Содержание
«Военная Литература»
Биографии

6. Высшая ступень

В субботу 21 июня 1941 года Николай Герасимович Кузнецов держал экзамен на государственную и военную зрелость.

Два года назад он стал наркомом. В ночь, когда вскрыл пакет из Кремля, долго сидел один. Все казалось невероятным. За короткий срок такие головокружительные перемены. Тьма бумаг от предшественника на столе. Больше всего неразрешенных запросов судостроителей. Адмирал И. С. Исаков, заместитель по вооружению и кораблестроению, в командировке в США. Некому решать?.. Как работает аппарат? Как действует мозг флота — Главный штаб? С чего начать? Что с утра делать? Нет, не существует школы наркомов. Он сам должен определить главное. Все главное: и штаб, и разведка, и строительство кораблей, баз, аэродромов, авиация, ПВО, боевая подготовка, связь, комплектование, боеспособность и боеготовность флота, но главнее главного — организация. Как на корабле. Если идеально отработаны распорядок дня, боевое расписание, обязанности каждого, продумано взаимодействие боевых частей и служб, корабль живет без лихорадки, без сбоев. Упрощенная модель? Наверно. В масштабе государства все куда как сложнее. Но тут собраны умы флота, образованные, опытные моряки.

Первым в ту ночь пришел начальник ГМШ Л. М. Галлер, позвонил, попросился «на доклад». Тогда много работали по ночам — все подчинялось цепочке сверху вниз: один не спит, бодрствует и следующий, по такому режиму жил весь партийный и правительственный аппарат. Утром рабочий день начинался в положенный час. Галлер, поглаживая рыжеватые усы, эту манеру Кузнецов приметил и раньше, сказал, словно успокаивая: «Надо использовать медовые месяцы».

Если б Кузнецов не знал Галлера, столь рациональный совет мог бы и покоробить. Галлер хотел ему помочь: «В первое время ваши предложения будут рассматриваться быстро. И быстро будут принимать по ним решения». Умный, многоопытный человек, он в душе, наверно, тоже удивлен происходящим. Галлер всякое повидал, со многим свыкся и обходил лишние эмоции. Да и чему удивляться, если с момента учреждения флотского наркомата за год с небольшим третий, а то и четвертый нарком.

Наконец-то во главе наркомата моряк и способный человек. Галлер хорошо запоминал людей, даже, как отмечают многие, с курсантских времен. Напутствуя перед отъездом на ТОФ, он удивил Кузнецова подробнейшими, почти портретными характеристиками командиров, все по памяти, все мягко, кратко, без ярлыков, с подсказкой: кому помочь, на кого можно положиться, а кого полезно передвинуть. Кузнецов и прежде слышал, а за годы работы с Галлером сам убедился, что этот одинокий человек весь для флота, с флотом, внутри флота, иной жизни для него нет и не было десятилетиями. Практицизм Галлера помог Кузнецову собраться — надо начинать, надо знать, с кем ты будешь работать.

Спал ли он в ту ночь или обдумывал предстоящую встречу с подчиненными, не знаю, но утром все начальники управлений и отделов явились в кабинет наркома, куда до того, как помнит вице-адмирал Б. М. Хомич, заходили редко: там прежде восседал случайный, совсем не знающий флота, всем не доверяющий, всех распекающий человек.

Об этой встрече рассказывал мне Николай Иванович Шибаев, адмирал, в то время начальник минно-торпедного управления наркомата. Рассказывал человек, крепко связанный с Кузнецовым и войной, и нелегкими испытаниями в последующем. Он сумел сохранить непосредственность и объективность первого впечатления: «Вошел нарком, я еще его не знал. Молодой, симпатичный, подтянутый. Настроен по-боевому. Расхаживая вдоль длинного стола, за которым мы сидели, излагал свои мысли, требования. Что представляет собой центральный аппарат? Управление органов, подчиненных народному комиссару? Вы, говорит, мои помощники, должны жить только жизнью флота. Это — генеральная мысль. Вы здесь служите и работаете только ради флота, и, если вы паче чаяния не знаете в своей области обстановку на флоте, буду спрашивать с вас строго. Между прочим, это на протяжении всей службы с Кузнецовым возрастало; бывало, идешь к нему, волнуешься: а знаю ли вопрос, по которому вызывает? Он от нас всегда требовал исключать лишнюю переписку, И тут сказал: переписка рождается, когда в аппарате не знают обстановку на флоте. Будете чаще бывать на флотах, решать все на месте с командованием флота, избавимся от лишних бумаг, создадите обстановку спокойной, ритмичной работы. Это мое главное впечатление от встречи. И еще одно. Рядом со мной сидел Павел Иванович Судьбин, начальник инженерного управления. Что-то ему показалось смешным, что ли, нарком заметил, быстро подошел, спросил: «Вы что улыбаетесь? Вам не ясны основные требования, излагаемые мною?» Я видел, как менялось лицо моего товарища — от улыбки к испугу. Он встал: «Нет, все ясно». — «Тогда садитесь и слушайте внимательно»...»

— Судьбин ушел из наркомата? — спросил я Н. И. Шибаева.

— Что вы! Судьбин прекрасно работал с наркомом годы...

Конечно, Кузнецов утверждал себя в новой среде как человек с флота, хотя все, что в столь резкой форме он произнес, было сущей правдой. Он этому следовал и сам.

Осенью 1939 года Кузнецов проводил на Балтике большие учения бригады линкоров, которой командовал Н. Н. Несвицкий, крейсеров, эсминцев и подводных лодок. Учения запомнил вице-адмирал Г. Г. Толстолуцкий, известный морякам связист, в то время старший лейтенант. В большой аудитории на линкоре «Октябрьская революция», делая разбор, нарком упрекнул Несвицкого в пренебрежении атаками подводных лодок. Он сказал: линкоры, продолжая идти прямым курсом и не уклоняясь от атак там, где могли бы это сделать, действовали неправильно. «Дядя Коля» — так с любовью называли на линкорах Несвицкого, огромная махина, морской волк, уверен в себе, молодые ловили каждое его слово, чувствуя в нем необычайную силу, — баском прервал наркома и, не стесняясь никого, заявил: «Товарищ народный комиссар, это неправильно!» Аудитория замерла. «Николай Николаевич, — спокойно ответил нарком, — я многому у вас учился и благодарен вам за это. Но сейчас не правы вы: от атак подводных лодок надо уклоняться и на учениях, как в бою. Извольте слушать то, что я говорю», — и продолжал разбор. «Дяде Коле», несмотря на его мужество и самолюбие, пришлось смириться, нарком говорил истину и твердо, уже как нарком. Не только свой авторитет утверждал Кузнецов. Он, надводник, отстаивал авторитет подводных сил перед теми, кто их не ценил, знал он ходячие флотские подковырки. «Водопроводчики», — говорили одни. «Самотопы», — отвечали другие. Важно, чтобы шуточки так и остались шутками, не вредя делу.

На флотах говорили: из Москвы повеяло морским ветром. «Наконец-то нашли моряка для руководства флотами, — сказал адмирал Пантелеев, он прослужил на флоте полвека. — Пришлись морякам по душе первые же распоряжения наркома. В конце тридцатых кают-компании превратились в столовые и место собраний и совещаний. Нарком предписал восстановить кают-компанию как место отдыха и воспитания офицеров. Не всем это понравилось, знаю, и в Москве кое-кто пытался воздействовать на Кузнецова, но он был непреклонен, объясняя всю историю кают-компании, ее роль в сплочении офицерского коллектива». И еще одно принципиально важное распоряжение вспомнил Пантелеев. Глубокой осенью все корабли становились в ремонт. Говорили: «Флотом командует директор». Офицеры уезжали в отпуск или на курсы усовершенствования. Нарком в телеграмме флотам спрашивал: почему все решили, что осенью и зимой войны не будет? «Он установил, сколько кораблей может быть в ремонте. Остальным плавать, стрелять ив орудий и торпедных аппаратов. Эту новость истые моряки восприняли, я бы сказал, с энтузиазмом».

Павел Ильич Мусьяков, в прошлом корабельный матрос, до войны и в осажденном Севастополе редактор флотской газеты «Красный черноморец», а потом и всесоюзной «Красный флот», рассказывал: «Пришел настоящий руководитель флота, которого мы знали не один год. Моряки почувствовали его твердую руку. Решительно улучшилось материальное обеспечение сверхсрочников, нарком дал почувствовать, что сверхсрочники — золотой фонд корабля, они охотнее оставались служить, умело работали с молодыми. Резко улучшилось строительство кораблей, баз и батарей флота. На осенних учениях он вспомнил о знаменитом «первом залпе» крейсера «Красный Кавказ» и на всех флотах началась «борьба за первый залп» — сильный лозунг для повышения боевой готовности и для политработы».

Андрей Трофимович Чабаненко, он после войны командовал Северным флотом, говорил: «Молодому Нахимову было записано в аттестации: «Чист душой и море любит». Это целиком относится к Николаю Герасимовичу. Ему было чуждо самодовольство, характерна принципиальность в решении служебных дел, высокая требовательность к себе и подчиненным. Мы видели в нем достойный для подражания пример — каким должен быть коммунист и военачальник. Он внимательно выслушивал мнение, не совпадающее с его мнением, вникал, разбирался и, если того требовала обстановка, пересматривал решение. С ним было удобно работать, в суть вникал быстро, создавалась благоприятная для откровенного разговора обстановка»...

Как это важно, когда старший создает благоприятную обстановку для смелого высказывания младшим. Люди, прошедшие рядом разные этапы его жизни, отмечали выдержку Кузнецова, терпимость, но и строгость, основанную на знании флота и уважении к подчиненным. Суховат? Внешне — да. Но взгляните на его фотографии с любым из трех сыновей, как меняется, светлеет лицо человека, обычно сурового и даже холодного. Он любил и пошутить — не только в кают-компании, но и на деловом собрании, иногда колко. На совещаниях никого не перебивал, не выносил окриков, многословного мог тактично отрезвить, молча взглянув на свои часы. В вазах на столе стояли яблоки, люди воспитанные дожидались перерыва. Если случалось, что в разгар полемики кто-то набьет яблоком рот, он обязательно спросит, ко всеобщему удовольствию: «А ваше мнение по этому поводу каково?» Перемену в его поведении, срыв, переход от спокойствия к возмущению сослуживцы наблюдали, когда ему приходилось что-либо выколачивать в смежном ведомстве, добиваться для флота. С наркомом судостроения И. Ф. Тевосяном он прекрасно ладил, видя, что Тевосян не срезает механически заявки флота, не вынуждает требовать с запасом, чтобы ополовиненное как раз и соответствовало тому, в чем действительно нуждается флот. Тот же Н. И. Шибаев запомнил: нарком не терпел завышенных заявок, вообще не терпел ловкачества, интриг, криводушия.

Как огня боялся Кузнецов проникновения в наркомат чиновного духа, эдакой манеры командированных сверху — приехал, разоблачил, разнес, разгромил. «А вы бы на месте помогли!» — вразумлял он разоблачителя. Слово одобрения вообще сильнее разноса, оно ободряет. А осуждение, чем короче и справедливее выражено, тем вернее действует. Человеку виновному надо оставлять надежду. Нет пощады только бесчестью, подлости, злодейству. Запомнил Б. М. Хомич доклад начальника одной из служб: всех на флотах разнес, все плохи, один он, словно сторонний наблюдатель, хорош. «Сколько лет вы тут работаете? — холодно спросил нарком чиновника. — Больше двух лет? Значит, плохо работаете вы, если не смогли за два года исправить положение на флотах. Обязанности начальника вам, очевидно, не по плечу, и об этом вы должны были сами заявить».

«Коллектив добросовестных людей» — вот чего хотел он добиться от аппарата. Можно ли создать коллектив приказом? Это лишь штат, в него надо вдохнуть душу единомыслия и взаимопонимания. Долгий необходим для этого труд. «Объединяет коллектив не здание, в котором он работает, — записал он однажды, размышляя над высказыванием Ленина о важности организационной работы, — главное, без чего он не может существовать, — единство цели, стремление каждого внести свой вклад».

Иногда беглые заметки «для себя», как и письма друзьям, ярче высвечивают не только события, но и личность автора.

Весь предвоенный период, как и война, выразительно и полемично описан Кузнецовым в книгах «Накануне», «На флотах боевая тревога», «Курсом к Победе», в очерках, теоретических статьях, помещенных в изданиях литературных, военных и Академии наук СССР при жизни и посмертно; пересказывать их нет смысла, да и невозможно.

«...Дважды перечитал Ваше письмо. Разложил написанное по полочкам: где шутки, где вещи серьезные, а кое-где и очень важные. Подумал, что и Вы состоите из такой же смеси. Это хороший сплав — жаро- и морозоустойчив! Ну, шутки в сторону. Спасибо за письмо, теплые слова и дельные замечания.

За небольшим исключением все принимаю к руководству».

В этом ответе старому другу Кузнецов объяснял цель своих публикаций:

«...отчитаться перед бывшими сослуживцами (а заодно и перед широкой публикой) за свою службу в Москве, а раньше всего за предвоенный период и начало войны. Это для меня настолько важно, что я не могу считаться, кто и как на что косо посмотрит. А такие будут... Не сказать, что нужно, о флоте я не мог. Это не мое личное дело... Кроме того, это не просто воспоминания перед смертью, но и раздумья... Будет обидно, если в результате всего написанного не будет сделано ни одного вывода. Я не литератор и не претендую на художественное изложение. Я всю душу вкладывал в написанное в стремлении быть этим полезным. Разве мог я при этом заботиться, «что скажет Марья Алексевна»... Вы пишете, жаль, что наши предки-флотоводцы не оставили мемуаров. Да, жаль. Ну, Нахимовы и Сенявины — это вы, руководители на местах, а я отвожу для себя роль «адмирала-бюрократа» из фильма про Ушакова... Мои мемуары имеют и еще одну цель. Они дают теперь возможность писать, критиковать и полемизировать на флотскую тему... Так почему бы всем Вам, — Николай Герасимович перечисляет несколько инициалов, — не высказаться по серьезным делам прошлой войны... Конечно, адмиралы «выпечки» наших лет уже смотрят назад, но у Вас на подхвате сидят за обеденным столом более молодые, которые смотрят Вам в рот и которым еще, может быть, придется воевать... Буду рад, если мои воспоминания вызовут не только хорошие отзывы, но и сердитые замечания с брюзжанием».

Длинных писем Николай Герасимович не писал. Мысли, развиваемые и в других письмах, возникали в пору глубоких раздумий о пережитом и беспокойства о будущем, естественное беспокойство человека его масштаба и опыта. На его работы теперь все чаще ссылаются как на свидетельства безусловно достоверные. Он до застенчивости сдержанно писал о себе, скрупулезно, иногда, мне кажется, чрезмерно был критичен к себе и в то же время был свободен от предвзятости, хотя имел личные симпатии и антипатии. Все, что им написано, начиная от его лучших книг «Накануне» и «На далеком меридиане», подчинено главной цели: «...чтобы были сделаны выводы». Потому так настойчиво повторяются в письмах разных лет его иронические замечания о злоключениях за письменным столом: «Прежде чем подготовить книгу, приходится обходить много рифов, чтобы добраться до конечного пункта: книги. Конечно, ошибок делать не следует, хотя и приходится много раз менять галсы: то идти в крутой бейдевинд, то спускаться «на фордачка». Все, конечно, в пределах допустимого»... Или другое: «Сейчас я делаю один вывод: третья часть более содержательна, и, стало быть, нужно «подтянуть» остальные на тот же уровень. Но беда, что автор тянет в одну сторону, а корректирующие — в другую. Вот и происходит такое «перетягивание каната». А так как я фигура «меченая», то против меня выставляются самые рослые «матросы»... И еще: «Относительно советчиков, как заметили, я стараюсь не быть на поводу и уступаю только там, где нет другого выхода. Но не лгу. А кое-что закладываю в «долгий ящик». Обязательно скажу о ГМШ, БФКП и тыле, если не в этой книге, то в следующей (возможно, уже с того света)». Тут он был слишком пессимистичен: о Главном морском штабе, о его роли в войну, а также о тыле флота Кузнецов успел опубликовать очерки в журналах. Все это реплики из писем последнего десятилетия его жизни. В те годы, критикуя при личной встрече одну мою работу, Николай Герасимович сформулировал свои замечания так — цитирую по записочке, которую он держал во время разговора перед собой: «В биографической книге, если она назначена не только для временной пропаганды, нужно уметь раскрыть качество военачальника. Не только говорить, где он был, а рассказать, какую работу проводил, что сделал и в чем заключается его талант. Нельзя вырывать из коллектива и ставить над коллективом. Это не поднимает, а обедняет. Он не парил над флотом, а трудился на флоте вместе с другими людьми. У большого начальника наряду с большими делами бывают и ошибки. Они случаются на фоне жизни и деятельности флота. Их нельзя замалчивать, чтобы описание полезной деятельности, хороших дел не превратилось в лакировку».

Николай Герасимович знал, что я собираюсь писать и о нем. Но таковы были его взгляды, возникшие не на склоне лет.

Были у него слабости, ошибки? Конечно, были. Он их подчеркивал, избегая упреков в необъективности. «...Я умышленно взял на себя всю положенную (но не больше) долю ответственности, чтобы более развернуто написать о виновниках, которые были на самом деле», — сказано в одном из ответов его корреспонденту на упрек в излишней самокритичности по поводу эвакуации Севастополя. В чем действительно была его беда, когда он начал работать в наркомате, поучительная и для других, — в робости перед непререкаемым авторитетом. Он об этом много размышлял, писал, не переоценивая своего стремительного взлета, а объясняя «бурной волной вынужденных перемещений». Поначалу была естественная неуверенность в себе, мысль многих его современников разного возраста, вечный вопрос честного человека: а может быть, я чего-то не знаю, не понимаю? Нарком не боялся защищать людей. А. Н. Петров, назначенный им командиром строящегося крейсера «Максим Горький», не мог отвечать за то, что в заводе положили на борт корабля негодную сходню, в обеденный перерыв она рухнула. Он сказал Петрову: «Никуда не ходи, никаких объяснений не давай», — и сам отстоял командира. Ему позвонил в годы войны некий чин, грозя покарать ни в чем не повинного командира Керченской базы контр-адмирала А. С. Фролова. «Вы не посмеете!» — ответил Кузнецов, обратился в Ставку и сумел защитить будущего начальника штаба Тихоокеанского флота.

Но свои взгляды на предмет, в котором разбирался лучше других, он на первых порах отстаивал робко. Ничто так не возвышает человека, как преодоление, победа над собой. В том и заключается качественная ступень подлинно государственного мышления, она дается не сразу и не легко. Страх? Известно, что главное — его преодолеть. Это относится к страху в любом его проявлении. Не только в смертельном бою, но и на служебном поприще. Гражданское мужество связано с умением говорить, что думаешь, доказывать, отстаивать свое мнение, свое убеждение, не боясь ответственности и потери расположения или должности, — вот высшая доблесть настоящего коммуниста. Сумел же он вскоре после войны, возражая против разделения Балтийского флота, в чем оказался в конечном счете прав, сказать: «Если не годен, снимите меня!» — и не сник, услышав: «Когда надо будет — уберем». Сумел год спустя решительно выступить против клеветы на адмиралов Алафузова, Галлера и Степанова, обвиненных в рассекречивании давно не секретной парашютной торпеды, о чем писал в «Накануне». Сумел стойко, не изменяя выдержке, перенести назначение в Хабаровск, а потом на ТОФ — вторично командующим. Он вернулся в Москву в 1951 году министром ВМФ СССР и приступил, как прежде, решительно к работе, не дожидаясь восстановления полного звания Адмирала флота.

На Севере в то время случилась беда. Ночью в шторм и туман эсминец при входе в Кольский залив пропорол правый борт крейсера. Утром на причале у борта крейсера ждали министра.

В 1979 году мне об этом рассказывал на Тихом океане мичман Владимир Михайлович Горловой, плавающий на крейсерах 31 год. В то время он был еще старший матрос-сверхсрочник. Несмотря на пережитое, команда утром с волнением ожидала Кузнецова, любому первогодку о нем известно было все. Министр в звании контр-адмирала увидел с причала, что ему собираются на корабле отдавать, как положено, почести. Он дал знак все отставить, считая торжественность не соответствующей происшедшему. Принял короткий рапорт командира, быстро прошел не в салон, а в кают-компанию, куда вызвали на разбирательство всех очевидцев из ночной вахты, включая Горлового. Запомнилось, Кузнецов строго спросил вахтенного офицера, чем тот помог командиру в сложной обстановке и знает ли он, чему обязывает вахтенного офицера в таком случае устав? Кузнецов по памяти произнес статью устава, забытую вахтенным офицером. Четко ответил на его вопросы и Горловой. Собрав на юте экипаж, Кузнецов сказал: вахта проглядела столкновение, — командир эсминца успел дать задний ход и ослабил удар. «Ваш корабль хороший. Но виноваты вы. Забыли заповедь — береги правый борт. Корабль введем в док. Если вы как следует поработаете и в назначенный срок корабль войдет в строй, доложу правительству, что экипаж хороший. Судьба ваших командиров зависит от вас». И экипаж ввел крейсер в строй до срока, за что министр поощрил многих именными часами и портсигарами. Мичман помнит: в комиссии самый младший по званию был министр. А когда Кузнецову вернули звание Адмирала флота и выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета, он на предвыборном собрании в главной базе КБФ, сдержанно слушая горячие речи, хмурился, улавливал оттенки сочувствия и счел необходимым в конце сказать то, что было деликатно опущено даже в предвыборном плакате. Он сообщил, что партия и государство сочли нужным его наказать, наказание он принял, как положено коммунисту, и потому не допускает никакой двусмысленной жалости и умолчания.

Но это позже. А о «медовых» и последующих месяцах ремарки: «Настаивать не решился», «Убедить не удалось», «Ответа не получил». Нелепо за это корить, надо понять время. Он набирался опыта: отстоял в споре с авиаторами необходимость иметь в составе флотов свои ВВС; не смог сразу убедить, что близкая к границе и тесная Либава (Лиепая) годна лишь как операционная база, но доказал, что линкор «Октябрьская революция» в ней держать нельзя, а потом, за месяц до нападения фашистов на эту базу, получив разрешение, перевел, к счастью, в Рижский залив весь отряд легких сил (ОЛС, как его называли) — новейшие эсминцы и крейсер «Киров», а с ними и бригаду подводных лодок.

Командуя ТОФ, Кузнецов все же не представлял размаха кораблестроения, не думал, что всюду, где только есть верфи, уже стучат молотки. В последней работе, написанной для журнала «Морской сборник» и опубликованной посмертно в двух номерах 1975 года, Кузнецов писал: «Главный морской штаб... считал тогда, что война начнется не так скоро, и поэтому свои планы и документы готовил с расчетом на «большой флот», понимая под этим готовность многих военно-морских баз, окончание строительства береговой обороны и наличие на театрах сбалансированных флотов (то есть на рациональное соотношение разных кораблей — вплоть до авианосцев, подводных лодок, тральщиков)». Как моряка размах радовал. Как наркома — заставлял задуматься: зачем тесной Балтике новые линкоры? Почему первый авианосец намечено строить лишь с 1941 года? Галлер участвовал в составлении программы, был против линкоров, хотя и плавал на них с юности, но возражать не посмел. Нарком с запозданием, но высказал свои сомнения, «не был понят», запомнил так и неразгаданное «по копеечке соберем, построим» и «ждал подходящего случая возобновить разговор». Сама жизнь вскоре вынудила форсировать сдачу кораблей других классов, пришлось поспешить. Но он сам писал о своей робости, винился не ради покаяния, а в поучение другим. А тогда, начав разбираться, старался робость побороть.

Как нарком ВМФ Кузнецов участвовал в переговорах военных миссий СССР, Англии, Франции в канун второй мировой войны. «Упущенные возможности» назвал он статью в журнале «Новая и новейшая история» в 1969 году. «Я как участник всех совещаний военных миссий остаюсь глубоко убежденным, что советская сторона была искренне намерена заключить договор и военную конвенцию и -создать реальную преграду на пути агрессора... Наивно было рассчитывать на пассивность Советского правительства в условиях, когда западные державы уклонялись от принятия эффективных мер в расчете на близкое столкновение между СССР и гитлеровской Германией... И было бы просто недопустимо игнорировать последнюю возможность отодвинуть войну от границ Советского Союза». Отсрочка войны — -так Кузнецов оценивал пакт с Германией. Он не знал того, что теперь известно всем, — о замысле Гитлера прикрыть подготовку к молниеносной войне против СССР невиданной по размаху дезинформационной операцией: Англию тешить надеждой, что он готовится воевать против русских, а русским внушить, будто его действия преследуют цель усыпить бдительность британцев. Кузнецов понимал: фашизм, если он будет к войне готов, а мы нет, нападет, не дожидаясь повода. Фашистам не нужны ни «выстрел в Сараево», ни провокационный «взрыв радиостанции в Гливице». Война против Советов у них в программе, а вероломство — в крови. Единственный путь — исключить элемент внезапности, вооружать, наращивать, обучать войне флот и быть всегда в состоянии немедленно отразить удар.

Произошла смена начальника Главного штаба — на место Галлера назначили И. С. Исакова, на место Исакова заместителем наркома по вооружению и кораблестроению пошел Галлер. «Роль штаба я понимал и старался придать ему должное значение, — писал однажды Николай Герасимович Алафузову. — Сам я по многим причинам, и прежде всего по сложившемуся прохождению службы, был в этом не силен и мог заполнить брешь хорошей «подпоркой» — теоретически подготовленным начальником ГМШ. Это и заставило меня искать замену Галлеру, которого я не только уважал, но любил за преданность делу, добросовестность, порядочность, пунктуальность и знание флотов. Будь я силен в теории и склонен к этой работе, Галлер, возможно, был бы не хуже Исакова».

В декабре 1940 года на расширенном Главном военном совете под председательством наркома выступил адмирал И. С. Исаков с обобщением и анализом опыта, уроков первого года второй мировой войны на море, разобрал вопросы взаимодействия армии и флота, организационные принципы, особенности морского боя, борьбы за коммуникации, значение различных видов морского оружия.

Историк А. В. Басов пишет, что из многочисленных мемуаристов главным образом Н. Г. Кузнецов касается проблемы стратегического применения флота. Еще в 1944 году он поместил в «Морском сборнике» статью о стратегических задачах флотов и флотилий. В своих работах Кузнецов «разбирает предвоенное строительство флота, боеготовность к отражению внезапного нападения, руководство использованием флота в ходе войны, а также участие флотов в решении отдельных оперативно-стратегических задач».

То, к чему пришли на Тихом океане — ступенчатая готовность, по приказу наркома ГМШ разрабатывал в масштабе всех флотов, точно определив, что следует понимать под каждой из трех ступеней. «Номером три обозначалась обычная готовность кораблей и частей, находящихся в строю... — писал в «Накануне» Кузнецов. — Они занимаются повседневной боевой подготовкой, живут обычной жизнью, но сохраняют запасы топлива, держат в исправности и определенной готовности оружие и механизмы». Готовность № 2 повышенная: «Корабли принимают все необходимые запасы, приводят в порядок материальную часть, устанавливается определенное дежурство. Увольнения на берег сокращаются до минимума. Личный состав остается на кораблях. В таком состоянии корабли могут жить долго, хотя такая жизнь требует известного напряжения». Высшая готовность — № 1. Ее объявляют, когда обстановка опасная, критическая. Все оружие и механизмы способны действовать немедленно, все по местам. По сигналу каждый корабль и каждая часть знают, что делать согласно заранее отработанным инструкциям, которые у них хранятся.

Еще в ноябре 1939 года, как писал Н. Г. Кузнецов в посмертно опубликованной «Морским сборником» статье, флоты получили приказы о трехступенчатой системе, и ГМШ постоянно контролировал тренировки, учебные переходы на повышенную готовность, вплоть до приема боезапаса и затемнения баз. Не меньше года понадобилось, чтобы флоты научились быстро и точно переходить на повышенную готовность... Шла упорная борьба за время — не только за часы, но и за минуты, даже секунды с момента подачи сигнала до доклада о готовности флота. Дважды в сутки начальник ГМШ, анализируя оперативные и разведывательные сводки флотов, докладывал наркому выводы об их действиях: «С начала 1941 года под контролем штаба были созданы боевые ядра во всех родах морских сил, организованы дозоры и разведка».

Флот видел, как нарастает угроза фашистского нападения: выгрузка орудий для установки береговых батарей в портах Болгарии и Румынии, переброска морем в Финляндию германских войск и техники, появление в нашей операционной зоне фашистских кораблей, «случайные», начиная с января полеты над Ханко, над Мурманском, а потом, в феврале, марте, апреле, открытое появление германских разведчиков над Либавой, над главными базами флотов, фотографирование стоянок. На запросы командующих, как поступать со шпионскими самолетами — они беспрепятственно просматривают базы и корабли, — в марте 1941 года нарком через Главный морской штаб ответил приказом: открывать по нарушителям огонь без всякого предупреждения. 17 и 18 марта немецкие самолеты были несколько раз обстреляны над Либавой. Из ведомства Риббентропа посыпались протесты в наш Наркоминдел. Кузнецову был сделан строгий выговор и приказано немедленно отменить распоряжение. 1 апреля ГМШ дал новую директиву: «Огня не открывать, а высылать свои истребители для посадки противника на аэродромы». 5 апреля над Либавой поднялись истребители, пытаясь принудить фашистского разведчика к посадке на наш аэродром. Разведчик ушел, а в Москве германское посольство заявило протест: обстреляли, мол, «разведчика погоды». Ежедневно ГМШ посылал сводки о тревожных предвоенных случаях на море и получаемых из разных источников иных фактах в установленные адреса.

В мемуаристике существует записка Н. Г. Кузнецова от 6 мая 1941 года в правительство: «Военно-морской атташе в Берлине капитан 1 ранга Воронцов доносит... что, со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Румынию. Одновременно намечены мощные налеты авиации на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах...» Воспроизведено и мнение Кузнецова: «Полагаю, что сведения являются ложными и специально направлены по этому руслу, с тем чтобы проверить, как на это будет реагировать СССР». Что ж, были у Кузнецова основания считать это сообщение «проверочным»? Мог он быть осторожным в оценках, не зная всего объема получаемой правительством информации? В конце января в наркомат приходил японский военно-морской атташе, возвратясь из поездки в Берлин. Он странно и противоречиво успокаивал собеседников, что в Болгарии войска «партнера по оси» нацелены, мол, на колониальные владения Англии, но тут же почему-то «предостерег»: «Не исключено столкновение между Берлином и Москвой»! Дипломаты не бросают случайных фраз, тем более военные агенты. Шла какая-то игра. Важно, что нарком ВМФ, докладывая, как и положено, о каждом подобном факте, делал правильный вывод: 7 мая всем флотам он приказал усилить разведку и дозорную службу.

ГМШ и политорганы без шума, без суеты готовили моряков к опасности нападения, приучали флот к мобилизации по сигналу, а на время учений в мае — июне дали четкое указание: если появятся неизвестный подводные лодки или авиация, применять оружие. В июне на двусторонние учения Черноморского флота совместно с войсками Одесского военного округа выехал адмирал И. С. Исаков. Нарком условился, что даст сигнал, если обстановка станет чрезвычайной. Флоту держать оружие в готовности № 1. На учениях Исаков предупредил высших командиров о возможном нападении Германии, сообщил, что по сигналу из Москвы флот должен будет применить оружие. Бригадный комиссар И. И. Азаров, посланный на учения с группой политработников, получил указание наркома и армейского комиссара И. В. Рогова прямо объяснять политработникам на кораблях, что оружие приводят в готовность на случай нападения фашистов. Так совпало, что на кораблях 14 июня приняли сообщение ТАСС, отвергающее «слухи о возможности войны» как «провокационные».

Азаров выступил перед личным составом «Красного Кавказа» и объяснил: сообщение — дипломатическое, надо выиграть время. «А дело военных людей — быть всегда начеку». Откровенность удовлетворила моряков.

19 июня 1941 года Кузнецов приказал командующим флотами и флотилиями западных направлений объявить готовность № 2. Помимо всего это значило: рассредоточить и затемнить корабли и главные базы.

Настала суббота. Нарком ждал приезда вызванного из Берлина военно-морского атташе капитана 1 ранга М. А. Воронцова. Он переговорил с командующим КБФ В. Ф. Трибуцем, с командующим Северным флотом А. Г. Головко, затем с начальником штаба Черноморского флота И. Д. Елисеевым — «все как будто в порядке». Флоты уже три дня в повышенной готовности. Командные пункты развернуты. Увольнение ограничено. Черноморский флот вернулся после учений в Севастополь и перешел не на обычную готовность № 3, а на повышенную готовность № 2. В Доме флота идет концерт, но люди в штабах на месте. Оперативный дежурный по флоту в Севастополе отметил, что немецкие транспорты, которые совершали регулярные грузовые рейсы между нашими портами Черного и Азовского морей и портами Румынии и Болгарии, вдруг все укрылись в болгарских и румынских портах.

Приехал Воронцов, «минут пятьдесят рассказывал о том, что делается в Германии, — вспоминал Николай Герасимович, — нападения надо ждать с часу на час. «Так что же это означает?» — спросил я его в упор. «Это война!» — ответил он без колебаний».

После 23 часов Кузнецов передал флотам и флотилиям западных направлений сигнал — готовность № 1. Ценя минуты и опережая телеграмму, нарком снова позвонил в Таллин, в Полярное, в Севастополь и приказал, не дожидаясь посланного сигнала, немедленно переводить флоты на высшую готовность — боевую.

Командующий КБФ вице-адмирал Трибуц спросил: «Разрешено ли открывать огонь в случае явного нападения на базы и корабли?» — «Можно и нужно!» — ответил нарком, сознавая, что вопрос вызван неоднократными предупреждениями, что не следует поддаваться на провокации. Командующий Северным флотом контр-адмирал А. Г. Головко спросил: «Как вести себя с финнами? От них и с аэродромов оккупированной Норвегии германские самолеты летают к Полярному»... И тут был понятен смысл вопроса: над Полярным, как и над Либавой, часто летали самолеты-шпионы, но сбивать их было категорически запрещено. Нарком ответил: «По нарушителям нашего воздушного пространства открывать огонь». На Черноморском флоте по-прежнему дежурил начальник штаба контр-адмирал И. Д. Елисеев. Телеграмма еще не дошла. Нарком приказал: «Действуйте без промедления. Доложите командующему».

В журнале боевых действий КБФ через две минуты после окончания разговора с наркомом было записано: «23.37 — объявлена оперативная готовность № 1». В 1.03 телеграмма-сигнал дошла до Севастополя. Через две минуты она была на столе у начальника штаба. О переходе на готовность № 1 Елисеев около часу ночи известил штаб береговой обороны. Получив телеграмму, он вскоре вручил ее прибывшему в штаб командующему флотом вице-адмиралу Ф. С. Октябрьскому. Елисеев потом писал: «Немедленно привели в действие заранее отработанную систему оповещения. Предусматривалось два способа вызова личного состава: через оповестителей (скрытно) и по тревоге. Сначала я приказал использовать первый способ. Стали поступать сообщения, что переход на высшую готовность осуществляется недостаточно быстро. Тогда я приказал сыграть в базе тревогу».

Корабли затемнили еще по готовности № 2. Не светились иллюминаторы кают, все задраено на бронекрышки, бухты в полной тьме. Но город залит огнями — гулянья на Приморском бульваре, толпы на улицах. Когда в 1.15 по всем средствам оповещения объявили тревогу, в штаб стали звонить из города: «Почему снова учения? Дайте людям отдохнуть!» Пришлось выключить рубильник на электростанции, чтобы вырубить в городе свет. Горели еще огни Инкерманских створов и Херсонесского маяка, с ними прервалась связь. Послали оповестителей на мотоциклах. Огни на Херсонёсе и нижнем Инкерманском створе погасли. Верхний горел — единственный огонь в окрестностях Севастополя. Утром выяснили, что часть кабеля вырезана кусками от 25 до 50 метров.

От Ледовитого океана до Черного моря гремели на кораблях колокола громкого боя — тревога. Боевая! В 2.40 22 июня флоты перешли на высшую ступень готовности. Когда начнется война и начнется ли она в эту ночь или в другую, никто не знал. Но каждый был на своем боевом посту: летчик флотской авиации — у самолета, корабельный матрос — на корабле, зенитчик и артиллерист — на позициях батареи. Сигнал действовал.

На полуострове Среднем у 70-й параллели Федор Поночевный летом 1943 года показал мне первую запись о войне, он сделал ее 22 июня 1941 года, будучи еще помощником командира правофланговой морской батареи П. Ф. Космачева; всю войну она вела огонь по морскому противнику с позиции, на которой ее построили. В субботу накануне войны лейтенант Поночевный посмотрел на батарее потрепанную киноленту «Три подруги» и пошел на каменистый берег Варангер-фьорда, где провел ночь при свете негаснущего полярного солнца. Он поглядывал на черный хребет Муста-Тунтури на той стороне, на чужие бухты Петсамовуоно, откуда часто выходили большие транспорты, предельно загруженные никелевой рудой — стратегической рудой для Германии, а с мая то и дело выскакивал юркий фашистский тральщик: он лез в наши воды, дразня, понуждая бить в колокол и объявлять тревогу, но, едва завидев бегущих к пушкам матросов, убирался восвояси. В ночь с субботы на воскресенье на заливе было пустынно. Лейтенант не знал, что происходило на флоте, не знал об усилении по приказу командующего дозоров в море, о дежурстве летчиков у самолетов, о тревожных переговорах с Москвой и, наконец, о той минуте, когда комфлот получил приказ наркома и объявил готовность № 1. В назначенный срок сигнал дошел и до батареи на Среднем. Лейтенант записал в журнал боевых действий навсегда памятную строку: «Все входящее и выходящее из Петсамо уничтожать». Когда снова появился фашистский тральщик, батарея открыла огонь сразу на поражение. В журнале записано: «Тральщик тонул полторы минуты». Много транспортов, груженных никелем, и боевых кораблей охранения пришлось потом топить этой Краснознаменной батарее, живучей под непрестанными бомбежками, штурмовками и артогнем с противной стороны, но неповторимо торжество, с каким сигнальщик Михаил Трегубов выпалил после первого боя: «Добегался, гад!», а командир орудия Александр Покатаев выдохнул: «Разговелись».

Разговелись! Ждали, не хотели верить, но готовились давно.

Подводная лодка «С-7» возвращалась ночью из дозора. Еще в апреле она встретила в средней Балтике германский линкор «Бисмарк», о чем ее командир капитан-лейтенант С. П. Лисин тотчас известил базу. Его тогда срочно вызвали на берег в штаб, он доложил подробности лично наркому, которого знал по республиканской Испании. Так и хотелось, докладывая, произнести пароль наших «испанцев»: «Салуд, камарада!» Но не время и не место... В последнюю мирную ночь Лисин не встретил в дозоре ни одного чужого корабля. Затишье. Но его насторожило, когда чужие шхуны, вечно дежурные и всегда назойливые, шарахнулись, засуетились, завидев его перископ. Лисин уже был близок к базе, когда пришел сигнал — вернуться на позицию, продолжать дозор...

На островке Вайндло в Финском заливе старшина М. Н. Гущанинов принял в те же часы какое-то малозначительное слово, допустим, «сарафан». Нашел в сейфе пакет с подобным обозначением, вскрыл, прочел: война! Все, что положено посту СНиС делать, старшина знал наизусть: девять человек, составляющих гарнизон, должны изготовиться для круговой обороны на каменной гряде длиною в 512 метров и продолжать наблюдение за морем и воздухом. Фиксировать все: идущие мимо шлюпку или корабль, свой и чужой, летящий самолет, плавающие мины, перископ, любой предмет .на воде и над нею. А долго ли можно продержаться на такой скале? Оказалось, долго. До глубокой осени без смены держался, воевал маленький гарнизон на скале.

На крейсере «Киров», флагмане отряда легких сил КБФ, контр-адмирал В. П. Дрозд собрал в полночь всех командиров кораблей боевого ядра, переведенного из Либавы в Рижский залив. О чем шел разговор, лейтенант А. Ф. Александровский, командир зенитной батареи правого борта, не мог знать. Он безмятежно спал, довольный удачей: раздобыл на берегу дефицитный ложечковый шток для своих пушек, за что ему в поощрение был обещан командиром артдивизиона крейсера съезд на берег в воскресенье. «Кирову» предстояло выдержать еще много боев и в Моонзунде, и в Таллине, и в Финском заливе, и в Неве, сдерживая напор фашистской лавины и обороняя в блокаде Ленинград; и лейтенант еще собьет свой первый юнкере, обороняя Таллин. А в эту ночь колокола громкого боя подняли его по тревоге, у которой не предвиделось конца. Лейтенант получил непривычное приказание: «Убрать с батареи весь учебный и практический боезапас и поднять из погребов в кранцы первых выстрелов боевые дистанционные гранаты». Юнкерсы налетели в конце дня. Открыли огонь зенитки «Кирова» и других кораблей на Усть-Двинском рейде. Лейтенант расстроился: ждал, готовился и не сбил. Но и фашисты сбросили бомбы в стороне от кораблей, не нанеся им потерь.

Раньше, чем в других местах началась война, был атакован далекий от линии первого удара Севастополь. 22 июня около трех часов ночи посты из районов Евпатории и мыса Сарыч донесли о шуме моторов авиации. Самолеты шли к Севастополю на малой высоте. В 3.05 развернутые на огневых позициях зенитные батареи получили донесения о самолетах с постов у Камышовой бухты и в районе Херсонесского маяка. В 3.07 начался налет. Над затемненной базой зажглись, ослепляя летчиков, лучи прожекторов. Вся артиллерия ПВО, универсальные пушки береговой обороны и зенитки кораблей открыли огонь. Закупорить выход из Севастополя противнику не удалось. В ту ночь были сбиты два фашистских самолета. Часть плоскости одного из них днем доставили в штаб флота.

Не удалось закупорить и выход из Кронштадта и Ленинграда магнитными минами, сброшенными противником ночью с самолетов, прилетевших с аэродромов Финляндии. Одна из мин попала в Морской канал. Утром на ней подорвался эстонский товаро-пассажирский пароходик «Рухну». Эдвард Вахи, старый эстонский капитан, объяснял мне, почему он, спустив шлюпку, высадил буфетчицу и часть матросов, а пароход дотянул до бровки канала и затопил: «Надо же знат1' где можно, где нельзя тонуть, не может морской человек закупорить фарватер, как бутылку».

Бомбили Либаву, там в ремонте остались подводные лодки и эсминец «Ленин», пять суток продолжалась борьба за Либаву, в ней участвовали рабочие отряды, отряды курсантов-моряков, команды ремонтируемых кораблей и стрелковая дивизия генерала Дедаева, она встретила первой удар врага на растянутом участке побережья до самой границы. Генерал Н. А. Дедаев погиб в бою. Командир эсминца «Ленин» капитан-лейтенант Ю. М. Афанасьев принял, как писал Кузнецов, единственно правильное решение, — приказал взорвать лишенные хода подводные лодки и свой корабль и с боем прорвался в Таллин, когда фашисты захватили Либаву. Он был несправедливо обвинен в панике и расстрелян. Спустя годы партия восстановила доброе имя офицера, выполнившего свой долг.

Бомбили и Гангут в первый из 164 дней его героической обороны. Гарнизон этой арендованной у Финляндии базы сразу превратился в осажденный.

Командир Гангута генерал С. И. Кабанов еще два дня назад своей властью задержал в порту рейсовый турбоэлектроход, выдержал телеграфный штурм и натиск, но оказался прав: турбоэлектроход, загруженный семьями гангутцев, вовремя, перед самым налетом «Ю-88» с аэродромов Финляндии, успел уйти в Таллин, сопровождаемый торпедными катерами. Бомбы на порт и стоянку катеров были сброшены впустую...

Ночью, отдав все приказания и выслушав доклады с флотов об их исполнении, нарком прилег в своем кабинете. Глуховатый звонок телефона поднял его на ноги. «Докладывает командующий Черноморским флотом. — По необычайно взволнованному голосу вице-адмирала Ф. С. Октябрьского уже понимаю: случилось что-то из ряда вон выходящее. — На Севастополь совершен воздушный налет. Зенитная артиллерия отражает нападение самолетов. Несколько бомб упало на город...» Это было в 3 часа 15 минут. «Вот когда началось, — вспоминал Николай Герасимович. — У меня уже нет сомнений — война!» В стране стало известно о войне в полдень. Нарком еще ночью приказал известить моряков о нападении и отражать удары противника всеми средствами. В 5.17 Военный совет КБФ объявил по флоту: «Германия начала нападение на наши базы и порты. Силой оружия отражать всякую попытку нападения противника». Позвонил наркому из Полярного А. Г. Головко: «Разрешите бомбить авиацию противника на его аэродромах?» Нарком понял: речь идет об аэродромах не только оккупированной Норвегии, но и формально нейтральной Финляндии. Он ответил: «Разрешаю бомбить германские аэродромы на норвежской территории».

Ох уж эти «стартовые площадки» — термин, хорошо знакомый современникам. Нападающие любят располагать их подальше от своего дома, на чужих территориях, оккупированных или «нейтральных». Никак не полагали фашисты, что ответный удар по Берлину нанесут 8 августа 1941 года морские летчики во главе с командиром минно-торпедного полка КБФ Е. Н. Преображенским с острова Сааремаа на пределе дальности, доступной оружию того времени. Нанесут настолько внезапно, что свет в фашистской столице начнет гаснуть, когда запылают пожары, а флотские самолеты уже лягут на обратный курс. Вермахт возвестил, будто над Берлином сбито шесть английских бомбардировщиков. Англичане в недоумении это опровергли. Все наши летчики вернулись на остров. 5 сентября с острова был совершен уже десятый налет на Берлин. Флот знает: инициатива, разработка, подготовка исходили из наркомата ВМФ; командующего ВВС генерала С. Ф. Жаворонкова нарком направил для этой цели на Моонзундский архипелаг.

С первого утра войны и на долгие годы жизнь связала меня с флотом, с его людьми разных поколений, с его летописью. С кем бы потом я ни разговаривал на Балтике, на Севере, и на Черном море, на Дунае, каждый возвращался к кануну войны и к ее началу. Особенно после катастрофы в Пирл-Харборе, когда японская авиация внезапным ударом разгромила беспечно сосредоточенный в главной базе тихоокеанский флот США. Нам было тяжко, очень тяжко, но с нашим флотом этого не случилось. Он во всеоружии, в пределах того, что ему было дано в довоенные годы, встретил первый удар, не случайно обращенный не только на главные жизненные центры нашего государства, но и на военно-морские базы — передовые и отдаленные. Не были потеряны в тот день ни один корабль, ни один самолет, не был допущен на наше побережье ни один десант, не была взята врагом с моря ни одна база — ни тогда, ни в течение всей войны.

Так на высшей ступени готовности к бою встретил войну Военно-Морской Флот. Молодой нарком выдержал испытание на военную и государственную зрелость. Начало, готовность № 1 — его высшая заслуга перед Родиной, вошедшая в историю. Впереди — годы войны. На недели, на долгие месяцы оттягивали на себя силы от направления главного удара: Либава — 5 дней обороны, Таллин — 24 дня, Моонзундский архипелаг — полтора месяца, непобежденный Гангут — 164 дня, непокоренная Одесса — 73 дня, героический Севастополь — 8 месяцев, Мурманск — 3 месяца противостояния активному наступлению и годы труда и жизни под бомбежкой, Ораниенбаумский плацдарм — 28 с половиной месяцев, Новороссийск — 23 дня и год борьбы разрушенного города-фронта, Туапсе — 3 месяца, полуострова Рыбачий и Средний — щит Кольского залива, где морская пехота выстояла у пограничного знака на Муста-Тунтури, островки, посты на скалах, очаги сопротивления на приморских флангах гигантского фронта. Стотысячную группировку, нацеленную на Ленинград, оттянули на себя в первые месяцы войны передовые базы и опорные пункты КБФ. Трехсоттысячную группировку противника сковал и обескровил Севастополь, препятствуя наступлению фашистов на юге. Флот с первого дня войны стал не только надежной опорой фронтов на всех морских и речных стратегических направлениях, не только сражался рядом с армией в боях оборонительных и наступательных огнем своей мощной и дальнобойной артиллерии, корабельной и береговой, силами мобильно формируемых из корабельного личного состава бригад и отдельных батальонов морской пехоты. Флот, его авиация, его корабли, подводные и надводные, прорывая минную и артиллерийскую блокаду на морях, реках, озерах, вели многообразную боевую работу, питали армии горючим, продовольствием, боеприпасами, перебрасывали отдельные части, соединения, целые армии водным путем в Заполярье, под Ленинградом, на Волге, на Днепре, на Дунае, на Черном море, кормили осажденный Ленинград, вывозили из него раненых, детей, больных по «Дороге жизни» через Ладогу совместно с армейскими автомобилистами — героями ледовой трассы и мужественными летчиками транспортной авиации, воздушный мост бесперебойно работал над Ладогой в течение девятисот дней блокады. Военно-морской флот сохранял надежные коммуникации, внутренние и внешние, международные, провел морские транспорты с сотней миллионов тонн различного груза на фронты, высадил более 110 морских оперативных и тактических десантов, громил конвои противника, топил его транспорты с войсками, техникой, стратегическим сырьем, вместимость уничтоженных силами нашего флота военных транспортов врага превысила три с половиной миллиона тонн; авиация флота над морем и над сушей и во время превосходства врага в воздухе, и в период, когда героический рабочий класс сумел обеспечить нам превосходство в небе, уничтожила 5509 самолетов противника. Силы флота за годы войны потопили более 1300 вражеских военных кораблей и вспомогательных судов. Это лишь часть тех выверенных историками цифр, отражающих действия флота на море, в воздухе и на суше.

Моряки воевали всюду, не было крупного сражения, в котором не участвовали бы воины, сберегшие тельняшку или бескозырку. Полмиллиона матросов и офицеров, закаленных морской службой, обученных в высших училищах или в учебных отрядах, сражались на сухопутье. Москва, Ленинград, Ханко, Одесса, Севастополь, Новороссийск и его Малая земля, Арктика, Приазовье, Прут, Днестр, Дунай до самой Вены и Баварских Альп, Болгария, Румыния, Белград, Будапешт, Одер, Шпрее, Берлин, Амур, Сунгари, Корея, Порт-Артур, Сахалин, Курилы — так сложилась война, что флот и его люди воевали и на море, и под водой, и в воздухе, и на сухопутье.

В начале сентября 1941 года в решающие для Ленинграда дни Ставка направила Кузнецова в Ленинград. Флот, его форты, сосредоточенные на позициях от Кронштадта до Невы корабли стали огневым щитом города, крушили противника, его танки на рубеже Пулковских высот, на всем обводе замкнутого кольца. Корректировщики с кораблей, снабженные рациями, часто оказывались впереди переднего края, цепляясь за каждый вершок земли, истекая кровью, пехота изматывала врага, корректировщики оставались на нейтральной полосе, вызывая огонь корабельных орудий, по сути, на себя. Это позже, когда враг вынужден был перейти к обороне, флот создал на вершине эллинга судостроительного завода имени Жданова общий корректировочный пост, где работала под огнем группа флагманского корректировщика КБФ Николая Николаевича Ротинова, до войны преподавателя корабельной артиллерии в училище Фрунзе. А в сентябре, когда враг еще не потерял надежду захватить и уничтожить Ленинград в бою, а не голодом, дальнобойная артиллерия кораблей вела огонь по площадям на подступах к городу, выполняя заявки армии с помощью своих радистов-корректировщиков. Крейсер «Максим Горький» вел огонь из Торгового порта, залечивал ранения, получаемые в бою с фашистской артиллерией и авиацией, менял пристрелянные противником позиции и снова бил из своих скорострельных мощных орудий. Этот корабль, достроенный перед самой войной, перенес во вторую ночь войны тяжкую травму: прикрывая в районе острова Хийумаа минные постановки, производимые нашими кораблями, он сам подорвался на минах фашистов, очевидно магнитных, потерял носовую часть, но смог, искусно заделав переборки в месте ранения, своим ходом, хоть и ограниченным, дойти под охраной других кораблей до Кронштадта. Там силами экипажа, кронштадтских и ленинградских рабочих в сжатый срок крейсер был восстановлен, строитель его корпуса инженер А. С. Монахов приделал ему носовую часть с форштевнем от недостроенного корабля нового проекта. И вот крейсер, приняв боезапас, пришел из Кронштадта в Ленинград и вел огонь по Пулковским высотам. В эти дни на крейсер пришел нарком. Командир корабля А. Н. Петров-первый, его старый знакомый, взволнованно спросил Кузнецова: «Николая Герасимович! Мне приказано на случай прорыва врага приготовить корабль к взрыву. Куда я дену команду? Я должен буду уйти вместе с экипажем на берег воевать, а у меня уже все винтовки забрали. Нам, говорят, шлют сапоги союзники. Нам винтовки нужны!» Нарком тяжело вздохнул: «Без сапог тоже воевать нельзя. Вот враг налегке пришел, думал за месяц справиться, поглядим, какой он будет зимой. Потерпи. Считай, что не придется тебе сходить с корабля. А стрелковое оружие сейчас морской пехоте вот как необходимо», — и провел ребром ладони по горлу.

Маршал В. И. Чуйков так писал о моряках Волжской военной флотилии, об их роли под Сталинградом: «...если бы их не было, возможно, 62-я армия погибла бы без боеприпасов и без продовольствия и не выполнила бы своей задачи». Но флотилия не только держала переправы, живой мост между левым и правым берегами, она и во время Сталинградской битвы и после нее сохраняла нашу главную нефтяную коммуникацию, питающую бакинской нефтью фронты и флоты. После катастрофы под Сталинградом фашисты, решив парализовать волжскую коммуникацию, сформировали минно-заградительную авиаэскадру из хейнкелей и юнкерсов. Днем их самолеты фиксировали движение судов вверх по реке, ночью массированно ставили магнитные и акустические мины. Рвались на минах баржи, пылала залитая нефтью река, возникали пробки, скопления судов с горючим в низовьях Волги. Ставка приказала Кузнецову ликвидировать опасность в преддверии решающего удара по врагу на Орловско-Курском направлении.

«Три наркома, Н. Г. Кузнецов, морского флота — П. П. Ширшов и речного — 3. А. Шашков, вылетели на самолете ВМФ в Сталинград, — рассказывал мне Н. И. Шибаев, в то время начальник минно-торпедного управления. — Новым командующим Ставка назначила контр-адмирала Пантелеева... Наркомы по-фронтовому определили характер взаимодействия военных моряков, моряков гражданских и речников на этом волжском стратегическом направлении: круглосуточное наблюдение за рекой, мобилизация всех железных барж в качестве тралов против магнитных и акустических мин и буксиров — в качестве тральщиков для бригад траления, проводка караванов. Началась круглосуточная боевая работа. Нарком вскоре поручил мне проверить бдительность постов наблюдения за рекой и воздухом. Ночью на глиссере я шел от поста к посту. Мотор сильно мешал, но все же я услышал — летит самолет. Отметил: слева по борту метрах в тридцати всплеск, самое время проверить пост. Вышел на берег у большого селения. На посту старик — в сапогах с галошами, в ватнике. Волжский бакенщик, всю жизнь навешивал по ночам на фарватере фонари. Что, спрашиваю, нового на реке? А вот, говорит, самолет прошел. Куда? Показывает: пересек зеркало реки и сбросил мину. А направление? Волга-то широка. Покажу, говорит, и направление. Мы ж этим бакенщикам не смогли приборов дать, не было. Вышел он из положения. Показывает мне на большой круг, в центре луночка, по окружности вбиты колышки, ложись, говорит, адмирал, вот сюда, мы с тобой росту равного, где колышка нет, там и направление. Оказывается, радиус круга — его рост: услышав звук самолета, он ложится, ноги в луночку, лицо — на реку. Где мина упала, в том направлении и колышек выдернут, старик же, как стрелка, вращается за самолетом. И ведь все совпало точно. Доложил об этом наркому, он приказал Пантелееву: бакенщика наградить, а его выдумку — хоть и примитивную, но верную — распространить на все посты».

Появилась карта миноопасных мест на фарватере, началось успешное траление, ежедневно флотилия докладывала в ГМШ обстановку на реке. За движением нефтяных барж постоянно следила Ставка. Нарком уже собирался вернуться в Москву, когда утром начальник штаба флотилии В. В. Григорьев доложил, что на мине взорвалась канонерская лодка — старый колесный пароход. Сила взрыва полутонной немецкой мины на мелководье была колоссальной, это место было протралено десять раз, взорвалась мина на одиннадцатый раз. Она оказалась большой кратности действия. Командующий растерялся: это была первая при нем потеря. Кузнецов, заметив его состояние, сказал: «Слушайте, Пантелеев! Вы думали, что, раз вы вступили в командование, корабли сразу перестанут подрываться? Это более чем наивно. Надо быстрее создавать надежную систему траления». Нарком и его помощники уехали, когда все наладилось и поток горючего шел бесперебойно.

Руководство воюющим флотом, организация взаимодействия со всеми видами вооруженных сил были делом сложным, нелегким, особенно в первый период войны, когда по сложившимся обстоятельствам флоты были оперативно подчинены фронтам, иногда армиям. Наркому, Главному штабу приходилось через Ставку регулировать взаимоотношения, чтобы флот мог удовлетворять и потребности сухопутных сил, и столь же насущные для войны потребности действий на море, решать специфически флотские задачи, которые ставила Ставка. Главный штаб, командование флотами и флотилиями и стоявший во главе ВМФ нарком и здесь выдержали испытание. Сумел ли нарком создать «коллектив добросовестных людей»? Сумел — и на флотах, и в центре. Коллектив, объединенный не крышами зданий, не только приказами — единомыслием. Сумел сохранить стабильность, несменяемость управления. «Я же с ними со всеми работал! — сказал мне однажды Николай Герасимович, беседуя о достоинствах и слабостях соратников по войне. — И никого не отдал». Дружно, согласно работал с Иваном Васильевичем Роговым, начальником ГлавПУРа ВМФ, так же как и Кузнецов, членом ЦК партии, человеком суровым, храбрым, неутомимым, кристально честным и беспощадным к любому нарушению долга и морали.

Не хочу идеализировать человека, о котором пишу, да и он этого не желал. Его заслуги оценены многими наградами. Впереди долгие годы безупречной службы и упорного труда за письменным столом во имя безопасности государства. «Чтобы были сделаны выводы». К этому труду он относился щепетильно и внимательно прислушивался к мнению соратников. «В Вашем письме я нашел кроме изложения фактов и советов, на что нужно обратить внимание, довольно юмора, а иногда и «шпилек» в адрес автора, — писал он однажды. — Но все это считаю оправданным. Обычное хвалебное письмо (которому я знаю цену) мне пользы не приносит, а суровая, хотя и неприятная, критика позволит улучшить книгу. Сегодня же собираюсь работать над нанесенными мне побоями. Но болезнь излечима»... Но на своем стоял. «О роли наркомата, — писал он в другом письме, — тебе известно, что было именно так, как я пишу, а не иначе. Это особенно справедливо для первого периода войны. Мне никак нельзя уклоняться от истины и писать, что я все знал своевременно»...

Когда листаешь опубликованное Николаем Герасимовичем, удивляет, как много им написано о войне, ее уроках, опыте и вообще о флоте и людях флота, неожиданно много. Помимо четырех книг, переведенных на многие иностранные языки, он писал об участии моряков в обороне Москвы, о роли флота в борьбе за Ленинград, Ладожской флотилии на «Дороге жизни», моряках в Сталинградской битве, северных морских конвоях, принципиальных вопросах организации флотов и руководстве ими в Великую Отечественную войну; о Ялтинской и Потсдамской конференциях, в которых участвовал как главком ВМФ СССР, о завершающем этапе войны против японского милитаризма, войны, во время которой Кузнецов как член Ставки Верховного Главнокомандования был заместителем маршала Василевского и координировал с сухопутными силами на Дальнем Востоке действия Тихоокеанского флота и Амурской флотилии; о национально-революционной борьбе республиканского флота Испании; даже сложно перечислить все напечатанное им в журналах «Новая и новейшая история», «Вопросы истории», «Военно-исторический», «Международная жизнь», «Морской сборник», «Октябрь», «Нева», «Новое время», в сборниках Академии наук СССР и Воениздата. Про Николая Герасимовича никак не скажешь, что он был в отставке. Он жил с флотом и продолжал служить флоту, сумел изучить английский язык настолько, что переводил специальные статьи для ряда военных журналов, редактировал и снабдил предисловием книгу о разгроме конвоя «PQ-17», перевел книгу Джеймса Калверта «Подо льдом к полюсу», на основе первоисточников написал для академического журнала посмертно опубликованные в 1975 году размышления «Некоторые вопросы океанско-морских операций английского и американского флотов в годы второй мировой войны».

Интересы флота для него были органически связаны с интересами родной страны. В течение одного месяца 1944 года были сформированы команды моряков для отправки в Англию за кораблями, получаемыми взамен положенной нашей стране доли трофейного итальянского флота. Напутствуя эти команды, Кузнецов сказал: «Вы отправляетесь получать не дар, а то, что нами оплачено кровью. Помните это». Запомнили все, кто принял для Северного флота эсминцы, провел их через воюющую Атлантику, воевал на них на арктических коммуникациях.

Достоинство и интересы дела, которому Кузнецов служил всю жизнь, служил сознательно с того дня, когда не стало Ленина и он почувствовал на своих плечах «груз новой ответственности», он отстаивал всюду и всегда. Глубокой осенью 1945 года, уже после Потсдама, после Хиросимы, Николай Герасимович возвращался с Дальнего Востока в Москву, срочно вызванный Ставкой. В пути в самолете он набрасывал заметки к программе океанского судостроения. Линкоры — нет, «Тирпиц», которого в конечном счете прикончила авиация, больше сковывал флот Германии, чем действовал... Крейсеры, эсминцы себя оправдали. Подводные лодки перспективны, но без поддержки надводных сил и авиации им нет оперативного простора. Авианосцы!..

Так всегда. «Ни дня без строчки». Ни дня без дела. Заметки, записные книжки, машинописные листки, выписки — следы напряженной работы. Он пишет одну за другой статьи и очерки о Л. М. Галлере, И. К. Кожанове, Р. А. Муклевиче, В. М. Орлове, В. К. Блюхере, Б. М. Шапошникове, И. В. Рогове...

Он настойчиво следовал принципам, которые приходят не из колыбели, а с годами самовоспитания, тем лучшим качествам и чертам характера, которые присущи человеческой натуре, но могут быть либо заглушены привходящими обстоятельствами, либо развиты, выращены и собственной волей, и средой.

Недавно я прочел высказывание старого каталонца, одного из крупнейших художников мировой культуры XX века Дона Пабло Казальса, «первой виолончели мира», как его называли, страстного борца против Франке, против фашизма: «В основе каждого из нас заложены порядочность и доброта. Если мы прислушаемся к себе и будем действовать в соответствии с ними — мы дадим жизни, миру то, в чем они нуждаются больше всего. Это не так сложно, хотя и требует известной храбрости. Человек должен прислушиваться к своей доброте и действовать в соответствии с ней. Достанет ли у нас мужества оставаться самими собой? Вот в этом суть».

Три сына — Виктор, Николай, Владимир — в разные периоды его жизни учились в Нахимовском и в высших военно-морских училищах. Его надежда — вырастить честных, образованных, верных Родине сыновей, конечно же моряков. Но, не насилуя склонностей, — это сквозит в каждом из писем сыновьям. Без нажима, нотаций, мужской разговор в духе климата семьи, чурающейся избранности, протежирования. «Мама, — твердил Вере Николаевне младший из сыновей на крутом повороте их жизни, — не надо, чтобы отец о чем-либо просил». Отец и не просил, хотя могли это счесть гордыней. В училище однажды приехал главком, Адмирал флота Советского Союза — вахта не прозевала, возникли положенные по инструкции движения; он все отменил, сказал, что приехал к сыну отец и нет оснований для уставных церемоний, для встреч с родителями существует отведенная на то комната. Он и сыновей воспитал в убеждении, что родство не облегчает, а обязывает. Шло сокращение Вооруженных Сил. Николай писал отцу, что хочет перейти в гражданский институт. Досадно. Но помимо склонности сына к науке неотразим аргумент: «Пойми, меня наверняка оставят ради тебя, а другого, который очень хочет остаться, отчислят, и это будет несправедливо»...

Справедливость, как и порядочность, — не старание, а заповедь жизни, натура. «На редкость порядочный человек», — сказал в декабре 1974 года при прощании с Николаем Герасимовичем В. К. Коккинаки, дважды Герой Советского Союза, известный поколениям советских людей летчик-испытатель. «Верный слову» — это одна из характеристик, высказанных Ю. А. Пантелеевым. Он вспомнил, как при сложнейших обстоятельствах войны, возглавляя вывод ледоколов из Арктики через зону активного действия фашистских подводных лодок, он, Пантелеев, не отвечал на вызовы и наркома, и комфлота, молчал до прихода в Архангельск, был срочно затребован к телефону правительственной связи, выслушал гневный упрек, напомнил наркому про его устное разрешение не выходить в эфир, блюсти радиомолчание, устное, а не письменное — нарком смолк, вспомнил и внятно подтвердил: «Вы действовали правильно».

Таких отзывов много — разных лет, от разных людей, никогда ему не безразличных, будь то маршал, академик, артист, режиссер или рядовой матрос, лично знакомый и незнакомый.

Александр Михайлович Василевский, Маршал Советского Союза после кончины Н. Г. Кузнецова писал семье покойного, что он хранит постоянную память «о редкостном человеке, талантливейшем военачальнике и любимом друге Николае Герасимовиче, отдавшем все, что он мог за свою жизнь, делу укрепления, развития и победы наших славных Вооруженных Сил».

Далеко вперед ушел наш современный океанский флот: иные люди, иная техника, иное оружие, другой отсчет времени. Но была и осталась основа основ его жизни — единая для всех Вооруженных Сил — постоянная высокая боеготовность. От поколения к поколению, на каком бы уровне ни был флот, его пронизывает неразрывная революционная связь — от Октября до наших дней.

В Котласе есть улица имени Н. Г. Кузнецова. Будет, наверняка будет в морях плавать и корабль с его именем на борту.

Содержание