Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Глава VII.

Распространение «заразы».

Апрель - июнь 1917 г.

Как только Лоуренс достаточно оправился от болезни, Он начал обсуждать с Абдуллой план дальнейших действий. Вместо того чтобы предложить арабам произвести нападение на гарнизон Медины, он посоветовал произвести ряд набегов на железную дорогу, обещая показать сам, как это нужно делать. В данном случае он имел в виду осуществить такую операцию, которая, «причинив противнику беспокойство, не вызвала бы у него опасения за полное разрушение железной дороги». Однако он понял, что нет необходимости убеждать Абдуллу не предпринимать более серьезных действий.

Теория Абдуллы относительно ведения войны, по-видимому, сводилась к тому, что язык является более могущественным, чем меч. Хотя он и обнаруживал живость мысли, которая должна была радовать Лоуренса, но она никогда нс претворялась в какое-либо положительное действие. Абдулла, несомненно, был полон планов. 20 марта в разговоре с Лоуренсом и капитаном из французской Африки Рахо он говорил о желательности наступления на Йемен в целях освобождения его от турецкого ига. Однако чувствовалось, что это было лишь одной из обычных для Абдуллы уловок с целью скрыть свое истинное намерение - спокойно сидеть в бездействии. Все же и он проявил определенную решимость, отвергнув французские требования о бомбардировке Медины. Он заявил, что принудит ее к сдаче голодом. С новой точки зрения Лоуренса, увертки Абдуллы были весьма успокаивающими, а кроме того, практическим подтверждением того, что новая теория вполне совпадала с реальностью.

Однако среди помощников Абдуллы имелся более энергичный воин, шериф Шакир - «подлинный центавр на коне», который, несмотря на свое огромное богатство, любил простоту кочевой жизни. Шакира не пришлось долго уговаривать, чтобы произвести набег на железную дорогу. Хотя Лоуренс еще не был вполне здоров, тем не менее 26 марта он отправился с небольшим отрядом на поиски подходящего объекта для нападения и остановил свой выбор на небольшой железнодорожной станции, на которой находилось около 400 турок. Однако, когда прибыл Шакир, он привел с собой всего лишь 300 человек, которых было слишком мало для нападения на станцию. Тогда Лоуренс решил отвлечь внимание гарнизона орудийным обстрелом станции, самому же тем временем подорвать с юга и с севера железнодорожное полотно и таким образом поймать остановившийся там поезд в ловушку. Это давало возможность Лоуренсу заложить свою первую мину и «использовать для ее взрыва затвор ружья Мартини - приспособление, которое применяли против англичан буры в Южной Африке». Затем он вернулся обратно к своему отряду, чтобы дождаться утра. Бой начался обстрелом станции. Один из снарядов, попавший в поезд, заставил паровоз отцепиться и направиться прямо на мину Лоуренса. Однако последняя взорвалась слишком поздно, и паровозной бригаде удалось исправить нанесенные взрывом незначительные повреждения» так как выставленная для обстрела паровоза пулеметная команда неожиданно отошла. Тем временем люди Шакира, под прикрытием дыма горевших товарных вагонов, захватили в плен два прилегавших к станции поста противника. Пойти на захват станции они не решились, а забрав с собой 30 пленных и разрушив станцию, отступили, довольные достигнутым результатом.

Два дня спустя Лоуренс с отрядом арабов снова выступил из лагеря Абдуллы и заложил мину близ станции Мадакридж с целью захватить поезд, следовавший из Медины. На этот раз поезд прошел над миной, вовсе не вызвав взрыва, по-видимому, вследствие незначительного оседания земли, вызванного сильной бурей и предотвратившего контакт между рельсом и спусковым механизмом.

Лоуренс постарался использовать также и эту неудачу. Когда стемнело, он отправился переложить мину. Розыски в насыпи провода к спусковому; приспособлению были делом рискованным, и он боялся, как бы вместо поезда не взлетел на воздух его собственный отряд. Наконец, после поисков. продолжавшихся в течение часа, он нашел спусковое приспособление и установил его заново. Покончив с этим, Лоуренс взорвал небольшой мост и разобрал в ряде мест рельсы для приманки турецкого ремонтного поезда. Его расчеты полностью оправдались, так как последний вышел из Хедие и был взорван миной.

Достигнув некоторых результатов в своей стратегии «булавочных уколов», Лоуренс, которому надоели постоянные уловки Абдуллы, в начале апреля вернулся в лагерь Фейсала, чтобы начать проповедовать там свои новые идеи. С момента своего продвижения к передовым базам английские офицеры совместно с крупными силами арабов все усиливали свои набеги на железную дорогу. Их операции становились слишком серьезными, чтобы они пришлись по вкусу Лоуренсу, и имели перспективу сделаться более серьезными, поскольку было получено еще несколько пулеметов и даже бронемашины. Ньюкомб предполагал расположить все силы Фейсала таким образом, чтобы окончательно отрезать Медину. Лоуренс же, наоборот, считал в данное время более целесообразным ослабить операции против турок, чтобы «удерживать их в теперешнем глупом положении: везде фланги и никакого фронта».

«Однако, - говорит Лоуренс, - ни мои общие рассуждения, ни частные возражения не произвели большого впечатления. Планы были разработаны, и приготовления продвигались. Каждый был слишком занят своими делами, чтобы дать мне определенное разрешение на осуществление задуманного мною. Все, чего я желал достигнуть, это лишь быть выслушанным и получить компетентное подтверждение того, что мое контрнаступление может оказаться полезной диверсией».

Для проведения в жизнь своей теории Лоуренс стремился развить восстание на возможно большем пространстве, что означало его распространение к северу, а для этого требовалось создание дополнительной базы. Таким образом его цель совпадала с давно задуманным планом взятия Акабы, но с той существенной разницей, что вариант, предложенный Лоуренсом, предусматривал его взятие арабами с суши, а не англо-французскими силами с моря.

Для осуществления задуманной операции Лоуренс нашел 9 лице Ауда не только союзника, но и брата по крови, своего рода барона из эпохи крестовых походов. Вместе с Ауда он наметил план. В сопровождении шерифа Назира, заместителя Фейсала, они отправились на поиски племен Восточного Ховейтата, чтобы сформировать из них отряды на верблюдах и повести их к югу для внезапного захвата Акабы с востока - ударом с тыла. «Восточная часть была незащищенной, линией наименьшего сопротивления, линией нападения, наиболее для нас легкой, - говорил Лоуренс. - Наш поход будет наилучшим примером обходного движения, требующим перехода по пустыне свыше 1000 км, для того чтобы захватить позиции, находившиеся в пределах досягаемости артиллерийского огня наших кораблей». Лоуренс был убежден, что самый длинный круговой путь окажется наиболее коротким, чтобы туда добраться. Мысленно он все время представлял себе стену гор, возвышавшихся за Акабой, которая так легко могла быть использована турками для предотвращения любого наступления с суши. Но он смотрел и дальше, так как поклялся сражаться за независимость арабов, а не за приобретение новых владений для Британской империи.

Выступивший в полдень 9 мая отряд под предводительством Назира включал в себя, кроме Лоуренса и Ауда, еще сирийского офицера и охрану, состоявшую из небольшой группы всадников на верблюдах. Каждый человек вез 45 фунтов муки в качестве пайка на шесть недель; шесть верблюдов были нагружены взрывчатыми веществами для подрывной работы по пути и золотом в сумме 25 000 фунтов стерлингов для поощрения вербовки людей.

Первый переход - до небольшого форта Себейл на старой дороге паломников из Египта - был коротким. С наступлением темноты они выступили снова и легко прошли за ночь при относительной прохладе больше, чем в течение следующего дня после двухчасового отдыха до рассвета. Это было началом испытаний, ожидавших их в дальнейшем. Белый песок пустыни ослепительнейшим блеском отражал летние солнечные лучи, а расположенные по обеим сторонам пути голые скалы распространяли такой зной, что вызывали головную боль и головокружение. Отряд смог бы пройти эту выжженную солнцем зону быстрее, если бы не грузовые верблюды, которые целый день по дороге щипали траву. Ауда, беспокоившийся об их плохом состоянии, не позволял подгонять их. Часы тянулись бесконечно, но, наконец, наступило облегчение, когда к вечеру отряд достиг оазиса, где встретил Молада и других. Здесь они узнали, что Шарраф, которого они рассчитывали встретить на следующем привале, находился в набеге.

Известие об этом позволило людям отдохнуть несколько дней вод тенью пальмовых деревьев. «Для жителей городов, - говорит Лоуренс, - этот сад навеял воспоминания о том времени, когда мир еще не был охвачен безумием войны, заставившей нас оказаться в пустыне; для Ауды же богатая растительность не представляла никакой привлекательности, и ему хотелось видеть более бесплодную местность. Поэтому мы сократили вторую ночь пребывания в раю и в 2 часа утра отправились вверх по долине». Суживавшаяся долина постепенно превратилась в обрывистую скалистую местность, на которую пришлось взбираться по тропе, протоптанной дикими козами, такой крутой и предательской, что верблюдов приходилось загонять наверх лишь с большим трудом, причем двух все же потеряли. У Лоуренса снова начался приступ лихорадки; поэтому он вздохнул с облегчением, когда, достигнув защищенного от солнца узкого прохода, увидели, наконец, лагерь Шаррафа.

За это время Лоуренс совершенно случайно приобрел двух преданных слуг. Лежа в полузабытьи, он вдруг был разбужен молодым арабом племени аджейл, по имени Дод, подошедшим к нему переговорить насчет своего лучшего друга, у которого произошла неприятность с одним из начальников Шаррафа, за что его друг был приговорен к телесному наказанию. Лоуренс сделал все возможное, чтобы помочь, но оказалось, что начальник, о котором говорил молодой араб, был человеком твердой воли и согласился лишь на то, чтобы позволить Доду разделить участь своего друга. Дод охотно пошел на это. На следующий день перед Лоуренсом появились две согнувшиеся от боли фигуры юношей, которые объявили себя в знак признательности его слугами. По совету Назира, Лоуренс взял их к себе.

Наконец, прибыл Шарраф с известием о своем новом удачном подрыве железной дороги и о наличии вблизи нее водохранилищ дождевой воды, что было очень важно, так как сокращало безводный переход на 90 км. На следующий день они покинули стоянку и, пройдя очень незначительное расстояние, неожиданно увидели на горизонте пять-шесть всадников на верблюдах, двигавшихся в направлении от железной дороги. Являлись ли всадники своими? Направившись вперед, Ауда и Лоуренс продвигались таким образом, чтобы быть в состоянии открыть огонь. К счастью, сомнения их вскоре рассеялись, так как во главе приближавшегося отряда Лоуренс увидел «белокурого англичанина, обросшего бородой, в оборванном форменном обмундировании». Это был Хорнби, возвращавшийся из одного из тех набегов, славу которых он делил с Ньюкомбом. После взаимных приветствий и краткого обмена новостями отрад Лоуренса продолжал свой путь. Километр за километром им пришлось идти по равнине, покрытой лавой, что было очень тяжело для верблюдов, имеющих, как известно, мягкие копыта. Еле продвигаясь под лучами палящего солнца, отряд вое же боялся двигаться быстрее из опасения вызвать хромоту у верблюдов. Беспокойство усиливалось еще тем, что все верблюды были больны чесоткой, подхваченной ими на зараженной земле Веджа. Если бы животные пали от усталости при дальнейшем переходе, отряд оказался бы обреченным в пустыне.

Наконец, на одиннадцатый день после выхода из Веджа они добрались до железной дороги, проходившей примерно в 90 км к югу от Тебука. Несколько человек из отряда взобрались на песчаный холм, чтобы незаметно произвести разведку. К их облегчению дорога выглядела спокойной и пустынной: не было никаких признаков турецких патрулей, о которых их предупреждали. Под руководством Лоуренса аджейны подложили под рельсы динамит, пироксилиновые шашки и затем подожгли фитили. В заключение они перерезали три телеграфных провода, прикрепили их концы к полудюжине верблюдов и погнали их вперед. Верблюды поволокли за собой все возраставшую массу проволоки и сломанных столбов, пока, наконец, увеличившаяся тяжесть не заставила их остановиться. «Мы освободили верблюдов и в сумерках поехали вдогонку за караваном».

Теперь отряд достиг обширной пустынной равнины, имевшей склон к востоку, которая была настолько лишена каких бы то ни было признаков жизни, что называлась поарабски «необитаемая». На двенадцатый день задул такой горячий ветер, что кожа на лицах людей полопалась. Несмотря на все страдания, отряд неуклонно продвигался вперед, подгоняемый желанием добраться до воды и мыслью о той участи, которая его постигнет, если он не достигнет своей цели. К заходу солнца они добрались до «источника своего желания». Из опасения нападений со стороны противника отряд вынужден был отойти в укрытое место, находившееся на расстоянии километра от источника, выставив впереди себя охранение.

Четырнадцатидневный переход по бесконечной равнине привел отряд к следующему колодцу; на пятнадцатый день они увидели угол знаменитого пояса песчаных дюн, за которым начиналась Сирийская пустыня.

И они продолжали свой путь по однообразной песчаной равнине, залитой солнцем, или же по еще более трудным для перехода проталинам высохшей грязи, едва перенося мучительную боль в глазах и затылке.

Вечером Ауда проявил признаки беспокойства, опасаясь, как бы другой горячий противный ветер не задержал их в пустыне на третий день, а у отряда уже не оставалось воды. Поэтому они снова выступили в путь еще ранее обычного, а когда наступило утро, слезли с седел и вели своих верблюдов в поводу, чтобы хоть как-нибудь поддержать силы животных. Совершенно неожиданно Лоуренс заметил, что один из его людей, Газим, пропал. Навьюченного верблюда без всадника вел один из арабов Ауды. Однако, по-видимому, никто не беспокоился о том, что случилось с угрюмым арабом Газимом. Его спутником в дороге был сирийский крестьянин, который ничего не знал о пустыне и к тому же имел разбитого на ноги верблюда.

Лоуренс почувствовал, что если он хочет, чтобы за ним установилась репутация вождя арабов, а не только примкнувшего иностранца, он должен взяться за дело спасения Газима сам. Он повернул верблюда и один поехал обратно в пустыню. «Мое настроение было весьма не героическим, так как я был зол на своих слуг, на самого себя, игравшего роль бедуина, и больше всего, конечно, на Газима... Мне казалось бессмысленным, что я должен подвергать опасности свой авторитет, приобретенный у арабов, из-за подобного ничтожного человека». Лоуренсу пришлось проехать назад около полутора часов, пока, наконец, через движущийся мираж он не увидел какой-то предмет, который мог оказаться либо человеком, либо кустарником. Свернув с дороги и подъехав ближе, он увидел, что это был Газим, представлявший собой жалкую, едва передвигавшуюся фигуру, Лоуренс пристроил его на верблюде, расшевелил последнего и повернул обратно.

Стоны Газима пугали верблюда и заставляли его идти быстрее, что вызвало опасения Лоуренса за участь верблюда; но поскольку Газим продолжал стонать, Лоуренс свирепо пригрозил его выкинуть; угроза подействовала.

После того как они прошли несколько километров, темное пятно миража перед ними вдруг разделилось на три части и превратилось в Ауда и его двух спутников. «Я поднял их на смех и стал издеваться за то, что они оставили друга в пустыне. Ауда, пощипывая свою бороду, сердито заявил, что если бы он в это время был подле меня, он никогда не позволил бы мне поехать обратно в пустыню». Однако, когда они присоединились к каравану и спутники их стали выказывать досаду относительно поступка Лоуренса, рисковавшего своей жизнью и жизнью Ауды «из-за капризов», Ауда быстро ответил, что «он был очень рад показать городскому жителю разницу в отношении между племенем и городскими жителями, когда совместная ответственность и братство пустыни противопоставляются изолированной жизни и соперничеству, существующим в городах».

Оживленный обмен мнений, который последовал за этим инцидентом, несколько отвлек мысли от трудностей перехода. Через несколько часов, наконец, увидели песчаные холмы, изредка окаймленные тамариском. Это была их обетованная земля - Сирхан, где отряд мог почувствовать себя в сравнительной безопасности.

Тем не менее и эту ночь пришлось проспать без воды, так как достигли колодцев Арфажа лишь к 8 часам утра. Здесь провели день отдыха в относительно хороших условиях, но все же пришлось еще раз убедиться, что пустыня была не единственной опасностью и не единственной преградой на пути к осуществлению объединения арабов. Когда сидели вокруг костров и попивали кофе, неожиданно были осыпаны градом пуль. Один оказался смертельно раненым, и если бы не двоюродный брат Ауды, который моментально засылал костер песком, последствия оказались бы серьезными. Под прикрытием темноты удалось найти свои винтовки и отбить нападение.

Опыт, приобретенный этим длительным переходом по пустыне, заставил Лоуренса усвоить еще одну привычку арабов, а именно - пить до отказа, когда это было возможно, и довольствоваться лишь несколькими глотками воды на протяжении ряда дней во время перехода между колодцами. Ему удалось также ближе ознакомиться с образом мыслей сирийских арабов. Когда продвигались от одного оазиса к другому, Назиб и Заки рисовали картины того, как они засадят растениями и возродят эту страну, когда установят власть арабов. «Подобное пылкое воображение являлось типичным у сирийцев, которые легко убеждали себя в возможностях достижения чего-либо, а наряду с этим быстро перекладывали лежавшую в данное время на них ответственность на других». Последнее замечание Лоуренса основывалось на том, что когда он указал одному из сирийцев, что его верблюд весь покрылся чесоткой, тот пустился фантазировать о «государственном ветеринарном управлении», организованном по последнему слову науки, которое будет открыто, когда Сирия будет освобождена.

На девятнадцатый день своего путешествия отряд наконец добрался до одного из лагерей Ховейтата. Отпраздновав вечером свое прибытие, они на следующее утро собрали торжественный совет, чтобы наметить план дальнейших действий. В первую очередь было решено отправить эмиру Шаалану подарок из шести мешков золота по 1000 фунтов в каждом. Этим имелось в виду, с одной стороны, заставить его смотреть сквозь пальцы на набор войск, а с другой, - обязать помогать семьям и стадам ушедших воевать арабов. Вести переговоры поручили Ауде. Оставшиеся, включая Лоуренса, были объявлены гостами Ховейтата, причем их угощали по два раза в день. Каждое утро торжественной процессией, сидя верхом на лошадях, которых вели под уздцы, гости подъезжали то к одной, то к другой палатке. Каждый раз подавалась неизменная пирамида баранины, окруженная стеной риса, в одном и том же огромном почетном баке. Посредине находились вареные бараньи головы, «уложенные таким образом, что уши, коричневые, как старые листья, висели над рисом». Затем вся пирамида поливалась кипящим салом из котлов, и гостей приглашали к еде. Сделав сначала вид, что не слышали приглашения, гости после повторных просьб начинали уговаривать друг друга пройти вперед и в конце концов, став на колени вокруг бака, засучивали рукава и одновременно погружали руки в горячую массу. Побуждаемые просьбами стоявшего у бака хозяина, гости уничтожали баранину с быстротой, возраставшей по мере наступившего молчания, что являлось условным признаком одобрения угощения. Когда наедался досыта самый прожорливый из гостей, Назир, бывший главным гостем, подавал знак встать.

Несмотря на всю свою сдержанность, Лоуренс сплошь да рядом не мог удержаться от желания нарушить торжественность подобных минут, передавая «отвратительного вида куски внутренностей» вместо отборных кусков баранины, которые, как требовал обычай, гости изредка передавали друг другу. Сам он приноровился к этому каждодневному угощению лучше даже, чем сирийцы, которые от подобного гостеприимства получили расстройство желудка.

30 мая пребывание отряда в этом лагере благополучно закончилось, так как все племя в сопровождении своих гостей двинулось на новые пастбища. Представившийся случай принять участие в этом переселении бедуинов был очень интересен, и весь переход прошел бы вполне спокойно, если бы не змеи, наводнившие в то лето Сирхан.

Идти ночью босиком было опасно, но и останавливаться тоже, так как змеи очень любили забираться под одеяла. Из отряда Лоуренса семь человек были укушены. «Лечение заключалось в перевязывании укушенного места пластырем из змеиной кожи и чтении молитв из Корана, пока укушенный не умирал». Однако четверо из семи от подобного лечения выздоровели. Для Лоуренса, который испытывал ужас при виде всяких гадов, эти дни были испытанием, как и для большинства остальных, за исключением Дода, который приходил в восторг, пугая старших криком «змея!» Лоуренс строго запретил ему кричать «змея», а через час или два он заметил, как Дод и один из сирийцев улыбались и подталкивали друг друга локтями. Проследив за их взглядом, Лоуренс вдруг увидел у большого куста свернувшуюся кольцом коричневую змею, готовую на него броситься. Он моментально отскочил в сторону, в то время как один из его спутников прыгнул и убил змею своей палкой. «Я приказал дать этим мальчишкам по полудюжине ударов каждому, чтобы научить их не понимать моих слов в буквальном смысле, не считаясь ни с чем». Но к словам Лоуренса присоединились голоса других намучившихся изза них людей, каждый из которых просил добавить от него еще шесть. В результате долг оказался таким большим, что наказание пришлось заменить и приговорить их в дальнейшем к тасканию воды по приказанию женщин, что было еще более унизительным.

Несколько дней спустя отряд встретил Ауду, возвращавшегося с охраной всадников Руаля, что являлось очевидным признаком успеха его миссии. Последние принесли присягу верности Назиру как представителю Фейсала. «Помимо официальных подарков, каждая партия вновь прибывавших приносила нам на ковер еще и свои собственные случайные подарки - вшей; в результате задолго до захода солнца Назир и я были в лихорадке, чередовавшейся с приступами раздражения».

Экспедиция постепенно продвигалась в северо-западном направлении от Сирхан. Достигнув Нэбка, решили начать свои приготовления к неожиданному нападению на Акабу, который находился в юго-западной направлении на расстоянии около 350 км.

Пока Назир и Ауда обсуждали план нападения на Акабу, Назиб придумал совершенно другой план триумфального марша на Дамаск. По-видимому, только один Лоуренс осознал всю опасность этого преждевременного шага, воображаемого покорения Сирии, которое в действительности окончилось бы тем, что они попали бы в лапы турок, так как отряд оказался бы отрезанным от Фейсала и от британских сил.

По мнению Лоуренса, Акаба была необходима для того, чтобы держать «дверь» в Сирию открытой; если бы попытались пойти прямо к Дамаску, дверь закрылась бы за ними и открыть ее вновь было бы трудно. Но это было еще не все. До тех пор, пока Акаба находилась в руках турок, последние могли всегда воспользоваться им для создания угрозы тылу британского наступления в Палестине. Лоуренс ни на минуту не забывал о необходимости оказать помощь британской армии, а также не упускал из виду в того факта, что если арабам удастся занять Акабу, то будут все основания рассчитывать на получение еще большей материальной поддержки от англичан. Ценность арабов как маневренного отряда правого фланга сил Мюррея, несомненно, больше, чем отряда, выполняющего задачу простого отвлечения противника. В то же время арабы осуществили бы и тактический принцип Лоуренса - расширения вглубь.

Чтобы предупредить возможность принятия плана Назиба, Лоуренс, хорошо зная существующую среди арабских вождей подозрительность, прибег к хитрости, заявив Ауде, что Назиб хочет с помощью своего плана присвоить себе роль вождя, а Назиру, что человек с такой родословной, как он, не должен позволять над собой властвовать Назибу.

Тот факт, что Лоуренс - этот пророк объединения арабов - применял на практике изречение древних римлян «разделяй и властвуй», несомненно, звучит иронией.

Казалось, что теперь - сознательно или бессознательно - перед ним открылись возможности подобной гегемонии личности, и, пожалуй, этим можно объяснить тот удивительный эпизод, который за этим последовал, а именно - его поездка протяжением в 700 км по Сирии.

Поскольку легкомысленный план немедленного наступления на Дамаск вместо конкретного плана взятия Акабы был расстроен, Назиб принялся за выполнение более легкой задачи - подготовки почвы для будущего восстания в Сирии, Для развертывания пропагандистской кампании он направился в северном направлении.

Лоуренс также решил направиться на север, чтобы выяснить стратегические возможности тех мероприятий, которые он намеревался провести после взятия Акабы, а также ознакомиться с настроениями сирийских племен. Он был уверен, что ему удастся установить степень их преданности лучше, чем Назибу. Более того, появление среди них Назиба будет рассматриваться ими как признак последующего вмешательства Британии. Личное же вмешательство Лоуренса помогло бы успокоить их недоверие по отношению к конечным намерениям Англии, которые не особенно его радовали.

Свое путешествие по Сирии Лоуренс предпринял в состоянии безразличия, стараясь в опасностях забыть о том, как он клятвой подтверждал арабам добрые намерения Англии. Отвращение к двойственной игре своих соотечественников усиливалось раздражением, которое вызывало в нем слушание изо дня в день бесконечных рассуждений о планах Назиба. «Ну их всех к черту, - думал он, - они собираются заварить здоровую кашу, но я из нее вылезу и покажу им».

3 июня Лоуренс уехал из Нэбка и возвратился лишь 16-го. Даже в своих «Семи столпах мудрости» он ничего не говорит о том, что он в то время делал. Легенда сплела фантастический узор об этих днях отсутствия Лоуренса, и это, по-видимому, его забавляло. Причина заключалась, видимо, в том, что во время своей поездки он не вел никаких записей. Объяснялось это, во-первых, тем, что путешествие было далеким и совершалось быстро, а во-вторых, риском захвата документов турками. Однако по возвращении своем после взятия Акабы в Египет Лоуренс все же представил Клейтону доклад о своей поездке. Когда несколько недель спустя один из друзей Лоуренса попросил его показать этот доклад, он получил следующий ответ: «Я передал его Клейтону, у которого, когда он начал его читать, высоко поднялись брови (часть доклада носила юмористический характер, другая - непристойный, а в некоторых местах раскрывались ужасные секреты), и он впился в доклад. Я не думаю, чтобы кто-либо в Савойе читал когда-либо его весь. Это был документ, состоявший из трех страниц, в котором в сжатом виде был изложен отчет о двухмесячном переходе, довольно скучный для тех, кто не был знаком с политическими делами Сирии... Теперь это уже старая история».

Таковы несколько штрихов этой изумительной поездки. Никто из людей отряда с Лоуренсом не ездил; вместо них его последовательно сопровождали местные проводники и среди них один старый шейх, которого Лоуренс знал еще до войны. Он проехал Бургу, который находится в пустыне, и постепенно сворачивал на северо-запад. По пути он достиг железной дороги Алеппо - Дамаск. Здесь он взорвал небольшой мост, как об этом было сообщено в телеграмме противника, вовремя перехваченной Лоуренсом. Затем он свернул к югу, где ехал, воспользовавшись помощью, оказанной ему сирийскими революционерами. Лоуренс посетил многих из их вождей и обсудил с ними планы организации в нужный момент восстания, приняв, однако, все меры к тому, чтобы удержать их от преждевременного выступления.

В Дамаск Лоуренс не входил и не видел тех объявлений с его портретом, которые, как утверждали, были расклеены по городу с указанием цены за голову Лоуренса. На обратном пути он все же остановился в Зизе, чтобы повидать шейха. Когда Лоуренс спал, один из родственников шейха прокрался к нему в палатку и прошептал: «Они послали известить турок о том, что вы здесь». Лоуренс, конечно, не стал колебаться, выполз с задней стороны палатки, вскочил на лошадь и ускакал.

Наиболее же важным эпизодом всего путешествия была встреча с Шааланом, которого Лоуренс видел, возвращаясь в Нэбк. В то время Лоуренс не желал от Шаалана ничего большего, как благожелательного нейтралитета. Однако Шаалан находился в весьма нервозном состоянии, боясь, что присутствие Назира, собирающего себе в Сирхане войска, может скомпрометировать отношения его, Шаалана, с турками. К его великому удивлению, Лоуренс предложил ему «сообщить туркам, что они здесь»! Шаалан, конечно, не мог догадаться, что за этой неожиданной для него искренностью скрывалась стратегическая хитрость, рассчитанная на достижение двоякой цели: Лоуренс знал, что, облегчая создавшееся для Шаалана положение, он поможет арабам в достижении их цели; поставив же турок в известность о том, что экспедиция готова выступить, он заставлял их думать, что она представляет неминуемую угрозу для Дамаска, в то время как в действительности силы будут продвигаться к югу Для захвата Акабы.

Дальше