Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Лидер


Это необъяснимо,
Только я твердо знаю:
Жизнь пролетает мимо,
Если я не летаю!

Н. Водостаев

Александр Игнатьевич Молодчий до недавнего времени жил в Чернигове.

Он генерал-лейтенант авиации, дважды Герой Советского Союза.

В 2000-м ему исполнилось восемьдесят. Собрались друзья из самых разных городов когда-то единой страны. Но вскоре мы опять прилетели — попрощаться с ним...

Сейчас из тех, кто помоложе, помнят его не все — такая уж у нас историческая память. А в годы Великой Отечественной войны, в недавние послевоенные десятилетия его имя знала вся страна — он был одним из самых знаменитых боевых летчиков!

Это сколько ему было в том, 41-м, когда разразилась война? По нынешним понятиям — чуть ли не маменькино дите. А он к тому времени был уже крепким мужиком, командиром звена дальних бомбардировщиков — в полном объеме владел боевым применением ДБ-3, освоил технику пилотирования вслепую и умел летать ночью! И не только сам, а и как инструктор.

Правда, война для Александра Молодчего началась странно: в первый день военной напасти, вместо того чтоб подниматься в бой, полк, раздав свои самолеты по другим частям, отправился... на переучивание. На заводском аэродроме в Воронеже скопились десятки новеньких, но еще не доведенных до ума дальних бомбардировщиков Ер-2. Их предстояло как можно скорее освоить и по готовности — на фронт. Эти машины во многом — в скорости, [297] в дальности, в грузоподъемности — превосходили ДБ-3, но были еще изрядно недоиспытаны, и всякого рода технической «сырости» хранили в себе немало. Даже подходящих моторов для них не нашлось, а смонтированные М-105 были слишком слабы для такой тяжелой машины.

И вот первая боевая задача — нанести удар по Берлину. Директиву Сталин подписал 9 августа, и к исходу того же дня полк поднялся для перелета на оперативный аэродром Пушкин, под Ленинград.

Третью эскадрилью вел он, Молодчий, — самый молодой летчик, а те, что были постарше — и возрастом, и летным стажем, — держались за ним плотно, чувствуя и уважая в своем лидере и летное умение, и командирскую волю.

Под вечер, десятого, «Ермолаевы» начали взлет на задание. Залитые по пробки бензином, с полными люками бомб — взлет удавался не всем. Машины не то что отрывали — буквально отдирали с последней кромки взлетной полосы. Потом они проседали и, случалось, снова ударялись колесами о землю, подпрыгивали, зависали в воздухе и, пошатываясь с крыла на крыло, уходили в полет. Но кто-то уже горел за аэродромом, кому-то «крупно повезло» — лежал в обломках.

Молодчий понимал, как труден и опасен будет отрыв. Но больше всего боялся отбоя — вдруг прекратят выпуск и встреча с Берлином не состоится?

Нет, бог милостлив — белый флажок ложится вдоль полосы и снимаются все сомнения. Полный газ, ноги с тормозов, и машина пошла на разбег. Он тоже подорвал ее, но она просела. Шасси, попав в дренажную канаву, там и остались, а самолет прополз на брюхе и остановился.

К Молодчему подкатил командующий ВВС генерал Жигарев, похвалил молодого пилота: [298]

— Молодец, лейтенант, вовремя убрал шасси!

Взлет остальных самолетов был прекращен, а те немногие, кто сумел взлететь, к целям пробились не все — Берлин отбомбили всего шесть экипажей. Когда-то теперь он будет?

Но было не до Берлина. Обстановка на фронтах жуткая. Господство в воздухе прочно удерживали немцы.

Молодчий получил новый Ер-2 и начал с дневных боевых полетов — более простых по условиям навигации и поиску цели, чем ночные, но несопоставимо опасных. Объекты ударов, в общем-то, не дальние — в получасе, ну от силы в двух часах лета от линии фронта: переправы, железнодорожные узлы, мосты, аэродромы... Они стояли как крепости, ощетинившись огнем зенитной артиллерии, а воздух кишел истребителями. На такие цели полагалось бы выходить крупными группами, на больших высотах, под плотным эскортом истребителей. Но куда там! Дальние бомбардировщики прорывались к целям мелкими группами, а то и одиночными самолетами без какого-либо прикрытия и боевого обеспечения.

Очередная задача — разведка и удар по скоплениям немецких войск под Новгородом — досталась Александру Молодчему вроде бы с некоторым «удобством»: на всем пути лежала предосенняя облачность, обещавшая спокойный выход на цель. Да так и случилось. Экипаж, маскируясь в ней, прошел в назначенный район вполне благополучно. Но чтоб провести разведку и нанести удар, пришлось выползать из облаков под их нижнюю кромку. И тут началось. Самолет будто погрузился в «геенну огненную»: и фюзеляж, и крылья на глазах экипажа густо усеивались пробоинами. В свою очередь, воздушные стрелки лупили из бортового оружия по вражьим огневым точкам, [299] но что их огонь по сравнению с тем, что хлестал с земли?

Молодчий задачу выполнил — и ценнейшие сведения добыл, и крепкий удар с двух заходов нанес по чувствительным местам противника. Но домой шел — снова нырнув в облака, еле удерживая в руках этот, отчаянно чихающий правым мотором, насквозь продырявленный летательный аппарат. Садился на пробитые камеры, чудом не поставив самолет на нос. На земле все ахнули: живого места не было на машине, из баков тек бензин, левый киль с рулем поворота был срезан начисто.

Как же ее ремонтировать, сердешную? Это ж заводская работа! Несколько суток бились над нею бессонные техники, пока привели корабль в летное состояние.

В те дни на прикол для ремонта стало еще несколько машин, а три экипажа не вернулись с боевого задания вообще. Никогда.

Дальше цели пошли крупные — Брянск, Смоленск, Орша, Витебск... Названия русских городов звучали как боевые символы. У каждого свой нрав, и Молодчий на этот счет не заблуждался. Только грани суток чередовались — то днем, то ночью. Ну зачем днем, когда идут такие потери? Ночью — подсветил себе светящимися бомбами и прицеливайся спокойно. Относительно, конечно. Но время удара диктовалось оперативной необходимостью, а такие понятия, как живучесть или там безопасность, решающей роли в том, сорок первом году не играли.

Вот очередная задача — разбомбить железнодорожный узел Унеча. И выпала она Молодчему на ясный солнечный день.

Лететь в одиночку — безумие. Собрали кое-как звено. Но один самолет из-за неисправности остался [300] на земле, второй возвратился вскоре после взлета — задымил мотор.

И идет на бой с врагом лейтенант Александр Молодчий один-одинешенек в бескрайнем ясном небе, всем напоказ.

За линией фронта его торопливо обстреляли, но не попали. А на подходе к цели взяли в клещи «мессершмитты-109» и, явно бравируя своим превосходством над одиноким скитальцем, пытались жестами рук и маневром принудить его к посадке, но доигрались — не заметили, как бомбардировщик постепенно приблизился к Унече, подвернул к точке прицеливания и, пока истребители, опомнившись, стали занимать огневую позицию, выложил бомбы по скоплению железнодорожных составов. Тут уж, освободившись от груза и почуяв свободу, Молодчий выжал из машины все, что мог. С запредельным креном, убрав газ, он буквально провалился вниз, вывел у самой земли и на бреющем, огибая лесные кроны и пригорки, ушел от потерявших его «мессершмиттов». От такого маневра у штурмана и стрелков-радистов появились синяки и ушибы, но зато все были целы.

Полк таял на глазах. Количество экипажей кое-как поддерживалось за счет остатков тех полков, что уже утратили свою боеспособность и были расформированы, а самолетов становилось все меньше и меньше.

Молодчий пока держался, но и он однажды — это было в октябре — не дотянул до своего аэродрома.

После ряда ночных рейдов он снова получил дневную задачу и, как всегда, аккуратно справился с нею, но над целью попал под мощный зенитный огонь и изрядно нахватал осколков, а при отходе был схвачен истребителями и те повредили ему левый мотор. В той драке стрелки все же сбили одного «мессера», и трудно сказать, чем бы дело кончилось, но тут подоспела наша территория, и остальные повернули [301] обратно: как и все истребители, немецкие не любили драться за линией фронта.

Второй мотор тянул на полной мощности, но не выдержал — заклинился и загорелся. Молодчий, выбросив экипаж, умудрился приткнуться на фюзеляж у берега подвернувшейся речки и успел отползти от уже горевшей машины: он потерял сознание — удар при приземлении был крепок, — но вскоре очнулся.

Экипаж был цел, и это было самым главным.

Да, не всем и не всегда удавалось вернуться из боевого полета на свой аэродром. И Молодчий не был исключением. Но не было случая, чтобы он не пробился к цели и не нанес ей поражения.

Уже в то время он был одним из самых храбрых и умелых фронтовых летчиков: воевал с каким-то увлекающим азартом и в боевых делах среди летного состава стал признанным лидером.

В том же октябре лейтенант Александр Молодчий был награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза. В 21 год! Случай уникальный для Дальней авиации. Впрочем, опыт и профессиональное мастерство — это ведь категории качественные, а не количественные.

Ну а полк на пороге осени совсем поредел. Осталось всего три самолета, из которых только один можно было «привести в чувство»! Пришлось отправляться в заволжскую даль — снова формироваться и переучиваться, на этот раз осваивать Ил-4.

Опытные летчики, летавшие в прошлом на ДБ-3 (в том числе и Молодчий), овладели машиной быстро и помогли в том трудном деле новичкам, главным образом пришельцам из Аэрофлота.

На исходе учебы командир полка, прихватив свой штаб, во главе первой эскадрильи улетел на фронт, приказав остальным перелетать завтра. Но ни на другой день, ни на третий группу не выпускали: где-то [302] на пути будто бы лежала сложная погода, а то, что экипажи умеют летать в облаках и ночью, — тыловой диспетчерской службе было ни к чему.

Через неделю Молодчий во главе группы из 6 экипажей затеял тайный побег — потребовал от местного начальства организовать тренировочные полеты.

— Тренировочные? Это пожалуйста.

И когда заговорщики поднялись в воздух, собрал всех в строй и повел на запад.

С земли трещали морзянки — требовали немедленного возвращения, а Куйбышев, где сидел главный центр управления полетами, грозя расправой, приказал поднять истребителей. Это серьезно: те могли и не разобраться — свои летят или немцы.

Пришлось рассредоточиваться и уходить в облака.

На земле Молодчего ждали и еще «тепленького» доставили в штаб. Взбучка была бурной, но обошлось. Под конец командир полка улыбнулся.

В общем, к декабрю полк с комплектом боевых машин вернулся под Москву, на базовый аэродром.

Уже шла Московская битва, и Молодчий не пропускал ни одного боевого вылета — носился над подмосковными полями и дорогами, ведя штурмовые действия по скоплениям войск и техники, наносил удары то по укрепрайонам, то по мостам и аэродромам.

Как и прежде, Дальнебомбардировочную авиацию рвали на части — командующие войсками фронтов требовали применения дальних бомбардировщиков именно в светлое время суток, с малых высот, назначая множество целей для мелких групп и одиночных самолетов. И отбиться от таких решений авиационным командирам не удавалось. А о прикрытии и речи не шло — истребители тоже занимались штурмовкой. Зато немецкие «эксперты» нападали на наши самолеты даже в темноте. [303]

Один из них подкараулил в февральскую тьму самолет Молодчего. Вроде и атака была скоротечной, а дыр, гад, наделал немало. Тот «мессер» затеял было и второй заход, да подставился, и стрелки свой шанс не упустили — срезали его.

Но радости было мало — потек бензин, а до линии фронта еще полчаса. На резервной группе баков Молодчий к своим все же дотянул и, пока не заглохли моторы, перешел на снижение, еще не зная, где сядет. Экипажу дал команду покинуть самолет, но те уговорили командира оставить их на своих местах. Раз командир остается в машине, значит, и с ними все будет в порядке — верили ему абсолютно.

Лесная белая поляна была так мала, что посадка на ней представлялась просто немыслимой, но ничего лучшего вблизи не предвиделось. Как уж там Молодчий манипулировал закрылками и газом — объяснить невозможно, но он сел и машину сумел сохранить.

Когда через неделю экипаж появился на аэродроме, полк встретил его бурно, но от командира за такую рискованную посадку, как и за ту предыдущую, досталось крепко: «Почему в безнадежной и гибельной ситуации Молодчий отказывается от применения парашюта? Побаивается, что ли?» Да нет, не раз прыгал до войны, напрыгается и после ее окончания, будучи уже командиром полка, но в боевой обстановке он хотел, чтобы его фронтовой экипаж был твердо уверен, что их командир без крайних обстоятельств машину не покинет и никого из них под смертельную опасность никогда не подставит.

Конечно, командирское внушение штука запоминающаяся, но нечто подобное той зимней внеаэродромной посадке, в том же исполнении, произошло почти год спустя, в черную весеннюю ночь, когда, снова не выбросив экипаж, Молодчий сел с остановившимися [304] моторами на «что бог послал» и только утром разглядел — да это ж... деревенский огород!

В общем — Молодчий был верен себе.

Уже шел март 1942 года. К тому времени потери дальнебомбардировочной авиации вышли на грань катастрофы: из более чем тысячи боевых самолетов и экипажей в строю оставалась едва ли одна треть, половина которой уже не могла подняться в воздух. При такой децентрализации управления иного исхода быть не могло. Назревали перемены. Вскоре ДБА была преобразована в авиацию Дальнего действия и подчинена непосредственно Ставке Верховного Главнокомандования. Командующим АДД был назначен генерал Голованов (в ближайшем будущем — Главный маршал авиации). С той поры в принципах применения дальних бомбардировщиков стало многое видоизменяться: боевые действия приобрели характер в основном ночных сосредоточенных и массированных ударов по наиболее важным объектам противника, увеличилась их глубина, возникли новые боевые порядки.

Нельзя было не заметить, как резко сократились потери боевого состава и значительно повысилась эффективность выполнения оперативных задач Ставки.

Молодчий воспринял суть этих перемен как дело давно ожидаемое (особенно по части перевода боевых действий на ночное время) и по-прежнему никому не уступал лидерство по количеству успешно выполненных боевых заданий.

Но дело не в счете. Куда важнее был другой критерий — мера нанесенного врагу урона, в чем огромная роль, конечно же, принадлежала великолепному штурману Сергею Куликову. Умница, скромняга, человек благородной храбрости, он водил машину по ниточке, бомбы свои укладывал в цель аккуратно и [305] всегда уходил от объекта удара с видимым результатом своего бомбардирского искусства.

Куликов был заметно старше Молодчего, да и званием повыше, но с первого дня их боевого знакомства понял — командир достался ему как в награду. Не чаял души в своем «дорогом Сереге», и Молодчий — берег его и гордился им безмерно.

К слову, прекрасны были и стрелки-радисты Панфилов и Васильев: пять сбитых «мессершмиттов» — это редкий счет для бомбардировщика, на зависть многим истребителям.

Вот такой это был экипаж — слаженный, инициативный.

Однажды Молодчий вызвался разбомбить мост, через который шли немецкие эшелоны в сторону Ленинграда, к базе снабжения. И мост, и рядом лежащую станцию уже не раз подвергали бомбежке, но немцы их быстро восстанавливали, и все начиналось сначала. И вот теперь Молодчий с Куликовым решили разделаться с мостом в одиночку.

— Да вас же моментально слижут, — парировал их энтузиазм командир полка. — И близко к мосту не подпустят... Представляете, какая там оборона?

— Представляю, — отвечал Молодчий, — но я знаю, как разрушить мост.

И настоял на своем.

В мрачную ночь, с нависшими над землей облаками и моросящим дождем, Молодчий взял курс на цель, а когда чуть рассвело, он шел уже на предельно малой высоте над самой нитью железной дороги прямо на мост. Ничтожная видимость и быстро перемещающаяся цель затрудняли немецким пушкарям ведение прицельного огня, но огневую кутерьму они устроили знатную. Куликов глаз не сводил с линии пути, а когда появился мост — растянул плотную серию по полотну между фермами. В ту же минуту, [306] с уходом последней бомбы, Молодчий вошел в облака и был таков.

Это были специальные бомбы с мощными крючьями для ухвата за мостовые переплеты и с замедлением взрыва на 27 секунд. Когда теперь узнаешь о результате удара? Но агентурная информация не задержалась: левая ферма упала в воду, мост надолго вышел из строя. Несколько пробоин в фюзеляже не в счет.

Но к лету 42-го года такие цели стали уже редкостью — преобладали более ближние — опорные пункты, переправы, плацдармы и нечто им подобное. В ночь вылетали по два, а то и три раза с полной боевой выкладкой.

На предполетной подготовке к очередному вылету Молодчий неожиданно сказал:

— Нужно увеличить максимальную бомбовую нагрузку еще на полтонны, — сказал утвердительно как о деле решенном.

— Куда ж ее увеличивать, — закипятились оппоненты, — если она и так превзошла нормальный вес в два раза? Да самолет и не взлетит!

Но Молодчий в успехе своего замысла не сомневался и в очередной боевой вылет пошел с сумасшедшим весом. За ним спустя время пошли и другие. Не все, правда.

Однако ж не каждое новшество дается даром: от новой пятисотки центровка самолета поехала назад, и хвост на взлете стал подниматься медленно, с большими усилиями на штурвале. Это изрядно удлиняло разбег, и Молодчий, поразмыслив, придумал какую-то механику для облегчения подъема хвоста, но не решился ее внедрять — нужна была поддержка главного конструктора. Приехал С. В. Ильюшин. Посмотрел на все это вольнодумство и молча уехал — мол, делайте, что хотите. Он вообще неодобрительно относился [307] к супертяжелой бомбовой нагрузке, а тут еще какие-то приспособления. Но Молодчий и без него решил занимавшую его проблему. Супервес вошел в норму.

И вдруг среди горячки боевых полетов — командировка.

— Отправляйся на завод, — было сказано, — там тебя ждут. Проведешь испытания бензосистемы с подвесными баками.

«К чему они, баки? — недоумевал Молодчий. — Радиуса полета и так хватает на все наши цели».

Однако испытания провел успешно и через неделю первый экземпляр доработанной машины пригнал в полк. Принялись и за другие самолеты — прямо в строю. Доработки оказались несложными, и уже в июле, в разгар Сталинградской оборонительной операции, командующий АДД направил более двухсот отборных экипажей на бомбардировку военных объектов Восточной Пруссии — Данцига, Кенигсберга...

Что там противовоздушная оборона этих городов! Грозовые фронты, стоявшие поперек дороги к ним, вот это «оборона»! Не все смогли проникнуть к целям, а немало было и тех, кто в грозах увяз навечно.

Но экипаж Молодчего бомбил и Данциг, и Кенигсберг. А когда в августе, сквозь жуткий разгул стихии и зенитный кошмар, пробился вместе с немногими другими к центру Берлина — душа его запела. Видно, эта цель была для него самой заветной и от избытка чувств, несмотря на строгий режим радиомолчания и ничтожный шанс выбраться отсюда живым, — отклепал под своим индексом:

«Москва. Кремль. Товарищу Сталину. Находимся над Берлином. Задание выполнили». [308]

Получение радиограммы земля подтвердила, но дошла ли она до адресата?

И вдруг прямым текстом — на борт:

«Все понятно. Благодарим. Желаем благополучного возвращения».

Сомнений не было: это был Он, сам «Адресат»!

В те же дни, купаясь в волнах карпатских циклонов, Молодчий бомбил и Будапешт, и Бухарест.

И снова Сталинград: войска, аэродромы, железнодорожные узлы... По два вылета в ночь — то с базового аэродрома, то с прифронтовых.

На самом исходе сорок второго года капитан Александр Молодчий получил вторую Звезду Героя Советского Союза.

Он одним из первых в АДД стал Героем, и первым дважды! В двадцать два года!

Такой успех не каждому по волевой устойчивости, но Александр не колебнулся — спокойно воевал до конца войны и большую часть из своих 311 боевых вылетов произвел уже после награждения второй Золотой Звездой.

Правда, командование забеспокоилось — решило все же «подстраховать» судьбу дважды Героя и ближе к осени предложило Молодчему учебу в академии, но он решительно отверг такую перспективу — командир эскадрильи, в составе которой 6 (!) Героев Советского Союза (в том числе и штурман эскадрильи Сергей Куликов) — ну как он бросит в разгар войны своих ребят на поле боя?!

И все же его легонько «подтормаживали» — то отпуск небольшой дали с родителями повидаться, то стали отвлекать на какие-то малозначительные полеты... В середине 1944 года (это уже после битвы на Курской дуге и воздушной операции по выводу из войны Финляндии) командир дивизии, не спрашивая согласия, назначил Молодчего инспектором дивизии [309] по технике пилотирования. Ему хоть и не удалось отбиться от этой получиновничьей должности, но он все же настоял, чтоб за ним был закреплен и экипаж, и самолет. На нем инспектор и летал, не столько по инспекторским обязанностям, сколько... на боевые задания.

Не лежала душа у него к новой службе. Потом привык — научился обрабатывать документы, графики. Позже стал инспектором корпуса. Забот прибавилось, но от боевых полетов не отошел — участвовал и в Кенигсбергской, и в Берлинской воздушных операциях.

А закончилась война — назначили командиром полка. Тут бы и в академию, но ему дали дивизию.

Еще долго пришлось долетывать самолеты военного времени, пока не пришли им на смену четырехмоторные дальние бомбардировщики Ту-4. За ними последовал бурный приход тяжелых реактивных самолетов. Появилась и атомная бомба. И все это в спрессованное время. Напряжение летной жизни в те годы было невероятным.

Но вот Андрей Николаевич Туполев выкатил новый корабль — межконтинентальный стратегический бомбардировщик Ту-95. Это аж до Америки и обратно!

Государственное руководство приняло решение сформировать авиадивизию. Стал вопрос и о ее командире. Случай тут особый — выдвижением не обойтись, если по штату даже командиры полков — генералы. Среди множества прекрасных и опытных командиров дивизий предпочли Александра Молодчего — умелого и инициативного, самого молодого и талантливого генерала.

Ему одновременно пришлось и огромный, сверхклассный аэродром доводить до ума, и принимать первые корабли — носители ядерного оружия. [310]

Полеты вокруг аэродрома и на коротких маршрутах длились недолго. Вскоре, сколотив вокруг себя группу наиболее крепких экипажей, комдив повел их к Северному полюсу, за полюс, в Атлантику, где лежали ближайшие пути к вероятному противнику. Потом подросли и другие экипажи.

Дивизия наливалась крепкой боевой силой, формировала новые эскадрильи и полки, стала на боевое дежурство.

Но вот пришло время и высоким наукам.

В 1959 году, после окончания Академии Генерального штаба, Александр Игнатьевич Молодчий был назначен командиром Дальневосточного корпуса Дальней авиации. Корпус крупный, рассредоточенный на пол-России: две дивизии стратегических бомбардировщиков, одна дивизия дальних и несколько отдельных полков.

На огромных оперативных просторах есть где развернуться. Молодчий тренирует свои полки на океанских и заполярных маршрутах, на незнакомых полигонах, отрабатывает дозаправку топливом в полете. Да и сам, меняя типы машин, вдруг устремляется во главе боевых групп то к дальним рубежам Тихого океана, то к северным широтам, а на завершении тех рейдов нередко садится на береговых или островных тундровых аэродромах — Чекуровка, м. Шмидта, о. Врангеля...

Крепкий корпус был у Молодчего — собранный, слетанный — ни погода, ни время суток ему не помеха.

Комкор неукротим, работает много — ищет новые пути повышения боеготовности. Он инициативен и настойчив, но не во всех своих начинаниях находит поддержку у нового командующего Дальней авиацией. В споре с ним постепенно возникает острейший конфликт, в котором, как показало время, [311] прав оказался Молодчий. И трудно сказать, чем еще он мог завершиться, если бы не вмешалось случайное обстоятельство — Молодчий приболел, прихватило сердце. Отлежался бы — и дело с концом. Но командующий этот случай не упустил — направил на Восток целую бригаду врачей со строгим предписанием — списать «мятежника». И те не ослушались.

Это была катастрофа. Ему ничего другого не предложили, а он не стал просить, хотя в дебрях авиационных структур была масса нелетных должностей, на которых опытнейший авиационный командир мог еще многие годы успешно работать с огромной пользой для дела. Да и корпусом, не летая, мог еще немалое время командовать — от этого его полки и дивизии в боевой выучке никак не просели бы.

Но Агальцов был тверд. Комиссар Военно-воздушных сил в знаменитые 30-е годы, человек сталинской закалки — в таких делах, а то и покруче имел немалый опыт.

Молодчий был застигнут врасплох. Опереться было не на кого. Да он и не искал опоры — замкнулся мгновенно и наглухо: оборвал всякие общения с друзьями, со знакомыми, с теми, с кем еще вчера летал, встречался, виделся. И не отвечал на их порывы приблизиться к нему.

Единственная попытка закрепиться в военной авиации, предпринятая во время итоговой беседы с Главнокомандующим ВВС К. А. Вершининым, к которому был вызван, ни к чему ни привела.

Еще бы! С той поры, когда Агальцов, будучи еще генерал-инспектором ВВС, оградил однажды Вершинина от неминуемой сталинской расправы над ним — Константин Андреевич никогда и ни в чем не перечил своему спасителю. Резко осудил Молодчего и Военный совет ВВС. [312]

И все же последняя черта, за которой было закреплено право окончательного решения, лежала не здесь. Комкор — это номенклатура Центрального Комитета партии. Да и министр обороны не сказал своего главного слова.

В критическую минуту к нему, Маршалу Советского Союза Р. Я. Малиновскому, обратились два первых секретаря обкомов партии и первый секретарь Центрального Комитета Компартии Украины Петр Ефимович Шелест с просьбой оставить Молодчего в армии. Они хорошо знали и глубоко уважали Александра Игнатьевича и потому просили определить его если не на какую-нибудь административную должность, то хотя бы направить его на преподавательскую работу в высшее военное учебное заведение.

Но Малиновский решительно ответил — «нет!»

ЦК многозначительно отмолчался.

Тут не личный конфликт с Агальцовым сыграл свою решающую роль в судьбе Молодчего. Коробили министра письма, летевшие к нему через головы непосредственных начальников. Письма с требованиями решительных изменений всей организационной структуры боевой авиации. Письма резкие, разносные, во многом субъективные, переходившие дозволенные грани военной этики.

Молодчий был не прав, но именно этого он осознавать не хотел.

Как жить в новой среде обитания, вне авиации, Молодчий совершенно не представлял.

Подавленный и ошеломленный, он попросил у нового командира корпуса транспортный самолет и в туманное утро, никого не посвятив в свои намерения, без прощаний и проводов, вместе со своим компактным семейством улетел в Луганск. Там была его родина, там он учился в школе военных летчиков, там, в центре города, стоял его бюст — дважды Героя. [313]

Внезапный и тайный отлет этого видного и наиболее популярного в городе человека вконец ошеломил и Амурский обком партии, где он был членом пленума, и облисполком, где все знали его как активного депутата.

Его обида была так глубока, что он уже не замечал, как невольно обескураживал, вгонял в недоумение и изрядно задевал самолюбие даже самых близких ему людей.

Не проще складывалась моральная атмосфера вокруг Молодчего в Луганске. Молодой, статный генерал, слава страны, оказавшийся на обочине жизни, вызвал в городе праздное любопытство и досужие пересуды. Забытые и случайные знакомые вдруг вообразили себя старыми друзьями — похлопывали по плечу — то ободряли, то сочувствовали — и навязывали свое участие в его судьбе. Народец все неинтересный, застоявшийся — липкий, хохотливый, — чаще всего искавший сближения в разного рода застольях.

Да и обком отнесся к явлению знаменитого земляка несколько покровительственно, не сказать бы — высокомерно: поучал, «подсказывал», предостерегал... Будто какую-то печать ущербности нес на себе «блудный сын», вернувшийся к своему жилищу.

Это раздражало Александра Игнатьевича. Окружающая среда все больше становилась для него чуждой, угнетающей.

А те немногие, но близкие ему по духу и по образу жизни люди из авиационного сословия, с кем он летал и работал в годы войны и в первые послевоенные, осели в Чернигове и настойчиво звали его к себе. Там когда-то был штаб корпуса Дальней авиации, в котором некоторое время работал и он, летный инспектор, и этот город — тихий, уютный, живописный [314] — оставил в его памяти самые добрые воспоминания.

Не долго раздумывая, никому не сказав ни слова, Молодчий вдруг тихо и незаметно из Луганска исчез.

Ну а мы потеряли его еще раньше, и теперь, после ухода Агальцова, наши фронтовики-гвардейцы, коих еще немало сохранилось в управлении и штабе Дальней авиации, бросились на поиски Молодчего, чтоб «вытащить» его на связь и приблизить к себе.

Делаем первый ход — выходим на секретаря Луганского горкома.

— Мне стыдно, но я не знаю где он. В Луганске, говорят, его нет, — с огорчением сообщает глава города.

Вот это номер!

Вскоре доходят слухи — он в Чернигове.

Посылаю «разведгруппу». Но Молодчий, узнав о «лазутчиках», исчезает из города. И только спустя некоторое время, почувствовав, что в Дальней авиации — в его родном и любимом доме, «беглеца» не забыли, а его боевые сверстники и соратники, как прежде, верны старой дружбе — оттаял, пошел на сближение.

К появлению в Чернигове необычного жителя местные власти отнеслись спокойно. Помогли «в установленном порядке» устроиться с жильем, предложили работу.

Молодчий был без претензий — старался жить незаметно, почти замкнуто, нигде себя не проявляя. Избранный им «тихий ход» считал для себя в сложившейся обстановке наиболее комфортным. Но и на «тихом ходу» иногда случаются встряски.

Однажды на каком-то очередном собрании, неосторожно оставив свой пиджак без присмотра, Молодчий вдруг не обнаружил на нем... обеих Золотых Звезд. [315]

Подлый и злой, конечно, выпад, и все же это был далеко не безысходный случай, особенно если учесть, что хорошо надраенные латунные звезды, которыми уже давно обзавелись почти все Герои Советского Союза, блестят на торжественных раутах не хуже золотых.

Но Молодчий был потрясен, переживал это происшествие как целую драму, едва не стоившую ему потери здоровья.

Человек волевой, с крепким характером, он в прежней, летной и командирской жизни был несокрушим и устойчив, казалось, в любых передрягах и невзгодах. Но на этот раз, когда мирские реалии преподнесли ему новый «урок мужества», он дрогнул, оказался легко ранимым и беззащитным.

Бывает и такое.

А хваткие на сенсации газетные мушкетеры из центральных и провинциальных издательств, раззвонили увлекательную новость на всю Украину — порицали и увещевали воришек, сочувственно утешали потерпевшую знаменитость. Поднятая вокруг Молодчего информационная волна выглядела едва ли не более противно, чем сама, в сущности, банальная кража.

Правда, весь этот сюжет приключился позже, когда Александр Игнатьевич был уже в почтенном возрасте, а в его еще бодрые годы он построил, как мог, простенькую дачу в зеленом массиве за городом и там уж чувствовал себя совершенным отшельником. Те немногие приятели и знакомцы, что были с ним рядом, внешне импонировали его душевному настрою.

Иногда, по праздникам, его приглашали на торжественные церемонии, бывал он и на собраниях фронтовиков, приходил и к школьникам, если звали к себе. [316]

Но у него была своя внутренняя жизнь, мир увлечений. По крайней мере он проявлял интерес к литературе, вел какие-то записи и даже сочинял стихи. А внешне это был, так сказать, «среднестатистический отставник». Ни город ему ничего не навязывал, ни Александр Игнатьевич ничем не занимал внимание властей.

Но когда в юбилейные дни Молодчего стали слетаться в Чернигов его боевые друзья и высший комсостав управлений Дальней авиации и Военно-воздушных сил России, местное руководство, а затем и руководство всей Украины стали переосмысливать масштаб личности этого, на первый взгляд незаметного черниговского жителя. Юбилеи Молодчего превращались в целые праздники.

Запомнился эпизод: когда Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин случайно узнал о предстоящем круглом юбилее Молодчего, имя которого ему запомнилось с юности, он в назначенный день прислал юбиляру теплую поздравительную телеграмму.

Ох как переполошился и забегал украинский военный «истеблишмент», но к концу торжества все же успел «организовать» приветствие и от Кучмы — Президента Украины.

Мы не раз встречали Молодчего и в Москве, на праздниках в годовщины Дальней авиации. Был он весел, непринужден, раскован, но от тоски по небу, по штурвалу так и не освободился. Сокрушался — мог бы еще долго летать.

Да, это так. Он и в 70 был крепок как орешек и только позже, потеряв Александру Дмитриевну — с юности свою супругу, которую всю жизнь любил бережно и преданно, — немного сдал.

Но недуги не укротили его нравственную силу. [317]

Несмотря на свою географическую оторванность, он не только хорошо был сведущ в авиационных событиях, но и, как прежде, отличался строгостью в своих взглядах на явления общественной жизни и непримиримостью в суждениях о человеческих поступках.

Его и сегодня, как прежде, хорошо знают и высоко чтут в авиационной среде, в летном братстве.

А над нашей страной, над всеми океанами мира летает новенький ТУ-160 — стратегический сверхзвуковой ракетоносец «Александр Молодчий».

Список иллюстраций