаи. Рыщет в ночи Ме-110, обнаружит наш самолет, подойдет незамеченным — и все, одного залпа достаточно. Четыре ствола у Ме-110. Вот так подошел и здесь. Тем более, что все три самолёта летели с огнями. Выбирай и бей, все как на ладони.. И вдруг.

— Вот он, Дима! Вот он! — кричит Константинов.

О радость! Впереди слева показались два огонька, зеленый и красный, они приближаются. Нашелся! Летчик мигает огнями, чтобы его увидели. Проносится мимо, пошел в разворот, приближается слева сзади. Вот он уже вместе со всеми, в строю. Владимир вздыхает глубоко, облегченно. Но кто в самолете?

— Дима! Подсветить надо, посмотреть. Даю ракету,

— Давай...

Яркая вспышка света выхватила из темноты самолет, [146] его бортовой номер, переднюю и заднюю кабины. В задней сидел один человек. Один, а не двое! Горячая волна радости охватила все существо Владимира: генерал был с ними.

И опять три самолета идут над руслом реки, повторяя ее изгибы...

Но всему приходит конец. Слева появляется балка, примыкающая к речке. Она! Сереет нитка дороги по берегу балки. Она! Все правильно, все как на карте.

— Дима! Пониже пойдем, виднее будет, — говорит Константинов.

Высота сто пятьдесят метров. Степь и балка, и ничего больше. А когда же Мало-Ивановка? Может, ошиблись? Владимир глядит на часы. Все правильно, просто еще рановато, не вышло время. Проходит еще несколько минут — три, а может, четыре, — и во тьме показалось селение. Самолеты идут над ним.

— Командир! Под нами Мало-Ивановка.

— Не может этого быть! Не верю, — кричит Бушуев, а в голосе радость, восторг.

— Гарантирую, Дима.

— А где же костры?

Действительно, где костры? Кострами, в форме треугольника, должны обозначить аэродром, место посадки. Но их почему-то нет.

— Надо набрать высоту и осветить северную окраину Мало-Ивановки, — говорит Константинов, — там должна быть посадочная площадка.

Высота семьсот метров. Сброшена САБ. Конус яркого света вырвал из темноты северную окраину пункта, но освещенное место оказалось совершенно непохожим на аэродром. Вся площадь — небольшие овражки, ямы, канавы...

— В чем дело?- кричит Бушуев.- Куда ты завел нас?

Еще не угасли лучи светящей бомбы, а Владимир уже смотрит на карту, сличает ее с местностью. Все совпадает, [148] все сходится. И сам населенный пункт, протянувшийся вдоль балки с севера-запада на юго-восток, и дороги — две проселочные и одна грейдерная, подходящие к пункту...

— Уверен, это Мало-Ивановка.

Бомба погасла, упав возле деревни. Карпенко, сосед Константинова по кабине, пускает ракеты, подсвечивает местность.

— Если уверен, штурман, давай выбирать место и садиться, — распоряжается летчик.- Скоро горючее кончится.

Осталась еще одна светящая бомба. Владимир бросает ее. Внизу местность, покрытая ровными рядами канав. Что это? Мелиоративные сооружения? Возможно. А там, на северной границе освещенной местности? Там, кажется, ровно. Но освещение погасло, и все погрузилось во мрак.

— Снижайся, Дима, посмотрим...

Самолет идет над площадкой, штурман освещает ее белой ракетой. Площадка вроде бы ровная, но с боков канавы. И впереди, по линии посадки. И на подходе.

— Мухам только садиться, и то тесновато, — ворчит Константинов. Но делать нечего, другого выхода нет.

Заход на посадку Бушуев строит по памяти, ибо площадки не видно. Планирует над деревней. Теперь — параллельно дороге, уходящей в степь. Теперь просто в темноту. Земля приближается. Воздух свищет в расчалках, тихо стрекочет мотор. Самолет идет плавно — безветрие.

— Володя, друг! Подсвети мне.

«Впервые за весь полет другом назвал», — отмечает Владимир и пускает ракету. Вот и земля. Самолет приземлился, бежит. Как медленно гаснет скорость... Штиль. Тормоза бы, как на больших самолетах. Скоро будет канава, надо ее обойти стороной. И вот, описав полукруг, самолет останавливается. [148]

— Командир! Бегу принимать других.

Наполнив карманы ракетами, на ходу заряжая ракетницу, Владимир бежит к началу площадки. В воздухе еще два самолета, они проносятся над головой, прося разрешение на посадку. Владимир, пуская красные ракеты, угоняет их на повторный заход. Следом за ним рулит Бушуев. Держась за консоль крыла, его сопровождает Карпенко. Вот и все готово, самолет установлен вместо посадочного знака, горят аэронавигационные огни, включена фара. Выстрелом из ракетницы Владимир показывает направление посадки и бежит дальше к канаве, к месту, где летчики будут выравнивать свои самолеты, выводить их из угла планирования перед посадкой. Владимир будет их подстраховывать, не даст им сесть до границы посадочной площадки.

Итак, в воздухе два самолета, один из них идет на посадку. Планирует. Расчет нормальный. Владимир дает ракету: посадка разрешена. Самолет проносится над канавой, вот он приземлился, бежит, замедляя скорость.

— Остался еще один! — облегченно вздыхает Владимир и вдруг умолкает, напряженно глядит туда, откуда идет самолет.- Карпенко, что это значит? Там не один, а два! Неужели самолет Мелешкова?

— Кажется, — неуверенно отвечает Карпенко. Проходит какое-то время, и группа в сборе, четыре самолета, четыре экипажа.

— Где мы находимся? — первый вопрос генерала после посадки.

— В Мало-Ивановке, — отвечает Мелешков.- Одно смущает меня: почему никто не встречает, никто не выложил старт.

— Где деревня? — спрашивает генерал.

— Позади, товарищ генерал, откуда заходили на посадку.

Генерал молча идет в темноту, в направлении, куда [149] указал Мелешков. Бушуев подходит к Константинову, говорит:

— Или генерал здесь впервые, или это не Мало-Ивановка.

Владимир оглянулся вокруг. Хоть бы кто-нибудь пришел сюда из деревни! Кто-нибудь! Сам он уверен, но чтобы уверились летчики, штурманы, надо, чтобы кто-то сказал, подтвердил, что это Мало-Ивановка. Неужели здесь нет воинской части? Есть, безусловно. Не просто же так, не в деревню прилетел генерал. Кто-то должен сюда приехать, встретить его.

И точно, ночную тьму прорезал свет фар автомашины. Она приближается. Подъехала. В легковушке, кроме шофера, сидят два человека.

— Где генерал Никишов? Вы привезли его?

— Привезли. Он напрямую пошел, в деревню.

— А полковник?

— Здесь, сейчас подойдет.

Вопросы приехавших были ответом на главный вопрос. Осталось последнее. Владимир шагнул к машине, спросил:

— Почему нас никто не встретил, не обозначил аэродром, место посадки?

Вместо ответа последовал вопрос:

— Сколько времени вы летели до Мало-Ивановки?

— Два часа тридцать шесть минут, — ответил Владимир.

— А должны были сколько?

— Сорок пять...

— В том-то и дело. Команда вас не дождалась...

Пришел полковник, и машина уехала. Экипажи разошлись по самолетам. Владимир достал из фюзеляжа чехол, расстелил его под крылом самолета, сел, прислонившись спиной к колесу. Шумело в голове, все болело: руки, ноги, плечи, спина. Подумал: «Будто всю ночь землю копал». Подошел Мелешков, сел рядом. [150]

— Спасибо, Володя, выручил. До чего же ты все-таки цепкий.

Приятно, конечно, когда тебя хвалят, благодарят, но что на это ответишь? Ничего. Владимира интересует начало всех неприятностей, сложностей. Почему Мелешков отстал от группы сразу же после взлета, почему Потапкин и Томашевский, ведущий экипаж, потерял ориентировку, как только встали на маршрут.

— Друг мой! Так ты же ничего не знаешь! Все было иначе, все по-другому.

— Как по-другому? Поясни.

Оказалось, что Потапкин, взлетевший первым, попал под обстрел противника. На самолете была повреждена маслосистема, и летчик вынужден был приземлиться на своем аэродроме. Но Мелешков этого не видел. Потапкин, попав под огонь, выключил аэронавигационные огни. Когда к Мелешкову, взлетевшему вторым, пристроились два самолета, он волей-неволей оказался ведущим. Но вести группу не мог, у него не было штурмана. Поэтому роль ведущего он передал экипажу Бушуева. «Знал, что ты приведешь туда, куда надо», — убежденно говорит Мелешков Константинову.

— А как же Потапкин? — спрашивает Владимир.- Он же сел на свою точку, почему же оказался здесь, в Мало-Ивановке?

— Неисправность была небольшая, — отвечает Мелешков, — трубку заменили, и все, экипаж пошел по маршруту. На Мало-Ивановку они вышли не сразу, не пошли. Покружившись в этом районе, решили пойти на Волгу, а от нее, от какого-нибудь характерного ориентира — на Мало-Ивановку. Уже было пошли, но увидели вашу иллюминацию и подоспели как раз к моменту посадки. Ты, Володя, всех выручил... И меня, когда я отстал в момент разворота.

...Резковато Бушуев пошел в вираж, Владимир это заметил. Оторвавшись от строя, Мелешков заметался, [151] надеясь увидеть огни самолета. Увидел и понесся вперед. Но далеко не ушел, вовремя заметил ошибку — крупную звезду принял за выхлопные огни из мотора. Посмотрел на компас и обомлел: летит курсом на запад, к фашистам.

— Представляешь, куда бы я увез генерала. В пот бросило, так перепугался. Сколько раз в прожектора попадал, под огонь зенитных установок, но такого страха, как в этом полете, никогда не испытывал. Развернулся я и обратно, на восток. Иду и... глазам не поверил, вижу ракеты. Понял: меня ищете.- Мелешков помолчал и добавил: — Большое мы дело сделали, ответственное, и главная роль в этом деле твоя, Володя. Представляешь, несколько сот автомашин с минами, снарядами, с пополнением ждали, когда им дадут команду...

— Что здесь, Саша? Почему именно сюда надо было доставлять генерала?

— Точно не знаю, но, кажется, здесь один из узлов связи Сталинградского фронта, а генерал Никишов — начальник штаба фронта.

Мелешков говорил что-то еще, но Константинов его не слышал. Сморенный непомерной усталостью, он засыпал, и ему виделось какое-то здание — клуб или школа, и что он стоит у этого здания, у полузакрытой двери, и видит большую ярко освещенную комнату. В комнате стоит генерал и что-то диктует девушке-телеграфистке. Тот самый генерал, которого они привезли в Мало-Ивановку: лицо его строго и сосредоточенно, в руках телеграфные ленты. К нему то и дело подходят военные, что-то ему докладывают, показывают какие-то бумаги, он их просматривает, отдает распоряжения, приказания и снова диктует. Аппарат стучит, стучит, и стук этот постепенно переходит в рокот сотен моторов автомашин, в рокот идущих автоколонн.

Владимир видит их с высоты. Он летит над вьющейся лентой реки и видит дорогу. Дорога идет по бугристому [152] берегу, то приближаясь к ней, то удаляясь, и по всей ее длине, насколько хватает глаз, то опускаясь в овраги, то появляясь на склонах холмов, идут колонны автомашин. Идут к Сталинграду.

Дальше