Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Жизнь оружейника

В старом Петербурге

Еще накануне все газеты сообщили о том, что по улицам Петербурга пройдут войска, возвращающиеся с турецкой войны.

Утром, несмотря на хмурую осеннюю погоду, главные улицы были запружены народом: каждому хотелось увидеть героев Плевны, Карса и Эрзерума.

Коллежский регистратор Григорий Федорович Федоров, служивший помощником смотрителя в училище правоведения, услышав звуки военных оркестров, застегнул на все пуговицы не новый, но тщательно вычищенный сюртук, хорошо облегающий его плотную фигуру, расчесал перед зеркалом пушистую бороду и, взяв за руку четырехлетнего сына, крикнул в соседнюю комнату:

- Мать, мы ушли.

Через несколько минут они оказались на Литейном. Посадив на плечо сына, Григорий Федорович пробрался к краю панели.

- Вот теперь гляди, Володя, это наши победоносные войска возвращаются с войны. Турков били.

Оглушенный громом оркестров, Володя замер, изумленно всматриваясь в колонны войск.

Из-за туч неожиданно выглянуло солнце и озарило ярким светом марширующие полки. Его слепящие лучи заиграли на трубах оркестрантов, заблестели на гранях плавно колыхающихся штыков. Войска шли чеканным шагом, с развернутыми знаменами, что придавало их маршу особую торжественность. За пехотой, грохоча по булыжнику мостовой окованными колесами, двигались артиллерийские части. Красивые, сытые кони, по три пары в упряжке, везли бронзовые орудия. Сияющие на солнце стволы пушек были увиты зеленью. В гривах лошадей пестрели цветы.

За артиллерией стройными колоннами шли кавалерийские эскадроны. Потом показались на белых конях гусары. Они сидели гордо подбоченясь, словно возвращались не с полей битвы, а из ближних лагерей. Выхватив из ножен шашки и горяча коней шпорами, проезжали кирасиры. Двигались казачьи сотни. Все это пестрело в глазах мальчика, изумленного невиданным доселе зрелищем.

В последующие дни и дома и на улице только и разговоров, что о войне. Даже мальчишки из соседних домов играют в войну. Они разбились на две партии и повязали на руки белые и черные повязки. Белые - русские, черные - турки. 'Турки' засели в стареньком сарае на задворках, где мелом было выведено большими неуклюжими буквами 'Плевна'.

К сараю со всех сторон подползают 'русские', швыряют камни и кричат: 'Турки, сдавайтесь!' Но так как ответа нет, с громким 'ура' бросаются на штурм...

Разговоры о войне, игра в войну, вид марширующих по городу войск волнуют сердце мальчика. Володя начинает мечтать о битвах и восторженными глазами смотреть на военных. Но в его памяти навсегда остаются не только впечатления о красивом марше воинских частей, о детских играх в войну, а и о множестве безруких и безногих, которые, прося подаяния, бродили по улицам Петербурга. Он с жадностью слушал рассказы взрослых о жестоких сражениях на Кавказе. Особенно его поразил страшный рассказ одного солдата-инвалида об осаде Плевны и об огромных потерях русских в этом сражении. Володя хорошо запомнил суровое, обезображенное шрамом лицо солдата и его деревянную ногу.

Солдат с деревянной ногой жил рядом, в Косом переулке, и частенько выходил за ворота рассказывать ребятишкам о своих приключениях на войне.

Старшие братья, Ваня и Коля, любили послушать солдата и нередко брали с собой Володю.

Солдат не только хорошо рассказывал, но и пел ребятишкам песни, чаще всего ту, которую в то время любили распевать в народе.

В 1877 году, в день 30 августа, должны были праздноваться именины царя Александра II. Командовавший русской армией брат царя, Николай Николаевич, решил этот день ознаменовать 'грандиозной' победой и без надлежащей подготовки дал большое сражение под Плевной, где полегло много русских воинов.

Этому кровавому событию и была посвящена песня, которую пел безногий солдат. Она начиналась так:

Именинный пирог из начинки людской
Брат готовит державному брату,
А по Руси святой ходит ветер лихой
И разносит крестьянские хаты...

Песню быстро выучили все мальчишки и потом, маршируя во дворе, пели ее хором. Однако это продолжалось недолго. Некоторых мальчишек высекли за песню родители, других: выдрал городовой, а солдат исчез неизвестно куда.

Но маленькому Володе на всю жизнь запомнились правдивые, бесхитростные рассказы бедного солдата и эта суровая песня, полная гнева и слез русского народа.

Отец Володи Федорова получал мизерное жалованье, которого едва хватало, чтоб сводить концы с концами. Когда дети подросли и пошли учиться, надо было где-то прирабатывать, чтоб скопить деньги на обучение.

Обладая хорошим голосом, Григорий Федорович поступил в хор Казанского собора, где пел в вечерние часы, получая за это кое-какое вознаграждение. Он мало бывал дома, и дети его почти не видели. Их воспитанием занималась мать, совмещавшая это со множеством всяких забот по хозяйству. Анна Ивановна была неутомимой работницей и нежной, заботливой матерью. В длинные зимние вечера дети собирались за столом, над которым ярко горела пятнадцатилинейная 'молния'. Анна Ивановна обыкновенно сидела за шитьем, а Ваня, Коля и Володя рисовали или рассматривали 'Иллюстрированную хронику русско-турецкой войны'.

Война давно уже кончилась, но последствия ее еще долго продолжали волновать русских людей, особенно молодежь.

Братья Володи учились в Александровской военной гимназии. Там много говорилось о войне. Эти разговоры продолжались и дома. Просматривая 'Иллюстрированную хронику', где было много рисунков и фотографий, братья иногда засиживались до полуночи. Оторваться от рисунков и литографий не хватало сил.

...Вот генерал Скобелев на белом коне ведет в атаку русские войска на Зеленых горах... Вот гибнут в неравном бою солдаты майора Горталова, поклявшиеся не отдавать назад захваченные ими турецкие траншеи... Вот картина переправы русских войск через Дунай... Вот пленный Осман-паша отдает свою саблю русскому генералу Ганецкому...

Фотографии и рисунки говорят о беспримерной храбрости русских солдат, о разгроме в боях турецких армий: на Дунайском фронте и на Кавказе, о взятии русскими мощных крепостей Карса, Эрзерума и Плевны, которые турки считали неприступными. Эти рисунки наполняют гордостью юные сердца. Братья вслух мечтают о том, что станут такими же, как герои Плевны и Эрзерума. Но не все фотографии им одинаково понятны. Они смотрят на усатого генерала графа Игнатьева, подписывающего Сан-Стефанский мир с турками, и не знают, [6] радоваться этому или нет.

Им не было известно, что этот мир был продиктован царскому правительству англичанами, боявшимися падения Константинополя, так как русские армии двигались к нему, почти не встречая сопротивления разбитых турецких войск. Англичане ввели свой флот в Дарданеллы и угрожали России войной, если русские войска займут турецкую столицу. Вмешательство англичан свело на нет победы русских войск, одержанные ценой тяжелых жертв. Условия Сан-Стефанского мира глубоко возмутили широкие круги русского народа. Не было семьи, где бы не говорили о последствиях этой войны.

Война легла тяжелым бременем особенно на крестьян и рабочих. Росло недовольство самодержавием. В больших городах стали возникать рабочие организации. В Петербурге в 1878 году под руководством столяра Степана Халтурина и слесаря Обнорского был организован 'Северный союз русских рабочих', ставивший своей целью 'ниспровержение существующего строя'.

Но Володя и его братья ничего не знали об этом.

Днем, когда братья были в гимназии, Володя один рассматривал журналы, то и дело прибегая на кухню к Анне Ивановне, прося прочесть подписи под картинками. Кончалось тем, что мать прятала журналы, а его выпроваживала гулять...

Отцу как-то нездоровилось, и он не пошел на службу. Присев поближе к окну, Григорий Федорович развернул газету и стал читать хронику. Сейчас же к нему на колени вскарабкался младший из сыновей и, бойко водя пальчиком по газете, громко прочитал: 'Бир-же-вы-е ве-до-мо-сти'.

Отец искренне изумился:

- Ты уже знаешь все буквы?

- Да, и умею читать! - с гордостью ответил Володя.

Отец занес руку, чтоб погладить сына по русой головке... но вдруг что-то громко ухнуло, задребезжали стекла. Отец насторожился.

Через несколько минут раздался новый оглушительный взрыв.

Отец вскочил и, передав испуганного Володю матери, бросился на улицу. Через некоторое время он вернулся и на немой вопрос Анны Ивановны шепотом сообщил:

- В городе переполох... только сейчас взрывом бомбы убит Александр II...

Семья Федоровых жила замкнутой жизнью. Только после убийства первого марта Александра II Федоровы узнали о существовании тайных организаций. Но говорить об этом не смели. Отец был строг и, боясь быть заподозренным, пресекал всякие попытки политических разговоров.

'Учиться и выйти в люди!' - вот что с детских лет внушалось каждому из сыновей. Несмотря на скудный заработок, отец все силы употреблял на то, чтобы дети получили образование.

Как-то придя с улицы, Володя услышал голос матери. Она говорила отцу:

- Ванина-то тужурка ему как раз, только надо перелицевать да поштопать, а то выгорела, прохудилась кой-где, да и пятна есть...

'Обо мне говорят', - подумал Володя и вошел в комнату. Разговор о тужурке тотчас же прекратился. Володя понял: родители не хотят, чтоб он знал о трудностях, с которыми они готовят его в гимназию, и молча прошел в свой уголок.

Однажды он проснулся ночью и увидел мать, сидевшую у лампы. Осторожно, чтобы она не услышала, он приподнялся на кровати и посмотрел через стол.

'Так и есть! - мелькнуло в сознании. - Мама перелицовывает старую тужурку'.

Опершись на спинку кровати, он внимательно смотрел, как Анна Ивановна отпаривала и чистила борта, как кропотливо штопала и утюжила рукава, протертые на локтях, как заметывала старые петли...

Вначале он обрадовался тому, что наконец-то и у него будет своя тужурка и он, как и братья, пойдет учиться в гимназию. Потом мальчик нахмурился. Стало невыносимо жаль бедную, добрую мать. Еле сдерживая себя, чтобы не разрыдаться, он уткнулся в подушку, и горячие слезы потекли по его щекам...

Володя проснулся раньше обычного. Первое, что он увидел, открыв глаза, была почти новенькая тужурка, висевшая на спинке стула. Сев на кровати, он долго смотрел на нее, ласково гладил по суконным бортам, любовно трогал блестящие пуговицы. Он понимал, сколько труда и любви вложила в эту тужурку его мать...

Как бы они жили, если б ее не было?.. От этой мысли ему стало страшно, он прибежал на кухню и прижался к груди матери... [8]

Отец, отдав двух сыновей в военную гимназию, решил, что третий должен приобрести гражданскую специальность. Григорий Федорович мечтал устроить Володю в Третью классическую гимназию, так как она находилась рядом. Гимназия эта была одной из лучших в Петербурге.

Осенью 1883 года Володя Федоров вместе с отцом подошел к воротам знаменитой гимназии.

Их обогнал и быстро исчез за дверью смуглый, живой мальчик в костюме гимназиста, показавшийся Володе очень знакомым.

- Папа, кто этот гимназист? Я его знаю...

- Нет, ты его не знаешь, - улыбнулся отец, - ты видал на портретах его деда... Это внук Александра Сергеевича Пушкина.

- Пушкина? - переспросил Володя. - Ведь я знаю на память столько его стихов! - И он чуть не запрыгал от радости. - Похож, похож!.. Как Пушкин в детстве!..

Они вошли в высокий, строгий вестибюль, где их встретил поклоном старый седобородый швейцар в яркой ливрее.

- Пожалуйте раздеваться, - сказал он, указывая рукой на дверь, ведущую в раздевалку, и, обращаясь к Григорию Федоровичу, добавил: - Не извольте беспокоиться за вашего сынка, все будет хорошо.

Григорий Федорович, обняв и перекрестив сына, сказал ему на ухо:

- С богом, Володя. Не бойся, ты не один. Будь внимателен, слушайся...

Володе же стало совсем страшно. Не смея ничего сказать, он робкими шагами пошел за швейцаром...

В раздевалке Володя сдал фуражку и был отведен в класс, где уже сидело за партами до двадцати гимназистов.

Не успел мальчик осмотреться, как раздался звонок, и в класс вошел учитель в форменном мундире с блестящими пуговицами. Он ответил на приветствие новичков и строгой, парадной поступью взошел на кафедру.

- Ну-с, приступим к занятиям, - торжественным взглядом он окинул учеников и начал говорить о том, что представляет собой 'наша' гимназия, как должен вести себя гимназист, и многое другое.

Мальчики сидели затаив дыхание и с напряжением вслушивались в его напыщенную и в то же время монотонную речь. Вдруг дверь распахнулась, и учитель, увидев на пороге высокого худого старика с длинной желтеющей бородой, поспешил ему навстречу. Гимназисты встали и замерли.[9]

- Господа, - еще более торжественно заговорил учитель, - разрешите представить вам директора нашей гимназии господина Лимониуса.

Гимназисты стояли навытяжку и 'поедали' директора глазами. Бросив на новичков не столько строгий, сколько усталый взгляд, Лимониус сказал что-то невнятное и важно удалился. Учитель же снова взошел на кафедру и, взяв прежний тон, продолжал свои нравоучения.

Володя сидел и слушал, не смея поднять глаз: ему было и страшно за свою лицованную тужурку, и приятно от сознания, что он уже гимназист. Облаченный в гимназическую форму, он впервые почувствовал себя взрослым.

Когда раздался последний звонок, новички, уложив в ранцы тетради и книги, стремглав бросились в раздевалку. Володя не отличался особой бойкостью, поэтому он пошел не спеша, уступая дорогу другим и почтительно раскланиваясь с встречавшимися учителями. В раздевалке кто-то сильно толкнул его в бок; он еще не успел сообразить, что следует делать в таком случае, как получил тумака с другой стороны и, словно ошпаренный, выскочил обратно.

В раздевалке шел традиционный кулачный бой между пансионерами и 'барчуками', так пансионеры именовали всех гимназистов, не живших с ними в общежитии.

'Вот тебе и гимназия! - подумал Володя, почесывая ушибленный бок, - а еще классическая...'

В этот миг раздались громкие голоса:

- Блоха, Блоха, берегитесь!..

Суматоха мгновенно стихла, и гимназисты чинно и важно стали выходить из раздевалки.

Скоро появился и сам 'Блоха' - маленький, черненький человечек в вицмундирчике. Он быстро спрыгнул вниз по лесенке. Осмотрелся, прислушался и, семеня и подпрыгивая, направился к гимназистам.

Володя взял фуражку и, опасливо озираясь, пошел домой.

Так началась его учеба в гимназии.

С первых же занятий Володя почувствовал суровый режим гимназии. Многие преподаватели, вопреки доброй о них молве, отличались сухим, бездушным отношением к гимназистам. Дисциплина была жестокая. Слово 'учитель' произносилось со страхом. Большинство учителей были иностранцы - непроницаемые, [10] сухие люди. Даже их фамилии - Лимониус, Кесслер, Райман - были такими же холодными, чужими, неприветливыми.

Но среди преподавателей оказывались и такие, чье появление в классе ожидалось с радостью и ликованием.

Большой любовью у гимназистов пользовался преподаватель русского языка Павел Саакович Юрьев, рослый седобородый человек с открытым добродушным лицом, густым басовитым голосом. С гимназистами он обращался просто, хотя и любил прикрикнуть при случае. Объяснения его были ясны и доходчивы. Он всегда подкреплял их жизненными примерами и цитатами из произведений русских писателей.

Гимназисты, утомленные предшествующими уроками, иногда пошаливали или подсказывали друг другу. Павел Саакович, заметив это, довольно резко, хотя и добродушно, пресекал такие попытки. При этом он поднимал увесистый, обросший рыжими волосами кулак и, погрозив им, рокотал:

- Я те помогу...

Володе, как и многим другим гимназистам, он привил горячую любовь к русской литературе.

Когда в классе началось чтение 'Записок о Галльской войне' Юлия Цезаря, Володя сидел затаив дыхание. Картины боевых походов Юлия Цезаря произвели на него огромное впечатление.

Изучение греческого языка позволило Володе в подлинниках прочесть 'Одиссею' и 'Илиаду' и лучше усвоить историю древнего мира и древней литературы. Но больше всего его влекло к изучению истории русского народа и родной русской литературы.

В старших классах историю русской литературы преподавал один из лучших учителей гимназии - Юрий Николаевич Верещагин. Он горячо любил свой предмет и умел эту любовь привить гимназистам. Едва ли в классе был хоть один гимназист, который оставался бы безучастным к полным красоты и очарования лекциям Верещагина. Юрий Николаевич, тихий человек, совершенно преображался, когда в руках его была хорошая книга. Он читал художественные произведения, как артист, создавая в воображении слушателей незабываемые сцены, характеры, образы, события. Как-то он принес с собой в класс небольшую книжечку с выцветшим от времени переплетом.

- Знаете ли вы, что я вам сегодня прочитаю?

- Пушкина!

- Гоголя![11]

- Тургенева!

- Толстого!

- Нет, не угадали. Да и не угадать вам, а давайте-ка лучше послушаем.

Юрий Николаевич расправил пожелтевшие страницы, выждал, пока все успокоятся, и вполголоса, мягко и свободно начал читать... В повести рассказывалось о далеком прошлом, о героическом походе русских воинов, об их славном предводителе, о жестокой битве с врагами. Гимназисты сидели как зачарованные. Ничего подобного никто из них не слыхал. И когда чтение было закончено, Юрий Николаевич объяснил, что это стихотворное переложение величайшего творения русского народа - 'Слова о полку Игореве'.

Володя Федоров много дней жил под впечатлением прочитанного. Ему захотелось изучить историю и с точностью установить путь, по которому шли славные дружины Игоря, но оказалось, что это не под силу не только ему, но даже и маститым ученым.

Бессмертный поход князя Игоря с новой силой зажег в его сердце любовь к воинским подвигам. Ему захотелось глубже изучить героические страницы далекого прошлого своей Родины. Лекции по русской истории еще больше укрепили в нем эту любовь.

Чтобы пополнить свои знания, Володя шел в библиотеку и выкапывал там новые книги по изучаемой эпохе. Его поразила личность Ивана Грозного - создателя великого многонационального государства. Особенно увлекала его история военных походов Грозного и приготовлений к ним.

Ночью, когда все засыпали, Володя зажигал лампу и, прикрыв ее картонным абажуром, шепотом читал брату Коле увлекательные страницы об Иване Грозном. Особенно нравилось им описание деятельности Грозного по созданию мощной российской артиллерии. Из книг они узнали об Андрее Чохове и о других славных русских пушкарях, чье оружие в ту пору превосходило все известные иноземные пушки и мортиры.

Когда изучение истории продвинулось до царствования Петра I, ночные чтения Володи и Коли вошли в систему. Коля учился в военной гимназии, поэтому его особенно интересовал Петр I как великий полководец. Чем больше они читали, тем многогранней вырисовывался перед ними образ Петра. Вот Петр - создатель русского военного флота, вот он организатор и руководитель беспримерного похода на юг, окончившегося взятием Азова. Великая победа Петра над шведами под Полтавой окончательно покорила их юные впечатлительные сердца.

Когда учитель задал гимназистам сочинение на тему 'Петр I - великий государь', Володя очень обрадовался. В своем сочинении он рассказал, как Петр создал в России первую регулярную армию, построил большие по тому времени военные заводы и укрепил мощь русской артиллерии, введя конную артиллерию, которой не было в то время ни в одной армии мира. Володя не забыл отметить и то, что по указу Петра была открыта первая в России артиллерийская школа, где изучались высшие науки.

И вот настал день, когда все сочинения были прочитаны преподавателем. Учитель, на ходу приветствуя гимназистов, быстро взошел на кафедру и высоко поднял серую тетрадь.

- Вот лучшая работа в классе... А написал эту работу ваш товарищ Владимир Федоров. Попросим его сюда.

Володя так растерялся, что, взойдя на кафедру и взяв свою тетрадь, даже не поблагодарил учителя за столь высокую оценку...

* * *

Самое радостное и веселое время года - весна - проходило' для Володи и его братьев как-то незаметно. Это была горячая пора. Все готовились к экзаменам. Зато лето, сулящее полную свободу, братья встречали с неописуемым восторгом.

Обычно в июне Федоровы всей семьей уезжали за город, в деревню Суйду, находившуюся верстах в пятидесяти от Петербурга. Отец каждое лето нанимал там маленький крестьянский домик.

На всю жизнь в память Володи Федорова врезалось лето 1890 года.

Еще до отъезда из города семья отметила его шестнадцатилетие, совпавшее с успешным переходом в предпоследний класс гимназии. Коля в этот год закончил первый курс Михайловского артиллерийского училища. Оба брата с маленькой сестренкой и матерью перебрались в деревню. Лето стояло ведренное, хорошее. Володя и Коля все дни проводили на речке - за ловлей рыбы, купанием, собиранием трав и цветов для гербария. Отправляясь купаться, они всегда брали с собой книги. Расстелив на берегу небольшой коврик, братья ложились на него и подолгу читали. [13]

...Лето пролетело быстро. Был уже конец августа. Дни стали короче и холоднее. Ходить с бреднем в воде в это время отваживались далеко не все. Но Коля продолжал рыбачить. Как-то в конце лета он несколько часов подряд ловил неводом рыбу вместе с Володей, забираясь в самые глубокие места. К вечеру у него появился жар. И мать уложила его в постель. Володя тоже лег очень рано и быстро уснул. Ночью он неожиданно проснулся, зажег лампу и увидел брата, лежавшего поперек кровати с запрокинутой головой.

Коля умер от кровоизлияния в мозг.

Внезапная смерть брата - лучшего друга его детства и юности - потрясла Володю. Несколько месяцев он не находил себе места. Родные серьезно беспокоились за его жизнь. Ему опротивела гимназия. Он учился нехотя, без всякого желания, как бы неся тяжелое и неизбежное бремя. Только за чтением он забывался и успокаивался.

Так прошло два года. Наступило время выпускных экзаменов, которое каждый гимназист ждал с душевным трепетом. Через несколько дней он должен получить аттестат, и тогда перед ним откроются двери университета. Но с годами, под влиянием братьев, учившихся в военном училище, в нем окрепла любовь к военным наукам. Володя твердо решил посвятить себя военному делу и, окончив гимназию, в том же 1892 году поступил в Михайловское артиллерийское училище.

В артиллерийском училище

В огромном зале с окнами на Неву были выстроены во фронт все новички, облаченные в юнкерскую форму.

- Сми-р-р-р-но! - раздалась команда.

Юнкера застыли, вытянув руки по швам.

Из боковой двери, окруженный офицерами, бодро вышел командир батареи полковник Чернявский и четким шагом направился к центру зала. Вот он остановился, осмотрел строй и, видимо оставшись доволен, заговорил громко, отчетливо:

- Поздравляю юнкеров младшего класса с зачислением в состав батареи. Отныне вы военнослужащие русской армии. Вы должны выполнять свой долг, как те герои, питомцы нашего училища, чьи имена высечены на мраморных досках этого зала. [14]

Когда торжественная церемония окончилась, Володя вместе с другими юнкерами отправился в классы. Первоначально его несколько смущало, что здесь нужно было все делать по команде. Даже просыпаться и вставать по звуку трубы. В семь утра Володя и все его товарищи бывали на ногах.

Раздавалась команда старшего портупей-юнкера, и, соблюдая строй, юнкера шли в большой зал на перекличку, где собиралось в этот час все училище. После переклички проводилась утренняя зарядка, лекции, строевые занятия... После обеда нужно было готовить уроки. День был расписан так, что свободного времени почти не оставалось.

Первые дни в училище произвели на Володю тяжелое впечатление. Гимназия по сравнению с училищем казалась ему тихой, безмятежной пристанью. Но постепенно он привык, освоил упражнения на снарядах, а строгая военная дисциплина, четкий распорядок дня ему даже стали нравиться.

'Иначе нельзя, - рассуждал он. - Ведь мы готовимся стать офицерами русской армии'.

Курсовой офицер, командир второго отделения, куда был зачислен Володя, капитан Туров являл собой пример отличного служаки. Высокий, плотный, с черной окладистой бородой, всегда подтянутый и строгий, он легко сумел подчинить себе юнкеров и с первых же дней установить в отделении крепкую дисциплину. Он великолепно знал артиллерийское дело (в полевой артиллерии даже был принят предложенный им дальномер).

Капитан Туров огромное значение придавал строевой подготовке. Гимнастические упражнения на снарядах, верховая езда, фехтование, бой на эспадронах стали чуть ли не самыми главными занятиями.

Большое внимание в училище обращалось на изучение материальной части артиллерии. Капитан Туров требовал от юнкеров не только устного объяснения той или иной части орудия, но каждому давал тему для подробной письменной работы, например: 'прицел', 'затвор', 'ствол', 'лафет' и т. д. В этих работах он требовал самого подробного описания предмета, сведений о его изготовлении на заводах, а также данных о сравнении его с иностранными образцами. С этой задачей юнкера могли справиться лишь в том случае, если, помимо занятий в классах, изучали дополнительные материалы, не входившие в официальные программы.

В классах обучение было организовано хорошо, хотя состав преподавателей оставлял желать лучшего. Артиллерийское дело преподавал генерал Потоцкий. Он был прекрасным [15] знатоком артиллерии и горячо любил свой предмет. Потоцкий не отличался красноречием, но любовь, питаемая им к артиллерии, невольно передавалась слушателям, и они с охотой изучали этот важнейший предмет, мирясь с недостатками его изложения.

Курс фортификации читал ветхий старик из немцев, генерал Иохер. Придя в класс, он, не говоря ни слова, принимался за вычерчивание мелом различных фортификационных вооружений, хотя в училище имелись великолепно изданные атласы этих сооружений. Закончив чертить, сухо и монотонно давал объяснения. В этих объяснениях он ни одного слова не прибавлял к тому, что было изложено в учебнике. Если объяснения заканчивались раньше, чем истекало время урока, Иохер усаживался поудобней, облокачивался на стол и безмятежно засыпал. Юнкера были предоставлены сами себе, пока не раздавался звук трубы, возвещавшей об окончании лекции.

Глубоким стариком был профессор Будаев, преподававший дифференциальное и интегральное исчисление. Его знали как прекрасного специалиста многие поколения русских артиллеристов и горячо любили.

Из всех дисциплин, преподаваемых в училище, Володя Федоров больше всего любил историю военного искусства, которую живо и увлекательно читал полковник Михневич. Будучи человеком темпераментным, Михневич почти не садился к 'толу, а все ходил по классу и, жестикулируя, с большим пафосом рисовал перед слушателями картины героических сражений. Увлеченный своей лекцией, он тут же на досках вычерчивал схемы расположения войск и делал подробные разборы крупнейших битв и походов. Слушая Михневича, Володя живо представлял себе и Куликовскую битву, и Бородинский бой. В его мозгу во всех подробностях запечатлелись итальянские и швейцарские походы великого Суворова, и особенно его легендарный переход через Альпы с героическим боем у Чертова моста. Лекции Михневича вновь пробудили в Володе Федорове интерес к военной истории. Он с горячим рвением взялся за изучение военного дела, которому решил посвятить 'вою жизнь.

В училище у Володи появился интерес и к точным наукам, который сумели ему привить преподаватели братья Григорий и Николай Забудские.

Григорий преподавал химию, Николай - внешнюю баллистику. Оба они были профессорами, обладали солидными знаниями и имели высокие чины. Но что любопытно, слушатели

называли их Гришкой и Колькой. Оба брата знали об этом, но не придавали этой вольности никакого значения.

Николай Забудский пользовался известностью как ученый. Его труд по внешней баллистике был переведен на многие иностранные языки. Но среди юнкеров он все-таки оставался Колькой...

'Искренне любимые и уважаемые всеми профессора Забудские, - писал впоследствии В. Г. Федоров, - остались для нас до самой их смерти Колькой и Гришкой. Я могу лишь заявить, что в этих прозвищах не было ни капли насмешки, скорей это были любовные, ласковые клички, которыми слушатели называли их за доброе и сердечное отношение к нам'.

Слушатели училища жили однообразной жизнью. Их день с утра до позднего вечера был занят учебой и строевыми занятиями. Свободолюбивые и революционные идеи, волновавшие студенческую молодежь, в училище почти не проникали. Среди преподавателей появился лишь один человек, осмелившийся критиковать существующие порядки. И как ни странно, это был настоятель училищного храма священник Петров. Читая историю православной церкви, он резко критиковал политику высшего духовенства и утверждал, что православная церковь в течение нескольких веков находилась на службе у правительства. Ввиду этого она не хотела, да и была бессильна обличать произвол и беззаконие.

Скоро, однако, слухи о крамольных лекциях священника Петрова дошли до верховных служителей церкви, и он по распоряжению синода был заточен в Черемнецкий монастырь...

Как бы ни был загружен день в училище различными занятиями, слушателям все же удавалось выкраивать время для отдыха и развлечений. Володя Федоров эти свободные минуты употреблял на то, чтобы лучше познакомиться с училищем, с его историей и традициями.

Длинный широкий коридор, где были расположены классы, представлял собой своеобразную картинную галерею: там висели многочисленные гравюры, изображавшие различные боевые эпизоды Отечественной войны 1812 года. Володя подолгу простаивал в этом коридоре, рассматривая гравюры, запоминая наиболее интересные эпизоды боев.

Вот сражение под Аустерлицем... вот - под Прейсиш-Эйлау... вот эпизоды Бородинского сражения... картины битвы под Красным, у Смоленска, на Березине... Тут же красовались портреты героев Отечественной войны 1812 года - Кутузова, [17] Багратиона, Барклая, Дохтурова, Ермолова и прославленного русского артиллериста той войны генерала Кутайсова. Всем юнкерам были известны подвиги русской гвардейской артиллерии под Прейсиш-Эйлау и Бородино. Каждый из них знал и личный подвиг Ермолова, когда в самый критический момент Бородинского боя он бросился во главе Уфимского полка в штыковую атаку и отбил захваченную французами центральную батарею Раевского. Подражание этому подвигу было мечтой каждого, кто готовился стать офицером русской армии.

В училище с нетерпением ждали наступления весны. В начале мая, когда природа просыпалась, когда все вокруг начинало оживать и зеленеть, происходило выступление в лагерь.

Лагерь располагался в живописной местности, вблизи Дуденрговского озера. Юнкера, вырвавшиеся из классов и казарм на зеленеющий простор, с волнением ждали конных учений на военном поле и практических стрельб из боевых орудий.

Володя Федоров на второй же день по прибытии в лагерь был назначен в качестве часового в караульную службу, которую нес младший класс. Из 24-часового дежурства ему предстояло выстоять в боевом снаряжении 8 часов. Это была первая проверка выдержки и закалки, приобретенной в училище. Время тянулось медленно. Но вот наконец забрезжило утро. На фоне посветлевшего неба отчетливо вырисовывались контуры грозных орудий и передков. Вдалеке белели палатки авангардного лагеря. Сквозь дымку тумана вырисовывалось огромное военное поле. Усталость сказывалась сильней. Револьвер, висящий на поясе, давил бок, рука одеревенела от тяжести шашки. С каким наслаждением он сунул бы ее в ножны, но сознание, что он на посту, прибавляет сил. Володя вскидывает голову и подставляет лицо нежному утреннему ветру. От бессонной ночи во рту горько, хочется пить, но Владимир глядит на просыпающееся утро, на полет первых птиц и усилием воли превозмогает усталость...

Уже совсем рассвело. По ту сторону парка ходит другой часовой, а на передней линейке виднеется дневальный юнкер.

Вот раздались звуки 'Зари' в лагерях соседних пехотных училищ. Им отозвались горнисты и барабанщики других частей... Скоро смена. Владимир приободряется. Он рад, что первое испытание выдержано успешно... [18]

Только здесь, в лагере, когда начались учения с орудиями, Владимир и его товарищи поняли, как для них важны были занятия в училище: гимнастика, фехтование, верховая езда. Выработавшиеся в них ловкость, смелость, быстрота движений сейчас были крайне необходимы.

Учения по артиллерийской стрельбе производились в обстановке, приближенной к боевой. На сборы к выезду на позиции полагалось всего несколько минут. Когда упряжки были готовы, раздавалась команда, и батарея выезжала на стрельбы.

В то время стрельба из орудий велась прямой наводкой с возвышенных мест. Передвижение батарей происходило на глазах неприятеля, который стремился этому помешать. Батареи должны были двигаться с предельной быстротой.

'Все качество, вся ценность обучения батареи со всем личным составом от командира до последнего канонира, - вспоминал В. Г. Федоров, - определялись тогда временем от подачи команды на выезд на позиции до окончания пристрелки и перехода на поражение. Здесь имела значение каждая секунда'.

Выезду на позицию обыкновенно предшествовали серьезные конные учения с различными перестроениями. Производилась тщательная тренировка людей и лошадей. В день выезда все должно было идти по заранее разработанному и разученному плану.

И вот этот долгожданный день и час наступил. Отдана боевая команда. Батарея идет рысью, развернутым строем. Командир на гнедом коне вырвался вперед и взмахнул шашкой. Все напрягли зрение. Но вот он, описав шашкой несколько кругов, бросает коня в карьер, держа курс к возвышенности. Трубач играет сигнал, и вся батарея, вздымая пыль, устремляется вперед. Командир летит птицей. Он должен первым достичь возвышенности и указать место расположения батареи.

Фейерверкеры соблюдают равнение, потому что все орудия должны выскочить на позицию одновременно. Владимир - ездовой среднего уноса. Он лихо правит конями. Они рвутся изо всех сил, налегая широкой грудью на хомут. Глаза их горят, на боках выступила пена. Орудия громыхают на ухабах, стучат ящики со снарядами, слышен храп коней и свист нагаек...

Возвышенность уже близко, прислуга на передке, держась за поручни, продвигается вперед, чтобы в один миг оказаться на земле и броситься снимать орудие. И прислуга, и фейерверкеры, и ездовые поглощены единой мыслью - не потерять даром ни одной секунды. Взмыленные лошади чувствуют волю людей, они летят, не чуя земли. Командир, появившись [19] на гребне возвышенности, делает сигнальный взмах шашкой. Батарея на ходу разворачивается, прислуга стремительно бросается вниз. Один миг, один неуловимый миг - и орудия сняты с передков.

- Влево, по мишеням! - раздается зычный голос командира. - Гранатой, прицел двадцать!..

Расчет и прислуга в напряженном движении. Орудия заряжены, наведены.

- Первое орудие - ого-о-нь! - раздается голос командира. Мгновение - и воздух содрогается от громкого выстрела. Владимир с товарищами, успокаивая измученных лошадей, отъезжает с передками в укрытие.

- Недолет, - слышится с горки.

Опять подается команда, и раздается новый выстрел...

Володя взбирается на бугор и смотрит вдаль, где вспыхивают дымки разрывов. Как бьется сердце! Какую радость и восторг испытывают юнкера в эти минуты. Им кажется, что нет ничего на свете лучше артиллерии и нет ничего красивее и возвышеннее артиллерийской службы...

Если при атаке кавалерист должен думать, как врубиться в неприятельские ряды, а пехотинец - орудовать штыком, то в артиллерии дело обстоит совсем иначе. Здесь важна четкая и дружная работа всего коллектива. От сноровки и быстроты каждого зависит успех всех. Невнимательность наводчика может стоить жизни всему расчету. Только собранность, четкость, взаимопонимание, ловкость и умение каждого из батарейцев обеспечивает успех.

Так вышло и на этот раз. Орудия действовали отлично. Командир благодарит команду и, взмахнув шашкой, подает сигнал к снятию с позиций.

Батарея в том же строгом порядке возвращается в лагерь...

Боевые стрельбы помогли Владимиру увидеть и трудности, и красоту артиллерийской службы. Он понял: чтоб стать артиллерийским офицером, надо пройти серьезную школу. Но он был тверд в своем решении, и трудности его не пугали.

Юнкера, обучавшиеся в Михайловском артиллерийском училище, при случае любили сказать: 'Мы - 'Михайловы', - они гордились своим училищем. За ним давно упрочилась добрая слава. Офицеры, воспитанники Михайловского артиллерийского училища, отличались не только хорошим знанием [20]

артиллерийского дела, но и отличным воспитанием - не допускали грубости в обращении с солдатами, чего никак нельзя было сказать про офицеров пехоты и кавалерии. 'Михайлов', встретив юнкера другого училища, всегда первым отдавал честь.

Хорошему воспитанию михайловцев способствовало то, что почти все курсовые офицеры в училище были с высшим академическим образованием. Большинство из них когда-то окончили Михайловское училище и оберегали его традиции.

Учеба в артиллерийском училище была поставлена лучше, чем во всех остальных военных училищах. Однако вопросам общего образования уделялось очень мало внимания. В классах преподавалась литература, но настолько скучно и бесцветно, что даже у Владимира Федорова, с детства любившего этот предмет, не было желания посещать лекции. Больше никаких общеобразовательных дисциплин не преподавалось. Зато обязательным предметом считалась несносная история православной церкви. Юнкера на лекции о православной церкви шли очень неохотно. Сам начальник училища генерал Демьяненко, прозванный Демьяном, принужден был, для острастки, высиживать на них два часа - от трубы до трубы.

Никаких развлечений в училище не было, и юнкера выдумывали их сами.

В свободные часы, после вечерних занятий, юнкера очень любили 'громоздить слона'. Это всегда происходило в большом зале. В центре зала выстраивалась шеренга наиболее сильных юнкеров. Каждый клал руки на плечи впереди стоящему. На них взбирался второй ряд юнкеров, на тех - третий и так до пяти этажей. Затем по команде этот 'слон' начинал медленно двигаться, издавая дикий рев.

Однажды, когда 'слон' уже был построен и Володя Федоров сидел в третьем ярусе, в зал в сопровождении дежурного офицера вошел Демьян.

- Смир-р-р-но! - раздалась команда.

Юнкера нижнего ряда тотчас же опустили руки по швам, а верхние посыпались им на головы. Но тоже мгновенно вскочили и выстроились.

- Здравствуйте, господа! - приветствовал их Демьян с улыбкой. - Ну-с, не буду вам мешать! - И все так же улыбаясь, удалился.

Начальство иногда даже поощряло эти развлечения.

- Пускай веселятся, - сказал как-то Демьян дежурному офицеру, - лишь бы не занимались 'идеями'. [21]

Демьян старался отвлечь слушателей Михайловского училища от революционных настроений, которые волновали в то время учащуюся молодежь.

У 'михайловцев' была давнишняя традиция устраивать в столовой товарищеские чаепития, называемые почему-то 'собаками'. Собирались деньги по 20-25 копеек с человека, и очередной распорядитель посылал 'дядьку' (вольнонаемного служителя, чистившего обувь и платье) в лавку за продовольствием. Покупали обычно чай, сахар, ситный с изюмом, чайную колбасу и обязательно мороженую клюкву, которую особенно любили. Чаепитие проходило весело, с шутками и анекдотами, и заканчивалось обычно самодеятельностью или 'громождением слона'.

Устраиваемые в училище 'собаки' укрепляли чувство товарищества и хоть немного скрашивали тяжелую, однообразную и сугубо казенную обстановку занятий.

Три года пролетели незаметно. Володя, как и его товарищи, окреп и возмужал. Все юнкера ждали торжественного производства в офицеры. Об этом дне мечтал каждый.

Шестого августа в ясное, солнечное утро на огромном военном поле выстроились соединения войск. Тут были почти вся гвардия и войска Петербургского военного округа: пехота, кавалерия, артиллерия. Над полем - торжественная тишина. Но вот раздается звук трубы, и начинается царский объезд войск. Все ближе и ближе слышны громовые раскаты 'ура'.

Владимир смотрит внимательно, стараясь запечатлеть эту картину. Он ждет, что окруженный пышными всадниками царь скажет что-то очень важное, значительное, но свита промелькнула и исчезла. Вдруг ударил оркестр, другой, третий. Начался церемониальный марш. Михайловцев в пешем строю ведут к царскому валику - земляной насыпи, где сосредоточивается вся свита во главе с царем. По соседству выстраиваются юнкера пажеского корпуса, Павловского, Константиновского, Петербургского юнкерских пехотных училищ. Далее идут Николаевское кавалерийское, инженерное и другие училища. Юнкера в волнении ждут слова царя. Царь появляется на валу. Он скучен, - очевидно, парад его утомил. Обведя усталым взглядом ряды юнкеров, он сонным голосом говорит:

- Господа, поздравляю вас офицерами.

Володя немного смущен, разочарован, но думает, что именно так и должен говорить царь.

Командиры обходят ряды и каждому юнкеру вручают приказ о производстве. Потом раздается команда, и михайловцы четким шагом идут к оставленным запряжкам батареи. Лошадей [22] держат повеселевшие вестовые. Звучит знакомый голос командира, и батарея направляется в расположение училища. Фейерверкеры, подбадриваемые криками молодых офицеров, переводят коней с рыси в галоп, а потом и в карьер. Командиры тоже несутся вскачь. Они понимают нетерпение молодых офицеров, они сами были когда-то юнкерами.

- Гей, гей, гей! - кричат фейерверкеры. - Гони! Гони! Гони! - вторят им молодые голоса.

С коней летят белые хлопья пены, раздается глухой храп и стук тяжелых колес. Так влетает батарея в расположение лагеря. Володя вместе с товарищами опрометью бросается в барак и через несколько минут появляется в офицерском мундире.

Назначение в лейб-гвардию

В 1895 году, когда Владимир Федоров окончил курс в Михайловском артиллерийском училище, в России намечалось формирование семидесяти пяти новых артиллерийских батарей. Это обстоятельство и помогло Владимиру выйти в гвардию, что было заветной мечтой каждого выпускника училища.

Владимир попал в лейб-гвардии первую артиллерийскую бригаду, куда было назначено сразу шесть человек, хотя до перевооружения артиллерии обыкновенно попадал один человек в два года.

Владимир не питал никаких надежд на то, чтобы выйти в гвардию, так как в этом, помимо отличных отметок по успеваемости, большую роль играло дворянское происхождение и протекции, но ни того, ни другого он не имел. И только случай помог ему стать гвардейцем, да еще попасть в первую артиллерийскую бригаду - одну из самых старых и почетных частей.

Владимир еще юнкером знал о двухсотлетней истории этой бригады и о ее героическом прошлом. Бригада вела свое летосчисление от бомбардирской роты, сформированной Петром I при Преображенском полку еще в годы его юношества в 1697 году. Первая артиллерийская бригада находилась недалеко от училища, и Владимир не раз слышал, с какой гордостью офицеры бригады говорили:

- Петр Великий был капитаном бомбардирской роты, он создал нашу бригаду. [23]

Среди слушателей училища ходило много легенд о боевых подвигах солдат и командиров этой бригады. Поэтому известие о том, что он будет служить в славной гвардейской части, наполнило сердце Владимира гордостью и счастьем. Входя в офицерское собрание, он испытывал робость школьника перед первым экзаменом. Он знал, что в бригаде до семидесяти процентов офицеров имели высшее академическое образование. Да и по характеру своему Владимир был очень застенчив и совершенно терялся в незнакомом обществе.

Поднявшись по парадной лестнице на второй этаж, он вошел в пышно обставленный зал, отражавший на блестящем полу и золото люстр, и штофные обои стен, увешанных картинами и зеркалами. Это, как потом выяснилось, был зал для торжественных обедов и заседаний. Он оказался совершенно безлюдным. Но из дальних дверей слышался веселый говор и стук бильярдных шаров.

'Офицерское собрание, очевидно, там', - подумал Владимир, направляясь через зал, и вдруг остановился, так как взору его открылось поразительное зрелище.

На большой стене зала, занимая чуть ли не весь центр его, висела огромная картина в массивной золоченой раме. Владимир узнал Марсово поле, во всю ширину которого на фоне деревьев Летнего сада были выстроены многочисленные орудия и весь личный состав бригады.

Владимир подошел ближе, чтобы взглянуть на надпись. Она гласит: 'Смотр лейб-гвардии первой артиллерийской бригады, возвратившейся с турецкой войны в 1878 году'.

Прошлое ожило перед Владимиром с такой ясностью, словно все это произошло на днях. И от сознания, что теперь он сам стал офицером той бригады, которой восторженно любовался ребенком, он приободрился и довольно решительно вошел в бильярдную. Там находилось порядочно офицеров, но все были так поглощены наблюдением за двумя соревнующимися партнерами, что на него никто не обратил ни малейшего внимания.

Владимир опять почувствовал робость. Он уже решил, что сядет на кожаную скамью в сторонке и станет молчаливо ждать, пока кто-нибудь не заговорит с ним.

- А, Федорини, - вдруг услышал он веселый голос и тотчас же обернулся. 'Федорини' была его училищная кличка. - Рад, рад! - приветствовал его бравый гвардейский офицер Альтфатер, окончивший курс в училище годом раньше. - Ну, ты, брат, не больно-то стесняйся. Я тебя живо со всеми перезнакомлю. [24]

Володя обрадовался старому товарищу и целый вечер не отпускал его от себя...

В первые дни в бригаде Владимир находился под впечатлением увиденного. Он подолгу любовался старинными маленькими пушками, стоящими на особом постаменте в столовой. По преданиям, эти пушки когда-то царь Алексей Михайлович подарил царевичу Петру. Они были свидетелями занятий Петра в Потешных полках, из которых впоследствии образовались регулярные пехотные части - полки Преображенский и Семеновский.

В офицерском собрании находился и музей гвардейской артиллерии, где была представлена вся история бригады. В этом музее Владимир снова увидел портреты знакомых ему по училищу артиллеристов прошлого: Петра Первого, генералов Ермолова, Кутайсова, Костенецкого. Здесь были экспонированы планы битв, в которых участвовала бригада. Макеты орудий, передков зарядных ящиков разных времен. Тут же были вывешены портреты наиболее отличившихся в разных сражениях и геройски погибших офицеров бригады. С замиранием сердца Владимир смотрел на выставленные в витринах окровавленные мундиры героев Отечественной войны 1812 года, невольно проникаясь уважением к славным традициям бригады, к ее боевому прошлому. И командиры, и порядки, и занятия в бригаде ему казались идеальными.

Но постепенно в блестящем ореоле славы, окружавшем бригаду, он стал замечать тусклые пятнышки и ко многому относиться критически. Теперь он был офицером и начал привыкать к проявлению самостоятельных суждений. Прежде всего он обратил внимание на то, что в исконно русской артиллерийской части среди командиров преобладают иностранцы. Командиром бригады был генерал Баумгартен, командирами дивизионов полковники Дельеаль и Шлейдер. Их помощниками оказались тоже офицеры с иностранными фамилиями. Засилье иноземцев на командных постах вызывало чувство обиды и возмущения у русских офицеров, но они принуждены были с этим мириться.

Генерала Баумгартена считали хорошим командиром, по это только 'считалось', на самом деле офицеры его не любили. Он жил рядом с бригадой и приходил в ее расположение пешком. Это случалось редко, не более одного раза в месяц, но тем не менее весь личный состав бригады находился в постоянном страхе и трепете. Едва Баумгартен выходил из квартиры, в бригаду несся трубач, чтобы предупредить о надвигавшейся опасности. Так случилось и на этот раз. [25]

- Вышел! - запыхавшись, доложил трубач дежурному офицеру.

Через несколько минут прибежал второй:

- Идет!..

Когда Баумгартен, грозно посматривая по сторонам, вошел в расположение бригады, офицеры застыли вытянувшись. Владимир тоже замер вместе с другими.

Дежурный офицер поспешил навстречу командиру и, стукнув каблуками, начал рапортовать.

- Отставить! - крикнул генерал. - Гвардейский-с офицер-с должен рапортовать более молодцевато-с. Подучитесь! - крякнув и откашлявшись, он двинулся дальше.

Но, заметив на перчатке у одного из офицеров пятнышко, остановился.

- Это что-с? Офицер-с должен иметь белоснежные перчатки-с, без единого пятнышка-с...

Когда генерал ушел, Владимир отправился в библиотеку, где любил проводить свободное время.

В библиотеке несколько офицеров оживленно спорили. Некоторые из них горячо приветствовали перевооружение артиллерии, видя в этом смелое начинание. Введение шестидюймовых мортир в полевую артиллерию они считали громадным достижением русской армии, так как Россия первая среди других государств вводила на вооружение это мощное орудие, которое давало навесной огонь и было очень эффективно для борьбы с неприятелем, засевшим в окопах. Другие доказывали, что это важное мероприятие проводится с преступной медлительностью и что западные страны нас могут опередить...

Владимир видел в бригаде уже не юнкеров училища, занимавшихся 'громождением слона', а серьезных, мыслящих офицеров, которые умели не только выполнять приказы, но разбираться в их смысле и даже критиковать действия высших военных инстанций.

Однако, как вскоре убедился Владимир, эта критика не выходила из стен офицерского собрания, словно все это говорилось ради развлечения, просто от нечего делать.

В библиотеке иногда происходили и диспуты о том, каким должен быть русский артиллерийский офицер.

Большинство единодушно сходилось на том, что примером для русского офицера-артиллериста являлся образ капитана Тушина, с поразительной силой нарисованный Львом Толстым в 'Войне и мире'. Некоторые высказывали мнения, что у Толстого Тушин выведен чрезмерно скромным, даже простоватым.

Но Владимира эти черты в капитане Тушине особенно подкупали. Оп любил приходить в библиотеку, когда там бывало тихо, и, усевшись где-нибудь в уголке, по нескольку раз перечитывал любимые страницы. Поведение капитана Тушина в бою под Шенграбеном особенно нравилось Владимиру. Спокойствие, выдержка, сосредоточенная деловитость, непоколебимая уверенность в себе и в своих солдатах, беззаветное выполнение своего долга в бою - все это делало капитана Тушина в глазах Владимира и его товарищей идеалом артиллерийского офицера. Они были готовы ему подражать во всем.

Образцом высшего офицера единодушно признавался генерал Ермолов. Его смелый, самоотверженный, красивый подвиг на Бородинском поле воскресал перед глазами, когда говорили о доблести и отваге. Отдать жизнь на поле боя, но добиться этим решительного перелома в сражении - было мечтой каждого.

Особой любовью пользовалось в бригаде имя гвардии капитана Сеславина, знаменитого партизана Отечественной войны 1812 года, действовавшего совместно с Денисом Давыдовым. Он первый проследил, укрывшись на дереве, бегство из Москвы Наполеона и донес об этом Ермолову. У него хватило мужества оставаться в укрытии до тех пор, пока не прошла мимо старая гвардия во главе с самим Наполеоном. Затем он захватил одного отставшего француза, доставил его в штаб как 'вещественное' доказательство бегства Наполеона. Подвиг Сеславина горячо почитался всеми офицерами.

Бригада жила славными боевыми традициями русского воинства. Ее офицеры учились мужеству, доблести, отваге и военному искусству не у иностранных стратегов и завоевателей, а у славных русских полководцев - Суворова, Кутузова, Багратиона, Ермолова. Владимир ощущал огромную радость от того, что он был зачислен на службу в эту старейшую и славную боевую часть.

Осенью Владимир как офицер присутствовал при распределении по воинским частям новобранцев. Это всегда обставлялось пышно, с тем чтобы произвести впечатление на солдат.

В огромном Михайловском манеже выстроились длинными рядами многотысячные толпы новобранцев. Несколько военных оркестров громовым грохотом приветствовали появление [27]

главнокомандующего войсками Петербургского военного округа великого князя и брата царя.

Великий князь в сопровождении многочисленной свиты проходил по фронту и мелом помечал на груди каждого солдата номер полка или бригады. Солдаты при этом замирали. Им заранее внушалось, что назначение в часть каждого солдата будет производиться самим великим князем. Он распределял новобранцев по следующему принципу: самые высокие намечались в Преображенский полк, курносые - в Павловский, более смышленые с виду - в гвардейскую артиллерию. Шедший позади его рослый, молодцеватый унтер из преображенцев зычно выкрикивал написанный номер, и новобранца тотчас же хватали дюжие руки и ставили в надлежащий ряд.

Владимир глядел довольно печально на эту церемонию 'высочайшего' распределения солдат. Ему не нравилось, что людей сортируют по внешнему виду и даже ставят на них метки. Неприятное чувство в нем не могли заглушить даже бравурные звуки десятков оркестров.

Вскоре Владимир получил под свое начало команду новобранцев в семьдесят человек. Это были в основном крепкие крестьянские парни из дальних губерний. За зимние месяцы их предстояло превратить в дисциплинированных и хорошо обученных солдат - бравых гвардейцев.

Занятия, как и положено, начались с шагистики, маршировки, отдавания чести и словесности, то есть изучения уставов. Владимира мало радовали эти однообразные и скучные начальные занятия. Сердце его влекло к другому. Он испытывал некоторую гордость от того, что эти семьдесят новобранцев подчинены ему и что в его обязанность входит обучить их и сделать настоящими гвардейцами.

Когда дело дошло до гимнастики, до занятий на снарядах, Владимиру было приятно наблюдать, как мешковатые ребята начинают прыгать через 'кобылу', на руках взбираться по лестнице. Среди них оказались и такие, которые с первых занятий освоили на снарядах труднейшие упражнения, над которыми сам он бился когда-то долгие месяцы. Владимир видел, как на его глазах солдаты перерождаются, приобретают ловкость, делаются настоящими молодцами. При изучении материальной части Владимир не раз удивлялся смекалке и восприимчивости этих в большинстве безграмотных деревенских парней. Особенно поразил его крестьянский сын Федя Яковлев. Как-то Владимир по чертежу показал ему устройство дистанционной трубки, и тот безошибочно объяснил ее конструкцию. [28]

За зимние месяцы Владимир хорошо изучил своих солдат и искренне привязался к ним. Они платили ему тем же. В конце апреля обученным новобранцам был проведен смотр, и бригада выступила в лагерь. Здесь часто проводились конные учения, на которых слаживались батареи. Большое внимание уделялось возведению полевых фортификационных сооружений. Венцом же всех учений были практические стрельбы. Однако этому главнейшему виду обучения артиллеристов уделялось мало внимания. Причиной тому было всемогущее министерство финансов, жестко ограничивавшее отпуск снарядов для практических стрельб.

В середине лета, когда батареи были уже хорошо слажены, в лагере стали проводиться различные соревнования. Главным соревнованием была проверка действий ездовых и фейерверкеров среди заграждений. На плацу строились двухрядные частоколы, намечавшие узкий путь в виде кренделей и восьмерок. По этому пути между частоколами должны были проезжать орудия. Победителем считалось то орудие, которое показывало лучшее время и не задевало ни один кол. К соревнованию допускалось по одному орудию от батареи, что вызывало много споров не только между офицерами, но и между солдатами. Расчет ездовых и фейерверкеров, победивший в соревновании, получал награду. Каждому вручались серебряные часы. Такие соревнования в то же время были интересными развлечениями для солдат.

Проводились в бригаде и соревнования наводчиков на кучность стрельбы по большим мишеням. В этих соревнованиях участвовали все артиллерийские части, стоявшие лагерем под Красным Селом. От каждой батареи назначалось орудие с лучшим наводчиком и лучшим расчетом. При таких соревнованиях зрителей было немного, но каждая часть провожала выделенное ею орудие торжественно и шумно.

Если орудие возвращалось с победой, его сразу узнавали по пышной зелени и цветам, которыми был увит ствол, а солдат расчета - по серебряным цепочкам во всю грудь. В батарее начиналось веселье, песни, пляски, все поздравляли победителей. Если же орудие не добивалось победы, его встречали негодующими криками и расчету вручались деревянные часы.

В сентябре бригада возвращалась на зимние квартиры. Конные учения и стрельбы прекращались до будущей весны. Многих это огорчало, но Владимир бывал рад тому, что снова попадал в библиотеку, к любимым книгам, ставшим для него потребностью. [29]

В офицерском собрании часто дебатировался вопрос о мобилизационной готовности русской армии. Многие считали самым уязвимым местом в русской армии длительную мобилизацию. В случае объявления войны, - говорили они, - предполагаемые враги - Германия и Австро-Венгрия смогут вторгнуться в наши пределы еще до того, как мы сумеем поставить под ружье едва ли половину своих войск...

Во время одного из таких дебатов вдруг раздались звуки трубы. Была объявлена пробная мобилизация пятой батареи, в которой служил Владимир. Он тотчас же бросился в свою часть. Батарея немедленно пришла в движение. Забегали офицеры, из других частей стали прибывать мобилизованные солдаты и лошади, из неприкосновенных запасов извлекалось обмундирование, оружие, продовольствие. К четырем орудиям мирного времени нужно было прибавить и оснастить еще четыре. Для этого следовало ехать за город на склады, чтобы получить там необходимое количество снарядов и картузов - зарядов, вытяжных, дистанционных и ударных трубок для гранат и шрапнелей.

Одновременно снаряжались обозы, запасался фураж, продовольствие, боеприпасы. Все работы предстояло выполнить в сроки, разработанные графиком.

Только через несколько дней батарея смогла наконец выйти из ворот бригады и двинуться к Николаевскому вокзалу, где должна была быть произведена пробная погрузка в эшелоны.

Владимир на взмыленном коне ехал сбоку своего взвода. Он заметил, что даже передки зарядных ящиков были обвешаны тороками с сеном.

'Так вот как выглядит батарея в походе', - подумал он. И ему опять вспомнилась картина прохождения бригады с турецкой войны, которую он наблюдал ребенком.

Он обогнал обоз и примчался к платформе, когда подходили главные орудия. Погрузка велась быстро, с веселыми криками. Неприученные лошади пугались и шарахались в стороны, но их хватали сильные руки и на рысях вводили в вагоны. Владимир был воодушевлен этой горячей работой, подбадривал солдат и чувствовал себя, как никогда прежде, необходимым в части.

Но вот труба заиграла отбой. Люди успокоились. Батарея построилась и двинулась в свое расположение. [30]

Владимир был рад, что побыл в обстановке, приближенной к боевой, и возвращался в часть довольный собой. Он все больше и больше проникался любовью к военному делу. Однако скоро бригаду пришлось оставить. Владимир решил получить высшее военное образование и в 1897 году поступил в Михайловскую артиллерийскую академию.

Знакомство с Мосиным

Летом 1898 года Федорова вместе с товарищами по курсу послали на Сестрорецкий оружейный завод на производственную практику.

Начальник завода, высокий, стройный полковник, с небольшой пышной бородой, окаймлявшей свежее энергичное лицо, встретил курсантов радушно и изъявил желание сам показать им завод и новые мастерские. 'Это Мосин - известный изобретатель', - сказал кто-то из курсантов. Федоров насторожился. Он многое знал о Мосине, и ему хотелось поближе познакомиться с ним.

Мосин казался человеком замкнутым или чем-то озабоченным. Идя по заводу, он говорил очень мало, предоставив давать пояснения своему помощнику Залюбовскому. Но когда офицеры вошли в просторное помещение лекальной мастерской, Мосин преобразился и сам взялся объяснять ее устройство.

Лекальная мастерская была его детищем, создана на базе особого инструментального отдела, переведенного сюда из Петербурга. Это было крайне необходимо, так как заводы работали на перевооружение армии. Мосин познакомил офицеров с новейшими приборами.

- Эта мастерская, - говорил он, - первый шаг к созданию отечественных заводов по изготовлению точнейших инструментов и станков, которые так необходимы развивающейся военной промышленности.

Владимир не спускал глаз со станков и старался запомнить каждое слово, сказанное Мосиным. Ведь Сергей Иванович был знаменитым конструктором, выдающимся специалистом по стрелковому оружию.

Через завод они вышли на стрельбище, где испытывались мосинские винтовки. [31]

Мосин приказал разобрать несколько винтовок, однородные части от них перемешать и собрать винтовки из перемешанных частей.

- Не угодно ли вам самим пострелять? - предложил Мосин, когда винтовки были собраны.

Офицеры охотно согласились.

Владимир, сделав несколько выстрелов, внимательно осмотрел винтовку и проверил заряжение: действует отлично.

- Здесь мы проверяем взаимозаменяемость частей винтовок, сделанных в Сестрорецке, Туле и Ижевске. Результаты вы сами изволите видеть. Сейчас были смешаны однородные части, изготовленные на разных заводах. Взаимозаменяемость частей достигнута благодаря применению при их изготовлении единых калибров... Сейчас мы стремимся достичь взаимозаменяемости самых точных деталей, особенно боевой личинки.

Перед Владимиром и его товарищами была поставлена задача: написать, как организовано на заводе производство винтовок, и сделать подробное описание изготовления той или иной детали, начиная от штамповки, затем последовательно всех операций ее обработки с характеристикой станков, приспособлений и инструментов, применяемых для этого.

Изучая производство, офицеры пробыли на заводе больше месяца, познакомились не только с мастерами, но и с рядовыми рабочими. Владимир долго осматривал различные станки, изучал процессы работы, интересовался технологией производства, конструктивными особенностями винтовки, людьми, которые производят это замечательное оружие.

Оказалось, что, помимо налаживания производства своей винтовки, Мосин осуществил коренную реконструкцию завода.

Он произвел полное переустройство старых гидротехнических сооружений, заменил их более современными водяными турбинами, дающими дешевую энергию. Благодаря его усилиям в мастерских вместо газовых рожков засветили электрические лампочки.

Мосин не жалел сил на то, чтобы старое оборудование заменить более совершенным и дать возможность заводу выполнять заказы артиллерийского ведомства. Это было крайне необходимо, чтобы избавить большой по тому времени коллектив рабочих от неминуемой безработицы, которая должна была возникнуть сразу же после выполнения заказов по перевооружению. Рабочие не могли не заметить этих усилий и [32] забот Мосина. Они называли его своим отцом и спасителем от разорения и голода.

Изучение оружейного дела на Сестрорецком заводе под руководством Мосина еще больше укрепило в Федорове любовь к оружию.

В 1900 году Владимир Федоров, окончив академию, получил назначение в артиллерийский комитет, где вскоре и был определен на должность докладчика в оружейном отделе.

Штабс-капитану Владимиру Федорову пришлось присутствовать, а впоследствии и докладывать на заседаниях, где собирались маститые члены комитета, генералы и полковники. Первое время он смущался, но постепенно привык и сделался незаменимым докладчиком.

Мосин был одним из членов артиллерийского комитета, и Владимир мог часто видеть его на заседаниях. К этому скромному человеку, одаренному недюжинным талантом и обладавшему большими знаниями в оружейном деле, Владимир питал большую симпатию. На заседаниях Мосин был молчалив, редко высказывался в прениях, но, судя по вопросам, которые он задавал докладчикам, живо интересовался обсуждаемыми делами. Особенно интересовали Мосина сведения о применении его винтовок в боевой обстановке.

Владимир заметил, что отношения Мосина с руководителями и многими членами артиллерийского комитета были очень натянутыми. На заседаниях и при встречах Мосин был с ними почтителен, но чрезвычайно сдержан. Вспоминая, какой радушный прием оказал Сергей Иванович в Сестрорецке им, молодым офицерам-практикантам, Владимир предполагал, что в отношениях Мосина с начальством таятся глубокие расхождения. Ему хотелось узнать причину этих расхождений, ту тайну, что Мосин таил в глубине души.

Как-то после заседания комитета, которое кончилось очень поздно, Владимир вышел на улицу одним из последних. Ночь была темная, с моросящим осенним дождем. Ослепленный светом фонаря, он остановился и стал всматриваться в темноту. Вдруг за его спиной раздался мягкий знакомый

голос:

- Штабс-капитан Федоров, вам куда?

Владимир всмотрелся и узнал сидящего в коляске Мосина.

- Садитесь, я вас подвезу.

Владимир поблагодарил и сел рядом с конструктором. [33]

Дорогой разговор зашел об автоматическом оружии, которое в то время начинало появляться то в одной, то в другой стране. Мосин неодобрительно отозвался о винтовках, заявив, что на этом поприще предстоит еще огромная работа, и похвалил автоматические пистолеты, сказав, что это - оружие недалекого будущего.

- Ну вот и доехали, - сказал Владимир, - благодарю вас, Сергей Иванович, - и, несколько помедлив, спросил: - Не разрешите ли на прощание задать вам один вопрос, который давно уже не дает мне покоя?

Мосин молча кивнул головой.

- Почему вы так сдержанны и холодны с нашим начальством? - спросил Федоров.

- Милый мой, - печально улыбнулся Мосин, - об этом долго рассказывать. Но поверьте мне - основания очень серьезные. Вот если вы когда-нибудь изобретете новое оружие и, не дай бог, столкнетесь с такими же препонами, как я, тогда вы поймете все...

Только после этого разговора Владимир задумался над тем, почему изобретенная Мосиным винтовка, называемая солдатами 'мосинской' или 'трехлинейкой', официально именуется 'винтовкой образца 1891 года'. Этим названием ее лишили не только имени автора, но даже и родины.

'Почему так случилось?' - недоумевал Владимир. Узнав, что вся переписка по принятию мосинской винтовки хранилась в артиллерийском комитете, он не замедлил извлечь ее из архивов и узнать мучившую его тайну.

Оказалось, что Мосин проработал над созданием винтовки почти десять лет. Первоначальный образец ее был представлен в оружейный отдел еще в 1882 году, а окончательный - в 1891 году...

Владимира обрадовало то, что Мосин, как и он сам, вышел из простого народа. Отец Мосина был офицером русской армии, а потом, выйдя в отставку, служил в управляющих у помещика около городка Рамонь, недалеко от Воронежа, где родился и провел свое детство будущий конструктор. Отец принимал горячее участие в образовании сына и определил его в артиллерийское училище, по окончании которого юноша поступил в артиллерийскую академию.

Еще в академии Мосин проявил большой интерес к оружейному делу, а после академии поступил на Тульский оружейный завод. Знакомство с исконными русскими оружейниками, изучение при заводском арсенале богатой коллекции различного оружия пробудили в нем желание пойти по стопам [34] славных русских оружейников, попытать свои силы в изобретательстве. Как русский офицер, Мосин считал для себя почетной обязанностью работать в этой области, чтобы создать хорошее отечественное оружие, которое освободило бы его родину от устарелых иностранных систем, заменявшихся год от году и разорявших русскую казну.

И вот в 1882 году он представил первый вариант своей будущей винтовки. Этот образец был еще несовершенен и не получил одобрения, но Мосина не обескуражила первая неудача. Он продолжал упорную работу и через три года представил новый образец, который был одобрен и изготовлен в тысяче экземпляров для войсковых испытаний. Испытания в войсках не удовлетворили комиссию; она признала, что над этим образцом предстоит еще большая работа.

Однако французы отнеслись иначе к винтовке Мосина. Получив от своей разведки точные сведения о результатах испытания русской винтовки, они решили купить мосинское изобретение и предложили ему шестьсот тысяч франков.

Мосин работал в Туле в тяжелых условиях и очень нуждался, но отверг это предложение и с еще большим упорством взялся за усовершенствование винтовки.

В конце 80-х годов европейские государства усиленно перевооружались, вводя в свои армии новые магазинные ружья. В 1888-1889 годах новые оружейные системы были приняты в Германии, Англии, Австро-Венгрии, Швейцарии и других странах. В России же топтались на месте. Вместо того чтобы поддержать талантливого изобретателя и помочь ему доработать винтовку, вновь назначенный военный министр Банковский не признавал магазинной винтовки и требовал конструирования патрона уменьшенного калибра для однозарядной системы. В том же 1889 году им была создана специальная комиссия для проектирования однозарядной винтовки малого калибра. Перелом в этом деле произошел лишь после того, как русский военный агент в Брюсселе и Гааге сообщил об испытании бельгийской армией новой магазинной винтовки Нагана с применением патронных обойм (многозарядной). Наган, рассчитывая на большие прибыли, в том же 1889 году предложил свою винтовку царскому правительству.

Винтовка Нагана не получила одобрения в России, было лишь отмечено удачное устройство ее магазина. Наган взялся за доработку своей системы.

В это время и Мосин продолжал работу над новым образцом винтовки. В начале 1890 года он выехал в Петербург, чтобы участвовать в испытании видоизмененного образца. Вместе [35] с его винтовкой должны были испытываться винтовка Нагана, переделанная им под патрон 'комиссии', и винтовка, предлагаемая 'комиссией', переделанная капитаном Захаровым - заведующим инструментальной мастерской - в магазинную по принципу Нагана, с измененной обоймой.

Испытания показали, что винтовки Мосина и Нагана действуют удовлетворительно. Винтовка же Захарова была забракована. Однако взыскательные эксперты отметили, что в винтовке Мосина плохо работает измененная им обойма. Изобретателям предложили доработать и представить винтовки в пяти экземплярах для дальнейших испытаний. Наган тут же поставил условия: если заказанные ему пять винтовок получат одобрение, комиссия должна будет немедленно заказать ему еще триста экземпляров. Об этом было доложено Ванновскому, и тот, под предлогом ускорения перевооружения русской армии, тотчас же распорядился заказать Нагану еще триста винтовок, хотя у комиссии не было уверенности в том, что эти винтовки будут стрелять. Но перечить министру не полагалось, комиссия только выговорила право столько же винтовок заказать и Мосину.

Мосин, освобожденный от службы на заводе, горячо взялся за усовершенствование винтовки и за выполнение срочного заказа. К этой работе он привлек лучших оружейников Тульского завода, которые работали вместе с ним почти без отдыха. Они знали, что соперник их - Наган - имел большие преимущества. У него был собственный, отлично оснащенный завод. Он ни от кого не зависел. Над Мосиным же стояла комиссия и само военное министерство. Каждый свой шаг он должен был согласовывать с ними. И тем не менее уже в сентябре 1890 года Мосин начинает сдавать свои винтовки. Наган молчит. Его мало беспокоят телеграммы комиссии и военного министерства. Только в декабре, когда Мосин сдал все триста заказанных ему винтовок, Наган прислал лишь сто экземпляров своих.

И вот 21 декабря 1890 года, не дожидаясь остальных двухсот винтовок Нагана, военный министр отдал распоряжение начать широкие испытания. Его совершенно не смутило то обстоятельство, что Наган, имея лучшие условия и втрое больше времени, чем Мосин (так как Наган сделал не триста, а всего сто винтовок), безусловно, мог лучше их отладить, и, таким образом, соревнование становилось неравным.

Мосин видел эту нечестность, но он знал, что никакие протесты не помогут, поэтому полагался лишь на свою винтовку. [36]

При испытаниях винтовки показали одинаковые результаты, хотя у мосинских, ввиду спешности выполнения заказа, было несколько больше задержек. Все же это не давало повода покровителям Нагана отвергнуть мосинскую винтовку. Начались многочисленные дебаты о том, какой винтовке отдать предпочтение. Состоялись дополнительные испытания еще тридцати мосинских винтовок, но и они не положили конца спорам. Однако среди спорщиков нашелся умный человек, инспектор патронных и оружейных заводов генерал Бестужев-Рюмин. Он решительно высказался за винтовку Мосина, особенно подчеркивая ее прочность и простоту устройства. Бестужев-Рюмин заявил, что в производстве мосинская винтовка обойдется намного дешевле, а заказ на ее изготовление нашими заводами может быть выполнен на три-четыре месяца раньше, чем заказ на винтовки Нагана. Эти доводы спасли винтовку Мосина. Она получила одобрение. Однако это одобрение было не концом, а лишь началом драмы русского изобретателя.

Пока тянулась обычная в то время волокита с принятием нового оружия, многие высокопоставленные лица из военного министерства кричали о преимуществах винтовки Нагана и не жалели сил на то, чтобы так или иначе 'всучить' эту винтовку царскому правительству.

Винтовку Мосина признали лучшей в мире. Она была снабжена совершенно оригинальной конструкцией отсечки-отражателя, устраняющей заклинения (продвижение двух патронов одновременно).

Сведения о принятии на вооружение русской армии винтовки Мосина быстро распространились за границей. Русская контрразведка перехватила секретные донесения германских шпионов, но не сумела помешать шпионам Англии. В том же году русский военный агент в Лондоне доносил в Петербург, что английской разведке удалось достать русскую винтовку образца 1891 года и к ней большое количество патронов.

Спрос на русскую винтовку был очень велик. И там, где разведка работала хуже, правительства предпочитали обращаться к России легальным путем.

Военное министерство Соединенных Штатов Америки обратилось с письмом к русскому правительству, в котором сообщало о своем желании принять русскую винтовку на вооружение американской армии и просило прислать для ознакомления один образец и соответствующее количество патронов.[37]

Почти одновременно с Америкой поступило ходатайство от Сербии - она просила разрешения заказать русские винтовки для сербской армии на французских заводах.

Казалось бы, при таком огромном успехе своего изобретения Мосин должен быть счастлив, но... Царю доложили, что конструктор якобы позаимствовал некоторые детали у Нагана, и царь, не разобравшись в существе дела, приказал созданную Мосиным винтовку именовать 'винтовкой образца 1891 года'. По настоянию военного министра Ванновского, Мосину выдали премию в тридцать тысяч рублей, а Нагану - двести тысяч рублей. Мосина меньше всего интересовали деньги и награды, но он глубоко переживал несправедливость.

* * *

Только сейчас, перечитывая архивы артиллерийского комитета, Владимир Федоров понял причину натянутости отношений Мосина с членами комитета, понял трагедию русского изобретателя.

Перелистывая пожелтевшие страницы, Владимир нашел документы о присуждении Мосину высокой михайловской премии, выдававшейся раз в пять лет, и донесение о том, что Мосин разделил эту премию со своими ближайшими сотрудниками по работе над винтовкой.

Федоров вспомнил печальное лицо Мосина, когда они ехали в коляске, и слова, сказанные при этом: 'Если вы когда-нибудь изобретете новое оружие и, не дай бог, столкнетесь с такими же препонами, как я, вы поймете все...'

Печальная тайна открылась перед Федоровым во всех подробностях. Он понял, что военное министерство хотело загладить перед Мосиным свою вину. Но ни звание Михайловского лауреата, ни другие почести и награды не заглушили в душе Мосина чувства величайшей обиды. Это чувство не покидало его до самой смерти.

Судьба Мосина, его беззаветное стремление создать для русской армии новое, превосходящее все иностранные образцы оружие были близки и понятны Владимиру. Его восхитил трудовой, благородный подвиг русского изобретателя-патриота не меньше, чем самые отважные подвиги героев сражений.

'Труден был путь Мосина, - размышлял Федоров, - но если бы во мне оказались способности к изобретательству, я бы, не задумываясь, вступил на этот путь'. [38]

Первые годы в оружейном отделе

Служба в оружейном отделе артиллерийского комитета явилась для Федорова естественным продолжением учебы. Прежняя Артиллерийская академия давала мало знаний по оружейному делу, и выпускники ее, избравшие себе это поприще, вынуждены были сами заботиться о пополнении своих знаний. Программы академии совершенно не предусматривали подготовку специалистов-оружейников, хотя в них ощущалась нужда и в войсках, и в военной промышленности.

Получив должность докладчика оружейного отдела, Федоров должен был представлять на заседания артиллерийского комитета материалы и сведения по самым разнообразным вопросам и даже подготавливать проекты решений. С первых же шагов своей работы он ощутил недостаток знаний по оружейному делу и решил, что без серьезной подготовки не сможет стать активным сотрудником отдела.

Но осуществить эту подготовку оказалось делом далеко не легким, так как в то время мало было не только курсов или инструкций по оружейному делу, но даже сколько-нибудь подробных и обстоятельных статей. Федорову пришлось собирать разрозненные материалы из разных источников, тщательно изучать их и приводить в строгую систему.

Тогда только еще начинало распространяться автоматическое оружие: вводились первые станковые пулеметы, появлялись одиночные, опытные образцы пистолетов. Собирая материалы по автоматическим образцам, он стал время от времени докладывать о них оружейному отделу, доказывая, что новому оружию предстоит большое будущее.

В то время немалое значение имело еще и холодное оружие. На заседаниях комитета высказывались мнения о необходимости введения в кавалерии пики, обсуждался вопрос об отказе от вооружения орудийной прислуги артиллерийской шашкой. Она была оружием малонадежным и мешала быстрым действиям солдат. Из кавалерийских частей поступали сведения о недостатках шашки образца 1881 года - основного оружия кавалерии. Федорову приходилось готовиться к докладам и по холодному оружию. Но никаких справочников об устройстве холодного оружия, никаких сведений об образцах, состоявших на вооружении армий различных государств, не существовало. Федорову самому надо было работать и в этом направлении. [39]

В самом хаотическом состоянии оказалась история перевооружений русской армии. При посещении различных музеев оружия Федоров выяснил, что подавляющая часть образцов не была датирована, не было ссылок на годы введения и утверждения того или иного оружия. И эту большую работу по изучению и систематизации оружия и по истории перевооружений русской армии Федоров решил выполнить сам. Артиллерийская академия приучила его к настойчивой и кропотливой работе, а служба в оружейном отделе потребовала от него составления ряда трудов по оружейному делу, отсутствие которых остро ощущалось каждым оружейником. Федоров, не раздумывая, приступил к большой научно-исследовательской работе, которая длилась несколько лет и увенчалась большими успехами.

В 1901 году в 'Оружейном сборнике' начала печататься работа Федорова 'Вооружение русской армии за XIX столетие'.

В этой работе впервые было сделано описание всех образцов, бывших на вооружении русской армии, с приложением подробных таблиц и основных данных.

Федоров старался привить любовь к оружию не только офицерам, но и оружейным мастерам и рядовым солдатам.

'Необходимо внушить каждому солдату, - писал он в предисловии к отдельному изданию, - что после знамени самым дорогим для него предметом служит винтовка'.

Успех этой работы заставил Федорова взяться за тактико-историческое исследование: 'Влияние огня пехоты на действия артиллерии'.

'Кому из военных не бросается в глаза та разница, - писал Федоров в начале своего исследования, - которая существовала в действиях артиллерии в эпоху Отечественной войны 1812 года и в позднейших войнах, начиная с середины прошлого столетия. С одной стороны, артиллерия оказывает решающее влияние на исход сражений, - описание столкновений того времени представляет массу примеров славных действий артиллерии: лихие выезды на позиции в близких дистанциях от неприятеля, частое применение картечных выстрелов, массы орудий в резерве, готовых вынестись на самые теснимые и угрожаемые места сражений; с другой стороны, артиллерия имела уже второстепенное значение в сравнении с оружием пехоты'.

Федоров задался целью проследить те причины, которые низвели артиллерию в середине прошлого столетия на второстепенное место, и определить ее настоящее значение в связи с вводившимися на вооружение трехдюймовыми скорострельными орудиями образца 1902 года.

Он показывает, как постепенно менялись дальность полета снаряда и пули, меткость и скорость стрельбы и какое значение имели эти взаимные отличия, какое влияние они оказывали на характер тактического применения артиллерии в боях.

В этом труде Федоров доказывал, что теперь по своим баллистическим качествам и скорострельности артиллерия находится в таком же положении по сравнению с оружием пехоты, в каком она находилась в эпоху Отечественной войны 1812 года, но отнюдь не в таком, в каком она была во время Крымской войны 1853-1856 годов и русско-турецкой войны 1877-1878 годов, то есть когда она не имела решающего, первостепенного значения.

Это исследование молодого специалиста получило одобрение членов арткомитета, и в 1903 году работа была издана стрелковой школой как ценное дополнение к учебным пособиям...

Пока издавалась эта работа, Федорова увлекла новая тема - 'Вооружение русской армии в Крымскую кампанию'.

Богатейшие материалы, собранные в Артиллерийском музее в Петербурге и в архивах, не удовлетворяют его. Федоров берет отпуск и едет в Севастополь. Там обнаруживает не только интересные образцы оружия, но и встречает непосредственных очевидцев и участников героической обороны Севастополя. Он проходит по всей линии восстановленных в то время окопов и ложементов.

Изучение материалов по Крымской кампании убедило Федорова в том, что одной из причин неудач русских войск в этой войне был недостаток штуцеров - нарезных ружей, которыми были вооружены союзные войска. Затеянное царским правительством после этой войны перевооружение русской армии, длившееся более пятнадцати лет, поглотило огромные суммы, но не дало желаемых результатов.

Дело в том, что царское правительство решительно отмахивалось от русских изобретателей и платило большие деньги иностранцам за пышно разрекламированные, но никуда не годные системы. В 1866 году на вооружение русской армии была принята винтовка Терри-Нормана. Но уже через год ее стали заменять винтовкой Карле.

В 1868 году была введена винтовка системы Крнка, или, как ее называли солдаты, 'крынка'. В 1870 году на смену ей принимается винтовка Бердана ? 1, а в 1872 году - Бердана ? 2. И только в 1891 году на смену этим иностранным [41] системам принимается русская винтовка конструкции Мосина.

'Но почему же, - спрашивал себя тогда Владимир, - к винтовке Мосина, как и к самому изобретателю, было проявлено такое же недоверие и пренебрежение, как и ко многим его предшественникам - русским изобретателям?'

Тогда на этот вопрос Федоров еще не мог дать ответа, хотя и чувствовал, что причина кроется в низкопоклонстве военных властей перед иностранцами, в неверии в силы русских изобретателей...

Вернувшись из Севастополя, Федоров горячо взялся за работу, и скоро его труд был опубликован.

В этом новом труде Владимир Федоров дал глубокий анализ боевых действий под Севастополем, доказывая, что одной из причин неудач русских войск в полевых боях является отсталость России в вооружении, и призывал извлечь из этого урок на будущее.

О Федорове сразу заговорили как об авторитетном специалисте в оружейном деле.

В 1905 году вышла в свет его книга 'Холодное оружие'. В ней были обобщены многие работы автора по изучению холодного оружия. В книге представлены богатые иллюстрации многочисленных образцов, которые дополняли хорошо написанную историю перевооружения русской армии холодным оружием за XIX столетие, вплоть до принятия в войсках шашки образца 1881 года.

В книге также рассматривались проблемные вопросы холодного оружия: различные точки зрения о применении граненого и клинкового штыков, о кавалерийской пике, о вооружении артиллерийской прислуги другим, более эффективным оружием вместо шашки, стеснявшей действия солдат.

В последних главах книги было дано описание холодного оружия иностранных армий.

Почти одновременно с выходом книги 'Холодное оружие' Федоров написал доклад артиллерийскому комитету - 'Об изменении шашки образца 1881 г.'. В нем Федоров дал конкретные предложения по ее усовершенствованию.

На основе этих предложений Федорова было изготовлено несколько вариантов опытных шашек с различными положениями центра тяжести и измененной кривизной рукоятки. Опытные образцы этих шашек вскоре были размножены и переданы для испытаний в различные войсковые части.

Ничего не зная о теоретических соображениях Федорова, кавалеристы должны были выбрать лучший образец путем [42] практического определения на лозе и чучелах его рубящих и колющих качеств.

Все части единогласно одобрили образец, представленный Федоровым. По этому образцу было изготовлено 250 клинков, и ими вооружили два эскадрона кавалеристов. Однако с началом первой мировой войны эти подразделения ушли на фронт и дальнейшее испытание шашек прекратилось.

Так как интерес Федорова к оружейному делу продолжал возрастать, то он, естественно, сосредоточил свое внимание на появившемся в те годы автоматическом оружии - пистолетах и винтовках. Этот вид оружия безусловно имел большое будущее. Но автоматическое оружие опять-таки шло к нам из-за границы, и правительство не принимало никаких мер к тому, чтобы привлечь к созданию этого оружия русских изобретателей.

Собрав сведения о всех появившихся в то время автоматических системах, Федоров стал тщательно изучать их. В результате этого им была написана книга 'Автоматическое оружие'.

Книга Федорова была первым трудом на русском языке, освещающим вопросы автоматического оружия. От иностранных трудов она отличалась глубиной анализа, научным обобщением материала и практическими выводами. Тщательно и всесторонне изучив богатый опыт русско-японской войны и приведя в своем труде многочисленные примеры из боевого опыта, Федоров сделал вывод, что в грядущих войнах автоматическому оружию, как наиболее скорострельному, предстоит сыграть решающую роль.

В этой книге (очень смело для того времени) Федоров заявил, что автоматическое оружие - это оружие ближайшего будущего, и решительно требовал принятия срочных мер для его интенсивной разработки.

Дав глубокий анализ технических и тактических преимуществ автоматической винтовки, Федоров наметил и тактико-технические требования для ее конструирования, сделал обстоятельный разбор и описание устройства механизмов автоматического оружия.

Этот труд Федорова получил высокую оценку специалистов и стал подспорьем всех работников оружейной промышленности. [43]

Автоматическая винтовка

Рассматривая и изучая привозимые к нам заграничные системы автоматического оружия, Федоров находил их очень несовершенными. Ему, как когда-то Мосину, захотелось вступить в соревнование с иностранцами и создать свое, отечественное автоматическое оружие. Он мечтал о том, чтобы его система превзошла все заграничные образцы, как винтовка Мосина.

Обдумывая проект будущей автоматической винтовки, Федоров с горечью размышлял о судьбе своей родины. Тяжелое поражение русских войск в войне с Японией отозвалось острой болью в его сердце. Одной из причин этого поражения он считал отсталость царской России в области вооружения, а также бездарность и продажность отдельных генералов и адмиралов, которым царское правительство доверило командование храбрыми русскими солдатами и матросами.

Еще не улеглись эти горькие воспоминания о тяжелых потерях в войне с Японией, в которых Федоров не мог в душе не обвинять царское правительство, как новое страшное известие прокатилось по Петербургу. 9 января 1905 года по приказу царя была расстреляна мирная рабочая демонстрация у Зимнего дворца.

Федоров был потрясен этой жестокостью царя, залившего улицы Петербурга кровью тысяч невинных людей. Это дикое событие окончательно подорвало в Федорове веру в царя и самодержавный строй. Но родина для него была всегда священна. Работать для ее блага он считал целью своей жизни.

Прежде всего. Владимир поставил перед собой задачу: попробовать переделать в автоматическую винтовку Мосина. В случае удачи это дало бы возможность России сравнительно быстро и дешево перевооружить всю армию: ведь Россия тогда имела около четырех миллионов таких винтовок.

Работа над проектом переделки мосинской винтовки в автоматическую заняла несколько месяцев. В начале 1906 года проект был рассмотрен в арткомитете и получил одобрение. Владимир был очень обрадован, но радость эта скоро сменилась огорчением - на работы по изготовлению нового вида оружия было ассигновано всего лишь пятьсот рублей. Этих денег едва ли могло хватить на то, чтобы приобрести необходимые материалы и хотя бы на несколько месяцев пригласить [44] опытного слесаря. Но Владимиру слишком хорошо было известно отношение начальства к русским изобретателям, и он не рассчитывал на большую щедрость. Самым тяжелым для Федорова было то, что оружейный отдел отказался освободить его от должности докладчика. Следовательно, всю свою большую работу Федоров должен был выполнять урывками от основных занятий.

Оружейный отдел, поручая Федорову дело огромной важности - создание для русской армии новейшего боевого оружия, в то же время лишал его возможности целиком отдаться этой работе.

Такое двойственное поведение руководителей оружейного отдела можно было объяснить или неверием в силы и способности русских изобретателей, или нежеланием вооружить русскую армию новейшим оружием.

Отказом оружейного отдела освободить его от должности докладчика Федоров был поставлен в крайне тяжелое положение не только в сравнении с изобретателями Запада, но даже и в сравнении с другими русскими изобретателями, которые одновременно с Федоровым начали работать над созданием отечественного автоматического оружия.

Это было несправедливо по отношению к Федорову, так как он уже зарекомендовал себя многочисленными трудами по оружейному делу, и в особенности по автоматическому оружию.

Владимир Григорьевич был приглашен читать лекции в Офицерской стрелковой школе и Михайловском артиллерийском училище.

Царское правительство, несмотря на многие примеры превосходства русской технической мысли над иноземной, пренебрежительно относилось к русским изобретателям и угодливо расшаркивалось перед иностранцами.

Иностранцы пользовались этим и ловко одурачивали не в меру доверчивых и слепо преклонявшихся перед Западом царских правителей. Так, в конце 1900 года на ялтинском курорте русскому военному министру Куропаткину представился барон Одколек фон Аугезд (отставной ротмистр австрийской службы). Он предложил приспособить ружье-пулемет своей системы под русский патрон. При этом потребовал, чтобы ему были созданы отличные условия для работы на Сестрорецком оружейном заводе с бесплатным пользованием оборудованием, материалами и подсобной рабочей силой. Он брался изготовить три образца ружья-пулемета своей системы за 7 месяцев и требовал, чтоб царское правительство выплачивало ему за это время жалованье по восемь тысяч рублей в месяц. Такие [45]

баснословные гонорары не снились ни одному из русских конструкторов, однако условия барона были приняты, и он приступил к изготовлению своего образца.

По первой же модели русские специалисты-оружейники сделали заключение, что пулемет Одколека стрелять не будет, но барон к тому времени сумел найти сильных покровителей при дворе и благодаря этому продолжал выкачивать деньги из русской казны. Над изобретением барона возились около трех лет, производя испытания, предлагая доделки, переделки, однако пулемет Одколека не стал от этого лучше. В конце концов барону-'изобретателю' было вежливо отказано.

Одколек не был особенно огорчен этим отказом, так как царская казна выплатила ему уже свыше 70 тысяч рублей золотом. Это была огромная сумма, если учесть, что Мосин за свое всемирно признанное изобретение получил только 30 тысяч рублей, а на разработку первой русской автоматической винтовки Федорову было отпущено всего лишь 500 рублей.

Федоров отлично знал, что Нагану, Одколеку и другим иностранцам царское правительство выплачивало сотни тысяч рублей, и глубоко возмущался этим. Возмущался теми людьми, которые сидят у власти и больше думают о собственном благополучии, чем о судьбах отечества.

Дело, конечно, не в деньгах, а в тех условиях, в которые были поставлены русские изобретатели. Когда Федорова не освободили от должности докладчика оружейного отдела, он писал: 'У меня была отнята всякая возможность приложить свои знания и силы на разработку своей системы'. Он был глубоко возмущен таким отношением к конструкторскому делу.

К счастью, начальник оружейного полигона полковник Филатов отнесся к его замыслам с отеческим вниманием. Он предложил опытные работы производить в Ораниенбауме в мастерской полигона при офицерской стрелковой школе и обещал подобрать для этих работ хорошего слесаря-оружейника.

Теплые слова Филатова ободрили Федорова. Он верил Филатову и по-настоящему любил и уважал его. Филатов был человек крепкого сложения, с черной густой бородой. В нем было что-то богатырское. Он пользовался большим авторитетом в артиллерийском комитете как крупный теоретик по стрелковому делу, выступал горячим проводником нового, первый среди членов артиллерийского комитета решительно высказался в защиту автоматического оружия. [46]

Поддержка Филатова была очень нужна Владимиру в его трудном начинании, и весной 1906 года он приехал в Ораниенбаум, чтобы начать работы по созданию первой русской автоматической винтовки.

Филатов встретил его радушно и сразу же повел в мастерскую.

- Ну вот вам и слесарь Дегтярев, о котором я говорил! - он указал на худенького светловолосого паренька, одетого в солдатскую гимнастерку без погон и в темные штатские брюки, заправленные в сапоги. То был вольнонаемный слесарь маленькой мастерской полигона.

- Как же, помню. Здравствуй, Дегтярев!

- Здравия желаю, ваше благородие, - смущенно ответил молодой слесарь.

- Ну, ты, брат, попроще, без всякого благородия, - сказал Федоров. - Дело нам предстоит серьезное. Надо работать рука об руку, поэтому зови меня просто Владимир Григорьевич.

- Есть, ва... то есть, Владимир Григорьевич!

- Вот так-то лучше, - улыбнулся Федоров.

- Я ему уже рассказывал о предстоящем задании, - сказал Филатов. - Так что вы, Владимир

Григорьевич, вынимайте чертежи и сразу к делу...

Федоров внимательно осмотрел мастерскую. Это была небольшая и не очень светлая комната. У единственного окна стоял длинный верстак, а посредине три станка: фрезерный, токарный и сверлильный. В мастерской, кроме Дегтярева, работали еще два слесаря. У станков валялась стружка, пол был грязный, замасленный; верстак от железных опилок и масляных пятен казался черным.

'Так вот в каких условиях предстоит рождаться новой русской автоматической винтовке', - подумал Федоров и разложил на верстаке привезенные с собой чертежи.

- Ну как, Дегтярев, сумеешь ли на этих станках сделать все детали винтовки? - спросил Федоров после объяснения чертежей.

- Сделаю, - решительно ответил Дегтярев. - В Туле тоже станки не новей, а какие винтовки делали! Сам Мосин удивлялся...

Вечером, когда Владимир Федоров возвращался в Петербург, мысли его были поглощены предстоящей работой. Теперь его не пугали ни мизерные ассигнования, ни бедно, плохо обставленная мастерская. Он знал, что Филатов ему окажет любую помощь. [47]

'С Дегтяревым у нас дело пойдет, - думал Владимир. - И все-таки мне надо добиться, хотя бы на время, освобождения от обязанностей докладчика в арткомитете'.

Тяжелые условия работы Федорова усугублялись еще и тем, что он мог бывать в Ораниенбауме лишь после работы в комитете и зачастую возвращался домой с последним поездом, около двух часов ночи.

Но, как и предполагал Федоров, Дегтярев оказался отличным слесарем и великолепно справлялся со своим делом. Он хорошо разбирался в чертежах, а если что и недопонимал, то проявлял исключительное чутье и догадливость. Детали изготовлялись им с такой точностью, что Владимир искренне дивился, как можно было их сделать на таких изношенных станках.

Мало-помалу между конструктором и мастером установились простые, дружеские отношения. Дегтярев так увлекся работой, что проводил у верстака не только дни, но даже и вечера.

От Федорова не ускользнули ни его любознательность, ни природный талант оружейника. Подчас он удивлялся какому-нибудь простому, но чрезвычайно дельному предложению Дегтярева. Федоров заметил в Дегтяреве большую тягу к знаниям и всячески стремился помочь ему.

Однажды, провожая Федорова, Дегтярев нерешительно спросил:

- Владимир Григорьевич, не будет ли у вас какой-нибудь книжечки по новому оружию, больно охота познакомиться с ним получше?

- Достану, обязательно достану и привезу, - сказал Федоров, пожимая ему руку.

Через несколько дней Владимир Григорьевич снова приехал.

Прежде чем приступить к осмотру сделанных Дегтяревым деталей, он вручил ему новую, еще пахнущую типографской краской книгу. Дегтярев прочел название: 'Автоматическое оружие', и глаза его загорелись. Наконец-то он познакомится со всеми автоматическими системами. Он откинул корку и на титульном листе прочел фамилию автора - 'В. Г. Федоров'.

- Владимир Григорьевич, это вы написали?

- Да, я, - ответил Федоров. - Как видишь, исполнил свое обещание. Дарю тебе эту книгу от души, в ней собраны все сведения по автоматическому оружию. [48]

...Уже несколько месяцев пролетело в работе над переделкой мосинской винтовки в автоматическую. Были сделаны все главные части.

Дегтярев, оказавшись прекрасным отладчиком, добился хорошего взаимодействия частей, но собранный им образец не обрадовал Федорова. Винтовка ввиду трудности отпирания с поворотом затвора работала плохо, отпирание вызывало сильное трение.

Было ясно, что усовершенствования и доделки не приведут к тому, чтобы образец этот работал без задержек и выдержал испытание.

'Как бы нужно было сейчас, - думал Федоров, - поговорить и посоветоваться с Мосиным, но, увы, его уже нет в живых'.

И, еще раз внимательно осмотрев образец, Федоров пришел к убеждению, что не стоит тратить времени на переделку мосинской винтовки, а надо взяться за создание совершенно нового образца: автоматическая винтовка требовала принципиально другого типа запирания.

Началась длительная и сложная подготовительная работа.

Новый образец был продуман Федоровым до мельчайших деталей. Он совершенно не походил на известные в то время заграничные системы и отличался полной оригинальностью конструкции.

Винтовка эта была задумана также с подвижным стволом, но с совершенно новым способом автоматического, более легкого открывания затвора с помощью двух симметрично расположенных боевых личинок, вращающихся в вертикальной плоскости своих цапф.

Особенностью его системы было отсутствие отдельной подвижной ствольной коробки, которая имелась во всех других конструкциях с подвижным стволом. Эта коробка была заменена раскопировкой наружной части казенника ствола.

Проект оригинальной винтовки Федорова, а также и чертежи с указанием ответственных размеров и расчетов получили всестороннее одобрение, и с 1907 года Федоров и Дегтярев взялись за изготовление первого образца.

Как только были готовы основные механизмы, Федорову стало ясно: конструкция удалась.

* * *
ния, может представить себе только изобретатель.

После того как из винтовки были выпущены первые пули, конструктор и мастер окончательно убедились в том, что автоматика винтовки будет действовать.

Они взялись за ее отладку. Нужно было добиться того, чтобы механизм работал без задержек и поломок. А этого достигнуть не так-то просто. На полигоне почти ежедневно производилась отстрелка винтовки, преимущественно одиночными выстрелами, чтобы выявить все капризы механизма и проверить прочность деталей.

Если при стрельбе оказывались заедания, винтовка разбиралась, и Дегтярев иногда в мастерской, а иногда тут же на полигоне производил пригонку деталей, после чего винтовка опять проверялась в стрельбе.

Эта работа по отладке механизма производилась до тех пор, пока винтовка не стала действовать безотказно. Только тогда Федоров решил, что ее можно представить комиссии.

Радость изобретателя и мастера оказалась преждевременной. Более тщательное испытание, проведенное комиссией, выявило в винтовке ряд недостатков.

В горизонтальном положении она стреляла хорошо, но при длительной стрельбе, когда сильно перегревался ствол, случалось, гильзы не выбрасывались. При стрельбе вверх возвратная пружина не могла поднять подвижные части системы с введением патрона в патронник. Из-за этого винтовка перестала быть автоматической. Обнаружились и другие мелкие дефекты.

В целом же первый образец автоматической винтовки Федорова получил хорошую оценку. Конструктору предложили дальнейшие работы по усовершенствованию образца производить на Сестрорецком оружейном заводе, где имелись лучшее оборудование, инструменты и материалы.

Федоров с радостью принял это предложение. Его беспокоило лишь то, как отнесется к переводу в Сестрорецк Дегтярев. Но Дегтярев, давно мечтавший о работе в хороших условиях, охотно согласился.

Как и предполагал Федоров, условия работы для Дегтярева на заводе оказались несравнимо лучшими.

Однако самому Федорову этот перевод не принес значительного облегчения.[50]

Он опять должен был ездить из Петербурга в вечерние часы, так как оружейный отдел по-прежнему не хотел освобождать его от должности докладчика.

Все же в Сестрорецке работа над винтовкой пошла значительно быстрее. Этому способствовало наличие более совершенных станков и инструментов. Федоров, не имея возможности часто бывать у Дегтярева, всегда снабжал его необходимыми чертежами или схемами с подробными объяснениями. Дегтярев был хорошим, исполнительным мастером, и дело с усовершенствованием винтовки двигалось сравнительно быстро.

Между Федоровым и Дегтяревым возникла настоящая дружба. Они привязались друг к другу, жили одним стремлением создать свое, отечественное оружие, которое оказалось бы лучшим из всех известных систем.

Как-то Федоров сказал Дегтяреву, что здесь же на заводе работает хорунжий Токарев, который тоже делает автоматическую винтовку.

- А я слышал, - сказал Дегтярев, - что кроме Токарева здесь еще работает над оружием изобретатель Рощепей.

- Это верно, - подтвердил Федоров, - вам следует с ними познакомиться.

- Тогда будем с ними тягаться: кто сделает лучше и быстрей.

Однако, как ни стремились Федоров и Дегтярев закончить доработку винтовки быстрей, их работа затянулась на долгие годы. Ведь в то время не было никакого опыта по конструированию автоматического оружия. Им приходилось, как писал потом Федоров, 'вспахивать целину'.

А с каждым новым просмотром винтовки придирчивые члены комиссии находили в ней все новые и новые недостатки. Лишь в 1911 году Федорову с помощью Дегтярева удалось устранить все замеченные недостатки, и винтовка была допущена комиссией до широких испытаний.

Недостатки в винтовке касались не самой системы, а лишь ее отладки, то есть устранения задержек при стрельбе. Задержки случались в подаче патронов от коробления ложи и ствольной накладки, от направления выбрасывания гильз, сдваивания выстрелов, выпадения капсюлей из патрона.

Единственным крайне важным изменением по сравнению с системой 1907 года являлась необходимость введения ускорителя для устранения случаев неполного отбрасывания затвора в крайнее заднее положение, в особенности учащающихся при нагревании ствола. Ускоритель был предложен Федоровым и [51] осуществлен уже в образце 1911 года. Эта деталь давала возможность с большей силой отбрасывать затвор при выстреле, а следовательно, и усилить возвратную пружину.

Ускоритель, несмотря на свои незначительные размеры, представлял собой новую, очень важную деталь в системе механизма винтовки. Самая совершенная отладка, которую так образцово производил Дегтярев, не могла устранить случаев неполных отходов затвора при нагревании ствола и стрельбе вверх; ускоритель же окончательно устранил этот недостаток.

В том же году на испытания были представлены автоматические винтовки Токарева, Браунинга, Шегреня. Но, как отмечено в отчете артиллерийского комитета, лучшей из всех оказалась винтовка Федорова. И комиссия заказала десять экземпляров этих винтовок для полигонных испытаний.

На плечи Дегтярева, в помощь которому заводом было выделено несколько опытных мастеров и штат квалифицированных рабочих, легло тяжелое бремя. Нужно было заново изготовить и отладить эти десять винтовок в весьма короткий по тому времени срок.

Федоров ввиду важности задания наконец должен был переселиться в Сестрорецк, продолжая ездить для подготовки к докладам в Петербург. Он неустанно наблюдал за работами, внося усовершенствования в систему.

'Что-то покажут полигонные испытания?' - думал он.

Этот же вопрос не давал покоя и Дегтяреву.

Дегтярев хотя и не был конструктором винтовки, но считал ее родной. Каждый винтик в ней был выполнен и прилажен его руками. Изготовление этой винтовки было для него своеобразной школой по конструированию и оружейному Делу.

Наконец все винтовки были собраны, отлажены и сданы специальной комиссии.

В день испытаний Федоров с Дегтяревым поспешили на полигон. Но им довелось увидеть очень немногое. При полигонных испытаниях опытные стрельбы велись специально обученной командой, конструктор и мастер к стрельбе не допускались.

Они знали, что из каждой винтовки должно быть произведено 10 тысяч выстрелов. По тому времени это было серьезное испытание.

'Выдержат или нет?' - спрашивали они себя. Винтовки должны будут работать в условиях, приближенных к фронтовым. [52]

Время идет медленно, словно его тянут на поводу. И так день... другой... третий...

Но вот настал наконец и последний день: из помещения стрелков к ним навстречу вышел генерал с густой окладистой бородой. Он вытер платком лицо и весело приветствовал Федорова и Дегтярева.

- Хорошо, Владимир Григорьевич, хорошо. Отлично. От души поздравляю вас...

В тот же день, 6 сентября 1912 года, в протоколе комиссии по разработке автоматической винтовки было записано, что представленные Федоровым десять образцов автоматической винтовки его системы отлично выдержали полигонные испытания.

После испытаний винтовка Федорова была заказана Сестрорецкому заводу в количестве 150 экземпляров для более широких войсковых испытаний.

Небезынтересно отметить, что в странах Западной Европы в это же время велась усиленная работа по созданию своих автоматических винтовок. Однако западным изобретателям но удалось завоевать первенства. Германская автоматическая винтовка Маузера была одобрена и заказана для испытаний в войсках лишь в 1913 году. В том же году, то есть на год позже, чем в России, была одобрена автоматическая винтовка и во Франции и только в 1914 году - в Америке.

Но из всех автоматических винтовок к 1914 году комиссионные и полигонные испытания выдержали лишь две системы - Федорова и Браунинга; причем Браунинга - позже почти на полтора года.

В конце 1912 года в Сестрорецке под наблюдением Федорова и Дегтярева развернулось производство заказанных винтовок. Одновременно с этим Федоров начал изготовление двух образцов автоматических винтовок уменьшенного калибра под разработанный им патрон улучшенной баллистики калибром 6,5 и 7 мм с гильзой без закраин, что было очень важно, так как гильзы с закраинами иногда были причиной задержек подачи патронов.

Еще при разработке винтовки под существующий патрон Федоров столкнулся с серьезными трудностями. Закраина (выступ на шляпке) затрудняла подачу патронов.

И вот Федоров занялся разработкой нового патрона без закраин, улучшенной баллистики и уменьшенного калибра.

Против этого нововведения выступили многие авторитеты из военного ведомства. Они говорили, что при уменьшении калибра патрона уменьшится и убойная сила пуль. [53]

Федоров решительно выступил против этих доводов. Он занялся подробным изучением многочисленных отчетов военных хирургов, участвовавших в русско-японской войне. Он подверг сравнительному исследованию на убойность японскую 6,5-миллиметровую оболочечную пулю, а также другие пули этого же калибра.

В опубликованной в 1911 году работе 'К вопросу об убойности малокалиберных пуль' Федоров блестяще доказал, что причина низкой убойности японских пуль кроется не в их малом калибре, а в плохой деформации при ударе, вызываемой низкой скоростью пули у цели.

Особая комиссия, образованная для производства сравнительных испытаний на убойность животных пулями разных калибров, доказала, что наиболее важным фактором убойности является скорость пули в момент поражения, величина ее энергии и деформации, величина же калибра пули не имеет первостепенного, решающего значения.

Новые винтовки уменьшенного калибра были легче, меньше по габаритам и больше отвечали требованиям автоматического оружия. Они явились первым прообразом будущего автомата.

В 1913 году малокалиберная винтовка Федорова на основании произведенных испытаний была одобрена комиссией, и Сестрорецкому заводу было заказано 20 экземпляров ее для дальнейших испытаний. Одновременно было заказано 200 тысяч новых патронов к ней обоих калибров, разработанных Федоровым. Патроны эти калибром 6,5 и 7 мм, как показали испытания, отличались хорошей баллистикой; уменьшенный калибр требовался для уменьшения веса патрона, что очень важно для скорострельной винтовки.

Зимой 1913 года, когда работы на заводе по производству заказанных образцов автоматических винтовок шли полным ходом, Федорова вызвали к начальнику Главного артиллерийского управления.

- Полковник Федоров, - сухо сказал он в ответ на приветствие. - Вам надлежит выехать с секретной целью за границу.

Федоров знал о напряженности международной обстановки и сразу понял, что его вызвали для важного дела.

- Когда нужно выезжать? - спросил он.

- Сегодня в семь часов вечера.

- А какова будет цель поездки?

- Об этом вы узнаете от офицера Генерального штаба, который [54] вас встретит на вокзале и передаст инструкции, а также паспорт на чужое имя.

Федоров понял, что аудиенция окончена и, отдав честь, вышел.

У него оставалось несколько часов, чтобы переодеться, попрощаться с женой, переговорить по телефону с Дегтяревым и дать ему самые необходимые указания по работе.

В назначенный час, облаченный в штатское платье, с небольшим чемоданчиком в руках Федоров появился на платформе Варшавского вокзала.

К нему подошел невысокий офицер и сухо сообщил:

- Я буду вашим спутником, не задавайте сейчас вопросов, соблюдайте крайнюю осторожность, а потом поговорим.

Спутник оказался тайным агентом русской разведки. В дороге он принял совершенно другой облик и разговорился.

- Я буду направлять к вам людей для опроса в разных городах Германии... И буду вас сопровождать всюду. За нами неустанно будет следовать и охранять от провокаций и разоблачений наша контрразведка.

Для Федорова эти сообщения сыпались как снег на голову. Но главную свою задачу он определил ясно: путем опросов различных агентов и собственных наблюдений узнать о всех новшествах в вооружении германской армии. Он был как бы техническим консультантом при русских разведчиках.

Они успешно ездили по Германии несколько месяцев, но однажды их чрезмерное любопытство на военных учениях кайзеровской армии было замечено немецкими агентами. Федорову и его спутнику не избежать бы тюрьмы, а может, и худшего, если б русская контрразведка не затащила их в машину и не отправила прямым курсом в Швейцарию.

По возвращении в Россию Федоров, видевший собственными глазами лихорадочную подготовку к войне кайзеровской армии и ее высокую техническую оснащенность, все силы употребил на то, чтобы быстрее доделать заказанные в Сестрорецке винтовки. Он узнал в Германии, что у них получила одобрение винтовка Маузера.

Федоров мечтал о том, что в случае успешных войсковых испытаний военное министерство, может быть, разместит заказы на его автоматические винтовки и к началу войны, которая казалась неизбежной, русские солдаты получат отечественное автоматическое оружие раньше, чем германская армия.

'Если вспыхнет война, - размышлял он, - то изготовлению моей винтовки будет уделено особое внимание'.

Но получилось [55] как раз наоборот. В первые же дни войны приказом военного министра все работы по автоматическому оружию были немедленно прекращены. Министр считал, что война закончится раньше, чем будут изготовлены уже собиравшиеся в Сестрорецке винтовки. Так были приостановлены не только работы Федорова и Дегтярева, но и Токарева, Рощепея и Фролова, а сами изобретатели были посланы на фронт.

Федорову все же удалось уберечь изготовленные части его винтовок от расхищения и утилизации. Они были упакованы в ящики и снесены в подвалы заводских помещений.

Так по указу свыше в самый разгар войны было снято с производства и погребено новейшее автоматическое оружие, над которым русские мастера Федоров и Дегтярев трудились на протяжении долгих лет.

Дикое решение военного министра было тяжелым ударом для Федорова, но что ему было делать, кому жаловаться? Отменить решение военного министра мог только царь. Но о царе у Федорова давно сложилось свое мнение.

Однажды, когда Владимир Федоров, уже будучи полковником, читал лекцию по артиллерийскому оружию в Михайловском училище, где когда-то учился сам, в класс вошел царь Николай II в окружении свиты и, знаком разрешив продолжить урок, уселся рядом с юнкерами.

Когда урок был окончен, царь поднялся и отвел Федорова в сторону.

- Полковник, вы изобрели автоматическую винтовку?

- Так точно, я, ваше императорское величество.

- Я против применения ее в армии.

- Осмелюсь спросить, почему?

Царь уже уходил. Услышав вопрос, он оглянулся и равнодушно бросил:

- А... для нее не хватит патронов...

И это было накануне войны, в то самое время, когда другой император, Вильгельм, помог немецкому изобретателю Маузеру, имевшему опытный завод в Оберндорфе, получить заказ на изготовление большой партии автоматических винтовок.

Нет, жаловаться было решительно некому. Федорову пришлось смириться с тем, что изобретенная им винтовка будет брошена в подвал в то самое время, когда она была необходима русской армии как воздух. [56]

Поиски оружия

Еще задолго до начала первой мировой войны донесения русской разведки стали тревожными. Они говорили о лихорадочной подготовке Германии к войне. Готовились не только войска и людские резервы, но и транспорт, и промышленность, и все промышленные и продовольственные ресурсы. Но, несмотря на эти донесения, в высших военных и правительственных кругах России царило возмутительное, даже преступное благодушие.

В военном министерстве считали, что для беспокойства нет никаких причин. Русская армия, мол, обеспечена на случай войны всем необходимым. Запасы армии были составлены на основании вычислений специально созданной авторитетной комиссии Генерального штаба. Эта комиссия добросовестно подсчитала расход снарядов за всю русско-японскую войну. Он составил в среднем 789 выстрелов на орудие. Расход снарядов мог быть и большим, но их, к сожалению, не хватало. Это учла комиссия и предложила утвердить норму запаса военного времени - тысячу выстрелов на орудие.

Агентурные сведения говорили, что норма расходов снарядов в Германии на 200, а во Франции на 300 выстрелов больше. Некоторые члены комиссии высказывались за то, чтобы увеличить предлагаемые в России нормы, но сами же вынуждены были отказаться от этого предложения. Стоимость одного выстрела (снаряд, взрыватель, заряд, гильза, капсюльная втулка) равнялась двадцати рублям. В армии было в то время шесть тысяч полевых орудий. Следовательно, увеличение нормы всего на 300 выстрелов обошлось бы в 36 миллионов рублей. Эта сумма была выше половины годового бюджета министерства народного просвещения. Таких средств не было, потому в Военном министерстве решили: 'Авось обойдется...'

Военная промышленность России совершенно не была подготовлена к войне. Интересно, что как раз накануне войны министр финансов в целях экономии военных расходов потребовал закрытия одного из трех казенных оружейных заводов. В качестве кандидата для закрытия он предложил Сестрорецкий завод, где как раз и производились все опытные работы по созданию нового автоматического оружия.

Беспечность и беззаботность царского правительства привели к тому, что в первые же месяцы войны русские армии оказались в катастрофическом положении из-за недостатка [57] вооружения и боеприпасов. Вновь сформированные войска проходили обучение с палками, деревянными макетами ружей, так как винтовок не хватало даже тем солдатам, которые отправлялись на фронт.

Чтобы ликвидировать этот недостаток оружия, нужны были какие-то энергичные меры. Царское правительство не нашло ничего лучшего, как обратиться за помощью к союзникам.

В начале августа 1914 года Федоров был вызван к начальнику Главного артиллерийского управления и получил задание - выехать в Японию в составе особой военной миссии для переговоров об оружии. Миссию возглавлял генерал - заведующий артиллерийскими приемками. В обязанность Федорова, как специалиста по стрелковому оружию, входило добиться от японского правительства передачи возможно большего количества винтовок и проследить, чтобы эти винтовки оказались хорошего качества.

Поезд медленно полз на восток. Время тянулось нескончаемо долго. Федорова и его товарищей мучила неизвестность: что на фронте, каково положение в стране? Почти на каждой крупной станции они выходили, чтобы узнать новости с фронта и купить местные газеты. Им было известно, что уже захвачены Люксембург и часть Бельгии. Немецкие армии 'заходили правым плечом' на Париж. Русские, как союзники, должны были выступить немедленно, с тем чтобы отвлечь часть наступающих войск на восток.

За Уралом члены миссии узнали о блестяще выигранном русскими сражении под Гумбиненом. Но радоваться пришлось недолго. В Иркутске их как громом поразила весть о разгроме второй армии Самсонова. Верные союзническому долгу, русские вступили в сражение без достаточной подготовки. Им удалось отвлечь с западного театра несколько германских корпусов, что оказало громадное влияние на исход генерального сражения на Марне. Наступление немцев на Париж было приостановлено. Но за это русские заплатили дорогой ценой - разгромом второй армии, десятками тысяч убитых и пленных.

Федоров тяжело переживал это известие, тем более что одной из причин поражения было применение немцами в больших масштабах тяжелой артиллерии, которой в русских войсках почти совсем не имелось. Это были первые плоды беспечности царского правительства...

Когда корабль 'Хазан-Мару' пересекал Японское море, Владимир Федоров сидел в своей каюте, погруженный в думы о судьбах родины.

Россия, Россия!.. [58]

Как много блестящих побед на полях сражений одержано твоими сынами! Но за последние столетия не было ни одной войны, когда бы русские воины не испытывали недостатка в оружии. В Отечественную войну 1812 года, после Бородинского сражения, вновь прибывающие пополнения испытывали крайний недостаток в ружьях. Партизаны же больше действовали вилами и топорами, чем стреляли. В Крымскую войну героические защитники Севастополя ощущали жестокий недостаток нарезных ружей, которые стреляли вдвое дальше гладкоствольных. Прибытие в Севастополь батальона русских солдат, вооруженных нарезными штуцерами, отмечалось как великий праздник.

Русско-турецкая война 1877-1878 годов... та же самая картина. Русские войска идут на штурм неприступной Плевны с устаревшими винтовками Крнка. Новые винтовки к тому времени успели поступить лишь в гвардейский и гренадерский корпуса...

Разразилась мировая война, а положение не изменилось. Новейшее автоматическое оружие, созданное русскими людьми в невероятно тяжелых условиях, сложено в подвалы, а изобретатель его послан за 12 тысяч верст к недавним врагам России, чтобы просить у них устаревшие винтовки времен прошлой войны. Все эти неурядицы глубоко возмущали Федорова, как честного офицера и патриота родины. Поглощенный своим изобретением и научной работой, он раньше не задумывался над причинами этих неурядиц, граничащих с катастрофой. Сейчас у него не было сомнений в том, что виновником катастрофы с оружием на фронте является насквозь прогнившее самодержавие и его бюрократическая, обросшая паутиной система правления.

На второй день после отплытия из Владивостока вдалеке показались смутные очертания земли. Прошло еще несколько часов, и вдали отчетливо обозначились желтовато-серые горы, покрытые у подножия пышной зеленью.

'Хазан-Мару' огибал берега Японии. Федоров стоял на палубе вместе с коллегами и любовался живописной панорамой. Море казалось иссиня-черным. Под ними лежала наполненная водой пропасть глубиной в четыре тысячи метров. Небо было безоблачно. На спокойной глади моря играло солнце. Но ни ласковое море, ни живописные берега Японии не радовали сердце. Где-то на дне этого моря лежали русские корабли, громады которых стали могилами тысяч русских моряков.

Что-то ждет миссию на японской земле? Как-то встретят ее недавние враги и нынешние союзники? Удастся ли что-нибудь [59] достать для русской армии? Вопросы один за другим вставали перед Федоровым...

- Прошу прощения, обратите внимание, 'Хазан-Мару' приближается к Стране Восходящего Солнца. Пред вашим взором открывается чудесный город - Цуруга.

Владимир Григорьевич с первого же слова узнал подошедшего к ним японского консула, изъявившего желание проводить русскую миссию до берегов Японии.

Пароход мягко причалил к пристани, запруженной людьми. Матросы установили трап, и Владимир вслед за консулом ступил на японскую землю.

Собравшиеся на пристани горожане шумно приветствовали приезжих.

Когда русская миссия проезжала по железной дороге из Цуруги в Токио, на многих станциях устраивались такие же шумные встречи. Владимир почувствовал, что простой народ Японии питает к России дружеские чувства, однако этого никак нельзя было сказать о правительстве и высших чиновниках, с которыми пришлось скоро столкнуться.

В Токио миссию принял военный министр, принял чрезвычайно любезно и повел разговор - что крайне удивило русских представителей - о погоде, о приятном путешествии, о красотах своей страны... Министр вел себя так, как будто принимал не военную миссию, а праздных туристов, которым нет никакого дела до страшной войны в Европе.

Федоров с трудом сдерживал себя, чтобы не прервать этот никчемный разговор, но русский военный агент в Японии Самойлов шепнул ему:

- Здесь такой обычай, Японцы никогда не приступают сразу к делу. Ему должен предшествовать какой-то пролог.

Однако руководитель миссии не выдержал продолжения пролога и через переводчика очень кратко сообщил министру о целях визита русских и спросил, какое оружие может отпустить японское правительство России.

Министр с неизменной улыбкой и в самых изысканных выражениях заверил членов миссии, что поднятый ими вопрос будет рассмотрен. Однако он не надеется, что можно ожидать быстрого решения, так как Япония сама участвует в войне и т. д. и т. п.

Аудиенция окончилась, но членам русской миссии не дали и минуты времени на то, чтобы обменяться мнениями, их тотчас же повезли осматривать достопримечательности Токио. Потом они были приглашены на банкет, устроенный в честь их приезда. После обеда последовало приглашение в театр. На [60] следующий день с самого утра начались приемы, визиты, рауты, загородные прогулки и т. д. Члены русской миссии невольно оказались втянутыми в водоворот развлечений. Приставленные к ним многочисленные агенты японской секретной службы прилагали все усилия к тому, чтобы лишить их возможности выбраться из этого водоворота и тем самым затянуть переговоры об оружии.

Федоров перед отъездом в Японию вычитал в одной книге, что природа Японии - двуликий Янус. И действительно, с виду она красива, приветлива, ласкова, но побудь там - и очень скоро узнаешь ее вероломство: землетрясения, тайфуны, наводнения. Вспоминая эту фразу, Федоров и правительство Японии представлял себе таким же двуликим Янусом, так как никакие усилия не помогали решению вопроса о выделении России оружия.

Но вот японцы вновь пригласили миссию к военному министру. Тот с прежней любезностью сообщил им о большом успехе в решении вопроса с продажей оружия. Этот успех выразился в том, что русскую миссию согласился принять японский император.

Представление императору состоялось на другой день. Церемония эта произвела на Федорова удручающее впечатление, так как членам русской миссии в тронный зал, украшенный драконами, пришлось входить, низко кланяясь. Император, одетый в костюм цвета хаки и увешанный звездами, сидел на небольшом золоченом троне. Вокруг него, как статуи, стояли высшие сановники с окаменевшими лицами.

Члены миссии поклонились императору, и на этом представление закончилось. По знаку русского посла они должны были пятиться назад вплоть до самой двери, так как ритуал представления императору запрещал повертываться к нему спиной.

Выйдя из дворца, члены русской миссии переглянулись с недоумением: а как же с оружием? Но их тут же предупредили, что сейчас этим вопросом будет заниматься сам император. Опять несколько дней прошло в бесплодном ожидании.

И только спустя много дней военный министр как о высочайшей милости сообщил им, что представилась возможность переуступить России 35 тысяч винтовок, заказанных в Японии Мексикой. Это была жалкая цифра, но русские войска испытывали такой голод в оружии, что отказываться от этих винтовок было, по крайней мере, неразумно. [61]

'Мексиканские' винтовки оказались в хорошем состоянии, но они были сделаны под маузеровский патрон, калибром в 7 мм. Японское же правительство отпускало на каждую винтовку всего по двести патронов. Это походило на насмешку. Двести патронов могло хватить одному стрелку всего на несколько часов хорошего боя. Русские же патроны для этих винтовок совершенно не годились. Федоров настоял на телеграфном запросе в Петербург. На другой же день был получен ответ: 'Немедленно закупайте отпускаемые винтовки'. Очевидно, положение на фронте за это время еще более ухудшилось.

Миссия заключила соглашение на приобретение 'мексиканских' винтовок, но получить их оказалось не так просто.

В Токио уже несколько дней жили военные представители из Мексики, а в ближайшем порту стоял их пароход, пришедший за винтовками. Винтовки формально уже были приняты мексиканцами. Но для японцев ничего не стоило в одну из ночей сорвать с дверей склада мексиканские печати и перетащить винтовки на русский пароход, который тотчас же и отплыл во Владивосток.

На другой день Федоров был свидетелем неприятной сцены. Возмущенные мексиканцы жаловались, что им теперь нельзя вернуться на родину, так как их заподозрят в продаже оружия и расстреляют как изменников. Но японские чиновники на эти доводы не обращали никакого внимания...

Скоро, однако, выяснилась истинная причина жалкой 'мексиканской подачки'. Передача 'мексиканских' винтовок русским была придумана для того, чтобы притупить внимание миссии, так как именно в эти дни обещанные ранее России винтовки Арисака грузили на английские и французские суда в том же порту Иокогама, откуда отбыл русский пароход. Так платили англичане и французы своим союзникам, принесшим колоссальные жертвы на полях сражений в Восточной Пруссии ради спасения положения на Западном фронте...

После длительных переговоров Япония согласилась отпустить России 300 тысяч винтовок Арисака. Хотя винтовки эти были старые, образца 1897 года, все же члены миссии расценивали приобретение их как большую помощь для русской армии. Нужно было лишь спешно перебросить оружие в Россию. Но тут-то миссии и открылся второй лик Януса. Оказалось, что винтовки эти разбросаны по всем гарнизонам Японии. Их нужно было собрать, свезти в места отправки, отремонтировать, [62] так что первая партия в количестве семидесяти тысяч могла быть передана миссии лишь в ноябре, а остальные не раньше декабря.

Каждому из членов миссии стало ясно, что эта волокита придумана умышленно. К тому же японцы сообщили, что они могут отпустить не больше ста патронов на винтовку. Это было явным издевательством, но другого выбора у миссии не было. Поставив в известность военного министра России и получив согласие, Федоров начал осмотр и приемку винтовок. Он надеялся, что эти винтовки в России могут быть использованы в тыловых частях, а освободившиеся, мосинские, будут отправлены на фронт.

Федорова возили на военные заводы и склады, но при этом он был окружен непроницаемой стеной охраны и ничего не видел, кроме приготовленных для него винтовок. Японцы тщательно оберегали свои военные тайны и секреты, и это было полной противоположностью той беспечности, которая царила в России, где на военные заводы могли проникать все, кто хотел.

Федоров занимался приемкой винтовок один, так как остальные члены миссии не были оружейниками. Ему приходилось работать по 12-15 часов в сутки. Его трудолюбие удивляло японцев. Благодаря этим усилиям первую партию винтовок удалось принять раньше намеченного срока. 6 ноября 1914 года из Иокогамы был отправлен в Россию первый пароход с дорогим грузом.

Винтовки, предназначенные для отправки в Россию, сосредоточивались на складах разных портовых городов. Федоров беспрестанно переезжал с места на место.

Одна партия винтовок оказалась в южном городке Симоносеки. В вечерние часы у Федорова оставалось немного времени для отдыха. Он любил подниматься в горы и там, усаживаясь на камень под низкой японской сосной, отдыхать, глядя на распахнувшийся перед ним Цусимский пролив. В эти минуты вспоминались ему стихи Брюсова:

Где море, сжатое скалами,
Рекой торжественной течет,
Под знойно южными волнами
Изнеможден, почил наш флот.

Перед ним вставала печальная картина Цусимского боя, трагическая гибель почти всей второй Тихоокеанской эскадры. Федоров понимал, что в поражении при Цусиме виноваты не храбрые русские матросы и рядовые офицеры. Ведь экипажи отдельных кораблей и в этом и в других боях вели себя [63] геройски. Кто не помнит подвига 'Варяга'?

'В поражении при Цусиме, - думал он, - как и во всех поражениях в русско-японской войне, виноваты бездарное царское правительство и его ставленники типа адмирала Рождественского и генерала Стесселя. А может, - размышлял Федоров, - они повинны и в поражениях нынешней войны, оставив русскую армию без оружия и боеприпасов...'

По окончании приемки оружия в Симоносеки Федоров должен был выехать в Кобе, а оттуда по железной дороге в Токио. Как и было условлено, он получил в кассе оставленный для него билет и спросил у стоявшего тут же японца по-французски:

- Где останавливается катер, идущий к пароходу, отправляющемуся в Кобе?

Японец любезно указал ему на стоящий у причала катер и даже проводил Федорова до трапа. Через несколько минут Федоров очутился на большом пароходе, который шел в открытое море. Федоров уселся на палубе и стал наблюдать за удаляющимся живописным берегом. Заметив по соседству европейца, он спросил:

- Когда мы будем в Кобе?

- В Кобе? - удивился европеец. - Мы плывем в Америку, в Сан-Франциско.

Федоров вскочил как ужаленный и бросился к капитану, моля остановить пароход и отправить его, Федорова, на шлюпке до берега.

Уже потом он понял, что 'ошибка' эта произошла не по его оплошности, а была подготовлена заранее. Германским шпионам было очень важно заслать приемщика оружия для России за 10-12 тысяч верст от Японии и подвести под расстрел.

В начале декабря, когда приемка оружия заканчивалась, неожиданно пришла телеграмма из Петербурга. Начальник Главного артиллерийского управления требовал немедленного выезда Федорова в Россию.

Конструктору предстояла новая командировка.

По возвращении из Японии Федоров немедленно был вызван к генералу Беляеву - начальнику Главного управления Генерального штаба.

Беляев, высокий, сухощавый человек, с бледным, безжизненным лицом, принял его официально. [64]

- Полковник Федоров, ввиду крайне тяжелого положения в армии из-за недостатка винтовок, вам надлежит немедленно выехать на северо-западный фронт и организовать там сбор и ремонт винтовок. Размах войны перепутал все наши расчеты. От ваших стараний будет зависеть очень многое.

Рассказав о положении с оружием на фронтах, Беляев добавил:

- Инструкцию и документы получите у моего помощника. О вашей работе доносите по телеграфу. Желаю успеха...

Федоров вышел. Ему необходимо было представить себе со всей ясностью картину состояния вооружения армии, и он поспешил в Главное артиллерийское управление, где был своим человеком.

Вот что говорили цифры, представшие перед его взором: из шестисот тысяч винтовок, запроектированных Генштабом на пополнение убыли в период войны, около 200 тысяч нужно было передать Сербии и Черногории и не менее 100 тысяч большому количеству мобилизованных, призванных сверх штата. Средняя же убыль оружия на фронтах составляла 200 тысяч винтовок в месяц. Следовательно, запасов, предусмотренных Генштабом, могло хватить лишь на полтора месяца, а война длилась уже около полугода. Чтобы не оставить русских солдат совсем безоружными, винтовки отбирались у запасных батальонов, находившихся в тылу, и перевозились на фронт. Призванные же в запасные батальоны проходили обучение с палками и, попадая на фронт, совершенно не умели обращаться с винтовками.

Ничтожный приток винтовок из запасных батальонов не мог пополнить их колоссальной убыли на фронте. Военные заводы, обязанные поставлять по плану Генштаба шестьдесят тысяч винтовок в месяц, только налаживали военное производство и в декабре 1914 года вместо запланированных 60 000 сделали лишь 33 000 винтовок. Перед войной за 1913 год все военные заводы изготовили лишь 5435 винтовок и 58 600 карабинов. 300 000 японских винтовок, распределенные взамен мосинских по пограничным частям и тылам, тоже не могли закрыть зияющую брешь в потерях оружия.

Такова была картина вооружения русской армии в начале 1915 года.

8 января Федоров прибыл в Седлец, где находился штаб северо-западного фронта. Положение с оружием в войсках фронта оказалось еще более катастрофическим, чем мог предполагать Федоров по сведениям, имевшимся в Петербурге. На фронте было сосредоточено 57 дивизий, а нехватка оружия [65] исчислялась в 320 тысяч винтовок. Таким образом, 21 дивизия числилась только на бумаге. Федоров был потрясен увиденным. Вот во что обошлась беспечность и беззаботность Генштаба!

Нужно было спешно найти выход из создавшегося положения. II Федоров в тот же день отправился на передовую. По дороге на фронт в вагоне он встретил нескольких знакомых офицеров. Они рассказали ему о страшном снарядном голоде, испытываемом артиллеристами. Отсутствие снарядов заставляло бездействовать русскую артиллерию. Настроение у фронтовиков было тяжелое. Они без стеснения разносили высшее командование и даже тех, кто сидел над ним...

В снежный буран и стужу на измученных лошадях Федоров добрался до первого армейского корпуса, входившего в состав второй армии. Начальником штаба корпуса оказался генерал Новицкий, братьев которого Федоров знал по Михайловскому училищу и офицерской стрелковой школе. Они разговорились.

- Потери оружия, - говорил Новицкий, - у нас поистине ужасающие. За пять месяцев войны корпус потерял до 4 тысяч убитыми, 20 тысяч ранеными и 29 тысяч без вести пропавшими. Так как ранеными винтовки почти во всех случаях бросаются, надо считать, что в корпусе потеряно несколько тысяч винтовок. Необходимо принять какие-то спешные и энергичные меры...

Федоров в сопровождении казака выехал в расположение 22-й пехотной дивизии и оттуда - в штаб 87-го пехотного полка. Полк стоял на передовых позициях. Штаб его помещался в низеньком, обгорелом домике, укрытом заснеженными деревьями.

- Командир полка ранен, - отрапортовал дежурный офицер, но, узнав, что Федоров с предписанием из Генштаба, пошел доложить.

Командир полка, бледный, исхудалый человек, лежал на походной кровати, около которой стояло свернутое полковое знамя. Несколько офицеров спали на соломе в другом конце комнаты, а трое сидели за чаем у маленького столика. Свеча, вставленная в бутылку, еле освещала их лица.

Познакомившись с бумагами Федорова, командир заговорил глуховато, но приветливо:

- Давно ждали вашего приезда. С винтовками плохо. Поотбирали у обозных, собрали все, что осталось от раненых и больных, некоторое время перебивались. Сейчас беда. Собираем на поле боя под немецкими пулями. [66]

- Я бы хотел, не мешкая, побывать в окопах, - сказал Федоров.

- Это мы сейчас устроим. Снарядите двух стрелков, - крикнул командир дежурному офицеру, - и проводите полковника в окопы.

Линия окопов проходила по краю широкой заснеженной равнины. На середине равнины, озаренной серебристым светом луны, виднелся неглубокий овраг, прорезанный речкой Равкой. За ним еле просматривались линия немецких окопов и проволочные заграждения.

Было тихо, морозно. Изредка кое-где вспыхивали выстрелы сторожевых патрулей и снова утихали. Федоров в сопровождении офицера направился вдоль окопов. На бруствере в небольших углублениях через каждые два-три шага лежали заснеженные винтовки. Изредка попадались часовые. Солдаты отдыхали и спали в укрытиях, устроенных тут же в окопах.

'Линия этих винтовок, - думал Федоров, - должна тянуться от Восточной Пруссии до границ Румынии, по всему необозримому фронту...'

В результате поездки в 1, 2 и 12-ю армии и тщательной проверки и изучения в передовых частях положения дела с оружием Федоров установил, что перед войной вопрос о сборе и исправлении оружия не был достаточно разработан. В 'Положении о полевом управлении войск' говорилось, что сбором оружия должны руководить инспектора артиллерии в корпусах. Но эти лица очень мало интересовались стрелковым оружием, к тому же в их распоряжении не было никаких средств для сбора оружия и вывоза его с полей сражений. Имевшееся в частях 'Положение о сборе оружия' было составлено недостаточно продуманно, оно не разрешало многих вопросов, и им никто не руководствовался.

Объявленный в декабре 1914 года по фронту приказ за ? 169, назначавший для руководства сбором оружия специальных штаб-офицеров, к приезду Федорова ни в одной из армий не был проведен в жизнь. Сбор оружия происходил в каждой части по-своему. Винтовки свозились в армейские сборные пункты и оттуда отправлялись в глубокий тыл для ремонта. Большие ремонтные мастерские существовали в Варшаве, Двинске, Вильно. Варшавская мастерская могла ремонтировать до 3000 винтовок в день, двинская - до 2000 в день. [67]

Кроме этого, существовали и этапные мастерские в районах расположения армий. В них крайне нуждались войска, и они продолжали работать, несмотря на приказ по фронту весь ремонт оружия сосредоточить в больших тыловых мастерских. Этот приказ и подсказанная фронтовой обстановкой необходимость существования этапных мастерских не вязались друг с другом, создавали путаницу.

Ознакомившись с работой мастерских, Федоров убедился в их целесообразности. Эти мастерские были нужны армиям как воздух. Они производили быстрый ремонт оружия, и винтовки через день-два попадали в части. Федоров по возвращении в штаб фронта решительно выступил в защиту армейских передовых мастерских.

Внимательный осмотр огромного количества винтовок на передовых позициях, собранных на поле боя, убедил Федорова в том, что ремонт подавляющего большинства этих винтовок может быть произведен в этапных ремонтных мастерских.

Он разработал новое 'Наставление для сбора винтовок' и составил 'Положение для мастерских', где определялась их роль и взаимоотношения между различными мастерскими, с тем чтобы не делать сильной ломки в том, что уже существовало. В этих 'Положениях' указывалось, какие меры следует принимать для сбора и ремонта оружия в наступательных, отступательных и позиционных боях.

При наступлении воинские части могли собирать все оружие убитых и раненых, как свое, так и противника, но для вывоза его не было лошадей. И Федоров предусмотрел средства транспортировки оружия.

23 февраля 1915 года по северо-западному фронту был объявлен специальный приказ за ? 691 о сборе оружия. Этим приказом во всех дивизиях и бригадах назначались ответственные офицеры по сбору оружия. В распоряжение каждого из них передавалось 60 солдат и 5 стражников для непосредственного сбора оружия, а также выделялись специальные денежные средства для расчетов с населением, привлеченным к сбору оружия. Кроме того, приказ обязывал все полки выделять после боя по взводу солдат и по нескольку подвод для сбора винтовок. Осмотр оружия должны были вести специально назначенные в армиях штаб-офицеры. Их же обязывали осуществлять и общее наблюдение за сбором и ремонтом оружия.

Федоров составил подробную докладную записку о передовых мастерских, где указывалось: сколько таких мастерских следует создавать в армии, как выбирать место для их [68] расположения, какое для этих целей лучше приспосабливать помещение. Далее следовали указания о личном составе мастерских, оборудовании и инструменте, запасных частях на оружие и т. д.

Усилия Федорова не пропали даром. С половины марта по 15 апреля 1915 года по северо-западному фронту было собрано больше 123 тысяч винтовок.

Армейские передовые мастерские полностью оправдали себя. Теперь винтовки чинились вблизи от передовой, что совершенно не требовало затраты времени на их транспортировку.

Через некоторое время армейские передовые мастерские смогли ремонтировать ежемесячно до 100 тысяч винтовок. Если бы эти винтовки отправлять для ремонта в глубокий тыл, как делалось раньше, то потребовалось бы несколько месяцев, а в армии в это время бездействовало бы около трех корпусов.

Важность создания передовых оружейных мастерских была настолько очевидна, что приказом ставки они начали организовываться на всех фронтах и сыграли немалую роль в деле вооружения войск.

Около девяти месяцев провел Федоров на фронте, создавая этапные оружейные мастерские, организуя сбор и ремонт винтовок. Он работал день и ночь, лично инспектируя мастерские, обучая людей, но потери винтовок настолько превосходили их пополнение, что русскую армию едва ли можно было считать вооруженной хотя бы наполовину. Это и было одной из причин отхода русских войск по всему фронту, начавшегося летом 1915 года.

Чтобы остановить движение до зубов вооруженных германских армий, нужны были винтовки, пулеметы, пушки и огромное количество боеприпасов. И тогда была предпринята вторичная попытка получить помощь от союзников.

В конце сентября 1915 года Федоров был отозван с фронта и, как специалист по оружию, получил назначение членом военной миссии адмирала Русина, отправлявшейся в Лондон на конференцию союзников.

- Наконец-то, - говорили Федорову друзья, - Россия получит надлежащую помощь и сможет начать наступление.

Но Федоров, имевший однажды дело с 'союзниками', весьма мало надежд возлагал на предстоящие переговоры. [69]

Когда он познакомился с остальными членами миссии, мнение это в нем укрепилось окончательно. В задачу миссии входило договориться с союзниками о помощи русской армии вооружением: винтовками, пулеметами, тяжелыми орудиями и главным образом снарядами. В составе миссии кроме Федорова оказались три моряка, один чиновник, один инженер, один офицер Генерального штаба и не было ни одного специалиста по снабжению армии вооружением.

Уже перед самым отъездом Федорову вручили перечень предметов, подлежащих заказу за границей, с краткими пояснениями, для чего они требуются. Ехать с такой грамотой на межсоюзническую конференцию - значило выступать там в роли простого курьера. Федоров немедленно направился в Главное артиллерийское управление и потребовал, чтобы вместо него послали более осведомленного в делах снабжения человека. Но такого человека не нашлось.

К счастью, до отъезда еще оставалось два дня. Федоров пришел домой и всю ночь просидел за подготовкой необходимых сведений. В перечне значилось: чертежи тех предметов, которые подлежали заказу, их описания, технические условия на прием, доклады от фронтов и армий в высшие правительственные и военные инстанции о потребности в орудиях, боеприпасах, порохе, винтовках, пулеметах, патронах, дистанционных трубках, взрывателях и многом другом. Далее требовались копии заказов военным заводам на различное оборудование; инструменты и материалы, которые должны быть заказаны за границей, и сроки их поставки. Затем шел список различных справок, выписок, выкладок...

Все отделы ГАУ [Главное артиллерийское управление] были поставлены на ноги, и требуемые Федоровым материалы на следующий день были готовы.

Нечего было и думать ознакомиться с ними за оставшееся время, но Федоров решил, что у него достаточно будет времени в дороге.

На следующий день вместе с другими членами миссии он выехал в Архангельск, куда должен был прийти за ними английский крейсер.

Англичане в этом отношении оказались удивительно пунктуальными. Едва русская делегация вышла из вагона, как на архангельском рейде показалась серая громада крейсера 'Арлянц'. Немедленно был снаряжен катер, и все члены русской делегации перебрались в удобные каюты крейсера. Капитан 'Арлянца', не медля ни минуты, развернул крейсер [70] и без единого гудка вышел в море, взяв курс к берегам Англии.

Владимир Григорьевич поразился роскошной отделке внутренних помещений крейсера. Его каюта была похожа на салон.

- Почему на военном корабле такой комфорт? - спросил он Русина.

- Англичане позаботились о нашем удобстве, - улыбнулся Русин. - Этот крейсер перед войной был трансатлантическим пароходом первого класса...

Владимир Григорьевич расположился за письменным столом и углубился в изучение документов.

Крейсер развил скорость до 22 узлов, и качки почти не чувствовалось. Но когда проходили горло Белого моря, крейсер резко замедлил ход. Федоров вышел на палубу. Был сумрачный день. На серой, украшенной белыми барашками равнине моря виднелись шесть маленьких корабликов. Это тральщики очищали путь от мин, расставленных немцами. Дул северный леденящий ветер. Суровое море навевало тоску. Федоров снова спустился в каюту.

Остаток дня и всю ночь крейсер медленно пробирался следом за тральщиками. Утром командир тральщиков явился к капитану 'Арлянца' и доложил, что путь свободен. Крейсер, развив прежнюю скорость, вошел в Северный Ледовитый океан.

Владимир Григорьевич сидел за своими бумагами довольный тем, что ему наконец представилась возможность хорошенько изучить запросы армии.

Ровно в 12 часов позвонили к завтраку. Владимир Григорьевич спустился в нижнюю столовую, где уже собрались все члены миссии. Они попивали вино и вели непринужденный разговор. И вдруг страшный громовой удар потряс крейсер. Звон разбитой посуды, тревожные гудки - все слилось в сплошной гул. Федоров вскочил и, почувствовав, что пол наклонился, понял: крейсер тонет.

- Все наверх! - скомандовал Русин и бросился на палубу.

Федоров побежал за ним. Там была страшная толкучка. Обезумевшие люди прыгали в спускавшиеся шлюпки, надевали спасательные пояса и с трехэтажной высоты бросались прямо в пучину.

Один конец спускаемой шлюпки, в которой оказался Федоров, сильно опустился, и из нее посыпались люди. Он судорожно вцепился в скамейку и удержался. Когда шлюпки оказались на волнах и матросы налегли на весла, у Федорова [71] появилась надежда на спасение. В этот миг тяжелая волна сбила его с сиденья, и, если б не сильные руки матросов, он упал бы в воду.

Услыхав яростные гудки тонущего 'Арлянца', тральщики вернулись и начали подбирать тонущих.

Когда Федоров, окоченевший от холода, оказался на борту тральщика, он еще раз окинул взглядом огромный остов крейсера с вздыбленной кормой и погруженным в пучину носом.

Окончательно он успокоился уже на пароходе, который подошел к месту бедствия. Там оказались и другие члены русской делегации, подобранные в море. Всех их доставили в находящуюся поблизости бухту Святого Носа.

Скоро туда был прибуксирован и торпедированный крейсер, под пробоины которого подвели пластыри. Все члены делегации перебрались в свои каюты, и Федоров опять засел за изучение материалов.

Его привело в замешательство то обстоятельство, что потребность русской армии исчислялась лишь до 1 января 1917 года. Очевидно, в высших военных кругах непоколебимо верили, что война закончится не позже, чем через полтора года. Из этого следовало, что Федоров не может размещать заказы, которые не будут выполнены в эти сроки. Положение его усложнялось. Дана была ясная директива - во что бы то ни стало заказать в Англии один миллион винтовок, тогда как добытые им документы говорили, что на покрытие одной убыли за 15 месяцев войны нужно было три миллиона винтовок, да еще для вооружения запасных батальонов требовалось один миллион двести тысяч винтовок. И что совсем поразило Федорова - в ведомости совершенно не упоминались артиллерийские снаряды, хотя 'снарядный голод' на фронте был еще сильнее, чем 'винтовочный'.

Чему же верить? Федоров терялся в догадках. И лишь тщательное изучение и сопоставление всех документов, которые он захватил в ГАУ, помогло ему восстановить истинную картину. Оказалось, что заказы на большую партию винтовок и артиллерийских снарядов были уже размещены, частично в России, частично за границей...

Вынужденное стояние в бухте Святого Носа помогло Федорову основательно подготовиться к предстоящей конференции.

Но вот наконец подошел новый английский крейсер и забрал членов русской миссии. Путешествие было опасным, так как крейсеру предстояло прорваться сквозь немецкую блокаду [72] и минные поля. Однако все обошлось благополучно. Через несколько дней члены русской миссии были уже в Лондоне.

23 ноября 1915 года в огромном специально обставленном круглом зале торжественной речью Ллойд-Джорджа открылась долгожданная конференция союзников. Ллойд-Джордж приветствовал делегатов на французском языке. Но вот он заговорил о помощи союзникам, чего с нетерпением ждал Федоров.

- Война застала нас врасплох. Англия располагала всего лишь двухсоттысячной армией. Сейчас наша армия доведена до двух с половиной миллионов. Оснащение этой громады войск требует колоссальных усилий. И это обстоятельство ограничивает наши возможности в оказании помощи союзникам...

Ллойд-Джордж воодушевился. Он говорил красиво, его бархатистый, густой голос звучал подобно музыке, но из всей его речи Федоров запомнил лишь одну фразу: 'Это обстоятельство ограничивает наши возможности'.

'Неужели, - думал Федоров, - здесь получится то же, что и в Японии?'

Вслед за Ллойд-Джорджем выступил тучный, но чрезвычайно подвижный человек Альберт Тома - министр снабжения Франции.

Он оказался еще более красноречив, чем Ллойд-Джордж, говорил о чести, о славе и доблести, о союзническом долге, о мужестве, о любви и верности, о чем хотите, но только не о помощи русским, которые не пышными фразами, а оружием и ценой жизни десятков тысяч своих солдат спасали Францию, когда кайзеровские дивизии рвались к Парижу.

Из пышных рулад Тома Федоров понял лишь то, что Франция теперь окрепла, у нее появилась мощная армия, превосходство над Германией в самолетах и что она горит желанием всемерно помочь своим союзникам. Но как и чем помочь, об этом французский министр умолчал.

Первое заседание произвело на Федорова тяжелое впечатление.

На следующих заседаниях выяснилось, что англичане и французы еще до приезда миссии адмирала Русина договорились 'об оказании помощи' России. Казалось, такая галантность должна была тронуть русских. Однако они предпочли вначале ознакомиться с существом намечавшейся помощи.

Внешне все выглядело неплохо. Союзники передавали России больше миллиона винтовок. Из них: Франция - 594 тысячи, Италия - 400 тысяч и Англия - 60 тысяч. [73]

Однако при детальном изучении обещанной помощи выяснилось, что Франция согласна передать современных винтовок Лебеля всего лишь 39 тысяч, 105 тысяч магазинных устаревшей системы Гра-Кропачека образца 1887 года и 450 тысяч однозарядных винтовок системы Гра образца 1874 года. Италия передавала 400 тысяч магазинных винтовок системы Веттерли образца 1879-1887 годов. Патроны были с бездымным порохом. Англия же превзошла всех искусством маневра - она передавала России 60 тысяч винтовок Арисака, вырванных в Японии из-под носа у русской военной миссии год тому назад.

Федоров был глубоко возмущен этим решением; России бросались крохи, которые сметают со стола, - ей отдавали ненужное оружие. К тому же разные системы вносили разнобой в снабжение патронами. Но спорить было бесполезно. Между Англией и Францией существовала твердая договоренность, и поколебать ее никто не мог.

В вопросе снабжения русской армии пушками и пулеметами никакой договоренности достигнуто не было, но англичане в виде чрезвычайной милости сделали красивый жест - они согласились передать России контракты на 32 тысячи пулеметов, заказанных ими в Америке. Эти пулеметы Англии были совершенно не нужны, так как их армию с избытком обеспечивали собственные заводы. К тому же и сроки поставок этих пулеметов по контрактам были очень отдаленные.

'Осчастливленная' русская миссия через некоторое время уезжала домой. Соблюдался ритуал союзнической дружбы. Военный министр лорд Китченер устроил им любезный прием, затем члены миссии были представлены королю.

Все эти встречи и приемы Федорову были тягостны. Под восторженной улыбкой он видел лицемерие и ехидство. Англия мало чем отличалась от двуликого Януса. Федоров всей душой рвался домой, в Россию.

Однако накануне отъезда была получена срочная телеграмма из Петербурга, предлагавшая миссии немедленно выехать во Францию.

В Париже, как и в Лондоне, членам русской миссии предстояло много встреч, визитов, совещаний, бесед. Но прежде всего они предпочли увидеться с русским военным агентом полковником Игнатьевым, впоследствии написавшим книгу '50 лет в строю'. Игнатьев в то время вел большую работу по размещению русских военных заказов на французских заводах. Он сообщил, что значительные партии французских [74] винтовок, отпускаемых России, уже свезены в порты, а часть их даже отправлена в Архангельск. Из рассказов Игнатьева выяснилось, что французская армия в настоящее время отлично оснащена всем необходимым и французы без всякого ущерба могли бы отпустить России часть современного вооружения из своих запасов.

На другой день члены русской миссии выехали в городок Шантильи, где находилась штаб-квартира главнокомандующего французской армией генерала Жоффра. Дорога пролегала в полосе недавних боев, вошедших в историю под названием 'великой битвы на Марне'.

Всюду виднелись страшные разрушения: остатки городов и селений представляли собой груды камня и пепла. Тут же валялись обломки железа, дерева, кирпича. Некогда цветущая, живописная земля была опутана колючей паутиной проволочных заграждений...

Жоффр, полный, розоволицый старик, с большими строгими глазами, принял миссию в своем кабинете с обычной французской галантностью. Он сочувственно выслушал жалобы русских на весьма 'скромную' помощь союзников, но сразу же дал понять, что это не его дело. Затем в целях более обстоятельного ознакомления гостей с положением на западном фронте он любезно предложил им выехать в расположение передовых частей.

Члены миссии пробыли в ставке Жоффра несколько дней. За это время Федорову удалось выяснить, что на западном фронте союзники сосредоточили 11 армий, более трех с половиной миллионов человек.

- Вы теперь обладаете огромной силой, - говорил он прикомандированным к миссии офицерам-французам.

- О да, - соглашались те, - но в четырех пунктах Франции еще формируются 13 дивизий.

'Для этих дивизий, - прикинул Федоров, - потребуется примерно 130 тысяч винтовок, а Игнатьев уверял, что французские оружейные заводы выпускают ежемесячно 100 тысяч винтовок. Следовательно, французы могли бы оказать России значительную помощь и новыми винтовками...'

На фронте Федорова поразила большая скученность войск. Ведь все три с половиной миллиона солдат союзных армий были сконцентрированы на пространстве не более 700 километров длиной. Густота войск давала возможность французам на каждую дивизию, стоявшую на передовых позициях, держать вторую на отдыхе. Федорову вспомнилась огромная протяженность восточного фронта и тяжелая участь русских [75] солдат, которые и в грязь, и в стужу сидели в окопах, не видя ни отдыха, ни смены.

Объезжая разные участки западного фронта, русская миссия побывала и в Дюри, где располагался штаб генерала Фоша, командовавшего в то время группой войск из трех армий.

Небольшого роста, жилистый, живой, будущий главнокомандующий союзными армиями быстро поднялся из-за стола и поспешил навстречу гостям с веселым восклицанием:

- Когда же вперед? Когда же все вместе вперед?..

Он сыпал вопросы, спрашивал о вооружении, о состоянии русских армий, интересовался настроением солдат и командного состава, словно не сегодня-завтра собирался начать всеобщее наступление.

В тот же вечер в сопровождении офицеров из штаба Фоша русские представители выехали на передовую, в расположение десятой армии. Федоров вместе со своим провожатым попал на участок семидесятой дивизии. Пространство в 1600 метров, занимаемое дивизией, было изрезано окопами, перегорожено различными фортификационными сооружениями, увито колючей проволокой и до пределов забито всевозможным вооружением и войсками.

С наблюдательного пункта, расположенного на уцелевшей башне костела разрушенного селения Монт-Сент-Элуа, Федоров насчитал более двадцати рядов проволочных заграждений, прикрывающих подступы к французским окопам. Глубокими ходами сообщения он прошел в первую линию окопов и удивился, что они почти пусты, лишь на почтительном расстоянии друг от друга в небольших укреплениях сидели пулеметчики и наблюдатели, снабженные перископами.

У многих пулеметчиков Федоров заметил ручные пулеметы системы Шоша, только что введенные во французской армии. Этот легкий пулемет обладал скорострельностью в 150-200 выстрелов в минуту и мог с успехом заменить 15 стрелков. Французы берегли солдат. Основная масса стрелков находилась во второй линии отлично устроенных укреплений, где им не грозила даже полевая артиллерия. Федоров позавидовал французам, широко применившим автоматическое оружие.

Скоро заговорила германская артиллерия. Вслед за ее огнем следовало ждать вылазки пехоты, но во французских окопах не прибавилось ни одного стрелка, только пулеметчики приготовились к отражению атаки. [76]

Здесь, в окопах у Монт-Сент-Элуа, Федоров воочию убедился в огромном преимуществе автоматического оружия. Ведь такое оружие русские оружейники сделали раньше немцев и раньше французов, но оно по воле твердолобых правителей продолжало ржаветь в подвалах Сестрорецкого завода. Как хотелось Федорову вытащить этих правителей сюда, в окопы, под германские пули, и дать им в руки допотопные винтовки системы Гра, которые 'верные' союзники отправляли сейчас в помощь русской армии, заменив их у себя пулеметами.

Наблюдая за действиями пулеметчиков, Федоров заметил, что наиболее маневренным, удобным и верным оружием являются ручные пулеметы. И он задумался над тем, чтобы по возвращении на родину переделать свою автоматическую винтовку в тип оружия, близкий к ручному пулемету, - в ружье-пулемет.

Федоров побывал во многих подразделениях у французов и англичан. И всюду он видел обилие пушек, мортир, пулеметов. Вдоль позиций были проложены четыре линии железных и шоссейных дорог, что давало командованию возможность немедленно перебрасывать большие группы войск в места прорыва. Офицеры союзников хвалились, что они могут выпускать по противнику больше снарядов, чем немцы, так как запасы союзников в десятки раз превосходили установленные нормы. Федоров смотрел на вооружение и снаряжение союзных войск, лежащие сплошными штабелями, с болью в сердце. Этого изобилия боевой техники не было бы у французов и англичан, если бы русские не предоставили им почти полуторагодовую передышку, ведя в это время кровопролитные бои по всему восточному фронту.

'Огромные запасы вооружения и снаряжения союзников, - думал Федоров, - куплены кровью русских солдат. И вот сейчас, когда русские войска, изнуренные беспрерывными боями, просят союзников оказать помощь в оружии, им швыряют старый заржавленный хлам'. Чувство глубокой обиды и возмущения не покидало Федорова ни на минуту, пока он находился на западном фронте.

Перед самым отъездом ему представился случай побывать у конструктора Шоша - изобретателя ручного пулемета, который Федоров видел в окопах.

Шоша, высокий, стройный полковник, с небольшими, аккуратно подстриженными усиками, встретил Федорова как собрата по творчеству. Он показал ему находящуюся в кабинете модель нового пулемета и предложил осмотреть мастерские. [77]

Федоров вступил в просторное, чистое, залитое светом помещение. Вместо окон в нем оказались стеклянные стены и такой же стеклянный потолок. Прекрасные станки стояли на кафельном полу. Рабочие были одеты в комбинезоны.

- Да это не мастерская, а лаборатория! - воскликнул Федоров.

- Иначе нельзя, - сказал Шоша. - Мы делаем новое оружие.

В этой короткой фразе был большой смысл.

'Как жалко, - подумал Федоров, - что мои 'сиятельные' соотечественники не сумели понять в свое время этой простой истины, иначе мы сейчас, очевидно, не ездили бы с унизительными миссиями и не клянчили бы у союзников старый хлам для вооружения русских, беспримерных по храбрости солдат'.

Русские автоматы

Вернувшись с западного фронта, Федоров подал начальству большой доклад о результатах поездки в Англию. Приводя десятки примеров, он доказывал необходимость немедленного производства в России автоматического оружия, главным образом ручных пулеметов, и настаивал на спешной постройке пулеметного завода. Себя же он просил освободить от дальнейших поездок и предоставить ему возможность отдаться конструкторской работе, чтобы переделать автоматическую винтовку в ружье-пулемет.

Предложения Федорова получили одобрение в Главном артиллерийском управлении. Было дано разрешение на переделку его автоматической винтовки в ручное ружье-пулемет. Одновременно последовало увеличение заказа на изготовление ручных пулеметов и было вынесено постановление о постройке в России специального завода для изготовления ручных пулеметов.

Сам Федоров был назначен помощником начальника оружейных, патронных и трубочных заводов, то есть получил возможность лично содействовать осуществлению своих предложений. В докладе конструктор писал, что Россия в этой войне должна больше рассчитывать на собственные силы, чем на помощь союзников. Описывая колоссальные запасы военного снаряжения, сконцентрированные на западном фронте, Федоров подверг критике союзников за их упорное нежелание оказать существенную помощь России. [78]

У Федорова сложилось совершенно определенное мнение о союзниках, он смотрел на них не иначе как на скрытых, хорошо замаскированных врагов. Через двадцать с лишним лет его взгляды подтвердились полностью. Вот что писал впоследствии Ллойд-Джордж в своих мемуарах:

'Горькие упреки удивленных английским равнодушием русских офицеров, солдаты которых погибли вследствие недостатков снаряжения, справедливы по существу. История предъявит счет военному командованию Англии и Франции, которые в своем эгоистическом упрямстве обрекли своих русских товарищей по оружию на гибель, тогда как Англия и Франция так легко могли спасти русских...'

'Мы могли бы, - писал далее Ллойд-Джордж, - не ограничивая наших собственных потребностей, вдвое увеличить число имевшихся в России средних и тяжелых снарядов и более чем утроить их ничтожные запасы легких снарядов. Мы могли бы доставить русским необходимое число винтовок и пулеметов...'

А вот что он писал о Франции, для спасения которой русские не только принесли огромные жертвы на восточном фронте, но даже послали свои экспедиционные войска на ее территорию:

'.Пока русские армии шли на убой под удары превосходящей германской артиллерии и не были в состоянии оказать нужное сопротивление из-за недостатка ружей и снарядов, французы копили снаряды, как будто это было золото, и с гордостью указывали на огромные запасы снарядов, готовых к отправке на фронт. В ответ же на предложение об оказании помощи России они отвечали: 'Нам нечего дать'.

Причины такого отношения союзников к России, главным образом Англии, впоследствии со всей откровенностью выболтал начальник генерального штаба Англии Вильям Робертсон. В меморандуме от 31 августа 1916 года, опубликованном тем же Ллойд-Джорджем, он писал:

'В течение многих столетий - хотя, к сожалению, не всегда - целью английской политики было поддержание равновесия между континентальными державами, которые всегда делились на враждебные лагери. Одно время центр тяжести европейской политики был в Мадриде, в другой период - в Вене, в третий - в Париже, в четвертый - в Петербурге. Мы разбили или помогли разбить по очереди каждую державу, которая претендовала на гегемонию в Европе, и одновременно расширяли собственную область колониального господства. [79]

Если мы должны поддерживать европейское равновесие, то мы заинтересованы в существовании сильной державы в центральной Европе. И этой державой должно быть германское, а не славянское государство, так как последнее всегда будет тяготеть к России; тем самым Россия приобретает господствующее положение и, таким образом, будет уничтожен принцип, который мы стремимся сохранить...'

Враждебной политики Англии, проводимой на протяжении всей империалистической войны, прикрытой кое-какими 'подачками', не замечали только самодержавные правители России; для большинства офицеров и даже солдат, которые испытывали на себе 'помощь' союзников, эта политика была совершенно ясна.

Многочисленные донесения Федорова в Главное артиллерийское управление еще с русского фронта о преимуществах автоматического оружия наконец возымели свое действие. Оружейные конструкторы Токарев, Рощепей и другие были отозваны с фронта на Сестрорецкий завод и хотя с большим опозданием, но все же взялись за окончание прерванных войной работ. Это было в конце 1915 года, как раз в то время, когда Федорова командировали в Англию. О судьбе его изобретения позаботился Филатов, назначенный начальником офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме.

По настоянию Филатова, все полуфабрикаты деталей федоровских винтовок были извлечены из подвалов Сестрорецкого завода и привезены в Ораниенбаум. Туда же был вызван бессменный сотрудник Федорова слесарь Василий Дегтярев. Под руководством Дегтярева в оружейной мастерской офицерской школы началась сборка и доделка автоматических винтовок Федорова.

Сам Федоров вернулся с западного фронта в начале января 1916 года. Более полутора лет он находился в беспрерывных разъездах, занимаясь поисками оружия для русской армии. За это время он почти не видел ни жены, ни отца, который был уже в преклонном возрасте. Но едва ли меньше, чем расставание с родными, его томила разлука с любимыми винтовками, плодом его многолетних трудов.

На другой же день по прибытии из Франции Федоров направился в Ораниенбаум, где собирались его автоматические винтовки. Крепко пожав руку Филатову, он поспешил в мастерскую, чтобы увидеть неизменного друга и товарища по работе Василия Дегтярева.

Тот показал ему партию только что собранных и отлаженных винтовок. [81]

- Вот, Владимир Григорьевич, полюбуйтесь, работают как часы.

Осмотрев винтовки, Федоров поблагодарил Дегтярева за усилия и, озабоченный, уселся на стул. На глазах его блестели слезы.

- Чем же вы недовольны, Владимир Григорьевич? - спросил Дегтярев.

- Обидно, Василий, больше полутора лет пропало даром. Какую бы помощь могли оказать за это время наши винтовки русской армии! Сколько бы солдат они спасли от смерти!..

- В этом не ваша вина, Владимир Григорьевич, - старался успокоить его Дегтярев.

- Теперь уже поздно искать виноватых, - сокрушенно вздохнул Федоров, - надо думать лишь о том, чтобы впредь не получилось такого позора.

- Это о чем вы, Владимир Григорьевич?

- Думаю опять переделывать винтовку. Хочу создать ружье-пулемет. Такое оружие более всего сейчас необходимо на фронте...

И Федоров со всеми подробностями рассказал Дегтяреву об оружии, виденном им на разных фронтах, и о своих замыслах по переделке старого образца.

Через несколько дней он о том же самом докладывал в артиллерийском комитете. На этот раз Федоров говорил о глубокой убежденностью, с непоколебимой верой в свое дело. Каждое слово он подкреплял примерами и фактами, цитируя таблицы и выкладки об огне нового вида оружия, его скорострельности...

- Война, - говорил он, - выявила тенденции сокращения прицельных дистанций для винтовок. С появлением станковых пулеметов для винтовок остались близкие цели не более чем в 1200 метров вместо прежних 2000-2500 метров. Условия войны требуют изготовления более короткого оружия, чем винтовка, для удобства действия в окопах.

Наконец, самое главное, - продолжал он, - при наступлении стало необходимо применение интенсивного огня, чего никак не могут дать ни винтовки с их редкой стрельбой, ни пулеметы с тяжелой маневренностью. Короче, назрел вопрос о создании нового типа автоматического оружия - ручного ружья-пулемета. Это ружье-пулемет, будем говорить сокращенно - автомат, можно сделать из моей автоматической винтовки.

Члены комитета внимательно слушали Федорова. Многие из них понимали, что создание такого оружия имеет теперь первостепенное значение. [81]

- Это потребует, - продолжал Федоров, - укорочения длины ствола с 800 до 520 мм, установления прицельных дистанций до 1000 метров благодаря соответствующей нарезке прицела, приспособления спускового механизма для одиночной и непрерывной стрельбы и, наконец, замены постоянного магазина вставным на 15 - 25 патронов. Все работы могут быть выполнены в предельно короткие сроки, так как спусковой механизм для одиночной и непрерывной стрельбы был разработан уже в варианте 1911 года и может быть поставлен в ружье-пулемет.

Предложение Федорова встретило горячую поддержку всех членов комитета, и особенно Филатова, ставшего к тому времени генералом и видным специалистом по теории стрельбы. Решено было немедленно предоставить Федорову возможность осуществить свое изобретение.

Опять Федоров и Дегтярев включились в работу.

В течение месяца они изготовили из федоровских винтовок несколько автоматов под русский винтовочный патрон, а также и под японский патрон калибра 6,5 мм, такой же, как патрон с улучшенной баллистикой, созданный Федоровым перед войной. Японские патроны пришлось взять потому, что федоровские во время войны трудно было изготовить. Автоматы, сделанные под японский патрон, были переданы в авиационные соединения и при испытаниях показали хорошие результаты.

Летом 1916 года в Ораниенбауме в офицерской стрелковой школе началось спешное формирование и обучение первой команды русских автоматчиков.

Наконец-то мечта Федорова осуществилась. Он часто приезжал в Ораниенбаум, сам обучал солдат и офицеров стрельбе из автоматических винтовок и автоматов, давая им советы.

По настоянию Федорова команда была снабжена всеми новейшими техническими приборами: снайперскими прицелами, перископами, биноклями и переносными щитами для укрытий.

Через несколько месяцев эта команда, вооруженная автоматическим оружием Федорова, отправлялась на фронт.

Федоров приехал в Ораниенбаум как раз в то время, когда команда в боевом снаряжении была построена в большом манеже школы.

Филатов, подтянутый и торжественный, быстрым шагом обошел фронт и поздоровался с бойцами. Потом, выйдя на середину зала, он обратился к команде с краткой напутственной [82] речью:

- Молодцы! Вам первым принадлежит честь выступить против врага с новым, скорострельным оружием, созданным русскими оружейниками. Разите им врага, как учили вас здесь, в стрелковой школе, и пуще зеницы ока берегите свое оружие...

Затем команду сфотографировали вместе с Федоровым и Филатовым, и она двинулась в путь.

Выпавший с утра снег запорошил дорогу. Был небольшой мороз. Одетые в серые шинели, теплые папахи и рукавицы, с автоматическими винтовками и автоматами, спрятанными в чехлы, солдаты шли бодрым шагом. За ними двигался обоз со снаряжением и продовольствием.

Федоров, преисполненный гордости, что его десятилетние труды не пропали даром, шагал рядом с солдатами по скрипучему снегу. Он был счастлив. Наконец-то русские воины выступают на фронт со своим, отечественным, автоматическим оружием. Он был горд тем, что именно в России, а не в какой-либо другой стране мира, был создан первый автомат, которому в последующих войнах суждено было стать главным оружием пехоты.

Великое событие

Вскоре после отправки на фронт первой роты русских автоматчиков в оружейном отделе были получены сведения, что изобретенное Федоровым оружие хорошо показало себя в боях. Главное артиллерийское управление срочно заказало первую партию русских автоматов в количестве 15 тысяч экземпляров, а артиллерийский комитет возбудил ходатайство о выдаче изобретателю премии в размере 100 тысяч рублей. Узнав о решении артиллерийского комитета, Федоров поспешил в Сестрорецк, чтоб поделиться этой вестью с Дегтяревым.

В то время Дегтярев снова жил в Сестрорецке. У него была уже большая семья, которая с трудом могла существовать на скромный заработок мастера-оружейника. Измученный жизнью по частным квартирам, Дегтярев мечтал построить собственный домик и даже делал кое-какие попытки, но это оказалось ему не под силу.

'Наконец-то я смогу, - думал в дороге Федоров, - оказать помощь замечательному мастеру, не жалевшему сил для работы над винтовкой'. [83]

День был воскресный, и поэтому Федоров направился не на завод, а прямо на квартиру Дегтярева, надеясь застать его дома. Дегтярев в это время разгребал снег около ворот. Он очень обрадовался приезду Федорова и, воткнув лопату в сугроб, открыл калитку, приглашая гостя домой.

- Давайте пока посидим тут на лавочке, - сказал Федоров, - погода теплая, а мне очень редко случается бывать на воздухе.

Дегтярев согласился и, смахнув со скамейки свежий снежок, усадил Федорова.

- Я приехал, чтоб сообщить вам, Василий Алексеевич, одну новость, - заговорил Федоров, - есть надежда, что в скором времени я получу большую премию за автоматическую винтовку. Так вот, я считаю необходимым половину этой премии передать вам за вашу в высшей степени добросовестную и самоотверженную работу.

- Что вы, Владимир Григорьевич, да как же так? - растерянно спросил Дегтярев.

- Нет, нет, об этом не стоит и говорить, я уже подал в комитет прошение о выделении половины премии вам, так что о возражениях не может быть и речи.

Дегтярев был очень растроган.

- Душевно вас благодарю, Владимир Григорьевич!..

- Ну, разговор об этом окончен. Покажите-ка мне лучше свое изобретение. На этот раз мы, кажется, сможем поговорить без помех... Мне Филатов рассказывал...

Они вошли в тесную комнату, служившую Дегтяреву одновременно мастерской и спальней.

- Вот, Владимир Григорьевич, мой пятизарядный карабинчик, - говорил Дегтярев, разматывая промасленную тряпку и показывая ружье. - Делал по вечерам, в то время, когда вы были в командировках. Все детали выточил вот на этом ножном станке...

Федоров очень долго и внимательно рассматривал создание Дегтярева. Он разобрал карабин, оглядел каждую деталь, снова собрал, попробовал затвор, спустил курок. Потом перекинул карабин с руки на руку, определяя вес, прицелился: удобно ли, - и снова спустил курок. Дегтярев от нетерпения узнать отзыв учителя переступал с ноги на ногу, покашливал.

- Пробовали стрелять? - спросил Федоров.

- Стрелял, действует вроде исправно, - ответил Дегтярев.

- Поздравляю, Василий Алексеевич, это лучший из всех карабинов по легкости, компактности и удобству обращения, [84] какие мне до сих пор доводилось видеть. Надо во что бы то ни стало добиться его широких испытаний, посмотреть, как он себя покажет в стрельбе. Я завтра же напишу о нем свой отзыв...

Но, несмотря на поддержку Федорова и Филатова, это первое изобретение Дегтярева успеха не имело. Несмотря на хорошую идею в конструкции, оно оказалось еще очень несовершенным в исполнении.

В то время и признанное изобретение осуществить было почти немыслимо. Сколько сам Федоров пережил и испытал, прежде чем его автоматическая винтовка была отправлена на фронт, да и то лишь в ничтожном количестве. А из его автоматов, заказанных ГАУ Сестрорецкому заводу в количестве 15 000 штук, в царское время не было сделано ни одного. Признанное и испытанное в боях изобретение Федорова претерпело тяжелую участь. Прошло несколько месяцев, а обещанная премия продолжала обсуждаться в каких-то высших инстанциях...

В то время недовольство царским режимом широких народных масс достигло наивысшего предела. С новой силой разгорелись стачечное движение и массовые демонстрации рабочих в промышленных центрах, 26 февраля (11 марта) восстали почти все рабочие Петрограда, началось массовое братание рабочих с солдатами, и на другой день царский режим, веками угнетавший русский народ, был низложен.

Поглощенный изобретательской и научной деятельностью, Федоров был очень далек от политики. Тем не менее свержение царя он воспринял как событие радостное и желанное.

Федоров надеялся, что после свержения царя все пойдет по-другому, и возлагал большие надежды на Временное правительство...

Однако он очень скоро понял, что в этом 'народном' правительстве не было ничего народного, кроме названия, которое ему пытались приклеить представители буржуазных партий. Он видел, что Временное правительство не пользуется никакой популярностью в народе и что оно долго не продержится.

И вот произошло великое событие: руководимые партией большевиков и ее вождем Лениным восставшие рабочие, солдаты и матросы взяли власть в свои руки. Свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция.

Федоров не знал, как к нему отнесется Советская власть, захочет ли она взять его к себе на службу: ведь он был генералом царской армии. [85]

Однако он не ставил перед собой двух вопросов. Каково бы ни было отношение, он твердо и непоколебимо решил служить Советской власти. Вся его жизнь прошла в учебе и упорном труде для блага своего отечества. Ему были чужды интересы помещиков и буржуазии. Выходец из простого народа, он считал целью своей жизни служить народу. А раз Советская власть - власть народная, Федоров без колебаний решил, что выбора быть не может - он призван служить ей. Хотя он сам и не был рабочим, но всю свою жизнь трудился не покладая рук.

К Федорову в те дни приходили сослуживцы из артиллерийского комитета и спрашивали, как им быть.

- Вы, голубчик, всю жизнь с рабочими, поэтому должны знать их силу - удержится ли эта власть?

Федоров был убежден, что прогнившему старому строю никогда не вернуть власти, и прямо говорил об этом. Он был искренне обрадован, когда узнал, что Филатов тоже принял решение служить революции. В Дегтяреве он не сомневался. Как потомственный рабочий, тот безусловно должен был принять революцию с ликованием.

В своем предположении, что Советская власть хорошо отнесется к русским конструкторам-оружейникам и поможет им завершить свои работы, Федоров не ошибся.

В 1918 году решением Совета Труда и Обороны Федоров и Дегтярев были откомандированы на заброшенный датскими концессионерами небольшой оружейный заводик вблизи Москвы. Им поручалось спешно возродить завод и наладить на нем производство автоматов Федорова для нужд Красной Армии, родившейся в боях гражданской войны.

Завод оказался в полуразрушенном состоянии. Чтобы пустить его, нужно было многое сделать. С большим трудом удалось собрать человек шестьдесят. Чтобы начать изготовление опытных образцов, Федоров решил прежде всего создать мастерскую, руководителем ее был назначен Дегтярев, который немедленно начал подбирать рабочих.

Работа над первыми образцами велась в крайне тяжелых условиях (на заводе не было даже дров, чтобы отапливать помещение). Но Федоров и Дегтярев испытывали большую радость оттого, что Советское правительство пошло навстречу изобретателям, создав специальную опытную мастерскую. Их не страшили теперь никакие трудности.

На заводе не оказалось и стрельбища для испытания создаваемых образцов. Но со стрельбищем выход был найден сравнительно легко. Осмотрев окрестности завода, Федоров облюбовал заброшенную каменоломню. Был устроен субботник. Яму очистили от снега и приспособили под стрельбище.

Трудности встречались на каждом шагу: не хватало людей, материалов, станков и взять их было негде - молодая Советская республика задыхалась в огне и дыму гражданской войны. Но Федоров непоколебимо верил в окончательную победу большевиков. Он чувствовал, что и их работу, работу конструкторов, направляет твердая рука большевистской партии, и это чувство придавало оружейникам силы. Федоров понимал, что его ценят, ему верят, на него надеются, от него ждут нового оружия, необходимого Красной Армии. И Федоров работал не покладая рук, стараясь на деле оправдать доверие Советской власти - наладить выпуск советского автоматического оружия.

Советские автоматы

Сконструированное Федоровым в 1916 году ручное ружье-пулемет весом 4,5 кг было названо Филатовым 'автоматом' и под этим названием в том же году испытано в боях на румынском фронте.

С появлением автомата Федорова была изменена и классификация автоматических винтовок. Они стали называться: самозарядные, самострельные и автоматы.

Самозарядная винтовка стреляла одиночным огнем и была снабжена магазином на 5-10 патронов, заряжаемых из обоймы.

Самострельная винтовка тоже имела магазин на 5-10 патронов, но она давала и непрерывный огонь - при нажатии на спуск могла выпустить сразу все патроны. Однако, имея в конструкции спускового механизма особый переводчик, она могла вести огонь и одиночными выстрелами.

Автомат обладал этими особенностями самострельной винтовки, но вместо постоянного магазина на 5 - 10 патронов он был снабжен приставным магазином на 25 патронов и мог вести непрерывный пулеметный огонь. Благодаря этому автомат являлся универсальным индивидуальным оружием. Имея почти такой же вес, как и винтовка, он мог давать не 10 - 15 выстрелов в минуту, и даже не 30 - 35, как самострельная винтовка, а до 100 выстрелов, приближаясь по темпу стрельбы к ручному пулемету. [87]

Опыт первых же лет империалистической войны выявил огромное значение в бою ручных пулеметов, и западные страны с лихорадочной поспешностью стали вводить этот тип оружия в свои армии. Во Франции уже в начале 1917 года ручных пулеметов было в восемь раз больше, чем станковых, - 91 тысяча против 13 тысяч станковых. В Англии и Германии ручные пулеметы были выданы в войска в огромных количествах.

Россия же в своих многочисленных армиях в 1917 году при потребности в 110 тысяч имела ручных пулеметов всего 17 тысяч.

Поэтому автомат Федорова, легкий и маневренный, простой в устройстве и дешевый в производстве, а в боевом отношении приближающийся к ручному пулемету, был крайне нужен армии.

Как уже было сказано выше, царское правительство, заказав в 1916 году 15 тысяч автоматов Федорова, так и не сделало ни одного автомата из этого заказа. Лишь несколько автоматов Федорова, изготовленных полукустарным способом под наблюдением мастера Дегтярева в мастерских офицерской стрелковой школы, попали на фронт вместе с автоматическими винтовками Федорова, которыми была вооружена особая рота 189-го Измаильского полка.

Поэтому задание Советского правительства об организации серийного производства отечественных автоматов для нужд Красной Армии было для Федорова большим счастьем.

В середине 1918 года, с началом иностранной военной интервенции и гражданской войны, потребность в этом оружии стала особенно велика, и Федоров все силы отдавал на то, чтобы быстрее приступить к производству автоматов.

К тому времени уже были изготовлены в опытной мастерской первые экземпляры автоматов. Одновременно Федоров в технико-производственном бюро развернул работу по проектированию приспособлений, инструмента, калибров и составлению операционных чертежей. Здесь заново разрабатывался весь технологический процесс предстоящего производства автомата, так как в прошлом не было никакого опыта по производству и проектированию автоматического оружия.

В малом корпусе, окончательно достроенном к тому времени, быстро монтировались станки, которые еще до революции были завезены сюда для предполагавшегося производства ручных пулеметов Мадсена. Работать приходилось в труднейших условиях голода и разрухи. Федоров должен был буквально разыскивать каждого специалиста, посылая за ними в другие города, так как все датские инженеры и техники, работавшие на заводе до революции, сбежали вместе со своими хозяевами в первые дни великого переворота.

Но усилиями коллектива, при помощи местных властей, и особенно партийной организации, к лету 1919 года в малом корпусе было смонтировано 237 станков, изготовлены все приспособления, инструменты, некоторые калибры и запущено в производство 200 автоматов Федорова. Производство велось по чертежам, составленным под руководством Федорова.

И вот, когда Федоров нетерпеливо ждал сборки первых серийных образцов своего автомата, на заводе вспыхнул пожар, охвативший корпус, где производились автоматы.

Рабочие и служащие самоотверженно боролись с огнем, но им удалось спасти лишь опытные образцы, часть инструмента и незначительное количество приспособлений и калибров.

В тот же день Федорова арестовали. Его, как бывшего генерала, заподозрили и пытались обвинить во вредительстве. Федоров понимал, что над ним нависла смертельная угроза, и готовился рассеять подозрения. Однако этого делать не пришлось. Рабочие, знавшие его как человека, беззаветно преданного интересам народа, дружно встали на его защиту. Федоров был немедленно освобожден. Перед ним извинились и предложили продолжать работы.

Приехавшая из Москвы комиссия оказала помощь заводу материалами и рабочей силой, и к концу 1919 года на заводе ввели в строй большой корпус, где было смонтировано около 500 станков. Производство автоматов началось.

6 февраля 1920 года на заводе была получена телеграмма Реввоенсовета, предлагавшая в спешном порядке изготовить для Красной Армии 300 автоматов Федорова. Это задание заставило коллектив работать самоотверженно. К концу года завод стал выпускать по 50 автоматов в месяц. В последующие годы выпуск утроился - завод уже производил по 150 автоматов в месяц.

Месячная производительность завода в 150 автоматов, безусловно, была очень мала, но это объяснялось рядом весьма существенных причин. Ведь автоматическое оружие делалось на недостроенном и плохо оборудованном заводе, где первое время было всего 60 человек рабочих. Инструментальная мастерская была маломощная, совершенно не было ложевой мастерской, химической лаборатории, стрельбища, недоставало технического персонала и квалифицированных рабочих, не хватало необходимой стали (из-за этого затвор приходилось [89] изготовлять из четырех марок стали, требовавших различной термической обработки). Ставилось производство в тяжелых условиях разрухи и гражданской войны, когда с величайшими трудностями работали старые, более мощные заводы с большим штатом рабочих, мастеров и технических специалистов.

Несколько тысяч советских автоматов Федорова, выпущенных заводом в этот период, с успехом применялись войсками Красной Армии на Карельском фронте и на Кавказе.

Федоров был первым конструктором, снабдившим Красную Армию советскими автоматами, нашедшими применение на полях сражений еще в годы гражданской войны.

Академик А. А. Благонравов так писал об автомате Федорова:

'Большим событием для отечественной артиллерийской техники явилось создание В. Г. Федоровым первого в мире автомата... Новый вид оружия наземных войск - автомат - был разработан В. Г. Федоровым на основании опыта первой мировой войны.

Выдающийся конструктор впервые дал обоснование боевых характеристик данного оружия, подтвердившихся и по опыту Великой Отечественной войны'.

Отмечая заслуги Федорова по созданию советского автоматического оружия и научных трудов в этой области, в 1921 году его назначили почетным членом артиллерийского комитета ГАУ.

Первое конструкторское бюро

Одной из причин отставания в разработке новых образцов автоматического оружия в дореволюционное время Федоров считал отсутствие в России проектно-конструкторских бюро, в которых работали бы различные специалисты в этой области.

Еще накануне империалистической войны, в период разработки им автоматической винтовки, Федоров мечтал об организации конструкторского бюро, но в 1914 году приказом военного министра все опытные работы по оружию были прекращены.

Мечту о создании конструкторского бюро, в котором проектирование новых образцов оружия было бы поставлено на [90] техническую основу, Федорову удалось осуществить в советское время.

В процессе работы над отечественным автоматом Федоров добился тесного сотрудничества между слесарями-оружейниками и работниками проектной группы: чертежниками, расчетчиками, конструкторами.

Это сотрудничество дало хорошие результаты. Федоров стал укреплять его и так, на базе опытной (образцовой) мастерской и проектной группы, создал первое в Советском Союзе конструкторское бюро.

Придавая ему исключительно важное значение, Федоров укрепил состав опытными специалистами и с большой заботой воспитывал молодежь. Особое внимание он уделял подготовке высококвалифицированных кадров оружейников в опытной мастерской, стремясь к тому, чтобы они были не только хорошими слесарями, но свободно могли работать на станках, легко разбираться в чертежах и знать различные системы и типы автоматического оружия.

Обучением молодых специалистов оружейному мастерству непосредственно руководил Дегтярев, обладавший огромным опытом практической работы. Федоров же заботился о передаче им технических знаний. Заметив среди молодых рабочих наклонности к изобретательству, он всемерно поощрял их, на создаваемых образцах учил молодых оружейников тайнам автоматики и искусству конструирования.

Надо сказать, что работа в конструкторском бюро и опытных мастерских даже в период гражданской войны носила весьма разнообразный характер.

Организовав и наладив серийный выпуск автоматов своей конструкции, Федоров еще в 1921 году поставил вопрос о необходимости унификации автоматического оружия, то есть о создании нескольких типов оружия по единой системе. Необходимость унификации оружия была подсказана опытом первой мировой войны. Она преследовала две цели: во-первых, облегчить и удешевить производство различных типов автоматического оружия по единой системе, во-вторых, упростить обучение красноармейцев владению различными типами однородного оружия.

Прежде всего Федоров решил разработать приспособления для своего автомата, чтобы использовать этот автомат как ручной пулемет. Для этого им было решено приспособить к автомату воздушное охлаждение. Эта работа была быстро выполнена опытной мастерской под руководством и наблюдением Дегтярева. Затем было приспособлено к автомату водяное [91] охлаждение по типу пулемета Максима. Так появились пулеметы Федорова - Дегтярева с водяным и воздушным охлаждением.

После этого в конструкторском бюро были разработаны три варианта авиационных автоматов: одиночный, спаренный, строенный.

Хотя система автомата Федорова в этих типах оружия оставалась неизменной, но оружие требовало разработки, кроме имевшихся секторных, дискового магазина и спусковой штанги, дававшей возможность стрелять из двух или трех автоматов одновременно. Эту работу Федоров поручил своему талантливому ученику Дегтяреву, который и выполнил ее весьма удачно. Строенная установка не оправдала себя, но спаренные автоматы работали отлично.

Успех разработки авиационных автоматов заставил Федорова задуматься над созданием спаренных танковых автоматов. Однако приспособить спаренные автоматы для танков оказалось делом нелегким. Нужно было сконструировать крепление автоматов в танках и для удобства стрельбы под разными углами разработать выдвижной приклад.

Несмотря на сложность работы, Федоров поручил ее молодому изобретателю из рабочих Георгию Шпагину, который блестяще справился с этой задачей.

Вслед за этим Федоров решил переделать свой автомат в легкий станковый пулемет. Им были составлены и переданы в мастерские подробные чертежи пулемета-автомата на особом легком станке из сварных труб со щитом, впервые им предложенным, из экранированных броневых листов.

На всех этих образцах Федоров растил и воспитывал талантливых изобретателей из рабочих - Дегтярева, Симонова и Шпагина. Работы Федорова по унификации автоматического оружия имели огромное значение для будущего.

В эти годы первое в Советском Союзе конструкторское бюро окрепло, обогатилось большим опытом по разработке новых образцов автоматического оружия. В течение трех-четырех трудных лет гражданской войны и разрухи конструкторское бюро, приняв за основу систему автомата Федорова, создало девять типов различного автоматического оружия.

В начале 1924 года Федорова и Дегтярева пригласили к Михаилу Васильевичу Фрунзе. Встреча с легендарным полководцем произвела на обоих конструкторов глубокое впечатление. Федоров был изумлен исключительной осведомленностью Михаила Васильевича о новейшем автоматическом [92]

оружии. Фрунзе задавал такие вопросы, словно сам был специалистом-оружейником.

Подробно расспросив Федорова о работе конструкторского бюро, Михаил Васильевич заметил, что сейчас необходимо все внимание оружейных конструкторов направить на создание отечественного ручного пулемета, который отличался бы хорошими боевыми качествами, простотой устройства и легкостью. Он также расспросил конструкторов об их нуждах и обещал в дальнейшем оказывать им всемерную помощь в работе.

Оба конструктора вернулись домой воодушевленные, с горячим стремлением как можно быстрее и лучше выполнить задание товарища Фрунзе. Дегтярев стал часто оставаться в мастерской после работы и задерживаться до глубокой ночи.

В один памятный вечер, когда большинство мастеров разошлись по домам, он пришел в кабинет Федорова и попросил его спуститься вниз, в мастерскую. Когда они подошли к верстаку, Федоров увидел какое-то сооружение из металла, похожее на макет пулемета.

- Вот, Владимир Григорьевич, - робко заговорил Дегтярев, - решил с вами посоветоваться. Задумал ручной пулемет, но не знаю, выйдет ли...

Федоров, привыкший не высказывать своего мнения при беглом осмотре моделей, попросил разобрать конструкцию, осмотрел все детали и, велев собрать их, стал проверять взаимодействие частей. Они были еще недостаточно хорошо пригнаны, но самое главное - узел сцепления и запирания был сконструирован надежно и просто. Он был разработан по тому же принципу, что и автоматический карабин, сделанный Дегтяревым в 1916 году.

Дегтярев с нетерпением ждал заключения Федорова. Он знал, Федоров скажет только правду, но предположить, какова будет эта правда, было трудно, так как редкий из оружейников решился бы высказать свое суждение о пулемете по первому макету, сделанному вчерне.

Но Федоров не побоялся ошибиться в своем суждении. Как и тогда, при осмотре карабина, он со всей решимостью заявил:

- Василий Алексеевич, вы на верном пути. Вам удалось очень оригинально и просто создать важнейший узел будущего пулемета. Продолжайте свою работу. Я освобождаю вас от всех остальных дел. В помощь вам будут выделены лучшие специалисты. [93]

- Владимир Григорьевич, - спросил изумленный Дегтярев, - как же можно в мастерской делать мой пулемет, когда он не запланирован и на него не ассигновано ни одной копейки?

- Это не должно вас беспокоить. Нам ассигнованы средства на мои образцы. И я уверен, что, делая ваш пулемет, мы не выбросим деньги на ветер!

С этого дня в мастерской началась работа над первым опытным образцом ручного пулемета Дегтярева. Были составлены схемы пулемета, сделаны все расчеты и основные чертежи. Таким образом, конструирование нового образца сразу же было поставлено на техническую основу.

Дегтярев, руководивший изготовлением, подгонкой и сборкой деталей, все время советовался с Федоровым и некоторые детали усовершенствовал в процессе работы.

К осени того же года первый опытный образец дегтяревского пулемета был сделан и после проверки на заводе отправлен в Москву. Его повез сам Дегтярев. Через два дня он вернулся расстроенный. Из-за поломки бойка пулемет был снят с испытаний.

Владимир Григорьевич также был очень удручен этой неудачей, но, зная, в каком положении Дегтярев, тотчас же отправился к нему домой.

Федорову удалось успокоить Дегтярева и уговорить его взяться за изготовление двух новых моделей.

Опять закипела в мастерской работа, для которой Федоров оставил все другие дела. Теперь у него уже не было никаких сомнений, что новый пулемет превзойдет все известные системы этого типа.

Примерно через год новая модель, на испытание которой в Москву вместе с Дегтяревым выехал и сам Федоров, блестяще выдержала все испытания, побив существующие до того времени рекорды по кучности и продолжительности стрельбы.

Успех пулемета Дегтярева был большой радостью и для Федорова. Он гордился тем, что его ученик и все конструкторское бюро сделали лучший в мире пулемет, гордился тем, что боевое задание товарища Фрунзе выполнено с честью.

С радостью и волнением Владимир Григорьевич следил за переменами, которые происходили в стране. Партия, Советское правительство и руководимый ими весь советский народ [94] дружными усилиями строили, преображали старую Русь - возводили новые заводы, электростанции, шахты, города.

С осуществлением плана первой пятилетки наша страна шагнула на десятилетия вперед. За эти годы была создана мощная техническая база, на основе которой развернулось интенсивное перевооружение Красной Армии. Эти работы велись с невиданным доселе размахом, что особенно радовало Федорова. Он работал теперь с еще большим подъемом, потому что был убежден в успешном завершении работ по перевооружению армии, ибо ими руководила великая партия большевиков.

Создание ручного пулемета системы Дегтярева сыграло огромную роль в деле перевооружения Красной Армии. Этой задаче была посвящена и вся деятельность конструкторского бюро.

В то время Симонов начал разрабатывать станковый пулемет. Ему хотелось создать пулемет более легкий, чем 'максим', но не уступающий ему в боевом отношении.

Это были первые, робкие шаги будущего конструктора. Многое его смущало, во многом он не был уверен. В эти минуты ему была крайне необходима поддержка заботливой и твердой руки. Такую помощь и поддержку Симонову в начале его творческого пути оказал Федоров.

Советы и замечания Федорова помогли Симонову увидеть недостатки в своем первом изобретении и оценить то положительное, что в нем имелось. Они укрепили в Симонове веру в собственные силы и помогли ему определить дальнейший творческий путь.

Избрать правильный путь для творчества нелегко: для этого надо хорошо знать всю историю развития автоматики, а также тщательно изучить опыт предшествующих войн и вооружение армий других стран, что и делал Федоров. Он правильно предвидел пути дальнейшего развития боевой техники и направлял творческие мысли конструкторов на решение самых главных задач.

Когда была закончена разработка пулемета Дегтярева, Федоров предложил Василию Алексеевичу подумать о переделке своего пехотного пулемета для авиации.

Федоров стремился к тому, чтобы отойти от кустарного метода конструирования в одиночку, когда изобретатель полагается лишь на свой опыт, знания, интуицию, талант - он старался дело конструирования новых типов оружия организовать на основе технических расчетов, с привлечением к этой [95] работе многих специалистов: инженеров, конструкторов, расчетчиков, чертежников и т. д.

* * *
о, Федоров старался сделать его настоящей технической школой для молодых оружейников. Он заботился о том, чтобы молодые слесари-оружейники, проявившие интерес к изобретательству, приобретали не только знания по оружейному делу и опыт конструирования, но и учились этому сложному искусству на конкретных примерах. Он стремился каждому из них привить метод не одиночного, а коллективного конструирования.

Метод коллективного проектирования, впервые внедренный Федоровым в оружейном деле, постепенно стал основным методом советских конструкторов.

Федоров вел в бюро и большую научно-исследовательскую работу. Созданное им конструкторское бюро стало подлинной школой советских оружейников: из него вышли прославленные конструкторы оружия Дегтярев, Шпагин, Симонов и многие другие.

Будучи творцом первой отечественной автоматической винтовки и первого автомата, Федоров в то же время был страстным и последовательным защитником ручного пулемета, который некоторые авторитеты называли 'незаконнорожденным' оружием.

В 1925 году он издал книгу 'Современные проблемы ружейно-пулеметного дела', где, опираясь на исследования опыта первой мировой войны, доказывал, что ручной пулемет не только приобрел законное право на существование, но стал одним из главных видов вооружения пехоты.

'Без ручного пулемета, обладающего мощным огнем, - писал в этой книге Федоров, - нам несомненно не обойтись, даже в случае перевооружения автоматической винтовкой'.

Вопрос о массовом производстве ручных пулеметов и о строительстве в России пулеметного завода Федоров со всей, решительностью поднимал еще до революции, но это дело получило успешное развитие лишь в годы Советской власти благодаря осуществлению плана индустриализации страны, созданию мощной технической базы для перевооружения Красной Армии и подготовке своих конструкторских кадров.

Теперь, когда конструкторски пулеметная проблема была решена, вопрос массового производства оружия для Красной Армии стал самым важным вопросом момента. [96] Стремясь к стандартизации в оружейном производстве, Федоров преследовал одновременно две цели: во-первых, быстрее и дешевле организовать массовый выпуск нового боевого оружия для Красной Армии, во-вторых, добиться наибольшей надежности действия этого оружия и взаимозаменяемости деталей. Заменяемость деталей имела колоссальное значение в производстве и при ремонте оружия.

Многолетний опыт по проектированию автоматического оружия и большая исследовательская работа дали Федорову богатый материал. Основываясь на этом, он написал ряд трудов в помощь конструкторам и чертежникам: 'Пулемет Дегтярева и система КЭСа', 'Проблема допуска', 'Составление рабочих чертежей и технических условий на образцы стрелкового оружия'. Эти труды Федорова положили начало работе спаривания чертежей деталей, обеспечивающих лучшую взаимозаменяемость механизмов.

Работы Федорова в области стандартизации и нормализации оружейного производства явились первыми в Советском Союзе в этой важной области. Они оказали неоценимую услугу нашей военной промышленности в деле производства автоматического и другого оружия, в деле укрепления оборонной мощи нашей Родины.

Конструктор становится ученым

'Я был оружейником, причем судьба назначила мне слишком разностороннюю деятельность по сравнению с моими товарищами', - так писал Федоров в одном из своих трудов.

Действительно, его работы отличаются от работ других советских конструкторов большим разнообразием.

Еще в начале века, в годы работы в оружейном отделе, Федоров убедился в отсутствии в России серьезных трудов в области оружейного дела. Ему захотелось восполнить этот пробел. Располагая значительными материалами и имея доступ к архивам, он тогда же взялся за исследовательскую работу. Дела его пошли успешно. Уже в 1903 и 1904 годах (как было рассказано) вышли в свет первые научные труды Федорова: 'Влияние огня пехоты на действия артиллерии' и 'Вооружение русской армии в Крымскую войну'. А двумя годами позже появилась книга, завоевавшая широкое признание среди специалистов, - 'Автоматическое оружие'.

Но именно в это время у Федорова началась напряженная конструкторская работа, которая продолжалась почти четверть [97] века. Она поглощала не только все силы, но и все время. Научной работой приходилось заниматься урывками, а большие замыслы откладывать до 'лучших' времен.

За период конструкторской работы у Федорова накопился богатейший фактический материал по оружейному делу, изобретательству, организации производства, который хотелось обобщить и сделать достоянием военных специалистов и работников оборонной промышленности.

В 1931 году, когда разработка разных типов автоматического оружия в созданном им конструкторском бюро была полностью налажена, Федорова отозвали в Москву, где ему была предоставлена возможность для научной деятельности. Приехав в Москву и получив возможность бывать в библиотеках и музеях, Федоров вдохновенно отдался научной работе, вернувшись к прежней теме - истории оружия. Он заново пересматривает свой труд 'Вооружение русской армии за XIX столетие'. Проделав большую и кропотливую работу по изучению архивных материалов в Главном артиллерийском управлении и в Историческом артиллерийском музее, Федоров собрал и внес в книгу много новых сведений. На эту работу ушло около четырех лет, зато ему удалось создать первую в нашей стране историю оружия - от ружья с кремневым замком до новейшего автоматического. Двухтомный труд под названием 'Эволюция стрелкового оружия' был издан в 1939 году.

В эти же годы Федоров работал над другим капитальным трудом - 'Оружейное дело на грани двух эпох'. Эта трехтомная историко-мемуарная работа излагает развитие огнестрельного и автоматического оружия с начала двадцатого века до наших дней.

В ней собран и обобщен богатый технический материал по вопросам развития стрелкового оружия, накопленный Федоровым за время своей многолетней деятельности конструктора-оружейника и исследователя.

Федоров неизменно стремился к тому, чтобы сделать свои труды достоянием широкого читателя, понятными оружейникам и оружейным конструкторам, не имеющим технического образования.

И во многих книгах ему удается достичь простоты, популярности, доходчивости.

Научная деятельность Федорова развивалась разнообразно и плодотворно. Им написано около 30 книг по истории и развитию оружия, по устройству и конструированию его, по организации технологии производства и другим вопросам.

В грозные дни

Когда разразилась война в Европе, когда гарь и смрад ее стало доносить ветром событий до наших рубежей, Федоров снова забеспокоился о том, чтобы наши воины хорошо знали свое оружие и были готовы ко всяким неожиданностям.

За год до того, как загрохотали пушки на советской земле, он выпустил небольшую популярную, понятную каждому солдату книжку 'История винтовки'.

Эта книжка, рисующая историю знаменитой мосинской винтовки, которая помогла в 1917 году революционному народу взять власть в свои руки, написана просто, доходчиво, патриотично. Она зарождала в читателе чувство любви и уважения к своему оружию, звала его к бдительности, к готовности в грозный час грудью встать на защиту Отечества.

Федоров словно знал, что неминуемо вспыхнет война и эта винтовка в умелых руках советских воинов еще раз сослужит верную службу своей Родине.

И вот грозные дни наступили...

Престарелый конструктор встретил Великую Отечественную войну стойко и мужественно, как и подобает настоящему солдату. Он наотрез отказался от эвакуации из Москвы и остался в столице, несмотря на бомбежки и приближение фронта.

В эти трудные, суровые дни Федоров словно обрел вторую молодость и почувствовал себя участником великой битвы за Родину, которую любил беззаветно. Он поднимался рано, чуть свет, и, сделав необходимые дела по дому, уезжал в Наркомат вооружения, где работал ученым консультантом по автоматическому оружию и был постоянным членом комиссии по рассмотрению проектов новых образцов вооружения и по модернизации уже состоящих на вооружении систем. И хотя сейчас он не занимался непосредственно конструированием новейшего оружия, но жил в своей стихии, был занят тем делом, которое больше всего любил, которому посвятил жизнь.

В эти дни не только в Наркомате, но и дома его часто навещали Дегтярев, Шпагин, Симонов и многие другие. Они приезжали к нему со своими раздумьями, сомнениями, неудачами, иногда взволнованные и расстроенные. Федоров каждого умел ободрить, поддержать мудрым советом. И они уезжали от него уверенные в себе, в своих силах, готовые трудиться и побеждать... [99]

Кажется, Федоров вел скромную и незаметную работу, но она была чрезвычайно важна. Значение ее можно понять и оценить лишь сейчас, через много лет после великой победы. Только сейчас, когда смотришь на свершившиеся события о расстояния прожитых лет, становится понятно, как важно было нашей славной Советской Армии получить в те годы новейшее оружие, облегченные, маневренные и мощные станковые пулеметы, легкие автоматы и пистолеты, противотанковые ружья, в создании которых Федоров принимал горячее участие. Советскими конструкторами учениками Федорова в эти трудные годы было создано замечательное автоматическое оружие, которое по своим боевым качествам превосходило хваленое оружие врага.

Во время Великой Отечественной войны Федоров принимал участие в решении самых важных вопросов по обеспечению фронта новейшим стрелковым оружием.

Условия войны требовали от оружейников создания ряда образцов в предельно короткие сроки, и конструкторам, работавшим над ними, как никогда, нужны были советы Федорова, обладающего универсальными знаниями и огромным практическим опытом в оружейном деле.

Не было случая, чтобы Федоров возвращался домой в обычное время. Нередко он задерживался до глубокой ночи, однако никогда не жаловался на усталость. Напротив, вернувшись домой, часто брался за исследовательскую работу, ибо изучение опыта ведущейся войны считал таким же важным делом, как и работу по созданию новых образцов оружия. Он полагал, что без тщательного изучения опыта войны нельзя создавать новое оружие.

Федоров оказал в эти годы большую помощь советским оружейникам, написав ряд работ по исследованию новейшего оружия наших врагов и союзников.

В это же время в журнале 'Техника - молодежи' печатались его мемуары 'В поисках оружия', где рассказывалось о поездках русских военных миссий в годы империалистической войны с целью закупки оружия в странах-союзниках. В этих мемуарах Федоров приводит многочисленные примеры фальши, лицемерия и прямого вероломства так называемых 'союзников'.

Помимо деятельности в Наркомате вооружения Федоров в годы войны работал в ряде других военных организаций, и на все у него хватало времени и сил. В одном научно-исследовательском военном учреждении Федоров на протяжении полутора лет вел большую и чрезвычайно важную работу, но [100] категорически отказывался от выписываемого ему вознаграждения. Когда эта работа была успешно завершена, Федорову начислили зарплату сразу за полтора года, но он заявил, что считал своим долгом выполнить эту работу в общественном порядке, решительно отказался от денег и попросил передать их в фонд обороны страны.

После войны

Когда отгремели пушки и советские люди торжественно отпраздновали величайшую победу, взялись за мирное строительство, престарелый конструктор не захотел уйти на заслуженный отдых. Он был еще полон сил и творческой энергии. Его влекла новая работа.

Тщательно собирая и накапливая материалы по минувшей войне, Федоров одновременно взялся за исследование по истории артиллерии. Он тщательно изучает всю литературу, где хотя бы мельком упоминалось о первых огнестрельных или метательных орудиях. Исследует наши летописи и труды древних ученых Востока. Он считает ошибочным утверждение Карамзина в 'Истории государства Российского' о возникновении русской артиллерии в 1389 году, что до сих пор считалось официальной датой зарождения русской артиллерии. Утверждение Карамзина было основано на Голицынской летописи. Что касается пушек и тюфяков, упоминаемых в других летописях, - эти пушки стояли на стенах Кремля еще в 1382 году, - то Карамзин отнес их не к огнестрельным орудиям, а к метательным машинам (машинам для бросания камней). Федоров подверг критике это утверждение, а также версию о привозе к нам армат 'из немец', то есть о западном происхождении русской артиллерии, и указал на возможность самостоятельного развития огнестрельного оружия на Руси.

Федоров доказал в своей работе, что тюфяки, стоявшие на стенах Кремля в 1382 году, были оружием огнестрельным и в течение трех столетий состояли на вооружении русских воинов, представляя один из видов русской первоначальной артиллерии: пушек, пищалей и тюфяков.

Работа Федорова 'К вопросу о дате появления артиллерии на Руси' была опубликована и сразу же привлекла к себе внимание специалистов смелостью и убедительностью суждений и выводов. В ней доказывалось, что русская артиллерия появилась значительно раньше, чем это считалось до сих пор. [101]

В связи с этим трудом официально поставлен вопрос о перенесении даты возникновения артиллерии на Руси с 1389 г. на середину XIV века.

Успешно завершив эту важную работу, Федоров вернулся к мыслям, которые возникли у него еще в юности и на протяжении пятидесяти с лишним лет продолжали волновать его.

Еще будучи гимназистом, Федоров восхищался 'Словом о полку Игореве', и тогда у него зародилась мысль установить точный маршрут славного похода Игоря.

Тогда ему казалось, что могучие богатыри князя Игоря были способны делать более длинные переходы, чем солдаты нашего времени. А историки исчисляли маршрут похода Игоря современными мерками, беря за норму суточного перехода 25 - 30 верст, ссылаясь при этом на пример одного из походов Владимира Мономаха.

Федоров считал, что поход князя Игоря носил характер набега и к нему никак не могли быть применены нормы обычного похода. Этот вопрос не давал Федорову покоя на протяжении многих десятилетий. И вот сейчас, несмотря на преклонный возраст, он решил добиться ясности.

Изучая летописи и древние архивы, а также произведения греческих и арабских писателей того времени, Федоров установил, что дружинники Игоря делали среднесуточные переходы не в 25, а в 40 верст. Таким образом они могли продвинуться значительно дальше, чем до сих пор считалось. От этого менялся весь маршрут похода Игоря. Тщательно изучив многочисленные исторические документы и само 'Слово', Федоров выступил с интересной работой 'Военные вопросы 'Слова о полку Игореве', где постарался разобрать наиболее запутанные вопросы по истории оружия.

Рассматривая великий эпос русского народа с военной точки зрения, Федоров доказал, что славные Игоревы дружины шли совершенно по другому пути, а следовательно, предстояло искать новые места их битвы и гибели.

В послесловии к своей книге Федоров обратился с призывом к комсомольцам тех районов, по которым, по его мнению, проходил путь Игоря, прося их организовать туристские экспедиции с целью отыскания следов знаменитого похода.

Призыв Федорова, подхваченный 'Комсомольской правдой', нашел горячий отклик среди комсомольцев и молодежи. Федоров получил множество писем из разных уголков страны.

'Уважаемый профессор! - писала ему секретарь Лозовского РК ЛКСМ тов. Салюкова. - Прочитав в 'Комсомольской правде' статью 'Где находится река Каяла?', мы очень заинтересовались [402] вашим предложением и просим выслать нам дополнительные материалы или помочь составить маршрут туристского похода комсомольцев и молодежи нашего района по памятным местам. Мы очень хотим изучить историю своего края и помочь ученым определить путь славных дружин Игоря'.

И ни одно письмо Федоров не оставил без ответа.

Работа Федорова 'Военные вопросы 'Слова о полку Игореве', изданная Академией артиллерийских наук, вышла за пределы узкого круга специалистов. Ею заинтересовались и историки, и литературоведы, и писатели. Федоров получил много писем от своих читателей с просьбой расширить и переиздать свой труд.

И хотя у него нашлось немало противников, продолжал отстаивать свои взгляды, отыскивая все новые и новые материалы, зачастую черпая их в самом же 'Слове'.

В 1956 году вышла массовым тиражом его книга 'Кто был автором 'Слова о полку Игореве' и где расположена река Каяла?'

В этой книге с большой любовью к 'Слову', русской литературе и русской истории Федоров утверждает те же выводы, приводя новые доказательства и поднимая новые вопросы, в частности вопрос об авторе 'Слова'.

Как военный специалист, Федоров анализирует 'Слово о полку Игореве' с новой точки зрения, с военной - с которой не подходил к нему ни один историк, ни один литературовед.

Владимир Григорьевич все свои выводы строит на глубоком военном анализе похода Игоря, учитывая длину пеших и конных переходов, скорость обычного и форсированного марша, особенности местности и, наконец, силу и выносливость дружинников того времени. Помимо исследования самого 'Слова', он привлекает множество документальных материалов, почерпнутых им из летописей и древних документов.

На основании этих изучений Федоров доказывает, что сражение с половцами происходило совсем в другом месте, а именно при слиянии рек Орели и Орельки, в семидесяти километрах западнее Изюма.

В своем новом труде Федоров решительно и твердо ставит вопрос и об авторе 'Слова'.

Он считает, что появились серьезные основания для выявления автора величайшего эпоса земли русской.

Отвергая прежние предположения об авторе 'Слова', Федоров доказывает, что им мог быть лишь человек высокообразованный, близкий к Черниговскому княжескому двору, в [103] совершенстве знавший военное искусство и сам бывший крупным военачальником - воеводой или тысяцким. Кроме того, он несомненно должен был участвовать в походе Игоря, быть свидетелем битвы и пленения князя.

Таким человеком, по мнению Федорова, мог быть только тысяцкий Рагуил. Рагуил Добрынич - это незаурядная историческая личность. Федоров приводит множество подлинных документов, характеризующих личность Рагуила как выдающегося человека своего времени, участника похода.

После работы над исследованием 'Слова о полку Игореве' Федоров снова берется за изучение опыта Великой Отечественной войны. В этой области он чувствует себя маститым ученым. Это так и есть. Ведь работы Федорова по истории оружия в большинстве случаев были и работами по исследованию опыта предшествующих войн, по исследованию оружия.

Еще в 1925 году вышла в свет книга В. Г. Федорова 'Современные проблемы ружейно-пулеметного дела', посвященная анализу опыта первой мировой войны; в этой книге автор высказывал ряд соображений о том, какой тип современного оружия считать основным, что должно лечь в основу огневого боя пехоты.

В значительной части своих трудов, выпущенных после первой мировой войны, Федоров ставит вопрос о будущей роли пистолет-пулеметов. Он обращает серьезное внимание на то, что при возможной простоте конструкции, дешевизне и легкости изготовления пистолет-пулемета частичное введение его на вооружение войск дало бы крайне легкий способ усиления огня пехоты. Ценность подобных взглядов новатора-ученого подтвердилась во время войны с белофиннами в 1939 году и особенно в период Великой Отечественной войны.

Основываясь на изучении всего хода развития стрелкового вооружения, он ратует за разработку образцов автоматов-карабинов под новый патрон, с меньшим, чем у существующего, габаритом и улучшенной баллистикой. Небезынтересно, что еще в 1936 году Федоров выдвинул идею создания патрона, получившего ныне название промежуточного, на несколько лет опередив конструкторскую мысль иностранных оружейных специалистов.

Последующие работы Федорова посвящены исследованию опыта Великой Отечественной войны. Он особенно подчеркивает важность настильности стрельбы, имеющей большое значение при действиях в бою, когда огонь ведется с неизмеренных расстояний. [104]

В этом отношении Федоров явился продолжателем тех передовых взглядов, которые высказывались некоторыми русскими специалистами по стрелковым вопросам, как например профессором Артиллерийской академии В. П. Чебышевым и выдающимся знатоком стрелкового дела Н. М. Филатовым, и которые представляли несомненный приоритет русской военно-исследовательской мысли.

В своих работах по исследованию опыта Великой Отечественной войны он намечает пути дальнейшего развития автоматического оружия, указывая, что перевооружение пехоты в будущем пойдет по линии унификации автоматов и самозарядных карабинов, с постепенным переходом к единому автомату-карабину как образцу индивидуального стрелкового оружия пехотинца.

В этих трудах Федоров дает ряд очень ценных советов конструкторам стрелкового оружия.

Надо сказать, что с переходом на научную работу Федоров не потерял связи с конструкторами-оружейниками, воспитанными им в конструкторском бюро, поддерживал живую связь со своими учениками, жил их жизнью, радовался их творческим успехам.

При встречах и в письмах они жаловались своему учителю на то, что у нас почти совершенно нет литературы по автоматическому оружию, доступной для рабочих, не имеющих технического образования.

Это заставило Федорова взяться за завершение нового труда - 'Классификация автоматического оружия'.

Дав глубокий анализ технических и тактических преимуществ автоматической винтовки, Федоров наметил тактико-технические требования для ее конструирования и сделал обстоятельный разбор и описание устройства механизмов этого оружия.

В этой книге Федоров подверг критике классификацию автоматического оружия, сделанную иностранцами Вилле и Кайзертрея, и дал свою классификацию, построив ее на основе использования энергии пороховых газов.

Классификация Федорова с внесенными в нее академиком Благонравовым небольшими уточнениями до сих пор осталась основной научной классификацией автоматического оружия.

Книга Федорова, благодаря доступному изложению, хорошим иллюстрациям и приложенному к ней атласу с чертежами различных систем и типов автоматического оружия, оказала большую помощь молодым изобретателям. Некоторые известные конструкторы и до сих пор не расстаются с книгой [105] и атласом Федорова, пользуясь ими как незаменимыми трудами по автоматическому оружию.

За многочисленные труды по истории и развитию стрелкового оружия, оружейному производству и многие другие Владимиру Григорьевичу Федорову в 1940 году присуждается степень доктора технических наук и звание профессора.

В 1943 году правительство присваивает ему звание генерал-лейтенанта и награждает орденом Ленина.

В 1947 году постановлением правительства он включается в состав действительных членов Академии артиллерийских наук. Занимаясь научной работой, он поддерживает тесную связь со своими учениками и неустанно следит за их конструкторской работой.

В феврале 1948 года, когда отмечалось тридцатилетие созданного им конструкторского бюро, Федоров получил трогательное письмо от своего старого друга и ученика В. А. Дегтярева.

'Дорогой Владимир Григорьевич! Прошло уже тридцать лет, - писал он, - но я живо вспоминаю эти первые дни приезда на завод, дни продолжения нашей совместной работы, дни забот, переживаний и целеустремленного творческого труда.

С глубоким волнением и сердечной теплотой я вспоминаю и храню то чуткое и ободряющее отношение, которым вы окружали меня на всем протяжении совместной работы.

Дорогой Владимир Григорьевич! В течение многих лет совместной нашей работы с вами я у вас многому научился.

Вы мне проложили путь на творческие подвиги. Я безгранично вам благодарен и за ваши добрые дела. Желаю вам самых наилучших успехов в вашей научной работе, также желаю вам самого крепкого здоровья, бодрости и сил.

С искренним и глубоким уважением к вам

В. А. Дегтярев'.

В том же году в поселке Сокол, в саду, заросшем деревьями и цветами, встретились оба русских ветерана-оружейника. Со слезами на глазах они вспоминали дни своей молодости, совместную работу и почти полувековую дружбу. Василий Алексеевич, несмотря на тяжелую болезнь, говорил о своих замыслах и планах. Он хотел еще очень многое сделать. Он с воодушевлением рассказывал Федорову о конструкторском бюро, о молодых специалистах, выросших за последние годы, расспрашивал и Федорова о его новых работах. [106]

Когда Дегтярев уезжал, Федоров подарил ему рукопись только что законченной работы 'К вопросу о дате появления артиллерии на Руси'.

- Вот, Василий Алексеевич, вам на память, - сказал он. - Это труд моих последних лет. Возьмите, если будет время, прочтете...

Но Василию Алексеевичу уже не суждено было ее прочесть. Через три месяца он умер.

Полвека в труде

В мае 1949 года общественность нашей страны отметила семидесятипятилетие со дня рождения и пятидесятилетие научной и конструкторской деятельности Владимира Григорьевича Федорова.

В Центральном Доме Советской Армии состоялось чествование юбиляра. Владимир Григорьевич получил приветствие от Министра вооружения СССР, от Президиума Академии артиллерийских наук, от множества военных, конструкторских и научных учреждений. Его поздравляли товарищи по работе, ученые, конструкторы, рабочие.

Выступивший на вечере его ученик конструктор Сергей Гаврилович Симонов с большой теплотой говорил о бескорыстной помощи Федорова молодым конструкторам, о его любви и беззаветной преданности Родине и честном служении ей на протяжении пятидесяти лет.

В докладе отмечалось, что Федоровым написано двадцать семь крупных трудов по истории и развитию отечественной оружейной культуры.

Владимир Григорьевич, сидевший за столом президиума, чувствовал себя крайне смущенным. Он всю жизнь трудился, но никогда не стремился ни к славе, ни к почестям, ни к наградам. Он был тружеником оружейного дела и в этом видел высокое призвание и наибольшее наслаждение для себя. Он чувствовал большую неловкость в торжественной обстановке.

Ночью, вернувшись домой, Владимир Григорьевич с душевным трепетом перечитал десятки приветственных телеграмм и писем. Многие из них были очень трогательны и чрезвычайно дороги ему.

...Уже майский рассвет пробивается сквозь шторы. Федоров выключает лампу и, приподняв шторы, открывает окно в сад. В комнату пьянящей волной врывается аромат первых [107] весенних цветов. Этот пышно разросшийся сад когда-то посадил сам Федоров.

За садом видны светлые многоэтажные здания Ново-Песчаной улицы. Это строится новый, цветущий район Москвы.

Федоров полной грудью вдыхает свежий воздух.

Он думает о тех людях, которые прислали ему приветствия. Большинство из них оружейники, работающие в военной промышленности, ученые, конструкторы, рабочие, военные. Их много. Они делают большое, важное дело. О них заботятся партия и правительство. Благодаря их самоотверженной работе в годы Великой Отечественной войны советские воины не испытывали нужды в оружии, и их оружие превосходило по своим качествам вооружение врага. Для работы советских конструкторов созданы прекрасные условия.

Федоров смотрит на величественные корпуса новой Москвы и думает, какие чудесные конструкторские бюро, лаборатории, мастерские созданы сейчас для людей науки. Только жить и работать. Работать не покладая рук! Он вспоминает о своих годах, но тут же отмахивается от этой мысли. Он подходит к столу, где лежат первые главы новой научно-исследовательской работы и, еще раз взглянув в окно, вдохнув свежего воздуха, садится за работу.

За окном раздаются гудки автобусов. Где-то заговорило радио, но Федоров продолжает работать. Ранние звуки просыпающейся Москвы его бодрят и радуют...

1950 г.

Дальше