Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Глава XIV.

Подготовка к конечному удару.

Июль - август 1918 г.

11 июля Лоуренс и Доунэй снова были в штабе командования, где их ознакомили с основными моментами плана Алленби. Британское правительство не получило еще никаких сведений о намерениях командующего, - настолько тщательно последний скрывал их до того момента, пока его штаб не проработал расчетов, дававших уверенность в их осуществлении.

Опыт, имевшийся у Лоуренса в отношении расчетов британского штаба, всегда вызывал с его стороны здравую критику; поэтому он принял меры предосторожности и посетил отделы, чтобы самому убедиться в точности методов, которые в данном случае применялись. Его беспокойство несколько уменьшилось, когда он узнал, что начальник штаба, так же как и начальник отдела снабжения и перевозок, был в отпуску и что в отсутствии последних вопросы материального обеспечения прорабатывали их «правые руки» - Бартоломью и Эванс. Еще важней оказалось то, что они намечали перераспределение транспортов армейских корпусов не по стереотипному образцу, а методом, который соответствовал различной степени подвижности, в зависимости от стоявших перед ними задач. Таким образом стремительность наступления могла быть выдержана и преследование продлено. Далее, вместо того чтобы быть привязанными к линии снабжения определенного протяжения, боевые части армии получали сравнительную свободу передвижения. Имелось также определенное намерение использовать военные пайки только во время переходов, в остальное же время доставать продовольствие у населения.

Оперативный план представлял собой противоположность плану Газа - Бершеба. Вместо создания угрозы наступлением у берега, для прикрытия действительного удара внутри страны намечались всевозможные хитрости, чтобы вызвать у противника представление о том, что английские войска собираются двинуться через внутреннюю часть страны из долины реки Иордан, в то время как фактически прорыв совершался прибрежным коридором. Массы пехотных частей намечалось скрытно сосредоточить у Средиземного моря, а за ними в апельсинных рощах у Яффы - кавалерию. После того как 21-й корпус произведет прорыв в турецком фронте, через него должен был пройти конный корпус и преследовать противника. Отогнав противника в северном направление на 25 км, он должен был свернуть на восток в холмы Самарии, чтобы захватить узловой пункт железной дороги у Себастие и перерезать турецкие линии сообщения. Тем временем 20-й корпус Четвуда должен был атаковать турецкий фронт на холмах. Это была прекрасно разработанная схема решительного обходного движения, могущая по своей полноте сравниться с Каннами. Спустя несколько недель она была еще более улучшена смелым расширением действий, которыми предусматривалось забросить сеть еще дальше на тыл турок и этим уменьшить их шансы на возможность ускользнуть до того момента, когда сеть будет туго затянута.

Однако совершенство этой схемы являлось одновременно и ее слабым местом, не давая возможности изменений в том случае, если бы первоначально намеченный план не был выполнен. План определялся топографическими условиями, так как только в прибрежном секторе, находившемся у начала железной дороги, могли быть собраны достаточные резервные припасы, а кавалерия могла найти подходящий путь для быстрого продвижения. Бартоломью не напрасно беспокоился в отношении чрезвычайно тонкой границы между полным успехом и полным провалом. Если бы турки только узнали о намеченном плане и оказались достаточно разумными, чтобы вовремя отступить, британская армия, по выражению Лоуренса, оказалась бы «в положении рыбы, выброшенной на берег», с неудачно расположенными железными дорогами, тяжелой артиллерией, боевыми припасами, складами и лагерями.

Были приняты все меры к тому, чтобы турки оставались в состоянии заблуждения и их взоры были прикованы к Иордану. Чтобы достигнуть этой цели, британский штаб придумывал целый ряд стратегически правдоподобных операций в масштабе большем, чем когда бы то ни было. Ложные маневры, которые для обычного генерала были лишь вводными эпизодами перед боем, у Алленби сделались основным моментом его стратегии.

Однако для действительного отвлечения внимания противника Алленби приходилось рассчитывать главным образом на отряды арабов, что и заставило его вызвать в Каир Лоуренса и Доунэя и обратиться к ним с просьбой проявить в этом деле всю их изобретательность.

В Каире их ожидало осложнение: поступили сведения о том, что турки замышляли нанести новый удар по АбуЭль-Лиссалу примерно в конце августа. Если бы это действительно произошло, то весьма вероятно, что план наступления на Дераа был бы расстроен. Теперь арабы также нуждались в отвлечении противника, чтобы обеспечить свой собственный план. О средствах для осуществления задуманного позаботился Доунэй, который предложил воспользоваться оставшимся батальоном разгромленной имперской бригады верблюдов. С помощью Бартоломью им удалось добиться временной переброски на месяц двух рот с условием, что последние будут избегать потерь.

Доунэй и Лоуренс набросали схему, согласно которой отряд Бакстона должен был совершить переход от Суэцкого канала к Акабе и оттуда ночной атакой захватить станцию Мудовара. Вторым большим переходом, повернув к северу, он должен был дойти до окрестности Аммана, уничтожить там мост и тоннель, а затем вернуться в Палестину.

В Акабе план не вызвал одобрения{13}. Джойс и Юнг, встречая на пути многочисленные трудности, прилагали все усилия к организации транспорта арабской регулярной армии для предстоящего наступления на Дераа. Юнг, в частности, считал, что Лоуренс относился слишком легкомысленно к административным вопросам, и был склонен думать, что арабские регулярные части могут передвигаться так же легко, как и иррегулярные части бедуинов. Сам Юнг с чрезвычайной тщательностью разработал план организации хорошо снабженной .базы в Азраке и промежуточных складов боевых припасов в Джефире и Баире.

Сообщение, полученное от Доунэя, являлось весьма неприятным. Джойс опасался реакции, которую могло вызвать вторжение британских сил в зону арабов, и не понимал, почему Лоуренс, всегда противившийся подобному соединению, внезапно изменил свою точку зрения. Возражение Юнга было «чисто арифметическим», так как в соответствии с новыми инструкциями он должен был организовать цепь временных складов фуража и продовольствия для похода отряда под руководством Бакстона. «Каждый груз верблюда, даваемый Бакстону, являлся грузом, который мы отнимали от нашего собственного летучего отряда, а нам требовалось все, что мы могли получить». Поэтому в своем срочном ответе, без особой охоты соглашаясь на проект захвата Мудовара, они возражали против второй, более дальней операции. Последняя, однако, по мнению Лоуренса, была основной, так как являлась средством для убеждения турок в том, что британские войска намереваются произвести еще третье наступление на Трансиорданию. Лоуренс считал, что благодаря этому можно будет искупить потери первых двух ошибочных попыток, превратив их в звенья одной цепи преднамеренной стратегии. То, обстоятельство, что корпус верблюдов уже принимал участие и предыдущих наступлениях, могло лишь помочь введению противника в заблуждение.

Имея перед собой более широкие стратегические проблемы, Лоуренс также критически подошел и к оценке присланного в Каир плана Юнга. Зная «грязные, непроходимые дороги» Хаурама зимой, он видел практическую слабость плана в том, что последний предусматривал отправку туда сил в слишком позднее время года. Еще более неудачным было то, что план не был пригоден и для данного частного случая, так как Алленби собирался начать наступление в конце сентября. Наличие любых сил именно в нужный момент было бы лучше самых совершенных и прекрасно снабженных сил, но прибывших слишком поздно.

Поэтому Лоуренс вылетел в Акабу, чтобы ознакомить Джойса и Юнга с новым планом. Хотя его объяснение и было убедительным, оно все же не устранило полностью всех разногласий. «Отношения между Лоуренсом и нами, - говорит Юнг, - на некоторое время сделались несколько натянутыми, и вид маленького человека, читавшего с лукавым видом в углу общей палатки книгу, был мало утешительным». В данном случае Юнг говорит, по-видимому, о себе, так как сомнения Джойса рассеялись, когда Лоуренс указал, что отряд Бакстона не войдет в соприкосновение с арабской армией, но в то же время слух о присутствии этого отряда может вызвать у турок преувеличенное представление об его численности и удержать их от вмешательства в действия арабов. Что касается Юнга, то между ними произошла интересная стычка. Взяв расписание Юнга, составленное им применительно к набегу на Дераа, Лоуренс вычеркнул из него заготовку фуража в районе, лежащем за подвижным складом в Баире, заявив, что в этом году в районе Ахрак - Дераа имеются прекрасные пастбища. Таким образом отпала самая трудная для выполнения статья. Затем он урезал отпуск на продовольствие, заявив, что люди смогут прожить на то, что им удастся раздобыть на месте.

На это Юнг с сарказмом заметил, что десятидневное путешествие обратно превратится в длительный пост. Лоуренс возразил, что он вовсе и не намеревается возвращаться в Акабу. Разговор продолжался в таком духе и дальше, причем Лоуренс парировал «регулярные» возражения Юнга повторением своей «иррегулярной» истины о том, что арабы живут, довольствуясь малым, и одерживают победы над турками благодаря своей неуязвимости{14}.

Если Юнг все еще испытывал досаду, а Джойс - некоторые сомнения, то в желании достичь больше того, что казалось возможным, все колебания были забыты. И удивительно, как много удалось добиться такого, что казалось невозможным. Уверенность Лоуренса действовала так же, как подкожное впрыскивание: она производила местный укол, но давала всюду проникающий эффект. Как он заметил сам, она вызывалась не столько верой в свои силы сделать «что-либо» отлично, сколько желанием сделать это «что-либо» хотя бы как-нибудь, чем не сделать его совсем.

Осуществить внешние приготовления к наступлению оказалось легче, чем те дипломатические переговоры, которые полностью выпали на долю Лоуренса. Та лестница, с помощью которой силы арабов стремились добраться до Дераа и Дамаска, должна была создаваться из ступенек, являвшихся рядом племен, каждая из которой должна была хорошо входить в свое место, а все в целом прочно держаться. Наиболее важным моментом являлась возможность обеспечения поддержки Нури Шаалана, без которого экспедиция имела мало шансов взбираться по лестнице. Последний для этой цели был приглашен к Фейсалу.

Интересное впечатление о Лоуренсе того времени высказал майор Стерлинг, сделавшийся в дальнейшем офицером для связи со штабом британских войск. «Прибыв в АбуЭль-Лиссал, расположенный примерно в 5 000 футов над уровнем моря, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке сидящим на великолепном персидском ковре, добытом из какого-либо турецкого поезда. Он был одет, как обычно, в белоснежные одеяния с золотым кинжалом Мекки за поясом. Снаружи, развалившись на песке, находилось несколько арабов из его охраны, занятых чисткой винтовок. Арабы, напевая про себя, несомненно, наслаждались воспоминаниями о каких-либо особенно интересных подробностях той дьявольской проделки, которую они только что закончили. Они представляли собой чрезвычайно интересную компанию численностью около 100 человек. Большинство из них являлось по профессии наемными солдатами. Каждый прославился каким-либо отважным подвигом, а с точки зрения умения ездить верхом и ругаться они были самыми искусными в Аравии. Охрана была весьма необходимой предосторожностью, так как голова Лоуренса была оценена в 20000 фунтов стерлингов, а арабы являлись вероломным народом, пока они вам не присягнули и пока они не получают от вас денежного вознаграждения. Любой человек из охраны Лоуренса с восторгам отдал бы за него жизнь. Имелась и другая причина, почему были нужны отборные люди. Передвижения Лоуренса были внезапными, а его поездки - продолжительными и тяжелыми, и лишь немногие обыкновенные арабы были в состоянии покрывать такие расстояния. Как это ни удивительно, но англичанин смог побить все рекорды Аравии и по быстроте передвижения, и по выдержке.

Что же позволяло Лоуренсу овладеть и держать в своем подчинении арабов? На этот вопрос ответить трудно. Арабы отличаются своим индивидуализмом и дисциплине не поддаются, но, несмотря на это, любому из нас было достаточно сказать, что Лоуренс хочет, чтобы то или другое было сделано, и это делалось. Каким образом он приобрел себе такую власть над ними? Частично это может быть объяснено тем, что Лоуренс являлся как бы душой освободительного движения арабов. Последние поняли, что он оживлял их дело, что он может сделать все и выдержать все даже несколько лучше, чем сами арабы, и что, имея золотой кинжал Мекки, он стоял наравне с шейхами или потомками пророка, что эмир Фейсал обходился с ним, как со своим братом, как с равным, что он, по-видимому, обладал безграничным запасом золота, а средний араб является самым продажным человеком. Однако я думаю, что искать ответа мы должны главным образом в таинственной способности Лоуренса воздействовать на чувства любой группы людей, среди которых он находился, в его умении читать их задние мысли и обнаруживать силы, заставлявшие их предпринимать те или иные действия.

Способность эта часто подвергалась испытанию, но, пожалуй, никогда еще столь сильному, как в последнее лето войны, когда Лоуренс обнаружил, что Фейсал, считая британские силы ненадежными, вел переговоры с турками. Извиняющими обстоятельствами для Фейсала были не только поражения, которые несли англичане, но также и установленный им ранее факт, что сами англичане вели переговоры с турками и притом с той их частью, которая была наиболее враждебна его намерениям. Переговоры между англичанами и турками дошли до ушей Фейсала через неделю после того, как они произошли. После оставления британскими войсками Эс-Сальта, Джемаль-паша отправил к Фейсалу из Дамаска Мохаммед-Саида, и результатом их переговоров явилось согласие Фейсала покинуть англичан, если турки эвакуируют Амман и передадут провинцию арабам. Однако об этих переговорах не был предварительно поставлен в известность король Хуссейн в Мекке. Когда он услышал о них, он был ошеломлен и отправил гневную телеграмму протеста, в которой заявил, что он никогда не поддержит подобного соглашения и туркам надо ответить, что «между нами лежит только меч».

Британские представители в Акабе и Египте тогда об этом, конечно, ничего не знали. Однако, не смотря на всю осторожность Фейсала, Лоуренс быстро понял действительное положение вещей.

Способ вмешательства Лоуренса в это дело являлся весьма для него характерным. Осторожно дав понять Фейсалу, что его переговоры с турками ему известны, Лоуренс притворился, что он расценивает их как ловкий дипломатический шаг, предназначенный усыпить бдительность турок, и предложил Фейсалу вести их дальше. Последний последовал его совету, и торговля с турками некоторое время продолжалась, так как Лоуренс правильно учел, что Фейсал, как только его союзникам станет известно о переговорах, будет вынужден превратить свою умышленную политику в невинное отвлечение противника.

Другим примером искусства Лоуренса в обращении с арабами являлся его метод руководства их природным инстинктом, чтобы извлечь из него всю выгоду и в то же время предупредить опасное сумасбродство. Целью Лоуренса было нанести удар так, чтобы не получить удара самому, и ударить в то место, где будет больнее. Предоставленные самим себе, арабы, как он однажды сказал мне, «срубили бы все дерево, вместо того чтобы перерубить его корни». Поэтому, стимулируя активность арабов по свойственным им направлениям, он нашел способы избегать малообещающих начинаний. Иногда он достигал этого посещением Фейсала, которому говорил: «Мы не будем платить за подобное представление».

В других случаях он расстраивал планы более тонко, вызывая среди вождей, которые собирались принять участие в их осуществлении, временные разногласия.

Выработанные Лоуренсом методы объединения арабов для выполнения определенной цели были тесно связаны с его тщательно продуманными стратегическими методами; сосредоточенность мысли порождала сосредоточение сил если не с внешней стороны, то во всяком случае в действительности.

30 июля Бакстон прибыл в Акабу с двумя эскадронами на верблюдах, численностью в 300 человек, после семидневного перехода из Кабри, находившегося на Суэцком канале. Фейсал частным порядком был уведомлен об их предстоящем прибытии, в связи с чем Лоуренс выехал им навстречу в Акабу. Чтобы уменьшить возможность возникновения трений, Лоуренс .из предосторожности обратился к присутствовавшим с речью, которую многие запомнили. Стерлинг приводит полное описание того, что происходило, по рассказу одного из очевидцев.

«После ужина Лоуренс собрал людей вокруг костра и обратился к ним с самой откровенной речью, какую я когдалибо слышал. Он объяснил им общую обстановку и сказал, что он собирается взять их с собой для перехода через такую часть Аравии, где никогда еще не ступала нога белого человека и арабские племена не были настроены слишком благожелательно. Поэтому не приходилось беспокоиться насчет турок, а, наоборот, требовалось обратить все внимание на наших союзников-бедуинов: они были недоверчивы, и, по всей вероятности, будут думать, что мы пришли забрать их пастбища. Поэтому основное, что требовалось, - это избегать какого бы то ни было повода к трениям. Если кто-либо из англичан окажется обиженным или оскорбленным, он просил их «подставить другую щеку», потому что англичане лучше воспитаны, менее предубеждены, а также потому, что их было так мало. Люди были в восторге и пошли спать, думая, что они попали в величайшую кашу военной истории. И это, пожалуй, соответствовало действительности».

2 августа они выступили. Чтобы избежать потерь, Лоуренс сам провел их через первый критический этап, которым являлась область Ховейтат. Если бы им встретился кто-либо из представителей неблагожелательно настроенных племен, то присутствие Лоуренса помогло бы успокоить последних и предотвратить передачу какого-либо предостережения туркам. То, что Лоуренс отправился вместе с ними, было весьма удачным, так как, когда отряд добрался к долине Рамма, то оказалось, что арабы племени ховейтат, имевшие там лагерь, были настроены весьма злобно в отношении английского вторжения. Хотя усилия Лоуренса и шерифа смягчили неприятные взаимоотношения с вождями, все же некоторые представители племени в темноте производили иногда одиночные выстрелы по отряду.

Однако, когда наступило утро, для дипломатии оказалось больше шансов на успех, а к полудню Лоуренс чувствовал, что он смело может ехать обратно, в то время как Стерлинг, приобретший удивительно быстро влияние на арабов, остался вместе с Бакстоном.

Находясь среди массы английских солдат, отличавшихся своей простотой и добродушием, Лоуренс испытывал странное ощущение: это была тоска по родине. Лоуренс почувствовал себя отверженным. Это заставило его еще глубже осознать роль, которую он играл в интересах Англии, используя для этого арабов.

Возвратясь обратно, он узнал, что его ждет самолет, чтобы доставить в Джефир для встречи с тем самым Нури Шааланом, который год назад обвинял Лоуренса, что Англия давала арабам одни обещания, а французам - другие.

Однако беседа с Нури Шааланом и его шейхами оказалась вовсе не такой неприятной, как ожидал Лоуренс. Подавляя в себе по временам угрызения совести, Лоуренс вместе с Фейсалом дипломатично апеллировал к идее арабской национальности, подчеркивая мистическое очарование жертвы за свободу, пока арабы под действием этого двойного красноречия не оказались охваченными порывом к восстанию, а Нури Шаалан со своим племенем не перешел на сторону англичан. Это был один из тех моментов триумфа, которые в дальнейшем, когда Лоуренс вспоминал о них, вызывали в нем мучительные переживания. Из Джефира Лоуренс полетел обратно в Гувейра, а затем поехал в Акабу.

После предварительной разведки на автомобиле, которая убедила Бакстона в том, что все спокойно, рано утром 8 августа отряд тремя колоннами с разных сторон подошел к станции Мудовара. Этот день оказался «черным днем» для турецкого гарнизона Мудовара. Идея британского плана заключалась в том, чтобы окольными подступами пробраться между станцией и оборонительными позициями турок, имея в виду атаковать с тыла и станцию, и позиции. До полуночи к исходной точке были проложены белые ленты, но так как никто не знал хорошо местности, ознакомившись с ней только по снимкам с самолета, то вести части к исходной позиции было чрезвычайно трудно. Время шло, и когда подготовка к штурму была, наконец, закончена, уже начинали проявляться слабые проблески утренней зари. Еще одна десятиминутная задержка - и результат мог бы оказаться плачевным. К счастью, бомбометчики уже пробрались вперед и захватили врасплох два редута и станцию. Но северный редут в течение часа оказывал упорное сопротивление, пока не был принужден к сдаче орудиями автобронемашин. Было захвачено в плен 150 турок, потери же англичан составляли 7 убитых и 10 раненых. Разрушив станцию с водокачкой и паровыми насосами, а также колодцы, отряд Бакстона вечером направился обратно.

12 августа их приветствовали Лоуренс и Джойс, которые пошли с ними дальше, преследуя двойную цель - произвести разведку дороги для бронемашин к предстоящему наступлению на Дераа и подготовить путь для Бакстона. Лоуренс и Джойс выехали на автомобиле в сопровождении охранявшей их автобронемашины. Бедуины впервые увидели в этих северных частях пустыни столь странное механическое животное, которое, конечно, их чрезвычайно поразило. Однако наряду с этим оно заставило их проявить и более дружеские чувства по сравнению с теми, которые они выказывали безоружным путешественникам. Это первое путешествие «роллс-ройсов», освещавших пустынную дорогу снопами света, было в некотором роде триумфальным проездом. Они быстро достигли Азрака и вернулись обратно еще быстрее, по временам несясь со скоростью 70 км в час; уже к вечеру следующего дня они завидели лагерные огни Бакстона.

Здесь их ждала неприятность. Юнг своевременно отправил им продовольствие на две недели, но запасы прибыли только на восемь дней, так как часть погонщиков верблюдов свернула в сторону. Это потребовало изменения плана. «Бакстон облегчил свою колонну, оставив все несущественное, я же отказался от двух машин, воспользовавшись лишь одной, и изменил маршрут».

Пребывание Лоуренса среди британских солдат еще раз вызвало в нем смешанное чувство удовольствия и горечи. Он гордился своими соотечественниками, они были для него дорогими и близкими, и также естественно было их видеть в таком странном окружении. Однако наряду с этим он чувствовал себя чужим, был день его рождения: ему исполнилось 30 лет, и он решил вспомнить свою жизнь. Четыре года назад, когда он пошел на войну, странный порыв честолюбия заставил его решиться сделаться к 30 годам генералом и получить титул баронета. Теперь, если он останется в живых, это являлось для него достижимым, но теперь эти детские мечты утратили для него интерес. Осталось лишь одно честолюбивое стремление пользоваться уважением людей. Это стремление делало Лоуренса особенно чувствительным к вопросу о правдивости перед самим собой. Он думало том, как ему доверяли Алленби и арабы и как были готовы умереть за него люди из личной охраны. Он был слишком умен, чтобы рассматривать себя как сверхчеловека. Он понимал стремление обычного человека иметь себе идолов - может быть потому, что не был свободой от этого и сам. Поэтому он был склонен приписать успех своему искусству актера и спрашивал себя: неужели вся слава построена на обмане?

Он был тем более расположен критиковать себя, поскольку обладал инстинктивной стыдливостью. Эта стыдливость зачастую приводила к порицанию скромности, которая в условном смысле заключает в себе слепоту. Чрезмерное осознание им своих мыслей и действий породило в нем исключительную силу самоанализа, сделавшегося у него постоянной привычкой, от которой он освобождался лишь в тех случаях, когда был охвачен неистовым усилием. Отсюда в нем проявилось любопытство к себе, которое являлось главной пружиной большей части его поступков. Пожалуй, Лоуренс вовсе не так уж отличался от других мыслящих людей, как это ему казалось.

Лоуренс сознавал, что наслаждался той славой, которой он достиг, но вследствие своего чрезвычайного чувства отдаленности от других людей он боялся этого наслаждения, становившегося им известным. Это привело его к тому, что он стал отклонять те почести, которых вначале жаждал.

Когда движение возобновилось, он получил мимолетное удовлетворение своего военного инстинкта, заметив умение Бакстона быстро приспособиться к условиям иррегулярной войны. Бакстон разделил свою колонну, являвшуюся негибким соединением, на ряд групп, из которых каждая шла со скоростью, определявшейся условиями местности. Поклажа верблюдов была облегчена и размещена по-новому. Система привалов, определявшаяся временем, была отменена, а сами привалы делались скорее для кормления животных. Все эти перемены весьма радовали знатока иррегулярной войны. «Наш имперский верблюжий корпус сделался быстрым, эластичным, выносливым и бесшумным», хотя уже теперь верблюды Лоуренса, обученные езде по арабскому методу, делали в среднем по 7 км в час и таким образом выгадывали себе дополнительное время для прикорма.

20-го группы Бакстона достигли Муаггара, расположенного в 25 км к юго-востоку от Аммана, где они намеревались нанести удар. К несчастью, в то время над колонной пролетел турецкий самолет. Кроме того, от крестьян узнали, что несколько частей турецкой пехоты на мулах было расквартировано в деревнях у моста для охраны сборщиков налогов. Хотя силы эти и не были настолько значительны, чтобы помешать успеху, все же они могли сделать его слишком дорогостоящим. Учитывая приказ избегать потерь, Лоуренс с сожалением решил отказаться от попытки нанесения удара, к большому разочарованию «верблюжьего корпуса».

Для того чтобы добиться максимума возможного, в деревнях стали распространять слухи о том, что этот небольшой отряд является якобы разведывательными частями армии Фейсала, которая в начале следующего месяца должна была захватить штурмом Амман. Это была выдумка, верить которой турки боялись, но возможность подобной операции они себе представляли и удара ее страшились. Они осторожно выслали кавалерию на разведку в Муаггар, где нашли подтверждение диких слухов, распространявшихся крестьянами, так как вершина холма была завалена пустыми банками из-под мясных консервов, а долина была изрезана глубокими следами громадных машин. И сколько следов там было! Это вызвало у турок беспокойство, которое остановило их и заставило быть в нерешительности в течение целой недели. Разрушение же моста дало бы арабам недели, две. Играя таким образом на страхе турок за Амман, Лоуренс достиг отвлечения сосредоточения их сил для атаки на силы Джафара у Ма'ана. «Мне хотелось, чтобы Джафар не слишком активно сражался с наступавшим противником, когда мы отводили его конные части по направлению к Дераа».

Однако от этого подготовительного блефа выиграло не только предстоявшее движение арабов; по-видимому, он заставил турецкое командование перебросить вновь прибывшие подкрепления для 4-й армии у Аммана за счет прибрежного сектора, находившегося под угрозой англичан.

К вечеру 20-го отряд Бакстона вышел на Азрак.

В Азраке Лоуренс «похоронил» пироксилин, приготовленный для использования в предстоящем набеге на Дераа. 26-го вернулись обратно в Баир.

Здесь его ожидала неприятность, хотя он и должен был знать, что она произойдет именно теперь. С почтой была получена официальная газета, издававшаяся в Мекке и содержавшая объявление, в котором указывалось, что только дураки могут приписывать Джафару присвоенное ему англичанами звание главнокомандующего Северной арабской армией, так как у арабов такого звания не существует. Повидимому, объявление было напечатано Хуссейном из зависти, после того как он услышал о получении Джафаром британского ордена. В результате Джафар отправил Фейсалу свою просьбу об отставке, и его примеру последовали все старшие арабские офицеры. Фейсал и Лоуренс сделали все, что могли, чтобы устранить вызванное чувство обиды, но когда Фейсал отправил своему отцу телеграмму с протестом, то получил язвительный ответ. Тогда Фейсал по телеграфу предложил свою собственную отставку. В ответ на это Хуссейн прислал еще одну телеграмму, назначая Зеида, но последний сразу же отказался .от предложенного ему поста. В течение нескольких дней обменивались негодующими телеграммами в обоих направлениях.

Трудно было выбрать более неудачное время для этой неприятности, поскольку она грозила сорвать намечавшуюся операцию, которая была основана на ряде отдельных передвижений арабов и в которой все должно было происходить по расписанию.

Жертвуя меньшим для большего, Лоуренс первым делом отправил курьера к Нури Шаалану с целью предупредить его о том, что ему не следует, как он сообщил, обращаться с речью к племенам.

Затем Лоуренс принялся за упорядочение дел у Абу-ЭльЛиссала. Нури Саид, сделавшийся в последующие годы премьер-министром Ирака, оказал ему неоценимую помощь и доказал, что его способности политика являлись столь же выдающимися, как и его военные таланты. Такую же помощь оказал и Стерлинг. Под руководством Нури арабские офицеры в ожидании извинений со стороны Хуссейна согласились отправиться в Азрак. «Если бы эти извинения оказались неудовлетворительными, они могли бы или вернуться, или отказаться от своей клятвы верности». Что Касается методов дипломатии лично Лоуренса, то Стерлинг дает забавные пояснения: «Слышать Лоуренса на одном из совещаний арабов было весьма поучительно. Когда во время дебатов кто-либо из шейхов попадал в затруднительное положение, Лоуренс благодаря своему поразительному знанию прошлой жизни и биографии каждого руководящего араба вставлял замечание, относившееся к какому-нибудь малоизвестному, но позорному случаю из прошлого этого шейха, и такого замечания обычно бывало достаточно для того, чтобы заставить его замолчать и привести остальных членов совещания в веселое настроение». Также часто Лоуренс добивался того, что ему было нужно, своевременным указанием на какое-либо достижение. «Я мог не только хвалить, но и приводить в смущение».

Особенно же удивительные способности Лоуренс проявил тогда, когда потребовалось добиться извинения Хуссейна, которое удовлетворило бы самолюбие Фейсала и восстановило бы его положение среди арабских офицеров, - вопрос, которому Лоуренс придавал большое значение не только с военной точки зрения, но и с политической. Атака на Дераа не могла быть осуществлена без Фейсала, он один мог скрепить успех арабов по взятии ими Дамаска. Но прежде чем Фейсал мог сыграть роль воскресшего пророка, нужно было восстановить его престиж. Алленби и Вильсон помогали словесным нажимом на Хуссейна, однако старик упорствовал. Его телеграммы приходили к Лоуренсу для доставки Фейсалу. Расшифровав телеграммы, Лоуренс, прежде чем доставить их в зашифрованном виде Фейсалу, «искажал нежелательные слова, превращая их цифровые группы в бессмыслицу». Столь простым путем Лоуренс достигал того, что предотвращал излишнее возбуждение у окружавшей Фейсала свиты. Наконец, Хуссейн отправил длинную телеграмму, которая начиналась довольно-таки неубедительными извинениями, но в конце содержала повторные оскорбления. Прежде чем передать депешу Фейсалу, который находился в это время на совещании, Лоуренс выкинул из нее всю вторую часть. Фейсал прочел телеграмму вслух и затем решительно заявил: «Телеграф спас нашу честь». Арабские офицеры стали хором выражать свою радость, чем воспользовался Фейсал, чтобы шепнуть Лоуренсу: «Я имею в виду честь почти всех нас». Лоуренс притворился, что не понимает, в связи с чем Фейсал добавил: «Я предложил совершить этот последний поход под вашим командованием: почему этого недостаточно?» - «Потому что это несовместимо с вашей частью». Фейсал пробормотал: «Вы всегда предпочитаете мою честь своей». Однако кризис был улажен.

Благодаря усилиям, проявленным Лоуренсом, первый караван, состоявший из 600 вьючных верблюдов, уже 30 августа отправился в свой трехсотмильный переход в Азрак под охраной 30 пулеметчиков и 35 всадников на верблюдах. Ко 2 сентября возбуждение, царившее среди арабских солдат, настолько улеглось, что позволило отправить второй караван из 800 верблюдов. Вооруженный отряд состоял из 450 арабов регулярных частей на верблюдах с 20 пулеметами Гочкиса, 2 бронемашин, 5 грузовиков, 2 самолетов и французской горной батареи Пизани. 4 сентября на грузовике «роллс-ройс» выехал сам Лоуренс, надеясь прибыть вовремя, чтобы снова добиться помощи со стороны местных арабов. Его сопровождали Назир и новый помощник лорд Винтертон. За ними должны были следовать Фейсал и Джойс.

Таким образом пустыня сделалась военной дорогой, усеянной колоннами войск, двигавшихся в северном направлении и упорно приближавшихся к Азраку, неся с собой угрозу ничего не подозревавшим туркам. Трудности, которые были преодолены, и достигнутая ими цель породили у британских солдат вполне естественное чувство гордости. У Лоуренса же, когда он ехал за передвигавшимися с большим трудом по сравнению с его бедуинами колоннами, переход вызвал смешанные чувства. Подобный комфортабельный метод путешествия на автомобиле казался ему постыдным, хотя Назир, ехавший сзади и давившийся от пыли, не разделял этого взгляда, особенно в тех случаях, когда грузовик, шедший со скоростью свыше 105 км в час, ударялся о края засохшей на дороге грязи. Да и сама пустыня казалась чересчур многолюдной, так как по ней двигались бесконечные колонны войск. Некоторым утешением явилось сообщение о том, что, в то время как они двигались на север, турки отправили еще одну экспедицию к югу, в Тафила. Полученная новость свидетельствовала о том, что стратегически скопление войск не было столь заметно, по крайней мере для турок, как это казалось самому Лоуренсу. «Наши «страшные» разговоры о наступлении через Амман заставили турок почти совсем покинуть Дамаск, а «невинные» - привели их к намерению отразить нашу ложную атаку».

По мнению Лоуренса, Геджас был уже перевернутой страницей, сброшенной картой. Его мысли теперь были обращены к Дамаску, в то время как мысли других все еще были прикованы к Мекке и Медине. Его чувство реализма уже давно отбросило идею о том, что бесплодный и изолированный Геджас будет в состоянии править или даже разделять будущее плодородных и населенных территорий на севере. Восстание в Геджасе послужило рычагом для поднятия восстания арабов вообще; чудом удалось прекратить раздоры и добиться примирения между арабами, по крайней мере на этот месяц. Таким образом от Акабы до Дамаска все шло хорошо. Лоуренс устранил все препятствия и проложил путь. Остальное должно было зависеть от его умения пользоваться обстановкой.

Дальше