Содержание
«Военная Литература»
Биографии

За тот же Ржев

Воевать с фашистами всегда тяжело. Но ни раньше, ни позже Охлопкову не приходилось бывать в таком огненном жаре, как в августе 1942 года.

Такое впечатление осталось не только у Охлопкова. Известный советский писатель Илья Эренбург, побыпавший на всех фронтах Великой Отечественной войны как военный корреспондент, на вопрос, что больше всего запомнилось ему из четырех лет войны, ответил: 'Ржев. Люди говорили мясорубка', газеты писали о 'боевой выручке', а чтобы выразить это на человеческом языке, нет слов'{7}.

Другой писатель, Борис Полевой отмечал, что проехав десятки километров на машине по местам ржевских сражений, только раз увидел один, чудом уцелевший, скворечник. И об августовских днях 1942 года под Ржевом мы будем вести рассказ только на основании документов{8}.

Под Ржевом многое поражало воображение человека. От района с 150-тысячным сельским населением дожили до его освобождения 35 лошадей, около 20 коров, десяток баранов. От жителей самого города Ржева в живых осталось всего 362 человека . В воронках от крупнокалиберных снарядов, взорвавшихся вблизи города, образовались пруды диаметром шесть метров, глубиной в три метра, где хорошо прижились караси. Место, где шумел Ржевский лес с его вековыми дубами, только через четверть века ожило редкими, низенькими сосенками. Военный городок был разрушен так, что трудно было найти уцелевший кирпич.

Были моменты, когда человек мог потерять всякую надежду. Сводки, идущие с юга, огорчали всех. Иной от этих тревожных сводок терялся, впадал в уныние. Вдобавок целыми днями шли дожди и приходилось действовать без поддержки танков и артиллерии. Войска везде наталкивались на минные поля и проволочные заграждения. Каждый холм и склон таил в себе дзот, дот или батарею, которые били наверняка. Бомбардировщики и штурмовики буквально терроризировали пехоту. Вражеская артиллерия не переставала бить и ночью.

А наступление, с самого начала смахивающее на затяжные бои, продолжалось. Как объясняли потом командующие фронтами, иначе нельзя было: фашистская армия сплошной черной полосой подходила к Сталинграду и Северному Кавказу. Это единственное на всем советско-германском фронте наступление наших войск вынудило противника держать на Ржевском выступе 80 дивизий и не позволило ни одну из них перебросить на Юг. Мало того, фашистское командование сюда - под Ржев - вынуждено было перебросить из своих резервов еще 12 дивизий. Так, войска двух фронтов - Западного и Калининского - в августе 1942 года не дали угаснуть надежде в конечную победу, зародившуюся еще зимой в битве под Москвой.

А какой ценой? Имеются сведения, что на Ржевском направлении наших погибло больше, чем в Сталинграде и на его подступах. Бывали случаи, когда от вновь прибывших дивизий после четырехчасового сражения, кроме ее штаба, мало кто оставался в живых. Ведь и сейчас недаром генералы неохотно пишут о боях под Ржевом. Мы же приведем данные только по одному подразделению.

В Ржевско-Сычевской наступательной операции 375-я стрелковая дивизия участвовала в составе 58-й, затем 30-й армии с первых чисел августа. Сосед справа - 2-я гвардейская и сосед слева - 274-я стрелковая дивизии быстро утратили свою наступательную силу. И 375-я, выполняя роль ударной силы, стала прорывать оборону 255-й пехотной дивизии. Это и без того мощное соединение поддерживали 18-й, 481-й пехотные полки. Все же 375-я стрелковая дивизия 3 августа, отрезав железнодорожную линию и вклинившись в оборону противника, создала реальную угрозу окружения подразделений обороняющейся стороны. Она через три дня заняла Ржевский лес и стала вести бои на северной окраине города - в Военном городке{9}.

Основная тяжесть боев ложилась на пехоту. Дивизия только за неделю, с 10 по 17 августа, потеряла убитыми и ранеными свыше шести тысяч . Командиры всех полков были ранены или убиты. Смертельное ранение получил и командир дивизии генерал-майор Николай Александрович Соколов. Его прах покоится теперь на одной из площадей древнего русского города Твери.

В боях под Ржевом 'в эти дни особенно отличился личный состав 1243-го полка' . Читаем краткое, лаконичное сообщение в архивных документах.

Чтобы перерезать полотно железной дороги, полк дрался три дня и три ночи. За первые два дня недосчитались 1145 человек. В каких только условиях люди не воевали? Из трех дивизионов нашей артиллерии из-за грязи после сильных дождей на огневой позиции оказался только один. Из минометного дивизиона приведено было всего три 120 мм миномета. Не сумев преодолеть болото и минное поле на юго-западной окраине деревни Теленково, 143-я танковая бригада вынуждена была поддерживать наступление пехоты огнем с дальнего расстояния. Авиация, и без того малочисленная, работала нечетко. Истребители на вызова прибывали с опозданием и часто возвращались ни с чем. Бомбардировщики 12 августа в 10 часов вечера по ошибке разбомбили командный пункт дивизии. Связь работала с перебоями. Из-за бездорожья бойцы ночью на своих плечах перетаскивали боеприпасы с тыла. Вывоз раненых с передовой без них не обходился. Автоматов и пулеметов было мало, не хватало винтовок.

Вот в такой обстановке личный состав полка, к примеру 11 августа, поднимался в атаку одиннадцать раз и отбил восемь контратак противника. Лишь на третий день, когда артиллерия сумела подойти на нужную огневую позицию, было перерезано полотно железной дороги. В тот же день при контратаке противника группа автоматчиков во главе со старшим лейтенантом Ситниковым уничтожила 350 фашистских солдат и офицеров.

В этих боях, где смерть отгонялась смертью, бойцов в атаку вели коммунисты и комсомольцы. Участник финской кампании, кавалер ордена Ленина капитан Николаев Алексей Васильевич, политруки Дунаев Григорий Иванович, Орлов Петр Алексеевич, Усвяцев Борис Львович, комсомолец, взорвавший в решающий момент ночного боя вражеский блиндаж, Алексеев Павел Васильевич - для бойцов были старшими товарищами, за которыми солдаты без страха смело шли в смертельный бой.

Эти имена взяты нами из документов тех лет.

А есть ли документальные сведения об Ф. М. Охлопкове и его участии в наступлении августа месяца 1942 года? Да, такие сведения имеются. Ниже мы приводим содержание наградного листа, составленного тогда на Федора Матвеевича:

'Охлопков Федор Матвеевич, командир отделения роты автоматчиков 1243 сп. 1909 года рождения, беспартийный. Калининский фронт, т. Охлопков своей храбростью не раз в трудные минуты боя останавливал паникеров и вел их опять в бой. Сейчас т. Охлопков командир отделения снайперов. Он уже обучил 9 человек стрелять отлично из любого положения'{10}.

К сказанному в наградном листе можно добавить, что Федор Матвеевич командиром отделения снайперов стал после ранения, полученного 18 августа. Из-за невозможности отправиться в тыл, он собрал легкораненых в отделении и, используя трофейные оптические приборы, организовал охоту за пулеметчиками, командирами и наблюдателями противника.

Отделение устроилось в подвале разрушенного дома вместе со взводом минометчиков. Подвал бойцы называли своим 'штабом'. В 'штабе' они отдыхал и, ели и учились.

В день ранения Охлопкова полк штурмом взял хлебозавод и остался с 92 активными штыками. В эту цифру, видимо, были включены бойцы и отделения Охлопкова. О наступлении нельзя было и думать. По сведениям солдатского радио, сюда немецкое командование перебросило штрафников, которым за неделю пребывания в боях снималась виновность, а в случае смерти семье назначалась пенсия. Еще рассказывали, что командующий 9-й полевой армией Модель - тот самый, кого фашистское командование прославило как 'льва обороны' - был на передовой и в батальоне смертников раздал каждому по кресту.

- Ох, надо бы вам ухлопать этого моделя-могеля, - подначивали минометчики снайперов.

- Нет, это вам сподручнее уязвить его душу, - отвечали снайперы.

Шутка шуткой, но положение осложнялось. Соответственно изменилась и тактика. Фашиста теперь поджидают наши. Наступал час снайперского огня. Прежним штурмовым группам давались задания уничтожить блиндажи, подвалы, где стояли минометы и орудия. Бойцы их забрасывали связками гранат и 'КС' с горючим. Если не удавалось уничтожить эти огневые точки днем, то они ночью рыли подходы к ним. Пулеметы устанавливались в дзотах, минометы, любое артиллерийское оружие, противотанковые орудия и ружья ушли в укрытие и превратились в доты. Наверху ничего не осталось ни у врага, ни у наших. И люди, и боевая техника ушли в землю.

Фашисты стали бить из всех орудий по квадратам. Методично, не останавливаясь даже ночью. Иногда из общего гула пальбы выделялся рев шестиствольных минометов. Авиация бомбила в день раза два-три. 5 - 6 самолетов сначала сбрасывали обычные бомбы и затем на парашютах навешивали бомбы, начиненные гранатами. В таких случаях надо лежать, не поднимая головы. Это делалось перед самой атакой немецкой пехоты. Наши зенитчики тут же наловчились спускать их на землю, пробивая парашюты. Доставка боеприпасов, продуктов питания, вынос раненых в тыл - это было особо трудной задачей. К тому же появилась опасность вспышки дизентерии или любой другой массовой болезни. Но тут пришли на помощь сестры милосердия. Они по чьему-то распоряжению как-то ночью пробрались к окопам, принесли бинты, йод, белье, перевязали раненых, многих вывели в тыл.

'Штаб' снайперов, к счастью, оказался непробиваемым. Даже попав несколько раз под обстрел шестиствольного миномета, он не обвалился. Был случай, когда две тяжелые бомбы попали почти воронка в воронку. Подвал и это выдержал. Только выход из него каждый раз приходилось расчищать от груды кирпичей и обломков бетона. В расчистке выхода помогали соседи - минометчики. Сообща с ними укрепили подвал стволами разбитых пушек и кусками трубопровода.

Базируясь в этой 'крепости', снайперы дрались в течение пяти суток. Сначала дела шли удачно. В первые два дня отделение отрапортовало об уничтожении трех пулеметных расчетов, шести наблюдателей, всего свыше 50 солдат и офицеров. В последующие дни счет уменьшался с каждым днем: фашист стал остерегаться.

Между тем подвал все больше начинал походить на ловушку, которая вот-вот, при первом же точном попадании крупнокалиберного снаряда, прихлопнет всех, как незадачливых мышат. Хоронили убитых в дальнем углу. Их с каждым днем становилось все больше.

Но приказ следовал один за другим: 'Держаться!' К горстке обреченных чаще всех приходил исполняющий обязанности политрука роты Виноградов, которого, как искусного агитатора, вскоре отправят в Москву на какие-то курсы. Он же приносил пищу, воду, патроны. Призывы, связанные со Сталинградом, клич 'За Родину! За Сталина!', в те августовские дни звучали с особой назойливостью. Чем тяжелее становилось положение, тем чаще упоминалось имя Сталина. И кто-то из снайперов как-то заметил: 'Тоже заладил! Знаю, за что погибну. Ты лучше патроны давай!'

Этот крик отчаяния вырвался неспроста. На шестой день 'штаб' отделения обвалился. Трое из бойцов были убиты, двое получили тяжелое ранение. Троих оставшихся в живых снайперов отдали группе саперов, занятых на срочной работе по минированию особо важного участка. Снайперы работали вместе с саперами и, в случае надобности, прикрывали их. 28 августа Охлопков, получив контузию от взрыва минного снаряда и удара осколка в каску, был отправлен в госпиталь, в Ивановскую область.

Итак, Охлопков почти весь август провел в огненном вихре, бушевавшем под Ржевом. Здесь, как мы знаем, он воевал как автоматчик и командир отделения. Здесь же встал на путь профессионального снайпера.

Ох уж эта слава

Дом солдата - это его окоп. Федор после госпиталя в этом 'доме' находится уже дней двадцать. За это время окоп обзавелся 'хозяйством', появились доски, солома для подстилки, несколько ниш для гранат и патронов, а также для провизии. Чуть дальше проходит траншея, по которой передаются распоряжения, приказы, приходят письма. Траншея для живущих в окопе - клуб, столовая, место отдыха, 'площадь', где проходят митинги, обсуждение статей. Кое-кто имеет в окопах потайные печи-камельки. Старые солдаты рассказывают, что в первую империалистическую костер разжигали прямо в окопах или в траншеях. Сейчас трубу приходится прикрывать щитами из ящиков из-под патронов. У огня и греешься, и сушишься. Можно разогреть флягу с чаем. Когда ложишься спать, эти же доски можно снимать с трубы. В общем, жизнь шла своим чередом и солдаты свое окопное житье скрашивали как могли.

Но бои здесь шли без передышки. И та, и другая стороны упорно боролись за улучшение своих позиций. 17 октября утром 1-й стрелковый батальон внезапным ударом занял деревню Дурнево.

В первый день немец поднимался в контратаку дважды. Роты старшего лейтенанта Карасева и лейтенанта Ровнова, используя в качестве ударной силы сводный взвод автоматчиков, сумели организовать неожиданный кинжальный огонь автоматчиков из оврага, проходившего по восточной окраине деревни.

На следующий день немцы пошли с танками. Перед выступлением офицеры вскакивали на танки и, повелительно махая руками, что-то объясняли своим.

- Снять бы их, - как бы про себя проронил командир роты Ровное. Затем громко спросил: - Кто у нас хорошо бьет из винтовки?

- Есть такой! Он здорово стреляет. - Маленький рыжий солдат тронул Охлопкова за плечо.

- Как фамилия?

- Охлопков.

- А, помню. Ну-ка давай, боец Охлопков, уничтожь этих нахалов на танках!

Федор быстро перекинул винтовку на бруствер и произвел сразу два выстрела.

- Кто еще стрелял? - Почему-то сердито спросил командир.

- Да это он так стреляет - пуля за пулей. - Объяснил тот же рыжий солдат.

- Тебя не спрашивают! Не хватало еще адвокатов. - Пресек рыжего командир. - А ты, Охлопков, молодец! Ты далеко не отходи. Нужен будешь.

Скоро командир снова подошел к Федору:

- Видишь фашиста у пулемета? Сможешь?

К удовольствию командира, фашист был снят.

- А помнишь, товарищ Охлопков, ты у нас не хотел оставаться? Все твердил: к своим, к своим... Видишь, как у тебя сейчас дела идут. Хорошо ведь!

Да, Охлопков, как приехал в 179 дивизию, просил, чтоб его отправили в свою, 375-ю. Тогда же Ровное долго вел с ним беседу. Что, там якутов больше? Или он боится, что здесь друзей надежных не найдет?

- Я что? - Прямо сказал Ровное. - Если заслужишь, я сам буду тебе первым другом.

Люди нигде так быстро не сходятся, как на фронте. Сейчас Федор, куда ни придет, везде встречает знакомых и друзей.

Но это сейчас. А когда ехал из госпиталя, было совсем невесело. Нет ничего тяжелее, чем возвращаться из госпиталя на фронт. В течение трех суток, пока ехал в товарном вагоне, не знал, что с собой поделать. Как говорят якуты, ни сон не шел, ни еда не шла. Непрошенные навязчивые мысли носились в голове, словно кто-то сквозь его мозг тянул нескончаемую нить... Откуда только они берутся? Чуть закроешь глаза, тут же начинаются всякие сны... В вагоне ехали одни фронтовики, возвращавшиеся после госпиталя. Все, видимо, находились в таком же беспокойном состоянии, что и Федор. Кто всю дорогу играет на гармошке и поет то грустные, то разу дал о-веселые песни, кто остервенело пляшет, пока не свалится спать...

* * *

Леонтий Ганьшин, молодой боец, пришедший к Федору напарником после боев под Дурнево, молча стал протягивать веревку, по которой должно двигаться чучело. Он, быстрый и собранный в бою, в обычное время имел привычку вести себя так, будто все, что он делает, не имеет к нему, Леонтию, никакого отношения. И сейчас он веревку тянет как бы нехотя. Федор эти повадки своего напарника уже усвоил и не обращает на это внимания. Знает, что чучело вот-вот начнет двигаться.

Когда Леонтию предложили идти помощником к Сахарову, он ответил уклончиво, а к Федору сразу пошел. Что на уме у парня? Может, подумал, что они оба сибиряки? Внешность у Леонтия, как говорят ребята, самим богом создана для девчат: стройный, черные кудри, черные блестящие глаза, вдобавок, загар, который не сходил с его лица... Медсанбатовские девчата и в самом деле были от него без ума. А он делает вид, что их вовсе не замечает. Федору этот молодой сибиряк нравился, но не из-за внешности. Леонтий всегда спокоен, когда надо, проворен. Иные, хотя вначале загораются быстро, потом с такой же легкостью остывают. Таких Федор не любит. Леонтий же все необходимое делает хорошо и всегда вовремя. А как бежит в бою! Его легкость в беге Федору иной раз напоминала погибшего брата Василия...

Ганьшин мастер не только по чучелам. Он отлично делает маскировку, хорошо ставит макет. А как готовит ложные позиции! Сейчас он должно быть уже воткнул колышка два в 5 - 6 метрах друг от друга. Между ними натянет веревку. На палку с поперечником накинет шинель и сверху оденет каску. Чучело у него с двумя веревочками: одна идет с груди, другая - с ног. Если потянешь за нижнюю веревочку, чучело приподымается и, превратившись в 'бойца', 'побежит' по траншее. Леонтий своему 'бойцу' накидывает на спину то винтовку, то автомат. Чучело часто становится и 'командиром'.

- Дай-ка твой дареный кисет, - подошел к Федору Леонтий.

- Спи ты до восьми, - тихо сказал Федор. Затем с нарочитым спокойствием добавил. - У тебя же свой кисет?

- Из твоего крепче...

'Ишь, рот затыкает, чтоб я не улыбался, когда к нему приходят девчата из медсанбата', - подумал Федор и, не выпуская кисета из руки, протянул щепотку махорки.

А кисет этот не то, что его девчата. Правда, не надо было рассказывать, откуда он достался. Кисет Федору нравился. Сшит из белого плотного холста. Вышит узор зелеными и красными нитками. Один кармашек для спичек, другой для трубки. Как кончишь, затягиваешь шнуром и свернув, завязываешь двойным узлом.

Из госпиталя около полусотни выздоравливающих отправили в один из колхозов Ивановской области на уборку урожая картофеля. Пробыв там около недели, Федор так и не увидел ни одного мужика, кроме трех-четырех старичков. Везде женщины. Председателем и то была женщина. Солдат встретили с нескрываемой радостью. Как только сошли с машин, прямо на поле угостили вареной картошкой и свежим парным молоком. Затем все пятьдесят человек разобрали по звеньям в два-три человека. Федор попал в одно звено с солдатом, хромым на одну ногу. Женщины жалостливо судачили: 'Бедный, еле-еле ковыляет', 'Не дай бог всем нашим такое испытать''

- Что вы, девоньки, он же кавалер хоть куда, - рассудила звеньевая Мария. - Мой таким вернется - за счастье сочту.

Бабы жалели раненых. А Федору жалко было их самих. Одеты они были в потертые сатиновые штаны и блузки из парусины, а то и просто из куля. Кроме картошки и молока, другой еды у них не было. Все же на все поле стоял веселый гомон. Когда пришла пора отъезда солдат, устроили настоящие проводы. Каждому дали в мешочке картошку с салом. Шумели, волновались, как будто провожали мужей и братьев.

- Ты, Федя, нас не осуждай. Мы - бабы такой народ. - Обняла тогда Мария Федора и, даря тот самый кисет, добавила: - Бывай здоров. На те, пусть будет памятью о нас. Когда тебе будет тяжело, пусть прибавит силы и бодрости...

Что греха таить, у Федора от волнения тогда навернулись слезы... Такой уж этот кисет. Ведь он ту Марию, не то что тронуть, даже не поцеловал...

Федор остановился у камня, лежащего наполовину в земле недалеко от трех сосен. За камнем надежней будет. Перед ним редкие кустики, под боком овраг.

Уже светает. Слякотно. Видимо, снег выпал да быстро растаял. В эту пору у себя дома он белковать ходил, привозил по мягкому и не глубокому снегу дрова или сено. Оказывается, как тогда все было просто и легко! Промокнешь - пришел да переоделся, устал - отлежишься. Здесь же иной раз целый день промокший ходишь. А еще говорят: что тебе, ты же охотник. На самом деле далеко не так.

Федор нарвал засохшей травы и сделал себе лежбище. С правой стороны камня воткнул сухие ветки тальника и заслонил пучками той же сухой травы.

Местность напоминает Федору его родной алас. Тут больше берез и разнообразнее: ивы, тальник, лишь на низинах растут дуб и клен, которых он раньше не видел. На холмах лес становится более редким, и по нему можно ходить без особого труда. Зато трава здесь густая и высокая. Даже сейчас много мест, где человека и не увидишь, как только он ляжет.

О-го, фашист проснулся - дрова пилит. Это повара. Слышно как быстро, но неровно ходит пила у них: явно тупая. Через полчаса все будут на ногах. Немец начинает стрельбу ровно в 7 утра, кончает в девять вечера. 'Режим' этот они не нарушали даже в дни боев за Дур-нево.

Что же принес с собой сегодняшний день? Прежде всего надо бы снайпера убрать, а то поддашься соблазну и начнешь бить по всем фашистам подряд и обнаружишь себя. Место, где он лежит, вроде подходящее.

Огневые точки немца известны все до единого. На его секторе ни пулемета, ни миномета. Зато, как предполагает Ровное, здесь зарылся их снайпер. Вчера пали двое наших, у обоих рана в голову, похоже на работу снайпера. Значит, дуэль неизбежна. Постой... До переднего края немцев метров 280 - 300, температура минус два. Так... Пуля на два пальца ниже пойдет. Пустяк, можно и не брать во внимание. Светло-то как стало. Скоро восход: осторожнее надо. Утренние лучи всегда ясные и чистые, все как на ладони.

Федор взял в руки каску, надел на нее маскировочный обруч из травы и ветвей тальника, с ним выполз к камню и лег за ним. Как далеко от передовой у них кухня! Дым валит где-то посреди леса. Над траншеями ни дыма, ни пара. Следить за траншеями пока бесполезно. Снайпер где-то на нейтралке должен быть. Может, где-то за печкой сгоревшего дома устроился? Наши так бы не поступили - оттуда возвращаться плохо. В разбитом танке? Вряд ли. Не так уж надежно там и вчера оттуда вроде никто не стрелял. В воронках? Может быть. Или же он предпочтет вести огонь из траншеи? Передовая линия у них - удобная для снайпера.

Постой, постой... Зашевелились. Смена идет. Оттуда до опушки леса идут в полный рост. Когда вступают в траншею, головы промаячат раза-два, затем и вовсе исчезают. Которые уходят со смены, вовсе не прячутся. Видать, спать охота: головы слегка опущены.

Наших тоже слыхать. Кто-то выстрелил. На что ответило коротким дробным огнем несколько автоматов. С нашей стороны затрещал пулемет. Ему стали вторить минометы. Итак, считай, что 'рабочий день' начался.

Хорошо бы пустить сейчас обойму, но нельзя, сегодня задача другая...

Хуже нет, чем вот так ждать в неведении. Где же он спрятался? Неужели на нейтралке? Тогда, наверняка, уже следит за ним. Из-за холмика, что на левом фланге, чуть подальше траншеи, мелькнула каска и раздался выстрел. Это он. Точно! Нашел же жертву...

Федор плавно навел винтовку на холмик и стал высматривать через оптический прицел. Ничего подозрительного будто нет. Как же так? О-го, еще выстрелил. Ээ-э, вот он где. Федор задержал дыхание и стал целиться. Затем, как только началась пулеметная очередь, нажал на спусковой крючок. Готов! Дрогнуло ружье, голова беспомощно опустилась вниз. Смотри-ка, кто-то вниз его потянул, значит, с ассистентом был? Если ассистент неопытный, то сейчас же высунется: надо же отомстить. Так оно и есть. Вон всматривается. Глянь-ка на него! Уже целится.

Теперь Федор и треска автоматной очереди не стал ждать. Убрав ассистента, тут же отполз за камень. Повернул голову, положил ее на согнутую руку и над торчащей перед глазами стеной бледной травы стал всматриваться в серовато-синий горизонт. Затем, чтобы отойти отсюда, потянул к себе винтовку. Тут же пуля ударилась об камень и с визгом ушла наверх. Ох, засекли! Это из танка. Надо удостовериться. Приподнял каску на лопатке, и тут же ее пробило насквозь. Теперь у Федора не оставалось сомнения.

Вскоре Охлопков был у Ганыиина и показал ему свою каску:

- Смотри, как бьет фашист. Одного снял с холма. Еще один сидит на нейтралке в разбитом танке.

- А вот на это посмотри, Федя. - Ганьшин показал свою каску. - Я ее на чучело одевал.

Посоветовавшись, решили доложить командиру роты и предложить бить по танку из артиллерийского орудия.

Артиллеристы не пожалели снарядов. Первый снаряд угодил чуть дальше танка. Снайпер, потрясенный, выполз из-под танка и начал было отползать от него, но тут же его настигла пуля Охлопкова.

Отоспавшись днем, Охлопков и Ганьшин после 4 часов - во время смены у немцев - вдоволь били по общей траншее. На следующее утро в 7 часов со стороны передовой линии немцев стали кричать в рупор: 'Эй, рус, честно надо воевать!'. Охлопков пропустил мимо ушей и не подозревал, что эти слова относятся именно к нему и Ганьшину. А командир роты Ровнов во время осмотра подготовки к очередному выходу смеялся, не скрывая удовольствия:

- Ха-ха! Слыхали, сибиряки, немцы вас просят не так быстро их на тот свет отправлять? Что вы ответите? Ха-ха-ха! Молодцы, ребята, бейте их так же. Я вчера про Охлопкова командиру полка рассказал, пусть знают, какие у нас ребята! Так ведь?

Федора вызвали на следующее утро к командиру роты.

- Здорово, Федор! - Радостно встретил его Ровнов. - Как дела сегодня? Один есть? Молодец! Тебе к командиру батальона надо идти. КП на полкилометра дальше. Иди по этой траншее, а там спросишь.

На КП сидели трое: капитан, политрук и писарь. Как только Федор доложился, командир батальона кивком головы указал на политрука, а сам продолжал что-то диктовать писарю.

- Политрук полка Кирносенко. - Поздоровался за руку политрук. - Вот что. Нам сообщили, что правее от Дурнево на позиции 2-й роты появился снайпер. Сам знаешь, что из себя представляет появление фашистского снайпера. Этот особо каверзный, говорят. Его надо уничтожить. Мы с тобой сейчас же пойдем во вторую роту.

Уточнив примерно, где находится фашистский снайпер, Охлопков и Кирносенко начали сразу же отползать на нейтральную зону. Федор, почувствовав, что политрук отстал, обернулся и заметил, что тот не умеет ползать по-пластунски; к снегу прижимается у него лишь голова. Вскоре с визгом пронеслась пуля - это фашист в политрука стреляет. А Охлопков начал охотиться за тем фашистом. После взаимных выстрелов оттуда пуля перестала летать. Тут Федор снова обернулся к политруку: тот метался на снегу. Охлопков бросился к нему, но, к счастью, пуля угодила тому в ягодицу.

- Товарищ политрук, идем обратно?

- Нет, нет. Я сам доберусь. - Кирносенко, морщась, старается перенести боль. - Иди быстрее, слышь?!

Враг открыл минометный огонь. Как начали взрываться минные снаряды, Федор быстро отполз в сторону и стал 'щелкать' тех фашистов, которые старались добить политрука. После того, как раза три-четыре подряд пули просвистели мимо ушей, он откатился вниз в воронку и там отлеживался часа два, если не больше. Дав забыть о себе, Федор вскарабкался на край воронки и стал всматриваться в ту сторону, откуда летели пули с одинаковым жужжанием. 'Что же это он?' - Федор от неожиданности даже пробормотал вслух: снайпер был весь на виду. 'Ну что ж... Выходит, мой черед'. - Федор немедля поймал того на мушку...

Вечером в сумерках тихонько выбрался из нейтральной зоны. Он был спокоен, ибо знал, что политрук не убит. Зато забеспокоились, оказывается, за него в роте.

- Аи да молодец! Я же вам говорил! Шиш два убьют Охлопкова! - Ровное крепко обнял Охлопкова и беспрестанно басил. Федора подбросили вверх и стали качать.

Следуя в свою траншею, Федор от Ганьшина узнал, как Кирносенко выбрался с поля боя. Он и сказал Ровнову, что Охлопков - надежный товарищ и отличный снайпер и что он попал в такой переплет, что вряд ли оттуда выберется. А Ровное предложил организовать встречу и все время повторял: 'Нет, такие, как Охлопков, так просто не пропадают и не должны пропадать!'

Так пришла слава снайпера к Охлопкову. Вскоре о нем стало известно по всему полку. Слух о 'волшебном стрелке' дошел и до командования дивизии, затем и армии. Вскоре к Охлопкову стали приезжать люди из газет - корреспонденты. Через полтора месяца ему вручили орден Красной Звезды.

За что его наградили? Что он такое сделал? Федор об этом сильно не думал. Ему казалось, что он действует, как требует обстановка. Он просто делал то, что может. Ведь уметь стрелять вовсе не значит, что ты воюешь лучше других. И когда тебе говорят, что ты совершил подвиг, то это скорее надо воспринимать как слова хвалы.

А между тем слава о нем продолжала расти и шириться. 'Охлопков - лучший в полку!', 'Охлопков - первый снайпер в дивизии!' Подобные слова хвалы и уважения станут в будущем постоянными попутчиками имени снайпера.

- Федя, тебя вызывают к командиру полка, - сказал однажды вечером новичок из Сибири. - Это Ганьшин велел передать тебе, как ты выйдешь из засады. Говорят, ты на слет поедешь.

- Что? Это тоже Ганьшин сказал?

- Нет. Ординарец командира полка.

- Сейчас идти? -Да.

Федор вышел из землянки, куда их вселили недавно и, пройдя полкилометра, оказался у блиндажа командира полка. Остановился перед дверью, поправил ремень. Взявшись за ручку, в нерешительности постоял чуток и дернул дверь.

- А, Охлопков! - Мягко сказал командир полка майор Ковалев. - Не надо докладывать, иди, садись, к нам из армейской газеты корреспондент приехал.

Затем командир, обращаясь к корреспонденту, сказал: 'Вот он, наш Охлопков. Лучший снайпер в полку'.

- Как дела сегодня? - Обернулся к Охлопкову командир.

- Одного уничтожил, товарищ командир полка.

- Как так одного? Артиллерийские наблюдатели нам передали, что на твоем секторе убито два. Что они, на врали?

- Второй фриц больно сильно кричал.

- Ну и что? Пусть себе кричит.

- Товарищ командир полка, раз он сильно кричит, значит, только раненый. Таких я в счет не беру.

Майор Ковалев с корреспондентом переглянулись, и оба засмеялись. Корреспондент, с трудом сдерживая смех, даже покачал головой:

- Как же он себя ведет, если смертельное ранение?

- Тогда ему не до крика...

- Слышали, как это бывает? Он вам не Агибалов.

- Да, Григорий Александрович, слышал и понял. Но нам надо делать так, как договорились. А со сводкой как быть?

- Да, да, действительно. Сводка уже отправлена. Исправить не сможем. - Командир перестал улыбаться и, обернувшись к Охлопкову, испытывающе сказал:

- Как смотришь? Может, в твою пользу так и оставим?

- Товарищ командир полка, это ваше дело. - Затем, немного замявшись, добавил. - А мне лишнего не надо.

Корреспондент еще раз посмотрел на Охлопкова и сказал:

- Григорий Александрович, он правду говорит. Сводку, пожалуй, не надо трогать. А одна цифра Охлопкову будет авансом.

- Согласен? -Да.

- Вот и договорились. А вы, Дмитрий Федорович, завтра с ним пойдете? - На вопрос майора Ковалева корреспондент кивнул головой. - Так, товарищ Охлопков, от всего сердца благодарю за отличную службу. Иди, отдыхай.

На следующий день, когда Федор шел на засаду, его поджидал человек в новеньком масхалате и со снайперской винтовкой через плечо. Федор сразу не понял, кто это. И только когда тот представился 'Майор Попель' и сказал, что идет с ним, узнал в нем вчерашнего корреспондента.

Весь день Охлопков и Попель, не говоря ни слова, общались жестами и знаками. Охлопков все больше поражался тому, как хорошо знает снайперское дело его новый знакомый. Вечером со слов самого Попели узнал, что он является одним из организаторов снайперского движения в 43-й армии.

Майор Попель был с Охлопковым и на следующий день. Он утром приказал занять позицию в общей траншее, а сам вернулся около 11 часов с противотанковым ружьем.

- Обращаться с ним умеешь? - спросил Попель Федора.

- Знаю.

- Тогда бери этот бинокль. Ориентир 2, вправо 20 метров, дзот. Найди и уничтожь его.

- Есть, - ответил Федор, а сам, протягивая руки за биноклем, подумал: 'О каком дзоте говорит?' Он знает только один дзот. Так тот еще себя никак не проявил. Федор стал смотреть в бинокль и на самом деле, кроме того молчаливого дзота ничего не обнаружил.

- Нашел?

- Нашел.

- Хорошо. Дай сюда бинокль и приготовься вести огонь по дзоту.

Противотанковое ружье Федор установил у ячейки на ровной поверхности и сам, выкарабкавшись из траншеи, лег.

- Прицел на сколько поставил?

- На 750.

- Правильно. Давай стреляй.

Федор навел ружье на дзот: амбразура была еле-еле заметна. Оставалось прицелиться как можно лучше, да, подложив на плечо рукавицы, нажал на курок.

- Аи-да, молодец! - Услышал Федор восторженный крик после выстрела. - Попал! Смотри, как пошел синий дымок из амбразуры!

И вправду из вражеского дзота шел дымок. Значит, попал.

- Спасибо, товарищ Охлопков ! - Майор протянул руку Федору. - Хорошо стреляете. В самую точку. Ну, пока, до встречи на слете!

- Пока!

После ухода майора Федор почувствовал, как ноют плечи. Какая сильная отдача! В прошлый раз, когда выпустил всего три пули из этого противотанкового ружья, чувствовал боль в теле целый день. Тогда-то Федор и зарубил себе на носу, что надо обязательно подкладывать на ключицу рукавицы.

В тот день Охлопков зашел на свою третью позицию и пробыл там до позднего вечера. Как назло, не попался на его мушку ни один фашист. А после ужина его отправили в разведку с прикрывающей группой. Так что свой аванс ему довелось сквитать лишь на третьи сутки...

На слете снайперов армии

Для человека, долго пробывшего в боях, слет как праздник. Людей видишь, их рассказы слышишь, узнаешь много полезного и, конечно же, заодно отдыхаешь. Но спрос с тебя все тот же. Перед отъезжающими ставили конкретную задачу - занять на слете первое место.

Начальник штаба дивизии подполковник Волынский после короткого вступительного слова зачитал приказ командира 179-й стрелковой дивизии от 6 января 1943 года. Из приказа Федор понял, что на слет едет восемь человек: из 259-го полка - старший сержант Тихонов, сержант Квачантирадзе, красноармеец Остриков, из 215-го полка - старший сержант Никитин, младший сержант Тарасов, от лыжного и учебного батальонов Сухов с Мирошниченко, а из 234-го полка - он, Охлопков. Слет будет открыт 10 января. И его участники 9-го января, то есть сегодня, в 8 часов вечера должны быть на месте. Как указано в приказе, снайперы с собой берут: свои винтовки, бинокли, маскхалаты. Лыжники едут с лыжами. Каждому дается сухой паек и продаттестат на одни сутки.

Подполковник пожелал снайперам успехов и указал на четыре бинокля, лежащие на столе: 'У кого нет, берите'. Федору достался четырехкратный трофейный. Такой бинокль как нельзя лучше подходит для прибора Цейса.

Скоро участники слета стали садиться в кузов грузовой машины. Чувствовалось, мороз крепчает. Квачантирадзе, надев единственный тулуп, лег вдоль кабины. Четверо сели на подол его тулупа, а остальные плотно присели к ним. Машина ехала по сосновой роще. Верхушки сосен, покрытые снегом и инеем, так и мелькали в глазах. Видеть бы этот бор летом, в полном его убранстве! Почти по такому же бору Федор, призванный в армию, ехал в августе 1941 годаJ из своего районного центра Ытык-Кюеля через Майю в Якутск. Пять машин, таких же грузовых, шли одна за другой. Прижавшихся друг к другу людей, их потные лица Федор будто и сейчас видит сквозь дремоту. Вдруг послышался оглушительный взрыв, и машина резко затормозила. Вскочив на ноги, Федор увидел на обочине человека с поднятыми вверх руками.

- Иди сюда! Иначе прикончу на месте! Быстрей! - Повинуясь повелительному голосу Тихонова, тот поплелся к машине. Когда человека подняли за шкирку на машину, он оказался мальчиком лет пятнадцати-шестнадцати. Глядя на сопляка, тут же переменили тон. Пацан итак еле сдерживался, чтоб не расплакаться. Он объяснил, что едет в ремесленное училище и, порывшись в кармане, достал направление. Тихонов документ признал липовым и по его предложению пришлось ехать обратно и сдать подозрительного малого в штаб дивизии. Поэтому снайперы 179-й в пункт сбора - Рудню - прибыли с небольшим опозданием.

- Хлопчики, где же так задержались? Чуть дом не прозевали. - Полувсерьез, полушутя встретил их полный пожилой старшина.

Верх мечты солдата - переход из окопа в землянку. А дом для него - это уже рай. Участники слета помылись в бане, поели из своего пайка, прослушали программу слета, затем их тот же полный старшина стал разводить по домам. Представители двух дивизий остались в большом доме. Дверь дальнего домика старшина открыл снайперам 179-й. Действительно рай: светит электрическая лампочка, кровати заправлены по-домашнему, белоснежные наволочки, одеяльце, простыня... - просто роскошь. На кухне - бачок с водой.

- Н-да_

- Ребята, мы же домой приехали! Смотрите!!!

- Лучше не придумаешь!

Каждый по-своему высказывал восторг. Федор не спал в постели уже полтора года. При виде чистой постели глаза сами собой стали закрываться, как загипнотизированные. Лишь помнит, как начал раздеваться, и проснулся от сильного дергания за плечо. Вскочил на ноги и увидел Тихонова, тоже поднимающегося с постели, а остальные сладко спали. Одеваясь, с досадой посмотрел на свои валенки, оставшиеся на том же месте, где скинул вчера. Но, взяв их в руки, обнаружил, что в тепле они просохли. Федор сладко потянулся. На улице чувствовалось, что мороз смягчился. С неба, затянутого облаком, нехотя падают снежинки. Федор сильно вдохнул, затем, отгоняя немоту тела, резко подпрыгнул. Затем обернулся в сторону большого дома. Кругом такая глухая тишина, что в ушах звенит.

- Эй, друг, и здесь уши навострил? Обернувшись на голос, узнал Острикова - коренастого мужика с походкой вразвалку.

- Да нет, просто так_

- Тишина-то какая, а?

- Тихо_ Очень-

'Оказывается, в тишине и шагов не слышно', - подумал Федор, взявшись за ручку двери, и вдруг вспомнил о винтовке. Обычно он ставил винтовку у входа справа, чтобы не запотевала, когда ее вынесешь на мороз. И сейчас первым делом схватился за правую сторону. Точно, стоит! А прибора нет... Вечером выронил что ли? Когда выходили из столовой, точно был. Где же мог выпасть? Хотел было сказать Тихонову, но воздержался. Молча пошел заправлять койку и с досады дернул подушку. Ой-ка, вот он, прибор, под подушкой! Что это, голову начал терять?.. Нет уж, впредь надо строже следить за собой. Федор быстро вставил прибор к винтовке и, умывшись, стал завтракать из пайка.

- Почему мы так рано встали? - Спросил у Тихонова.

- Старшина приходил, велел нас с тобой разбудить. Майор Попель должен придти.

В половине девятого майор Попель уже был в группе снайперов 179-й дивизии.

- Здравствуйте! Рад встретиться со старыми знакомыми. - Приветствовал майор Тихонова и Охлопкова, широко улыбаясь и здороваясь с ними за руку. - Рас сказывайте, как живем, как воюем? Что нового в тактике и методах снайперского дела?

Трудно что-либо сказать. Например, что расскажет Федор? Декабрьское наступление шло двадцать дней, но заметного продвижения не было. 25 ноября минут 20 грохотала наша артиллерия. Затем поднялись с криком 'ура!' и внезапным ударом отбросили врага на три километра. На большее не хватило сил. Конечно, кое-какие изменения в снайперских делах есть. Об этом майор, видимо, и сам знает. А он все спрашивает. Тихонов рассказывал майору, как четверо снайперов, ведя групповой огонь с фланга, остановили атаку целого взвода противника. Попель дотошно расспрашивал и Охлопкова. Особенно интересовался взаимодействием двух снайперов - Охлопкова и Ганьшина - в общей цепи пехоты, ведущей наступление.

- Подожди, Охлопков, значит, вы идете обычными перебежками: один встает и бежит, а другой его прикрывает. Так?

- Да.

- Тут есть какая-нибудь особенность от привычной перебежки?

- Да нет. Просто мы оба лучше знаем, на каком от резке чего больше всего остерегаться. Так, Ганьшин без ошибочно чувствует опасность. С ним легко.

- Как это чувствует?

- Как сказать-то? Ну, каждый из нас страхует друга, как себя лично. Мы не прячемся друг за друга. Вот и предугадываем.

- Снайпера можете узнать?

- Можно. У хорошего стрелка пуля летит не так, как у простого. Например, только соскочил с места, а пули пролетели, чуть не задев тебя, с одинаковым свистом. Тогда считай - перед тобой снайпер.

- А Ганьшин тоже по свисту определяет снайпера?

- Ага. Он говорит, что у всякой пули свой голос. Это верно. Если пуля летит издалека, то она свистит иначе, чем пущенная сблизи. Она птичкой поет. От дерева отскочила - взвизгнет, от камня - завоет. У пули винтовки один голос, из автомата - другой. Из тысячи пуль две-три пронеслись с одинаковым свистом, значит, кто-то за тобой охотится.

- Ну хорошо. Допустим, вы узнали, где снайпер. А как убрать его?

- Когда идешь в атаку, думать некогда. Так я, куда подозреваю, туда и бью. Сквозь ствол дерева, в угол сарая. Короче, очищаю путь. У фашиста свой сектор, и когда идет наша атака, он бьет не по сторонам, а прямо.

- Бывает ли так, чтоб ты бил наугад сквозь дерево, а там фашист убитый лежит?

- Бывает.

- Да_ Товарищ Тихонов, а ты как думаешь? Такое может быть?

- Что я думаю? Чтобы действовать, как Федя, мало быть метким. Тут, видимо, нужна особая сноровка, чего, признаюсь, у меня нет.

- Выходит, то, что он рассказывал, для обычного снайпера недостижимо?

- У Охлопкова и Ганьшина безупречная совместимость, которая не у всякой пары будет. И то, что рас сказал Федя, это скорей, искусство. Этому вряд ли можно научить. Нужна особая сноровка, особая интуиция.

- Николай Алексеевич, простите, вы до войны не учителем работали?

- Точно, учитель математики и физики.

- Может быть то, что вы говорили, имеет основание. Но опыт складывается по крупинкам. Эти крупинки, накопившись, превращаются в уменье. Уменье же - это сливки опыта. А сноровка - это и есть уменье. Так, по чему же снайпер не должен стремиться превратить хороший опыт в уменье?

- Товарищ майор, я хотел сказать, что у Охлопкова иные данные, чем у нас. Я, например, до войны имел дело только с малокалиберкой.

- Конечно, я вас понимаю. Вы хотите сказать, немца надо бить так, как умеешь. Но кому-кому, а снайперу следует дольше всех в живых оставаться...

- Не совсем понятно, товарищ майор.

- Вы постарайтесь уловить в рассказе момент самой защиты. Чем пасть смертью храбрых во время атаки, ведь лучше же развить в себе и интуицию, и искусство быстрой стрельбы. Николай Алексеевич, это очень нужно. Я обязательно побываю у Охлопкова и Ганьшина. И не раз.

Майор посмотрел на часы и сообщил, что он назначен представителем от 179-й. Проверив снаряжение снайперов, велел поднять группу и вести в помещение на десять минут раньше до открытия слета.

В школе группу встретил тот же пожилой старшина. Он сегодня уже не улыбается и голос звучит куда четче и тверже, чем вчера:

- Идите в ту дверь! Зайдете в правую комнату. Быстрей!

Когда зашли в комнату, другие две группы уже стояли в две шеренги. Тут же вошел майор Попель и встал во главе группы 179-й.

- Равняйсь! Смирно! - Раздалась команда. - На право! В одну колонну шагом марш!

В коридоре на скамейках уже сидели приглашенные и курсанты. Колонна участников двинулась между скамейками. Перед сценой, где за столом, накрытым красным кумачом, сидели генерал и несколько старших офицеров, фронтовики повернули направо, а курсанты налево. Как только повернулись лицом к сцене, из узкого коридора, ведущего к выходу, появился полковник и отработанным голосом отдал команду:

- Смирно! Равнение на середину!

Строевой шаг полковника, его рапорт о том, что сводный взвод снайперов 43-й армии готов к слету, солидный голос генерала, вставшего из-за стола, заставили всех подтянуться. Федор вытянулся, подобно тетиве лука. Этот настрой не прошел и тогда, когда участники слета сели на скамейки: два доклада в течение полутора часов Федор выслушал, затаив дыхание.

- Снайперы - наша гордость, - начал первым майор Анохин. - В этом зале собрались самые лучшие из них. Старшина Кузьма Филиппович Вакула. Он истребил 138 фашистов.

Зал встретил имя знатного снайпера дружными рукоплесканиями.

- Донской казак младший сержант Гурий Алексеевич Борисов и якутский колхозник Федор Матвеевич Охлопков. Они уничтожили по 133 фашиста.

Федор, когда услышал свою фамилию, от волнения слегка кашлянул.

- Грузин, младший сержант Василий Шалвович Квачантирадзе. Он истребил 128 фашистов.

Квачантирадзе сидит, хлопает вместе со всеми, будто и не о нем говорят.

- Ефрейтор Николай Иванович Карама. Его боевой счет дошел до 114.

Молодой человек слыл не по летам спокойным, сдержанным, а тут явно заволновался: щеки зарделись, сам застенчиво улыбается.

За Карамой последовали фамилии старших сержантов Чирикова, Подольского, Ташева, Тихонова. Каждый из них имел также внушительный счет - по 70-80 уничтоженных фашистов.

После чествования воинов 'с зорким глазом' и 'с твердыми руками', показавших образцы верного служения народу и Родине, майор Антошин и капитан Федоров подробно, до мельчайших деталей рассказали об опыте снайперов армии, о тактике немецких мастеров меткого огня, о том, какими приборами и оружием они пользуются.

От фронтовых снайперов первым выступил Гурий Борисов. Этот пожилой человек с рано поседевшими волосами и внушительной внешностью вышел на трибуну неторопливым, уверенным шагом.

- Фашисты долго оскверняли своим присутствием мою родную станицу. - Начал он свое выступление. - Недавно мою станицу освободили части Красной Армии. Но я еще не знаю о судьбе своей семьи.

Борисов - донской казак из Цимлянска - до войны работал заведующим коневодческой фермой. С немцами воевал еще в первую империалистическую. Имеет два ранения, но в госпиталях не был.

- Когда воюешь с немчурой, и раны быстрее заживают, - говорил Борисов. - Я буду мстить им, покуда на нашей земле не будет уничтожен последний фашист!

Гурий Алексеевич в подтверждение своей клятвы призвал всех снайперов каждый день уничтожать не менее одного фашиста.

Затем выступили сержант Чириков, сержант Ташев, капитан Соловьев, старшие сержанты Тихонов, Колосов, сержант Никитин. Чириков, оказывается, предпочитает действовать в засаде с напарником. Он сначала с Гусевым, потом с Рабковским в течение трех месяцев уничтожил 140 фашистов. С напарником хорошо: быстро делается маскировка и самое главное, легко обмануть противника. Чириков своего 95-го фашиста уничтожил, приманив того на чучело. Чучело 'приподняло' винтовку и, как дернули за веревку, оно 'произвело' выстрел. Тут же с той стороны ответил пулемет, храбро 'сражаясь' с чучелом. Вражескому наблюдателю, видимо, надо было удостовериться, как ловко он уничтожил русского сверхметкого стрелка - высунулся с биноклем из траншеи и был сражен пулей Чирикова. Тихонов же в обороне предпочитает находиться на флангах. Он никогда не действует напрямик. Везде и всюду осторожность, в то же время работа без осечек - вот золотое правило снайпера. Нарзулахан Ташев рассказал, за что получил орден Боевого Красного Знамени, и заверил, что он, сын узбекского народа, готов бить врага покуда 'глаза видят фашиста' и 'руки держат винтовку'.

- Был случай, который никак не могу забыть, - с грустью продолжал Нарзулахан. - Теперь, наверняка, так бы не поступил...

Они шли с разведки. Наткнувшись на невесть откуда взявшуюся зондеркоманду и вынужденно ввязавшись в перестрелку, рассыпались кто куда. Нарзулахан тогда с непривычки боялся один ходить по лесу. И он, не углубляясь в лес, шел вдоль тихой, чистенькой речки. Вдруг на повороте, где она расширялась, увидел немецкого офицера, приближающегося к берегу с дамой. Куда тут денешься - мгновенно бросился в кусты. А офицер стал раздеваться. То ли у него была привычка купаться в холодной воде, то ли просто хотел показать свою удаль, он, резко помахав руками и ногами, с берега прыгнул в воду. Тут Нарзулахана зло взяло: 'Ишь, как свободно себя ведет на нашей земле'. И он, недолго думая, взял нахала 'на мушку'... Тогда впервые Нарзулахан шел один по глухому лесу, пока не вышел к своим. В расположении разведроты пришел последним. Один из разведчиков так и не вернулся. И Нарзулахан долго мучился: может, это его опрометчивый поступок стал причиной гибели товарища?

Из выступления капитана Соловьева, инструктора снайперских курсов Федор уловил очень интересный для него момент взаимодействия снайперов с минометчиками и артиллеристами. В учебном батальоне артиллеристы и минометчики бьют по блиндажам противника, а снайперы щелкают фашистов, выскочивших от взрывов... Здорово!

На трибуну выходит член военного совета 43-й армии генерал С. И. Шабалов.

- Правильно говорят товарищи, что снайперы - наша гордость, наш щит, наша надежда, - начал генерал. - Но их нельзя называть людьми из сказки, людьми, родившимися в счастливой сорочке.

Насчет 'счастливой сорочки' Федор не знает. Что касается мнения, дескать, снайперами могут стать лишь стрелки-спортсмены или одаренные от природы люди - неверно. Генерал точно говорит: фронт не такое место, где люди упражняются бить пули об острие ножа, или пробивать спичечную коробку, или разбить одним выстрелом горлышко бутылки.

Фронт - это огненный полигон, где решается вопрос жизни и смерти каждого человека, всего советского народа. Здесь нужны тысячи и тысячи мастеров меткой стрельбы. Стрелок-спортсмен еще не снайпер. Снайпер - тот, кто умеет бить врага. Снайпером может и должен стать любой, кто с лютой ненавистью, не считаясь ни с усталостью, ни с зимней стужей и летним зноем, бьет врага много и наповал.

Это тоже верно. Снайперское движение должно стать массовым. Если ты сам хорошо стреляешь, этого мало. Надо, чтобы каждый, кто рядом с тобой, умел стрелять так же метко, как и ты. Словом, ты учишь других, а твои ученики свое умение, в свою очередь, передают третьим. Это и есть массовость снайперского движения. Таких инструкторов, как капитан Соловьев, единицы. Поэтому основное место обучения метких стрелков - это окоп, засада. Их учителями должны стать сами снайперы. Таким путем, говорит генерал, в осажденном Ленинграде обучено четыре с лишним тысяч снайперов. Из них десять человек за особые заслуги в распространении снайперского движения удостоены звания Героя Советского Союза. Они не были стрелками-спортсменами. Все они рабочие, студенты, служащие и не проходили специального военного обучения. Вдобавок они действуют в трудных условиях блокады.

- Вы сегодня, наверняка, читали в газетах указ, - продолжал генерал. - Так вот, все они снайперами ста ли на фронте и каждый из них обучил меткой стрельбе десятки бойцов. Это очень важно. Вы должны следовать их примеру: что умеешь, не держи в себе, а передай. Это будет распространением вашего опыта.

Что такое опыт снайпера? И тут, оказывается, все просто. Все, что помогает быстро и верно уничтожить врага, и есть новое в снайперском деле. Это верно. А тут по привычке норовят говорить: бить фашиста в глаз, лоб, сердце... Генерал же это называл краснобайством. Такая меткость, оказывается, вовсе не нужна. Как можно больше уничтожать врага - вот что важно.

- Смерть фашистским оккупантам!

Как показалось Федору, даже эти слова, так часто употребляемые на фронте, прозвучали в устах генерала с особым смыслом.

Федор с одобрением слушал текст обращения слета ко всем бойцам 43-й армии. Ясно и понятно: кто с винтовкой, тот может и должен бить врага метко и вести свой счет мести. Как можно больше уничтожать врага! Как можно больше снайперов!

После обеда снайперам показали выставку стрелкового оружия. На скамейках и на стенах они увидели снайперские винтовки, оптические приборы, патроны самого различного назначения. Федор долго простоял перед новой моделью оптики марки 'ZF-41' и универсальным пулеметом, который дается пехоте или устанавливается на танке. Прибор 'ZF-41' - восьмикратный, рота может иметь всего 1 - 2 штуки. Стрельба с помощью перископа показалась тоже диковинкой. Винтовку, оказывается, ставят на бруствер с помощью двух треножек. Стрелок, лежа в окопе или траншее, должен прицеливаться с помощью этого перископа. Федор так и не уловил сути этого хитроумного приема. Из представленных патронов его заинтересовали патроны с трассирующими и разрывными пулями. Немецкий снайпер разрывными пулями обычно стреляет, чтобы скрыть свое местонахождение. Разрывная, как ударится об мерзлый грунт, камень или любой твердый предмет, издает такой треск, что и не поймешь откуда стреляют.

После выставки снайперов повели на вечер знакомств. Молодые, собравшись небольшими кучками вокруг своих старших товарищей, все спрашивали. У Федора допытывались, что за у него оружие, какой прибор, долго ли ходит в снайперах? Кто-то проронил неодобрительные слова про его винтовку и прибор, на что другой ответил шуткой, мол, охотник даже из ружья с кривым стволом не промахивается. Третий поразился тому, что Охлопков находится на фронте больше года:

- А я-то пробыл месяц и два дня. И то кажется, что целая вечность. Сколько раз ранены? Пять раз? Понят но. Так, не вылезал, значит, из госпиталей? Всего дней двадцать? Н-да!_

Так ребята что-то спрашивали у Федора и тут же начинали спорить меж собой.

- Слыхал? За три месяца у него счет перевалил за 130! Он почти догнал Вежливцева и Пчелинцева!

- Тогда ему дадут?

- Вряд ли. Те-то в блокаде, у каждого учеников уйма.

- Точно, у него же, говорят, всего один...

- Ну и что? Откуда вам знать?! Вот увидите, скоро из нашей армии выйдет три-четыре Героя! Вот увидите!

Федор понял, что вокруг него стоят почти одни курсанты. Многие из них, видимо, еще и не нюхали пороха. Кто-то даже спросил, знает ли он порошок, оберегающий от мороза. Правда ли, что снайперам нельзя есть ничего соленого. Говорят, у немцев снайперы не едят даже копченой колбасы. Обо всем этом Федор слышит впервые и, к неудовольствию своих молодых собеседников, лишь пожал плечами.

Молодые люди вскоре исчезли также быстро, как собрались. Федор тоже собрался было уходить, но тут увидел, как к нему приближается мужчина средних лет. Плотный и степенный такой.

- Кузьмой зовут, - улыбаясь, подал руку. - Фамилия Вакула, по отчеству Филиппыч. Если будешь звать Кузьмой Филиппычем, не ошибешься. - Когда Охлопков тоже назвал себя, он пожал руку еще крепче. - Вот какой ты! А я-то думал, встречу богатыря. Ха-ха-ха! Давай-ка сядем, - Вакула взял Федора под руку и по вел к скамейке. - Ну, рассказывай. Откуда ты? Есть ли семья?

Вакула и Охлопков сели на скамейку, каждый достал свой кисет, свою трубку и, затягиваясь табачным дымом, начали обстоятельный, неторопливый разговор. Вакула, оказывается, с Урала. У него сын и дочка. Жена, Ирина Наумовна, работает на военном заводе. Стахановка. Кузьма не без гордости достал письмо жены и зачитал то место, где говорилось о том, что она, его Ирина, сменную норму выполняет на 170 - 200 процентов.

- Да, брат, вот какие дела. - Вакула положил письмо жены обратно в карман гимнастерки. - Когда дома все в порядке и мне легче здесь.

- Это точно. Я тоже так.

- Да, Федор, далеко ты забрался. Ой, далеко...

- Сказал тоже. До твоего Урала близко что ли?

- Так то оно так. Но я сегодня впервые узнал, что есть такой народ - якуты. Русский, узбек, татарин, казах, якут - они все здесь! Не в этом ли сила России, а?! - Вакула опять разразился своим переливчатым смехом.

Второй день слета для Охлопкова начался сразу с двух сюрпризов. Проснувшись, увидел на одеяле газету. На первой же странице крупными буквами было написано о нем: 'Слава сержанту Охлопкову!' Как только умылся, зашел майор Попель и, достав из шубы новенький оптический прибор, протянул ему.

Когда группа снайперов 179-й пришла на полигон, все были в сборе. Федору показалось, что все о нем и говорят. Кто кивком, кто, поднимая руку, приветствуют его. Из вчерашних курсантов капитана Соловьева трое приветствовали под козырек: 'Здравствуйте, Федор Матвеевич!' Фотокорреспондент - небольшого роста, юркий человек - успел заснять его.

- Скажите, вы колхозник или рабочий? - Спросил фотокорреспондент, щелкая своей 'лейкой'.

- Колхозник.

- А в газете сказано, что у тебя твердая шахтерская рука. Как понять это?

- Года полтора я и на самом деле работал в шахте.

- Понятно. Ну, будь здоров. Еще приду. Сниму тебя на огневой позиции.

Вакула, Борисов, Карама поздоровались за руку и поздравили. Когда майор Попель объяснял порядок соревнований, еще кто-то пришел, но старшина не пропустил его.

- Федор, ты только не волнуйся, - говорит Попель и улыбается. - Смотри, угодишь в 'молочные братья'.

Здесь так называют тех курсантов, которые попадают вне черного круга мишени, то есть в 'молоко'. Все курсанты сегодня должны быть здесь. Иначе кому же обслуживать стрельбище, как не им?

Соревнование началось со стрельбы на 200 метров по головной мишени. Все три команды на огневой рубеж вышли одновременно. Федор дважды попал в 8-ку, раз в 9-ку и в своей группе занял первое место. Но в тех двух группах у Климачева, худощавого молодого бойца и у сержанта Никитина сумма очков была больше - 27. За фронтовиками стали стрелять две команды курсантов. Капитан Соловьев набрал 29, по 27 набрали сразу два курсанта, третий - 26. Таким образом результат Федора оказался шестым. В следующем упражнении, заключавшемся в том, чтоб за 1 минуту произвести 5 выстрелов с того же расстояния по тем же мишеням, он занял пятое место. Затем стали соревноваться по движущимся мишеням. Бюст фашиста, которого высовывали с разных мест из траншеи на 10 секунд, нащелкал все пять раз без промаха. В этом упражнении фронтовики Иван Карама и Федор, набрав одинаковое количество очков разделили с капитаном Соловьевым первое - третье места. Затем над траншеями показались профили бегущих фашистов. Стрелок за 1 минуту с расстояния 200 метров должен был поразить все 4 фигуры. По четыре попаданий было у Никитина, Карамы, Охлопкова и у того же капитана-инструктора Соловьева. Квачантирадзе и трое из двух дивизий попали по три раза.

Курсанты в этом упражнении сильно отстали. По итогам четырех упражнений капитан Соловьев занял первое место. Федор с Никитиным разделили второе-третье места.

Призы и подарки роздал сам генерал. Капитан Соловьев удостоился премии пять раз. В числе наград ему вручили и золотые часы. Караме и Никитину дали восьмикратный оптический прибор. Охлопкову достались жилет из овчины и две коробки молотого табака. Генерал, вручая подарки и грамоты, приговаривал: 'Молодцы, фронтовики, не подкачали!' Когда подошел черед Федора, генерал из своего кармана достал ореховую трубку:

- На, это тебе мой личный подарок! Пусть он поможет тебе исправно нести службу!

То хорошее настроение, появившееся еще на полигоне, не покидало Федора и вечером, когда вернулись на передовую. Федор с еле заметной улыбкой натопил с товарищами печку в землянке, поставил на печку бак с водой, при свете коптилки прочитал письмо от жены и родных, среди веселого гомона поужинал. Когда друзья уже ложились спать, он достал из кармана газету, оставленную ему майором Попелем и стал вырезать кинжалом тот кусок газеты, где крупным черным шрифтом было набрано: 'Слава снайперу - сержанту Федору Охлопкову!' Затем приблизил листок к керосинке и стал читать:

'У него острый глаз охотника, твердая рука шахтера и большое горячее сердце. Он горячо любит жизнь, свою Якутию, советскую Родину и потому не страшится смерти в борьбе с врагом.

Федор Матвеевич Охлопков был в самых жестоких боях. Всюду выходил победителем. Разбил врага пулей и прикладом. В огне сражений стал снайпером...

Немец, взятый им на прицел, - мертвый немец!'

Федор положил вырезку на стол и почесал затылок. Все сказанное верно и неверно. Он года полтора был шахтером, но при чем тут его 'крепкая' рука? Он любит Родину, жизнь, но зачем такие слова, как 'не боится смерти'? Ох, эти корреспонденты... Вот почему так почтительно здоровались с ним сегодня и приветствовали на каждом шагу... Может, это для других надо, как пример что ли... Тогда еще ладно. А так, зачем?..

В землянке от натопленной печи стало тепло, запахло глиной и сыростью, с потолка закапало. Не обращая внимания на все это, Федор вынул из кармана огрызок карандаша, старательно наточил тем же кинжалом, и стал выводить не очень стройные буквы на листке ученической тетради:

'Дорогие мои - старший брат Федор, жена моя Анна, сестры Уля и Саша, сыновья мои Федька и Ванька, примите от меня фронтовой привет!'

Письмо свое начал обыденно, будто пишет он в родное село из Якутска или Алдана: 'Как прежде я здоров и у меня по-прежнему дела идут хорошо'.

Вокруг - чмоканье капель, падающих с потолка землянки, и храп спящих. Это он и не слышит. Он пишет, старательно выводя букву за буквой. Время от времени останавливается и от напряжения морщит лоб. Так он сидел долго. Наконец, складки на лбу разгладились и от того лицо его как бы помолодело. Письмо родным уже готово. Хотел вложить в письмо ту вырезку из газеты, но почему-то сдержался. Посидел, держа в руках листок - единственное имеющееся у него свидетельство того, как он бился с фашистами в течение целого года - затем достал партийный билет и вложил туда.

Предатели и 'кукушка'

Радость и горе, торжество и смерть на войне ходят рядом. Воодушевляющие слухи с юга и обидное топтанье на своем фронте... В январе, перед слетом, была организована снайперская группа. Назначили командира и снайперы стали выполнять свойственные их призвания задачи. Их перестали посылать в разведку, больше не использовали в качестве пулеметчиков и автоматчиков. Пошли выходы 'на охоту', устройство засад. Сообщения 'о метких стрелках', 'умелых следопытах' и 'счете мести' часто стали появляться в газетах.

Снайперы в течение нескольких недель так и жили. Однажды, когда занесло дорогу Грязодубово-Бердяеве, получили приказ пойти вместе со своей ротой на очистку этой дороги. Работа - не бой. И бойцы были рады. Но без налета немецких штурмовиков не обошлось... Жертв было немного. Зато, как на грех, из группы снайперов был тяжело ранен сам командир - молоденький младший лейтенант. Жалко было парня. Как сам говорил, не только воевать, но и оглянуться не успел. Если жив останется, то все это ничего - еще успеется. После ранения лейтенанта то ли замены не нашлось, то ли еще что, группа так и стала распадаться. Снайперов по двое-трое снова понасовали по ротам. И они снова стали выполнять обязанности обычных бойцов. Так, 31 января Федор у деревни Дуброво ходил в разведку, в составе которой было 30 человек. Требовалось захватить 'языка'. Но задание выполнить не удалось.

В общем, настроение бойцов и хорошее, и не очень. Хорошо, что наши намяли бока немцу под Сталинградом. На своем фронте после долгих боев взяли штурмом Великие Луки. Трудящиеся только освобожденной им Калининской области подписались на заем, подумать только, на целых 130 миллионов рублей! Полку вручили Красное Знамя. Наконец-то прорвана блокада города-героя, города-мученика Ленинграда. Все эти события, происшедшие за какие-то полтора месяца, подарили бойцам уверенность в окончательную победу. Ново для них было и введение погонов. Федор сначала воспринял это настороженно. Потом понял. И на самом деле, если у тебя на погонах будет номер полка, по-иному будешь себя вести. Натвори что-нибудь, сразу видно, откуда ты. Сделай путное, дельное - хорошо для полка и твоих товарищей. И командиров легче узнать, в каком они звании. Только вот не сразу-то разберешься в погонах, галунах, звездочках. Сказывают, что погоны были введены еще перед первой Отечественной. Тогда же солдаты вместо ботинок с обмотками стали носить сапоги. Выкинули букли, длинные волосы. К чему солдату волосы до плеч? В такой новой форме, сказывают, тогда русская армия побила Наполеона, маршировала по их главной площади Марсово Поле.

Конечно, все это хорошо и занятно. Но тут-то - прямо перед ними - продвижения нет. Правда, поднимаясь в атаку несметное количество раз, и здесь они дрались за Сталинград. Федор на каждом шагу слышит - 'не зря мы здесь погибали'. Но это не то. Ему иногда становится не по себе. Как же еще надо бить врага, чтоб сдвинуться с места? Сколько на это понадобится сил и пота, крови и нервов, мук и страданий?

И тут день выдался такой - хоть стой, хоть падай. Утром Федор со своим напарником Кутеневым уложил троих из десятка фрицев, занятых очисткой снега. Но 4-й фашист чуть было не убил самого Кутенева. Не замеченный ни напарником, и что досадно, ни самим Федором, немецкий снайпер достал Кутенева с фланга. Не будешь же сам себя отдавать под трибунал. Одно хорошо, что напарник отделался ранением...

Кутенев ходил у него в напарниках всего с месяц и успел довести счет до 45. Жалко расставаться с таким... Не стонал, шел сам. Еще успокаивал его:

- Федь, ты не переживай. Скоро вернусь к тебе. Так и знай.

На пути к медсанбату встретился им командир роты, заменивший отправленного недавно в госпиталь капитана Ровнова.

- Снайпер? - Осведомился тот. - Оставь его. Сани тары заберут. Бери еще одного снайпера, да чтоб через полчаса был в Руднах на митинге! Пойдете прямо в школу. Пропуск возьмете у политрука. Ясно?!

Когда Охлопков с Ганьшиным явились в школу, оказалось, что там шел не митинг, а военно-полевой суд. Как только предъявили пропуск, их отправили на боевое охранение. Бойцы подразделения, прибывшего из тыла, и население слушали выступление прокурора. Подсудимые, оказывается, предатели: один - высокий, сухопарый старикан со злыми ястребиными глазами, двое - военные средних лет и четыре подростка. Как увидел подростков, Федор вспомнил пацана из 'ремесленного', который швырнул под их машину гранату. А эти были из лазутчиков, отправляемых -фашистами на 'охоту' за нашими офицерами. Военные - оба власовцы, бойцы РОА, то есть 'русской освободительной армии'. Один из них, как сказал прокурор, у нас еще кадровым был. Старикан-то, Ефим Глушков, самый матерый из всей этой компании. В гражданскую - белый офицер. Затем сумел замести следы и занимал разные должности. Даже в председателях сельсовета ходил. В 1у38 году по его доносу многие угодили во 'враги народа'. В эту войну он, забывший, что такое старость и смерть, стал у фашистов начальником полиции. Потом перешел к власовцам и вел разведку в тылу, то есть в наших действующих частях. Оказывается, был в 234-м полку и с документом связного партизанского отряда 'гостил' у штаба 1-го батальона. Очень странно, но Федор будто помнит его. Точно, такой же высокий старик, встретившись, спросил: 'Ты и есть Охлопков?' Тогда Федор почему-то не захотел признаться и прошел мимо. На следующий день прямым попаданием орудийного снаряда взлетел командный пункт 2-й роты. В последний раз он с рацией пришел. В штаб не пошел, а устроившись недалеко от орудий нашей артиллерии, спокойно стал корректировать точность попаданий орудий власовцев. К счастью, наши ребята-артиллеристы случайно набрели на него.

- Странные люди. Что им нужно? - Недоумевал Федор, когда зачитывали приговор. - Черт с ним, с этим недобитым белогвардейцем, всю жизнь злобствующим против народа. А вот ребята? Эти военные? Немчуры и так хватает, еще из-за этих приходится кровь проливать. Поставить бы к стенке, и их еще судят... И на обратном пути рассуждения Ганьшина о том, что умом тоже надо воевать, ведь кто-то им верит, кто-то поддерживает, потому и устроили показательный суд, он пропустил мимо ушей. По его разумению, как ни крути, народ меж собой не должен воевать.

Тот день преподнес Федору еще одно испытание. После возвращения с суда ему было приказано отправиться в распоряжение командира соседней роты. Федор догадывался, зачем его туда посылают: еще вчера ребята говорили, что там появился фашистский снайпер и за считанные дни убил восьмерых наших бойцов. Если так, то ему не миновать снайперской дуэли.

Кто он? Немец? Финн? Или тот же власовец? Справится ли он?

Раньше, когда немцы наступали, меткими стрелками считались у них егеря из горных дивизий. Однако поединки с ними как таковые не практиковались. Нынче же, при обороне, поединок как у немецких, так и у наших снайперов утвердился как метод избавления от убийственных единичных выстрелов с противоположной стороны.

На такое состязание со смертью Федор шел пятый раз.

Командир 3-й роты с нескрываемой тревогой поведал Охлопкову, что натворил фашистский снайпер за неделю, особенно огорчался тем, что не вернулись два наших метких стрелка, отправленных с заданием уничтожить этого фрица. Предположительно, он находится на нейтральной полосе перед расположением роты.

Несмотря на то, что старший лейтенант готов был исполнить любую просьбу, Охлопков не стал требовать выделения в помощь ни наблюдателя, ни напарника, тем паче отделения для поддержки. Зато Федор, пытаясь определить, откуда мог вести огонь вражеский снайпер, осмотрел рану его последней жертвы. Затем пошел в землянку, поел там и лег спать.

Когда проснулся, было около четырех утра. Он подогрел на примусе чай, часть попил, часть налил себе в флягу. Взял пару обойм. С облегченной экипировкой дошел до правого фланга. Здесь по свету снега определил куда ему идти и, не торопясь, стал ползти в сторону нейтральной зоны.

В поединке, просто говоря, в охоте двух снайперов друг на друга, говорят, что главное, это крепкие нервы и уменье бить без промаха. Остальное, дескать, дело наживное. А тут ползешь и не знаешь, что тебя ожидает в двух-трех шагах. Он ползет по гребню: снег мельче и идти легче. В конце длинного гребня снега стало больше и Федор понял, что он заходит в ту самую низину, которую облюбовал еще днем. Дав изрядный круг, из низины вышел в лес. Кругом тихо. Тихо до странности. Слышен стук собственного сердца. И ни шороха. Хоть бы ветер поднялся...

Федор осторожно, чтоб не задеть за сучок и нечаянно не наступить на сухую ветку, стал тихо передвигаться в глубь леса. Вскоре он остановился и, нагнувшись, принялся рассматривать лыжню. След твердый, вчерашний. Недалеко от той лыжни Федор набрел на укромное место и стал всматриваться вокруг. Справа от него стояло дерево, непохожее на остальных: крона более пышная, да снега на ней мало. Если тот, как убедил себя уже вчера, 'кукушка', то ему на этом дереве и сидеть. Федор еще раз прислушался, постоял немного в гнетущей своей невозмутимостью тишине, затем, решив выждать своего противника именно здесь, тихонько лег.

Наконец, на стороне немцев завели мотор, потом оттуда же донесся стук топора. И, как ни странно, эти отголоски присутствия поблизости людей Федора чем-то немного успокоили. Даже начал было дремать, но утренняя стужа дала о себе знать. Федор вынул из-под пазухи флягу и глотнул теплого густого чая. Затем, уткнув нос в воротник шубы, долго отлеживался. Где-то бухнул минометный снаряд. С той и с другой стороны то начинался, то умолкал треск перестрелки.

Вдруг в лесу раздались звуки, насторожившие Федора. Это был скрип лыж. Оч или разведка? Скрип послышался сзади. Чуть приподняв голову, Федор обернулся и увидел, что лыжник один. В одиночку в разведку вряд ли пойдет. Или остальные за ним идут? Нет, это не разведчик. Ружье с оптикой. Это он... Остановился, снял лыжи, какую-то коробочку положил у ствола той самой сосны и стал подниматься по ее стволу вверх. Хорошее себе свил гнездо. Как сел, так и исчез. Вдобавок густые ветки мешают. Федору тут стало не по себе: 'Но нет, теперь я тебя не упущу. Пусть кто угодно придет на помощь. - ассистент или рота, спасу тебе не будет'. А сверху четко доносится его голос: 'Ахтунг! Ахтунг!' Ишь, переговаривается, доложил-таки о своем прибытии. 'Ну-ну, сиди пока...' - успокаивает себя Федор. А у самого голова трещит от мыслей, идущих бесконечным потоком. Фу, ты. Обиднее не придумаешь: нашел-таки эту проклятую 'кукушку', а как бы она тебя самого не прикончила... Передвинуться бы, да шуму можно наделать.

Время проходит медленно, держа нервы в напряжении. Ох... Чем ждать так, Федор предпочел бы идти на медведя-шатуна с голыми руками. В родных местах с утра точно в это время ходил он смотреть наставленные на зайца и другую дичь самострелы и силки. Когда по пути попадалась белка, он спокойно обходил то дерево, на которое она поднялась, становился с той стороны, чтоб виден был лишь кончик мордочки, и тогда стрелял, чтоб не портить шкурки. Какая же это была легкая забава! А здесь на дереве - фашист. Он обойти себя не даст, хотя его шкурку Федор беречь не собирался. 'Как же так, что-то должно быть видно от дьявола этого!' Федор приподнял винтовку и направил оптику на гнездо, где сидел противник. Тут-то увидел голенище! Теперь уже легче: примерно понятно, где туловище, где голова.

Прошло десять минут, затем еще полчаса. Ни одну дичь Федор столько не стерег. Осенью на сохатого ходил. Но лось это же... Постой! Вдруг из 'кукушкиного' гнезда раздался выстрел. 'Дождался-таки!' - Федор вскочил и быстро подался вправо. Фриц, услышав треск сучьев, стал поворачиваться в сторону грозящей опасности, но было уже поздно: снизу тут же раздался выстрел.

Набрав полную грудь воздуха, Федор крякнул и сплюнул. Затем дошел до сосны и с удивлением увидел, что тот висел на веревке, которой обвязался для страховки. Из его вещей вниз, ничего, кроме шапки не упало. А рация у него .стояла у самой сосны. Маленькая такая. И антенна не длинная. Федор кинжалом обрезал шнур и, раскрутив антенну, привязал аппарат к поясу.

Теперь можно отправляться к своим.

Когда средь бела дня переполз нейтральную и дошел до расположения 3-й роты, старший лейтенант с радостью выслушал доклад Охлопкова.

- Это его лист? С шапки взял? И рацию доставил. Молодчина! - И поздравил его не по-уставному, взяв в объятия. - 'Кукушка', значит? Значит, все с ним? Ишь, как здорово!

Командир повел Федора в свой КП и спросил:

- Выпить дать?

- Нет, товарищ командир. Если найдется, дали бы мне мяса? Суп крепкий хочется похлебать. Мы, якуты, суп с мясом любим.

Старший лейтенант сначала удивился необычной просьбе, но тут же приказал своему сержанту сварить на кухне суп и принести Охлопкову. Наевшись как следует, Федор лег спать.

На следующий день в штаб 1-го стрелкового батальона поступило донесение о том, что Охлопков уничтожил одного снайпера противника. Сам Федор был очень доволен прошедшей дуэлью: был риск, был расчет и в поединке с настоящим матерым снайпером он одержал верх.

Отзвук славы

Старик сегодня проснулся раньше обычного. Вопреки обыкновению, полежал на кровати с открытыми глазами.

Сон-то странный какой... Когда его мать рожала Федора - младшего, он, находясь в другом доме, услышал во сне четкий человеческий голос: 'Родился мальчик с саблей на правом предплечье'. Сегодня, под утро увидел во сне брата, изгоняющего саблей черную рать, которая пыталась колдовской пеленой затмить солнце. Что с ним? Неужто дурная весть придет? Ох-ох, как долго и тяжело идет война!..

Павел Баланов, молодой парень, уходя в армию, не уставал повторять: месяца через два вернемся с победой, к нашему приезду самовар не забудьте поставить.

Куда там. Полтора года с лишком идет эта война. Все же счастливый этот Павел: раненого и умирающего так далеко везли, прямо до родного дома. Он, Павел, единственный из ста с лишним человек, отправленных на войну из их села, получил медаль.

Федор Старший, наконец, встал и, накинув на плечи старую, видавшую виды доху из оленьей шкуры вышел во двор. Ну и мороз... В голодный год будто понарошку лютует. Старик обернулся в сторону поселка, стоящего на северном холме аласа. До рассвета еще далеко, но ему кажется, что новенький дощатый памятник белеет на склоне холма... Это памятник Павлу. Как взбудоражили, когда хоронили, вопли матери, жены... Бабы, старухи, до того получившие похоронки на своих, рыдали хором. Жутко было. Будто каждая хоронила своего. А лик покойного, вынесенного на мороз, покрылся инеем, и оттого казался туманно-белесым. Реденькие, жиденькие пушинки, оставшиеся от былой кучерявой шевелюры, и бабьи стенания выдавили слезы и у стариков. 'Павлуша, родное мое дитя, неужто это ты? Съели, обезобразили как!' - стенала мать Павла Евдокия. Старик, не выдержав воплей, стенаний, как только опустили гроб в могилу, откололся от толпы и быстро зашагал домой. Вон как обернулось: Павел-то торопился вернуться к детям, матери, жене, а они - престарелая мать, братишка Павлик, сестренка Дуняша, больные туберкулезом, маленькая дочь - остались без кормильца.

Когда дошел до середины аласа, в декабрьском морозном воздухе раздался залп из охотничьих ружей. Не ожидавший ничего подобного он вздрогнул: почудилось, что раскат оружейного залпа чествования покойного солдата донесся прямо-таки от фронта до его села, затерянного в таежной глуши... И сам поразился тому, какой уязвимой стала его душа. А дома дожидалось письмо от брата.

К брату Федор Старший относился скорее как к сыну и оберегал его от всего по своему разумению. Так, до войны, когда интересовались братом, чтобы взять в активисты, без обиняков говорил, что он легковерный, никчемный для серьезного дела человек. Ведь несправедливостей по отношению к людям при новой власти не то, что убавилось, скорее, еще больше прибавилось. Чуть чего, окрестят 'врагом народа'. Это потом не может не обернуться неприятностями. Почти каждый год объявлялось очередное 'доброе дело' для утверждения нового облика жизни, но оно или не доводилось до конца, или забывалось так же быстро, как начиналось. Если бы он пошел в активисты, то в наслеге стало бы одним болтуном больше и все.

Старик взялся было за ручку двери, но вернулся к амбару. Из деревянного ящика наощупь нашел и вынул миску с овсяной мукой. 'Сегодня кашу надо варить, а то совсем сил не останется', - подумал он и пошел в дом. Затопив печь и поставив кастрюлю с водой на плиту, разбудил невестку - жену Федора Младшего:

- Анна, вставай, корову доить пора.

Сам пошел в переднюю часть избы, достал с жердей поставленные на сушку полозья и долотом стал долбить отверстия для копылей.

'Странный сон. Что стряслось с ним? Говорят, человек нутром угадывать может...' - Старик ударил мимо долота, но успел вскинуть молоток вверх. Скоро выдолбил три отверстия на двух полозьях, вставил готовые копыли с вязками из тальника. Вбил вязки в полозья. Готовые сани вынес из избы и поставил у амбара под навесом. 'Похоронки ведь нет... А мука-то какая!' - подумал он, садясь за стол.

- От каши оставила старшему?

Старик так солидно называет первенца, оставшегося от брата. 'Старшего' тоже зовут Федором. У 'Старшего' есть братишка, нареченный по имени дяди Иваном.

В этом доме все радости исходят от этих двух маленьких существ. Мать Анна, сестра Саша, развозившая почту на лошади, все свободное время отдавали им. На Феденьку, если даже будет мешать, старик не прикрикнет, разве иногда скажет 'отведите отсюда мальчонку'. Ведь если отец не вернется, и если он, старик, умрет, то он останется за старшего.

Федор Старший сегодня, как обычно, идет в колхоз возить сено. Уже облачившись в одежу, он нагнулся над детскими кроватками, где спали малыши: старший, раскинув руки, дышал тем размеренным ритмом, каким отличаются все здоровяки, а младший чмокал соской. Старик при виде спящих милых малышей растрогался, крякнул, затем привычным жестом зажал о бок рукавицы и, довольный, быстро зашагал к выходу.

* * *

Дом, где размещается правление колхоза имени Крупской. У входа справа худой молодой человек щелкает на счетах. Перед ним сидит горбатый старик с воспаленными от трахомы глазами. Старую заячью шапку, потрепанные рукавицы из ровдуги держит на коленях.

- Василий, как нынче с хлебом-то?

- Да никак.

- О, смерть моя! А от того зерна, что чистят, дадут отходов хоть по фунту?

- Нет.

Спрашивающий еще ниже опустился на стул, лицо помрачнело.

- Василий, на трудодень по 50 копеек?

- Ага, по 50.

- О, смерть моя! Хоть трудись, хоть не трудись, все одно - ничего не будет.

- Так нельзя говорить. Засуха пройдет, и война то же.

- Это я, Василий, так говорю, отчаявшись... Ере не хлебаю, считай, третий день. Тар весь вышел... - Горба тый погладил жидкие усы и чмокнул губами. Затем, проглотив слюну, снова стал допытываться:

- Постой-ка, Василий, сколько ты нащелкал мне де нег-то? Посмотри, а?

Счетовод встал и, опершись на костыль, поковылял к шкафу с делами. Открыв шкаф, нашел нужную папку и повернулся к собеседнику:

- Тебе насчитано 162 рубля 50 копеек.

- О, смерть моя! Ведь это половина военного налога. Где взять мне вторую половину?! А?

Горбатый, хотя и знает, что ему ответит собеседник, все спрашивает: 'Мясо будет?', 'А масло?', 'Все забирают на нужды войны?', 'А эта война скоро ли кончится?' И на каждый ответ терпеливого счетовода восклицает: 'О, смерть моя!' Наконец, поняв, что толку нет от расспросов, отвернулся от счетовода и уставился на сидящих за председательским столом. Молча достал берестяную табакерку - холтун с измельченным в порошок табаком и, не отрывая глаз от 'больших' людей, щепотку поднес к носу. И, как бы оправдываясь, почему он тут сидит, пробормотал: 'Харитина моя, бедная, никак не уймется: спроси да спроси'. Горбатый встал и медленным неуверенным шагом, будто на него взвалили непосильную тяжесть, пошел к двери. А сам все шепчет: 'Что будет... Так скоро подохнем. О, смерть моя!'

Невольный свидетель разговора горбатого со счетоводом - корреспондент районной газеты в тюбетейке справился у председателя о личности только что ушедшего человека. Тот с пониманием ответил, что его зовут Григорием Кеппюном, сам скотник и водовоз, без него доярки ни туды, ни сюды.

- Что за слова у твоего передовика? - не унимался корреспондент, пристально всматриваясь в пожилое ли цо с бельмом на правом глазу.

- Матушка не наделила разумом. Какой с него спрос?

- То-то оно и видно, - наконец, угомонился корреспондент и попросил дать ему сводку об очистке семян для весеннего сева.

В канцелярию зашли еще несколько человек. Замерзшие от долгого пребывания на морозе, протягивая руки к печи они допытывались о том, когда откроется собрание. На то председатель, крупным почерком старательно дописывая какой-то документ, ответил, что откроется после чая, как только придут с работы скотники и доярки. Вскоре с мест встали председатель, корреспондент, счетовод, и все вместе ушли пить чай. Люди повели разговор о том, о сем. Они расспрашивали друг у друга, получают ли письма с фронта, говорили с сочувствием о тех, кому пришла похоронка. Невзгоды засухи, малые доходы, которые раздадут им к концу года - тоже не были забыты. Курили, беря друг у друга по щепотке махорки. Кто-то из них, к радости многих собравшихся, сказал, что сегодня забьют забракованную лошадку.-

Федор Старший сидел среди этих людей. Он из табакерки, сделанной из кореньев березы, нюхал крепкий табачный порошок. Трудно сказать, слышит ли он разговор, идущий вокруг него. Только время от времени шевелятся черная полоска усов и густые брови.

К сидящим прибавились еще и те, которые очищают семена для сева. Чуть попозже зашли скотники и доярки. И как только пришли председатель, корреспондент и счетовод, начали собрание.

- Так, товарищи! - начал председатель. - Сегодня у нас большая радость. Наша славная Красная Армия под Сталинградом разбила миллионную немецкую армию. Часть уничтожила, часть взяла в плен. С такой же прият ной новостью для нас, членов артели колхоза имени Крупской, является письмо от командования части, где служит наш земляк Охлопков Федор Матвеевич II-й. От самого Федора также пришло письмо.

Люди оживились, раздались возгласы: 'И вправду крупная победа', 'Что-то не помнится, чтобы командиры нам писали'...

Рассказ корреспондента о великом сражении выслушали с большим вниманием, переспрашивая, если что непонятно. Оживление все нарастало. Дело понятное: они, эти истощенные постоянным недоеданием, изможденные тяжелой работой люди, всем нутром понимали, что от всех бед и невзгод избавит только конец войны и засухи. Их лица так и выражали одну истину: в победе их избавление. Григорий Кеппюн так и спросил: 'Погоди, что это, войне конец?' Его прервал Егоров Василий, щуплый старик лет семидесяти с гладкопричесанными редкими седыми волосами. Он слегка кашлянул, взяв в одну руку шапку и рукавицы, а другой поглаживая бородку, серьезно спросил:

- Товарищ корреспондент, вы оказались человеком, привезшим нам хорошую новость. Спасибо вам за это. Кажись, мы на краю гибели были. Так ведь? Вы сказа ли, товарищ корреспондент, что у немца погибло и вдобавок ранено 700, еще в плен взято 300 тысяч. Сколько же теперь осталось у него войск?

Корреспондент прямого ответа не дал. От его долгих объяснений сидящие на митинге поняли, что нашим еще воевать и воевать. Слышали вздохи, негромкие голоса.

- Потише, товарищи, - председатель карандашом постучал по стакану. - По второму вопросу слово имеет Василий Николаевич.

Счетовод встал, опираясь на костыль.

- Колхозникам нашей артели пришло письмо с Калининского фронта. Сейчас я его прочту.

- Это где Сталинград?

- Нет, Калининский - это другой фронт. Так, по слушайте.

Василий негромким голосом стал читать письмо, которое он вчера переводил весь вечер.

Люди снова оживились. 'Здорово как', 'Много же он ухлопал', 'Самым неказистым из всех ушедших был, а смотри-ка'' 'И наши стали фашистам дулю показывать'. - слышалось отовсюду.

- Успокойтесь. - Василий вытащил из кармана второе письмо.

- Это он, сам Федор Младший, нам пишет.

'Здравствуйте, люди из моего села! Как живете, как у вас идет работа? Я на поле боя нахожусь больше года. За это время бой не прекращался ни на один день. Теперь мой труд - ежедневный бой. Ранен четырежды, раз получил контузию, несмотря на все это только раз был недолго в госпитале и здоровье хорошее. 5 декабря меня вызвали в штаб армии и вручили орден Красной Звезды. Это за то, что я снайпер. На фронте вступил в партию. Тогда я дал Родине свою вторую клятву бить фашистов, пока их не вышибем до единого. Как вы там нынче? Хорошо ли идет зимовка? Пишут ли другие фронтовики? Что о них слышно? Все это пишите с подробностями.

Враг не тот, что был раньше, заметно ослаб. А наша сила с каждым днем умножается. Крепитесь да трудитесь еще лучше, помогите Красной Армии всем, чем можете.

Желающий вам счастья и всех благ ваш Федор'.

Оживление снова возросло.

- У меня вопрос, - раздался басистый голос и встал старик Егоров. - Василий, когда он написал?

- 14 декабря отправил письмо.

- О, долго же оно шло. Тогда сейчас, может, он уже вторую награду получил? Добрый молодец, оказывается, он. Он наш Нюргун, наш избавитель от бед. Пусть ему сопутствует удача! - С этими словами старик сел с таким видом, будто высказал общее мнение.

Так, вдоволь поговорив, колхозники в конце концов решили отправить ответное письмо командиру Н-ской части гвардии майору Ковалеву и своему Федору Младшему. К вечеру они забили ту самую лошадь, о чем говорили перед митингом. Разделив меж собой по два килограмма, стали расходиться. Федору Старшему дали две доли. Он с приятной новостью и мясом, завернутым в куль, поспешил домой.

* * *

На землю этого аласа Эбэ Федор Старший ступил впервые сорок лет назад. С тех пор знает все его хорошие и худые дни. Алас был мелеющим озером. Тогда-то с выходом у берегов озера урожайных лугов, более зажиточные накинулись на эти новые угодия. Охлопковы - сын и отец - перекочевав с Таттинского улуса, жили года два в местечке Таппалах по речке Дадар у родственника и работали по найму у богача Огонер Ого.

Потом в год строительства на северном холме этого аласа церкви переселились на восточный склон аласа, где срубили себе небольшую избушку. Около дома раскорчевали лес и заимели пашню на три пуда, то есть около 0,4 десятины. Отец Маппый (Матвей Петрович) здесь повторно женился. Его женой стала вдовая дочь Номуйи Петра из соседнего наслега Мегино-Алданцев. Однако Охлопковым от плодородных угодий, вышедших вокруг обмелевшего озера, так ничего и не досталось. И они в поисках сенокосных угодий перекочевали на берег 'бурного своенравного Алдана. Там они снова поставили себе избу на самом берегу. Тут-то и родился первенец от второго брака Федор Младший. В год его рождения река Алдан во время весеннего половодья размыла свой берег и вместе с ним унесла их избу. Вторую избу они поставили уже за версту от берега. Матвей Охлопков, в пору женитьбы имевший две коровы, нажил до десятка голов скота, заимел несколько крохотных пашен, где сеял ячмень и разновидность ржи - ярицу. Все же он с женой так и не смог избавиться от неисчислимых нужд деревенской жизни. Из-за нехватки продуктов питания и одежды Федор Старший семь лет подряд вынужден был уходить зимой в Якутск на заработки. Из города выходил весной перед самой распутицей. Навьючив на себя 6 - 7 пудов, шел пешком 350 верст. После кончины матери Федора Младшего Евдокии он перестал ездить на заработки. Всяко было. Но вряд ли сыщется день, когда бы он не работал или не был по надобности на аласе Эбэ. Самые крупные постройки в селе Крест-Халь-джай - здания больницы и школы - были сооружены при его участии. Когда отгремела гражданская война, был недолго ревкомом наслега. После объединения в артель этот алас шириной в полтора, длиной в три километра достался колхозу. На нем трудно найти место, где бы он не косил сено и пашни, где бы он не завязывал снопы. И за все эти годы он многое видел, узнал и радость, и горе. Но вряд ли когда-либо так сильно ощущал столь противоречивые чувства, как сегодня.

Шапка, теплая шаль, которой обмотал шею и лицо, старая оленья доха покрылись инеем. На это старик, не обращает внимания. Не чует и мороза, не слышит, как скрипят об твердый наст санной дороги его торбоза из коровьей шкуры. Весь занят думами, воспоминаниями.

Какие времена прожиты... Помнит, как распространился устрашающий слух о том, что среди якутского населения пойдет набор в армию еще в пору русско-японской войны. Паника возникла и в начале первой империалистической, были такие, которые уходили в лес, отрубали себе кисть. В том и другом случае набор якутов не состоялся. Но находились одиночки, ушедшие на фронт по своей воле. В одно время до здешних мест дошел слух об участии в русско-японской войне уроженца Восточно-Кангаласского улуса, выпускника Казанской духовной академии некоего Оконешникова{11}.

Этот человек, по слухам, служил священником на крейсере 'Рюрик', который одновременно с легендарным 'Варягом' сражался против японских судов. Его не сравнишь с неграмотными мужиками. Не чета им. В первую империалистическую войну с немцами от всего Баягантайского улуса ушел на фронт брат известного силача из Баяги Мамыйык Тимофея Иван Андросов. Федор Старший обоих братьев знал, не раз видел их в Якутске, когда те работали грузчиками. Иван, разбитной и острый на язык парень, когда по распоряжению самого царя стало известно, что якутов в армию брать не будут, сел с попавшими в набор русскими друзьями на пароход и по своей охоте отправился на фронт. Этот молодец, награжденный двумя Георгиевскими крестами, вернулся с войны уже сторонником революции. Войну, ее дыхание и притеснения якуты по-настоящему испытали лишь в годы гражданской, но и там немного было тех, кто прославился. Гаврил Егоров - уроженец Танды - в бою за Амгинскую слободу вынес из огня пулемет и за это получил орден. Впоследствии он, будучи культармейцем, добился строительства десятка школ для детворы. Вот с какой светлой задумкой был этот безграмотный мужик.

А теперь награда досталась его брату... Удивительно, но так оно и есть. В 1941-м, когда в августе на одном из островков Алдана прямо на покосе вручили повестку, Федор Младший взял ее со словами: 'Ну, что ж, воевать так воевать'. Старик тогда эти слова принял за бахвальство и зыкнул на него: 'Чего ты мелешь? Война - . это тебе не траву косить. Если забирают таких, как ты, значит, долго быть войне. Ты лучше пойди, вскипяти чай'. Кто-кто, а он-то знает своего брата: ни силы, ни образования. Правда, хорошо трудился, исправно охотился. Но не лучше других. Видимо, это и хорошо. Если даже такой обыкновенный мужик может так воевать, то по всей России сыщутся миллионы, еще получше да покрепче.

Брат оказался крепок духом. Откуда это у него? От новой власти? От комсомола, куда бегал не очень долго? Может, этот социализм, о котором столько кричат, там увидел? А тут дела шли так, что люди каждый раз попадали в какую-то дьявольскую игру. Красные били белых, чтоб не было богатых. Потом объявили НЭП и сказали: живите, как умеете, можете торговать, работать по найму, затем разбогатевших на этом раскулачили и отправили на Беломор-канал. Провели земельный передел, но через года два-три, когда все пошли в колхозы, собственность на землю была сведена на нет. Каких только слов не придумывали: 'чуждый элемент', 'подкулачник', 'саботажник', 'троцкист', 'враг народа'... И чаще всего им оказывался свой мужик, с которым живешь и трудишься рядом. В 1938 году 'врагами народа' объявили и своих активистов. Так, Иннокентия Никитина посадили за то, что из свиней, привезенных в колхоз для разведения, пало несколько голов. Правда, до суда дело не дошло, но после выхода из тюрьмы Иннокентий угас, как свеча, и, так и не оправившись от побоев, скончался. А он в числе первых пошел в колхоз, верил, как никто, в силу коллективного труда, был ударником.

Перед войной зачитали постановление ЦК и с личных подворий по новому загнали скот в колхоз, оставив на хозяйство по одной корове. И в первый же год засухи людей врасплох застал голод. Многие распухли. Но они о постигшей их беде даже заикнуться не смели. Говорили, как положено, и виновато улыбались. Постоянная нужда так и заставляет людей быть доверчивыми и смирными. Они часто падали, но тут же вставали, ошибались сами или им помогали ошибаться, теряли прежнюю веру и тут же подхватывали ту, которую им подсовывали. И получалось так, чем больше натерпятся люди бед, тем сильнее они жаждут от них избавиться. Так неужели его брат поднимается в атаку, подгоняемый вот таким же настроением? Наверно, так и есть. Он и трудился, как одержимый, хотел доказать силу коллективного труда, как единственного пути в всеобщее благополучие. Он так увлекался работой в колхозе, что не находил времени сколотить домик для своей семьи. Тогда подобное поведение брата казалось, мягко говоря, чудачеством; он носился с несбыточными думами, одержим был колхозом, новой жизнью. Неужели на войне так необходима человеку одержимость?

Занятый своими сомнениями и догадками, старик не заметил, как вошел в свой двор. Привычным движением схватил палку, стоящую у двери, и стал сбивать снег со своих торбасов.

А скоро ему перешлют второе письмо командира части о его брате, присланное на этот раз в адрес райкома партии. Содержание письма будет такое:

'Товарищ секретарь райкома! В моей части служит младший сержант Охлопков Федор Матвеевич, уроженец деревни Крест-Хальджай Таттинского района Якутской АССР. Находясь в действующей армии, он участвовал во многих боях с немецкими оккупантами и стал грозным мстителем немецким оккупантам. Научившись снайперскому делу, тов. Охлопков к настоящему моменту истребил 153 гитлеровца. За это он награжден правительством дважды орденом Красной Звезды и заслужил славу как лучший воин в нашей части. Просим широко осветить в районной газете дела славного патриота нашей Родины и героя, вышедшего из среды якутского народа.

С приветом и пожеланием вам успехов в работе зам. командира по политчасти старший лейтенант М. Главатских.

14 марта 1943 г.'{12}

Старик, сидя спиной к печке, про себя скажет: 'Как бы не захвалили. Испытывать судьбу ему ни к чему'.

Третье дыхание

Сердце солдата всегда чует, какая опасность впереди. После двухдневного отдыха шли на передовую. Всюду торчат стволы наших орудий. На передовую пришло и пополнение. Но успокоения не было. Такая уж ночь была: никто глаз не сомкнул, все писали письма, слюнявя карандаши.

- Бойцы, готовы? - Послышался голос сзади. Обернулся - командир батальона капитан Власов подходит. - А, Охлопков! Знаешь, вам надо следовать по флангам между 1-м и 2-м взводами? Ну и хорошо.

Командир говорит 'хорошо', а у Федора так и засело в голове: 'Не в последнюю ли атаку иду?' Но не вечно же жить. Если умирать, то надо по-честному. На войне и не такие погибают. Разве сынки останутся сиротами...

У Федора заныло сердце. Не зная, что делать, погладил лежащий на бруствере автомат и невидящими глазами посмотрел в сторону противника. Там он, этот немец... Почему вчера не послал письмо родным? Может, надо было... Зато другу отправил. У того сынишка заболел. По словам свекрови, вряд ли выживет. Сам Гавриил спокойный, покладистый мужик. Неужели человек на этот свет родится лишь для того, чтобы бесконечно биться с неприятностями жизни? Сообщая о болезни сына, написал: 'Раз ты воюешь и еще смог отличиться, я, думаю, тоже справлюсь. После третьего заявления, наконец, еду на фронт'. Будь другое время, Федор воспринял бы это по- другому, может, даже рассердился бы. Фронт - это не место, где выставляют напоказ свою удаль. Как бы то ни было, Федор не хотел бы, чтобы его друг вот так лежал здесь и ждал, как он, начала атаки.

Снова у Федора засосало под сердцем. В одном повезло: его, как некоторых, нужда не гоняет в лес. Закурил 'козью ножку', вдыхая, глубоко затянулся табачным дымом. Затем поправил гранаты, привязанные к поясу, пощупал, хорошо ли лежат диски в противогазовой сумке. Без них ему хана будет. Нет, он, столь вооруженный человек, просто так им не дастся. Фу, ты...

Наконец-то загрохотала канонада нашей артиллерии. С ней унялись все навязчивые мысли, которые со вчерашнего дня мучили Федора. Теперь его стала слегка трясти внутренняя дрожь, похожая на ту дрожь азарта, которую охотник испытывает перед схваткой с хищным зверем. Странно, но с этой дрожью у Федора в голове стало яснее.

После двадцати минут от начала артподготовки артиллерия противника открыла ответный огонь. Это они пытаются мешать нашей атаке. Как только два раза взметнулась ракета, наша рота за ротой, батальон за батальоном встали в атаку. Наступление 259-го полка началось вступлением в бой десятка танков. Когда впереди идут танки, легче становится на сердце. Но их явно маловато.

Как коммунист, Федор первым выскочил из траншеи и с криком 'Ура!' устремился вперед. Справа идет его напарник комсомолец Николай Катионов, слева от него - отделение из нового пополнения. У Николая от волнения лицо бледное как полотно. Но дистанцию держит.

Противник тоже дружно встал. Встречный пулеметный и автоматный огонь с каждым шагом становится гуще и плотней. Заметив, как слева направо косит пулеметный огонь и бьет по тальникам, Федор дал напарнику команду лечь.

Потом для верности обернулся и увидел Николая уже лежачим. 'Молодец парень, - подумал про себя, - понял, значит. Не растерялся'. А на земле слякоть: снег почти растаял, только кое-где лежал небольшими лохмотьями.

Как только прошлась пулеметная очередь, Федор снова вскочил и, не замечая как разлетаются от его шинели комья грязи, пустился рысцой. Пробежав метров десять, лег в воронку снаряда. Николай тоже удачно лег: за кустами лишь шапка еле заметно маячит. Теперь Федор пальцем указал сначала на себя, затем на Николая. Это условленная команда идти перебежками. Напарник кивком дал знать, что понял. Будто фашист догадался, что они хотят делать: несколько снарядов тут же взорвались прямо перед ними, образуя черную стену. Но это было им на руку. Федор, не мешкая, встал и побежал изо всех сил в ту черную стену. Снаряды рвались уже подальше, сбоку. Сквозь дым пытался увидеть бойцов из пополнения. Как все необстрелянные, могли шарахнуться от первых же взрывов и как раз угодить туда, куда переносился огонь. Немец обычно бьет слева направо - по квадратам или зигзагом.

Задыхаясь от едкого удушающего запаха, Федор в воронке задержался. Он ждал здесь отделение и, прикрывая его, открыл огонь. Как бы вторя его автомату, слева послышался треск нескольких автоматов. 'Хорошо,- идут, значит', - промелькнуло в голове Федора и он побежал в следующую воронку, подальше.

* * *
х, грянул третий вал огня артиллерии противника. 'Дальше только ползком', - приказал себе Федор и пополз по жиже до следующей воронки. Добравшись до нее, улегся на дно, достал из сумки диск и вставил его в выем автомата. Выполз на край воронки, через платок набрал талой воды в рот и, ополоснув рот, выплюнул ее. Показалось, вонь, поступающая через нос и рот, немного спала. Мимо прополз Николай. Федор дал ему знак лечь в воронку. Отсюда до первой траншеи противника осталось метров сто. Там так сильно рвутся снаряды, что огонь и дым стоят столбом. Это работает наша артиллерия. Федор, дожидаясь нового вала огня противника, дал несколько очередей по пулемету, который усердно 'изрыгал' тусклое пламя.

Фашиста, видно, забеспокоило близкое соседство - свист пуль зачастил пуще прежнего. Чтобы утолить жажду, Федор снова выполз из воронки и достал губами комки снега.

От снега стало легче дышать. И тут Федор заметил, что Катионов, неверно поняв его сигнал, ползет уже впереди него. Что делать? Фашист перенесет следующий вал - конец ему... Крикнул - не слышит. Федор в сердцах пустил над его головой короткую очередь. Парень и впрямь обернулся. Федор махнул рукой, приказывая вбрнуться назад. Но вышло наоборот: к его удивлению, вражеская артиллерия перенесла свой огонь на пятьдесят метров ближе к своей позиции, а наша начала бить по его второй траншее. Справа сквозь дым замелькали бойцы роты 259-го полка. Слева никого не видно. Значит, 269-й полк подходит к передовой врага. Надо вставать! Федор, вставая, открыл огонь и протяжным криком 'Ура-а-а!' бросился вперед. Но не тут-то было: шквальный огонь заставил лечь. А напарник, к его радости, без напоминаний, сам прошел мимо него. Как только тот лег, Федор снова встал. И на этот раз, наступив на нечто, похожее на доску, рухнул лицом вниз. Неужели наступил на мину?! Тут же сзади грохнул взрыв, мгновенно все заволокло черной пеленой и в следующий миг больно посыпались на спину комья, камни. Когда прошла волна взрыва, открыл глаза и прямо под самым носом увидел слегка зарытую мину. По наитию руки сами потянулись разгребать землю с мины. Как только мина очистилась от земли, чеку передвинул до белой линии на головке взрывателя. Это была танковая мина Т-35. Тогда почему она зарыта? Федор так и не понял. Он взял мину и поставил ее боком. Вокруг лежали такие же мины, но уже, как положено, на поверхности.

Тут вдруг вспомнил о Николае: не подорвался ли? Но тот не сдвинулся даже. 'Молодец, самообладания не теряет', - подумал Федор и пальцем подозвал его к себе.

- Знаешь танковую мину? Парень покачал головой.

- Вешки ставь, - снова крикнул Федор. - Будешь идти след в след за мной.

Как только минули минное поле, стали действовать по уговору. Федор на этот раз перебежку сделал дальше и бежал, как можно быстрее, пока не дошел до одной из воронок, изрытых взрывами минуту назад. Заметив, как подошел Николай, поискал глазами соседей: справа - в дыму боя отстреливались лишь трое-четверо. Дальше ничего не видать.

- Федор! - Николай толкнул в бок. - Смотри, второй эшелон идет.

Передние уже прошли минное поле. Впереди бежит лейтенант с пистолетом в руках. Лицо от напряжения красное. Часто оборачивается, размахивает пистолетом. Но противник тут как тут: быстро перевел артиллерийский огонь на полосу с минным полем. Николай с досады закрыл лицо руками. Земля содрогнулась пуще прежнего. 'Что это? Неужели атака захлебнется?!' - Федора охватила неуемная ярость.

- Ы-ыык! - Федор, прикусив губы, дал длинную очередь в сторону траншеи противника и с криком 'Огня! Огня!' пополз с проворностью ящерицы. Это пришло второе дыхание: колени и руки не трясутся, пот не льется. Он снова залег и его автомат бьет теперь, не переставая ни на минуту. С удовлетворением заметив, как прополз Катионов, пополз с новой силой. Так, упорно продвигаясь по талой воде и жиже, дошли до проволочного заграждения. К счастью, это тройное заграждение было прорвано взрывами в нескольких местах. Выбирай лишь, где ниже: здесь нельзя высовываться, иначе сделают из тебя решето. Федор повернул по стоку влево. Первое заграждение он приподнял и прошел под ним, подперев его камнями. Остатки другого заграждения преодолел по стоку, перекинув на них свою шинель. От заграждения отполз чуть подальше и осторожно осмотрелся: сквозь дым ничего не видно, но отсюда должно остаться метров тридцать. Так и не приподнимая голову, дал короткую очередь и потянул за рукав напарника:

- Подождем здесь.

Николай согласно кивнул и через платок глотнул воды. А Федор, прикоснувшись лбом к сырой земле, пытается поостыть. Но враг не дал отлеживаться. Взметая черно-красное пламя, все ближе подходил к ним огневой вал. Вокруг них густо взорвались минные снаряды, обливая их грязью и шипящими осколками. С отходом огневого вала Федор, стараясь избавиться от оглушения, помотал головой и усиленно глотнул слюну. Облегчения это не .принесло и он жалостно посмотрел на Николая. Тот, видимо, не понял его состояния, пошевелил губами и изобразил нечто похожее на улыбку. Федор, еще раз мотнув головой, почему-то подмигнул другу и не совсем кстати вытащил из кармана сперва одну, затем вторую тряпку, потом пузырек с бензином, разложил все это перед собой и стал приводить в порядок затвор и патронник - одной вытирал, другой, обмачивая в бензине, чистил.

Все это он делал лежа. Лежа вставил уже чистый затвор. Удовлетворенный завершением важного дела, посмотрел на напарника: тот тоже чистил автомат, но подолом шинели и носовым платком. Тут и подоспели ползком лейтенант и его люди, примерно человек 20.

- С какого взвода?

- 2-й 5-й роты.

- Все верно. Где ваши остальные?

Катионов указал налево. Лейтенант, видимо, подумал, что мало и покачал головой.

- Теперь будете слушать мою команду! - Крикнул лейтенант в ухо Катионову, затем отполз к своим и, о чем-то распорядившись, направился на левый фланг. Увидев убитых и контуженных, он нервно поморщился и пустил две красные ракеты сразу. Затем бешенно соскочил с места и завертелся с пистолетом в руках, как бы танцуя на своих длинных ногах. Федор понял, что надо встать на последний рывок.

Кто-то падает, кто-то отстал. А у Федора одно желание - бежать быстрей и быстрей. Он устремился изо всех сил вперед. Сейчас ворвется в траншею и начнет бить, колоть, сметать все и вся. И ворвался, как бы на невидимых крыльях. Стреляя на ходу, проскочил между двумя языками пламени, бьющими струей. Струи заслонили все встречное пространство, но вдруг исчезли. Ясность мысли пришла к нему снова, когда почувствовал, что почему-то висит в воздухе. Что за ерунда? На самом деле висит: ноги не достают земли. Тут под собой увидел два широко раскрытых немигающих глаза. 'Фашист!' - вырвалось у него и мгновенно нажал на спусковой крючок. Уже падая, увидел, как вместо глаз появились круглые пятна с светло-красными пузырьками. Со дна окопа смог встать не сразу. Оказывается, фашист поддел его штыком за пояс- Освободившись, потянул было к себе винтовку, как кто-то наткнулся спиной на него. Отскочив, с силой ударил штыком в зеленоватую спину. Когда рухнула широкая спина, перед ним стоял Катионов - бледный, с круглыми глазами. Федор, отбросив винтовку, схватил свой автомат и с грозным криком 'Давай!' нырнул в боковую траншею.

216-й полк, видимо, так и не смог занять первую траншею. Теперь фашисты наседают именно оттуда. Стали мелькать темно-голубые мундиры, засученные до локтей рукава, каски с рогами. Это наступали эсэсовцы. Сколько их ни били, казалось, они не редели. Швыряя гранаты и стреляя, подходили все ближе и ближе. Федор быстро поменял диск и с досадой посмотрел по сторонам - наших отстреливалось человек десять. А эсэсовцы прут и прут... Их фигуры становились все крупнее. В глазах уже маячили их раскрасневшие лица. А приказано без команды не стрелять. Все из-за патронов. У Федора на бруствере лишь один диск. Надо бы открыть огонь. Через минуту будет поздно.

А лейтенант принес ящик с гранатами и положил его у Катионова. Сам что-то кричит. С ним появились еще двое солдат с ПТР. Федор удивился было, но тут же увидел, как справа на них идут три танка. Первый идет прямо по брустверу с явным намерением раздавить их живьем.

В этот момент лейтенант наконец-то дал сигнал открыть огонь. Все напряжение передалось автомату. Автомат нервно дергался, отрывисто бил короткими очередями. Потом, стараясь не терять набранного темпа, Федор перешел на одиночный огонь.

Как поредели наступающие, Федор направил автомат на тех, которые шли вслед за танками. В двадцати шагах уже горел первый танк, в смертной агонии кружась на месте, весь содрогаясь- и не переставая изрыгать из орудия снаряды. Кто следовал за ним, попятился назад или шарахнулся в сторону. Второй взорвался от гранаты и начал гореть и снаружи, и изнутри.

Он мог еще взорваться, и часть эсэсовцев тотчас залегла.

Все происходящее Федор еще мог видеть и понимать. Он, ободренный, кинул одну за другой две гранаты. Катионов сделал то же самое.

Откуда только они берутся?! Две каски появились в пятнадцати шагах. Немцы чуть было не забросали их горючими бутылками. Бутылки вспыхивали то тут,1 то там. Один из пэтээровцев, охваченный огнем, метался, не зная куда деться, и пытался сбить огонь об стенку траншеи. Он, сгорая на ходу, все приближался к Федору. Посторониться некуда, да и нельзя, а помочь нечем. Федор быстро сунул руки в грязь, и когда этот несчастный с ревом и криком наткнулся на него, этими руками стал сбивать огонь.

Не ведая, что их ждет, горстка наших бойцов отбила очередной натиск эсэсовцев. Помощь подоспела, когда обороняющиеся остались впятером. Не соображая, хорошо или плохо это, Федор кинулся на бидон с водой и так напился, что долго сидел на дне траншеи. Откуда взять силы, чтобы снова встать? Придет ли к нему третье дыхание? Глубоко вдыхая терпкий воздух, пытаясь перевести дух. Капитонов тоже сидел на дне и сплевывал слизь, скопившуюся во рту.

Вода сделала свое. Федор почувствовал, что из желудка вонь больше не поднимается в рот. Теперь очищенный водой желудок требовал пищи... Вспомнил, что в сумке от противогаза у него вместе с дисками лежат несколько сухарей. Сидя, потянул к себе сумку и, стряхнув с одного угла в другой, вычерпал измельченные дисками сухари. Подкрепившись, Федор почувствовал, что сможет встать.

Шел он к автомату и по пути заметил, что перед их позицией еще тихо. Покуда видит глаз, вся земля изрыта, везде трупы - и наши, и немцы. Из траншеи мертвых выносят наверх. С ранеными возятся санитары и медсестры. Вокруг отовсюду доносятся стоны. Но все это до слуха Федора не доходит. В его ушах еще гремит бой, который только что затих. Отвыкшая от тишины голова трещит, застучало в висках. Белый, синий, черный дым заслонил солнце. Оказывается, на войне все горит: дерево, железо, трупы, даже земля. Но все это Федора не удивляет. Он по привычке стал чистить оружие и вдруг ощутил, что кто-то дергает его за рукав.

- У меня патроны кончились... Все вышли... Оглянувшись, увидел Катионова. У него самого патронов тоже не было, но, чтобы успокоить, сказал:

- Принесли, наверно'

Парень, как бы довольный ответом, отошел в свою полуразрушенную ячейку и сел, опершись спиной к ее стенке.

Федор за несколько часов боя впервые посмотрел вдоль траншеи, но ничего похожего на боепитание не увидел. Стал прохаживаться по траншее. С кем-то убрал наверх несколько трупов эсэсовцев, подобрал два автомата, десяток коробок. Хотел было обрадовать Николая, да тот уснул. Хорошо быть молодым: после такой смертельной бойни и тут же спит. Федор отделил один автомат с пятью коробками и положил у ног напарника.

То ли показалось, то ли на самом деле, до Федора донесся шум, похожий на рев моторов. Подняв голову, понял что не ослышался: сквозь дым промелькнули несколько пикировщиков с черно-белыми крестами на крыльях. Сам того не замечая, поднял на них автомат. Но тут же почувствовал сильный удар в плечо и что-то случилось с автоматом: ложа разлетелась, ствол покоробило. А у самого колющая боль в левой ладони. Не понимая, что с ним случилось, поднес ладонь к глазам и увидел, что она вся стала красно-синей и тут же начала распухать. При втором заходе пикировщиков нашел выем в раскореженной траншее и всунулся туда. Фашисты били из крупнокалиберных пулеметов: следы в земле оставались такие, будто кто-то натыкал оттопыренными пальцами. Федор вышел из своего укрытия после третьего града пуль и, как нарочно, наткнулся на лейтенанта.

- Боец, где ваше оружие? Оружие где? - Лейтенант, увидев раскореженный автомат, почему-то похлопал Охлопкова по плечу и двинулся дальше. Командира тоже шатало...

В тот день, 20 марта 1943 года, в бою у деревни Гриньково бойцы выдержали еще три атаки и все-таки не отдали ее. А как были отбиты эти атаки, как издалека с большим риском поддержали наши тяжелые орудия, в памяти Федора так и не удержалось. Одно помнит: в живых остались лейтенант, Катионов и он. Еще кто-то дернул за плечо и сказал: 'Пошли!' И они пошли, еле волоча за собой ноги. Помнить это ему помогла боль в ладони, которая временами ныла так, что зубы скрипели.

Друзья-товарищи

Лежа на наре, Федор дымит махоркой. Сухов и Федосеев, только что вышедшие с засады, чистят оружие. Они то возбужденно спорят о чем-то, то тихо хохочут.

- Ну, что, ребята? Видели фрица? - Спросил Федор.

- У меня один есть! - говорит Сухов, вытирая винтовку.

- И у меня есть! - не скрывая радости, заявляет Федосеев.

- А фашист-то в вас стрелял?

- В меня нет, - торопливо ответил Сухов.

- А в меня тот самый, в кого промазал. Только не попал. Во, целехонький я...

- Тогда на позицию, где был сегодня, завтра не ходи. Понял?

Федосеев хотел что-то сказать, но сдержался. Он наслышан, как Охлопкова и Сухова чуть не накрыли фашисты внезапным минным огнем и они остались живы только потому, что рядом оказалась старая немецкая траншея. А виноват был Сухов: он - то ли не придав значения, то ли от излишней стыдливости, - скрыл, что еще днем его заметили немцы.

- То, что правду говорите, это хорошо, - Федор еле заметно улыбнулся.

Сухов, приняв эти слова в свой адрес, беспокойно захлопал глазами и слегка толкнул друга в бок:

- Пойдем получать паек?

- Ara.

Парни, поставив свои винтовки рядом с винтовкой Охлопкова, вышли из землянки.

Хорошие ребята. Федосеев появился в группе недавно. А Сухов, уже опытный, полгода ходит в снайперах. Сперва этот очень уж взбаломошный и задиристый парень с Урала не понравился Федору. 'Такому недолго ходить в снайперах', - думалось ему. Оказался он трудолюбивым и, самое важное, выносливым. Если Сухов из деревни, то Федосеев - парень городской. Ростом выше, но худощав. Сухов друга своего зовет 'Гош-Найденыш'. Если вспомнишь, как этот Гоша попал в компанию снайперов, невольно улыбнешься: когда вошли в эту землянку, Федосеев спал на крайней наре. Увидел его Сухов. Он заставил встать и учинил настоящий допрос: кто такой, откуда? Федосеева, загрипповавшего, отправили в санбат. В пути, чувствуя себя плохо, он зашел в землянку и заснул. Сухов то ли от жалости, то ли для Потехи принес новичку полный котелок супу. Новичок ел неохотно, длинные тонкие пальцы тряслись и пока ложка доходила до рта, мало что в ней оставалось. Но к удовольствию ухаживающего, едок так и не остановился, пока не кончился в котелке суп. Через два дня у парня прошел грипп и Сухов, пользуясь тем, что Катионов стал комсоргом роты, добился, чтобы 'Найденыша' оставили в снайперской группе. Так, у Сухова сыскался свой подопечный, с которым он быстро подружился.

- Гош-Найденыш, суп хочешь? - начинал Сухов и делал вид, что хлебает суп трясущимися руками. Гоша не обижался, наоборот, добродушно улыбаясь, вынимал из кармана вырезки из газет, где написано об отличившихся и невинно спрашивал:

- Старшой, а про тебя почему ничего не пишут? Вон глянь!

- Но-но_

- То-то.

Думая о ребятах, Федор тихо подошел к столу и стал перебирать письма из сегодняшней почты. Ему было приятно: за раз столько писем раньше не получал. Штук десять будет. Жаль, из дому нет. Откуда люди узнали его адрес, кто им о нем рассказал? А еще ответ надо писать. Попросить Катионова? Он ведь комсомольский секретарь. А перепишет и сам: завтра у него свободный день. Федор отодвинул письма и стал двигать плечами, желая удостовериться, сильно ли болит спина.

После Ржевско-Вяземской операции уже с месяц идут оборонительные бои. Двадцать дней не знали затишья. А вот позавчера, казалось бы, в самый спокойный день, чуть было не погиб.

Наша разведка из двух отделений шла ночью с задания. Шли с 'языком'. До леса за деревней Никитинки заминок не было, да 'язык' достался без особого шума. Все шло как задумано. Но в густой роще нежданно-негаданно столкнулись лицом к лицу с вражеской группой, возвращавшейся также с разведки. Что произошло в бурной заварухе, трудно припомнить. Федор, как выплыла огромная тень фашиста из-за толстенной сосны, успел выстрелить в него. И только. Надежный друг - это счастье для солдата. Его, потерявшего сознание, не оставили, на плечах перенесли через линию фронта.

Очнулся он на следующий день, когда солнце поднялось уже высоко. Фашист мог прикончить, да спасла кольчуга, подаренная Ровновым. Судя по следу на кольчуге, удар пришелся в уязвимое место под правой лопаткой. А он потерял сознание от того, что сила удара передалась в верхний край кольчуги, ниже шеи.

- Как вынесли? - Допытывался Федор у разведчика, которого звали Сибиряк.

- Да ты маленький и легонький. В котомку свою тебя сунул, - засмеялся тот.

Потом серьезно сказал, что дважды выручила огнем группа прикрытия. 'Еще был приказ капитана Власова не оставлять тебя даже мертвого'. На 'спасибо' Охлопкова Сибиряк все отшучивался: 'Кем тебе приходится Власов? Кум или сват?' - и подал свою руку с ладонью прямо-таки с лопату. Под конец густым голосом резко сказал:

- По Уставу положено. Но запомни, на войне имеет право на спасение только настоящий воин.

Может, разведчик тогда перегнул малость. Но на поле боя так и случается. На помощь со стороны можно рассчитывать, лишь если сам не отстаешь от людей и, главное, если ты нужен им. Верного друга солдат не подведет, лучше сам погибнет. Федор сегодня, желая узнать настоящее имя того разведчика, сходил в разведроту. А там сказали, что Сибиряк приходил в роту из полковой разведки и фамилии его не помнили. Вот как вышло...

Десять дней тому назад приходил тот лейтенант, с которым отбивали атаки эсэсовцев. Москвич. Ополченец.

Василий Николаевич Злобин. Лейтенант прежде всего осведомился, болит ли еще рука и очень обрадовался, что не было перелома.

- Извини, позже понял, кто ты. Спасибо вам, снайперам, за ваш огонь.

Поймав недоумевающий взгляд Охлопкова, лейтенант сказал, что без снайперов взвод настигла бы такая же участь, что и роту автоматчиков соседнего полка. Остаток роты эсэсовцы забросали теми же бутылками с горючей смесью, которыми они пытались добить и их.

- Так-то, товарищ Охлопков. Это был твой с Катионовым вечер. Обо всем сообщил командованию полка.

Что можно ответить командиру? Почему лейтенант придает столь большое значение тому вечеру? Улыбнувшись, Федор молча подал руку лейтенанту.

Лейтенант еще сокрушался незначительностью успехов их 43-й армии, а то таких, как Охлопков, можно было бы представлять к награде. И на самом деле, их дивизия за апрель продвинулась от силы на пять километров. Но если кто-нибудь сказал бы, что плохо воюете, послал бы к черту. Лейтенант прав: бездорожье, слабость снабжения были тому причиной.

Сам лейтенант оказался не из простых - умеет говорить по-немецки. Услышав об этом, Федор так и ляпнул: 'Сам-то из немцев?' 'Нет, русский', - последовал спокойный ответ. О Гейне, Гете Федор никогда и не слышал. А Маркс, Энгельс - дело другое. Но все равно не верится в слова лейтенанта о том, что и среди немцев имеются люди с нашими понятиями о жизни, что к концу войны в Германии может произойти революция. Он добреньких немцев еще не видел, и ему непонятно, что они, такие вояки, пойдут на революцию. Немец для него - враг и точка.

На прощание Злобин с Охлопковым сфотографировались вместе. Злобин оставил Федору конверт с адресом, чтобы он отправил фотокарточку сестре.

- Нашел-таки тебя, - сказал он перед уходом. - Напишу своим о тебе. Ты же наш Вильгельм Тель. После войны обязательно встретимся. Согласен?

Как мог не согласиться Федор на такое приглашение? Ему очень хочется увидеть Москву. Только вот дожить надо_

Федор опять пошевелил спиной. Не очень болит. Собрал письма в стопку и для надежности поставил на них кружку.

Старики-якуты любили повторять: слава для человека - нелегкая ноша. Как это понимать? В чем смысл изречения? Он за зиму дважды награждался орденом. В газетах о нем стали часто писать. Хвалят как снайпера. Если это считать славой, то она ему достается не так-то просто. Тут со стариками не о чем спорить. Если хвала заслуженная, значит, ты долг перед Родиной выполняешь как надо. И эти письма, которые он получал изредка с родного наслега, тоже хвала, тоже поддержка ему.

Конечно, солдат о славе и не думает. Но награда - кому не в радость? И он радовался, когда вручали второй орден.

Эта награда, как думалось самому Федору, пришла ему за Ржевско-Вяземскую операцию. И было за что. После неудавшихся дневных атак выступления ночью, губительный огонь фашистких дзотов, атаки частей пехотной дивизии 'Череп' - все это было испытано и пережито им. Особо тяжелые воспоминания остались от выступления 2 марта, сражения у деревни Гриньково, внезапного налета вражеской артиллерии в ночь на 22 марта. Охлопков своими глазами видел, какие были потери. Но он не знал, что эти потери в документах останутся обозначенными точной цифрой - полторы тысячи убитых и раненых.

В боях, которые шли в течение двадцати дней без видимых результатов, Охлопков отдал все силы без остатка, сражаясь каждый день на третьем дыхании. И потому наградой дорожил особо и гордился ею.

На самом деле, как выяснится после войны, это награда оказалась самой первой, к которой он был представлен еще в июне 1942 года, и указ был подписан в августе того же года, то есть как раз в то время, когда он по ранению и контузии попал в госпиталь. И орден Красной Звезды догонял его в течение шести месяцев. Как бы там ни было, он мог считать, что орден этот дан ему за Ржев. Ведь и тогда сражались на подступах к Ржеву.

Так, думая о том, о сем, Федор посидел еще немного. Затем поднялся и стал прохаживаться по землянке. От нечего делать хотел было потянуться к письмам, но тут с силой открыли дверь землянки.

- Федор, знаешь, кто пришел! - Катионов подошел к Охлопкову и взял его за руку. - Чур, не падать в обморок! Степан Петрович, заходи!

В дверях показалась небольшая, плотная фигура Кутенева. Друзья бросились друг к другу в объятия.

- Федя!

- Степа!

- Федя, друг ты мой! Жив! Ох, молодец!

- Прибыл?

- Как видишь.

- Садись, расскажи.

- Лучше ты рассказывай. Я же на дармовых харчах отлеживался. Какие могут быть новости? А ну, ребята, притащите мой ящик с НЗ. Патроны, гранаты тоже.

- Корреспонденты к Федору почти каждый день ходят; иной байки пишет, другой стихи сочиняет, третьи фотографируют или рисуют его, - подзадорил Катионов.

- Правильно.

- Из соседнего полка еще лейтенант приходил.

- Ну_ Зачем?

- Правду говорю. Говорит, храбрый боец. Назвал еще Вильгельмом Телем.

- Ну, будет, оставьте. Николай, есть у тебя что? Принеси-ка.

Катионов пошел к своей наре и из-под телогрейки, заменявшей ему подушку, вытащил трофейную флягу. Как только стали садиться за стол, зашли Николаев и Рязанов.

- Ну вот, капелла стала полной, - засмеялся Николай.

- Ребята, познакомьтесь, мой друг из госпиталя вернулся. - Федор положил руку на плечи Кутеневу. А тот, чуть смущаясь, поздоровался с каждым за руку.

- Степан Петрович, я тебя знаю, - заявил Сухов, са дясь с ребятами на нары.

-Ну?

- Еще в лыжном о вас читал в газете.

- Хорошо, хорошо, - Кутенев отмахнулся по обыкновению с мягкой улыбкой. Он повернулся к Федору. - Федя, смотри-ка, что я тебе привез.

Ребята плотно окружили Кутенева и Охлопкова. Кутенев положил на колени потертую полевую сумку и оттуда стал доставать:

- Это самосад. Это мундштук из плексигласа. Трубку так и не нашел. А это носовой платок. А это что думаешь? Говядина. Вареная.

Ребята все засмеялись хором: 144

- Отличная закуска!

- Давайте, ребята, за приезд нашего Степана!

- Постой-ка, разрезать бы мясо на девять доль.

- Зачем? Нас же семеро!

- Одну долю - Ганьшину. Его же здесь нет. Две доли - больному, нашему Федору, - рассудил Кутенев.

Друзья выпили спирт, разлитый в кружки. Рассказам не было конца. На расспросы Кутенев отвечал неторопливо и обстоятельно. Как он поведал, город Калинин, хотя и был разрушен сильно, уже восстанавливается. Березовые кресты на могилах фашистов убраны. Зато в центре увидел могилы наших генералов. На рынке картофель, хлеб, яйца, сало, хоть немного, но есть. Цена только особенная. Все идет на обмен. Кутенев, оказывается, мясо выменял на табак, отправленный родными из Комсомольска - на - Амуре.

- Видали, какой я стал купец, - засмеялся Кутенев и умолк, чтобы закурить. Он достал полный кисет из мельченного листового табака:

- Пожалуйста, курите на здоровье.

- Люди как живут?

- Люди? Работа, работа, днем и ночью. Все по карто чкам. На рабочую карточку получают 600 грамм хлеба. Но вера в победу велика. Особенно после Сталинграда. Поближе к фронту увидел два-три уцелевших домика. Везде торчат печные трубы. Обитатели тамошние только собираются. Одни старики да дети. Одеты кто во что. Вид у всех голодный. Аж сердце болит. Куда ни кинься - везде флажки, предупреждающие о минах. Я поду мал: как вы могли пройти через все это?

- Мы-то тут лабиринты ада прошли. После фашистов недалеко отсюда на одной поляне извлекли 2 тысячи мин. Линия обороны была тройная, 9 - 10 километров в глубину. Считай, все это - траншеи, минные, проволочные заграждения, дзоты, доты, прочие огневые точки. Наугад не ходим - мин боимся. - Кто-то протараторил, боясь, как бы его не остановили.

- Не пугай пуганую ворону. Степан Петрович не меньше твоего знает, куда можно, куда нельзя. Постой, нам же надо идти к капитану Власову. Чуть не забыл!

- Катионов соскочил с места, - Скоро восемь, айда! Степан Петрович, пойдем с нами. Там будут Ганьшин, Чириков. Пошли, ага?

Кутенев посмотрел на друга, мол, зачем спрашиваешь и пошел за ребятами.

В землянке стало тихо. Федор зажег коптилку, затем, подвинув к себе котелок, стал жевать гостинец друга, заедая кашей. Его мысли так и вертятся вокруг Степана. Смотри-ка, уже в хозяйственном взводе было: обмундирование новое, совсем не узнать.

Добрый он человек. С ним всегда легко и надежно. Федор Кутенева, этого рабочего человека из Комсомольска-на-Амуре, ценит за его широкую натуру, обстоятельность во всем. Молодые долго не выдерживают. Как побудут с неделю в засаде, простужаются, лицо, губы у них трескаются. Весной глаза, без всякой такой видимой причины, в сумерках не видят. 'Куриная слепота' появляется у них. Говорят, от питания. Но человек, непривычный долго бывать на свежем воздухе, может тоже страдать ею. Зимой плохо кормили - это было. Армия стояла далеко от железной дороги, на самой северо-западной стороне Ржевского выступа. И боеприпасы, и продовольствие возят сюда только по лесной дороге. Зимой часто заметало. Тогда бойцам приходилось браться за лопаты... Однажды во время очистки дороги Охлопков впервые увидел Кутенева. Он стоял у входа в сарай, где пожилые солдаты делали из фанеры лопаты, и выдавали эти орудия труда. А они, как сейчас помнится, принесли сломанные и попросили заменить их новыми. Лопаты он дал, но с упреком: 'Ломает тот, кто не умеет с ней работать. Или вы ленитесь?' На следующий день того самого, к его удивлению, прислали в напарники. Федор тогда придирчиво осмотрел его винтовку и, как бы в отместку за вчерашнее замечание, буркнул: 'Винтовка неужели хуже лопаты? Почему у тебя бренчит антапка?' Но разговор 'о лопате и антапке' тотчас был забыт, и скоро они стали близкими друзьями. Такому обороту дела помогла мягкость Кутенева, его отличные качества бойца. И этот друг вернулся сегодня из госпиталя.

Как только Федор собрался было лечь спать, зашли всей ватагой снайперы.

- Федор, слышь, какая новость? К нам приехал новый командующий. - Катионов сразу начал рассказывать. - Генерал-полковник Еременко. Это одна новость. Вторая, Степану Петровичу вручили награду. Вот, смотри.

Катионов повернул Кутенева к Федору и заблестела новенькая медаль 'За отвагу'. Федор вскочил и протянул другу руку. Ребята поддержали рукопожатие дружным 'Ура!' 'Теперь орден давай!', 'Качать его!' - кричали они.

- Постойте, ребята! - остановил их Кутенев, размахивая руками. - Еще есть новость. Пусть Федор услышит. Новый командующий издал приказ построить до армии железную дорогу. Будем строить силами фронта. Вот какое дело! Как вы думаете? Мне кажется, стоящее дело.

- Тогда от нас не заберут на строительство дороги?

- Чего не знаю, того не знаю.

- Я бы поехал. Я же строитель.

- Эй, строитель, иди, чай принеси.

- Обойдешься, твоя ведь очередь.

- Прекратите галдеж, ребята, - снова замахал руками Катионов. - Мы внесли предложение, как это было зимой, создать снайперскую группу. Правильно, да?

- Конечно, верно.

- Наше предложение капитан обещал донести до сведения командованию полка. Черт, чуть было не за был. Завтра ты, Федя, идешь в хозчасть на посадку овощей. Старшим группы будет Кутенев. Вот так. Все у меня.

Кутенев тихими шагами подошел к Федору и сел рядом с ним:

- Говорят, тебе пришло много писем?

- Да, прочтите, вон они.

Катионов из-под кружки достал стопку писем и передал ее Кутеневу. Тот начал читать:

- Из Москвы. Злобина Мария Николаевна. Смотри - ка, девушка пишет.

- Читай, читай, - поторопил его Кутенев.

Девушка оказалась сестрой лейтенанта Злобина. Работает на заводе, который выпускает снаряды. Сообщает, что план перевыполняет, и гордится тем, что у брата есть такой надежный друг. В конце письма пригласила Федора обязательно посетить ее семью.

- Наверно, красивая?

- Ох, мне бы написала, - ребята снова зашумели.

- У тебя в голове одна любовь. Это же прежде всего поддержка солдату. Понял?

- Давай, не галди! - Катионов взял второе письмо. - Это с Урала. Тоже девушки!

- Ох, везет Матвеевичу!

- Потише, потише. Читаю. 'Дорогой Федор Матвеевич! Вам, одному из храбрых воинов Красной Армии, меткому снайперу, от имени девушек Свердловска наш пламенный комсомольский привет за то, что вы беспощадно уничтожаете ненавистного врага!'

Девушки только что окончили ФЗУ. Они, сообщая о том, что их комсомольский цех в честь Первого Мая выполнил месячный план на 180 процентов, обещали и впредь трудиться не покладая рук во имя победы. Охлопкову по случаю праздника отправили подарок. Девушки пишут, что все они из Смоленской области и ждут-не дождутся, когда Красная Армия освободит их родную область. Еще они пожелали Федору, чтобы у него не уставала рука бить врага.

- 5-й комсомольский цех. Подписалась Тася Аржанова...

- Матвеевич, когда отвечать будешь, сообщи мне, я помогу. Хорошо?

- Об этом потом. Катионов, читай дальше.

- Есть и с Алтая.

- 'Сыновья мои с тобой в бой ходить уже не смогут. Оттого я часто лью слезы. Я знаю, ты врага бьешь креп ко и за моих ребят. Оттого я рада-радехонька. Жили в Сумах. До проклятой войны было все - дом, сад, два сына и счастье'.

У нее сейчас никого не осталось. Старик умер в пути во время эвакуации. Но она написала еще и так: 'Ты не думай, что я только лью слезы. Я тружусь в колхозе. Наш колхоз получает отличный урожай и хлеб отправляет к вам, на фронт'. Она писала дальше: 'Правда и бог на твоей стороне! Прошу Христа ради, сын мой: убивай их, антихристов, за наши муки и горе! За это грех бог возьмет на себя. Твоя воля - божья воля'.

Читали и другие письма, но их Федор путем и не расслышал. У него радость сменилась щемящей тревогой. До сего времени он то, что приходит на фронт, огульно считал - все делает и отправляет народ. А народ-то из кого состоит? Об этом и не задумывался. Пули делают и отправляют ему выпускники ФЗУ - сироты... Хлеб, который он ест каждый день, выращивает ему одинокая мать, у которой война отняла, проглотила, пожрала все...

- Федя, а Федя! - Федор, видать, не расслышал как позвали: Кутенев дергает за рукав. - Федя, ответить на письма поможет тебе Катионов. В письме бойца Красной Армии все должно быть по честному и по совести.

- Понял, Степан.

- Нет, это я говорю Катионову. Это, считай, мое наставление как командира. Жизнь людей в тылу тяже лая. Ребята, это вы должны понимать.

- Степан Петрович, знаем. Здесь мы так, в порядке шутки.

- Тогда давайте спать.

Вскоре друзья уже храпели. А к Федору сон не шел. Почему ему так часто приходят письма? Кто он такой? Что особенного сделал? Поощряют? Поднимают дух? Тогда почему они приносят не радость, а грусть? Нет, с войной надо кончать, и чем быстрее, тем лучше: в тылу одни женщины и дети. Они и есть те люди, у которых солдат ежедневно, ежечасно требует пищу и вооружение. От них он получает помощь: теплую одежду, посылки. А тот, кто помогает, не может успокоиться, пока не выложит своему спасителю свое горе и свою радость, свои достижения и свою единственную просьбу - прогнать чужеземцев, избавить от тягот войны. Для него солдат - это ангел-избавитель, единственный бог, который сможет его одарить свободой и счастьем. Этого своего бога он каждый день просит, умоляет: 'Избавь от беды, спаси меня!'

Один из спасителей, вот он, уже сколько дней валяется в этой землянке. Федор с досады повернулся с боку на бок: нет, надо быстрей поправляться и идти в бой...

В летний день

Солнце поднялось не высоко, а уже жарко. Назойливо стрекочет кобылка.

Тишину вдруг нарушил клест, присевший на ветки березы с поблекшими желтоватыми листьями.

Птичка-невеличка, эта редкая гостья на войне, почистила клюв об ветви, шустро повертелась на тоненьких ножках. Сначала пискнула раза два-три, как бы объявляя о своем прибытии. Затем, выпучив красно-желтую грудь, начала щебетать все громче. В ее чирикании ощущались радость новому дню, предупреждение всем остальным, кто может быть вокруг: 'Я здесь, это мое место'. Вдруг клест, чем-то взбудораженный, улетел, оборвав свое щебетание. 'Что это? Меня почуяла? Нашла кого бояться', - усмехнулся Федор. В следующий миг он понял, чего испугалась птичка - начиналась перестрелка.

Укрывшись недалеко от той березы, где сидела и пела птичка, Федор ведет наблюдение за вражеским дзотом. Как откроют по нему огонь наши артиллеристы, он должен уничтожать тех, кто будет выбегать из дзота. Есть предупреждение, что противник может пойти в наступление именно по этой местности. В этом случае Охлопков и все девять снайперов, притаившихся на нейтральной зоне, как приказал командир роты, должны достойно встретить врага.

Слева от Федора лежит Борукчиев, Николаев с Рязановым находятся справа. Все, как он, лежат под сеткой.

Сетка с вкраплениями зеленой травы - новшество, подсказанное снайперам заместителем командира полка майором Садыбековым. По совету того же Садыбекова снайперы стали действовать в содружестве с артиллеристами. Артиллеристы накрывают прямой наводкой огневые точки. Снайперы бьют по немцам, выбегающим из этих дзотов. Короче, как принято тут говорить, артиллеристы выкуривают, снайперы добивают. В обороне противник с особым пристрастием использует дзоты. Оно понятно: как заработает два-три дзота, считай, и потери увеличились, а работы прекратились. И у снайперов к дзотам особый счет.

Тактика, как всегда, меняется. В Ржевско-Вяземской операции снайперов использовали достаточно широко. Во время атаки снайперов держат на стыках рот и взводов. Специально организованная охота за расчетами огневых точек и офицерами, участие в штурмовых группах стало их обязанностью. К окончанию вышеупомянутой операции спаривание снайперов в зависимости от выполняемой задачи то с артиллеристами, то с минометчиками - было тоже ново. Охлопков и Сухов тогда и освоили этот вид оружия. Случалось такое, когда они сами составили расчет и целый день обстреливали позицию немцев из миномета. Федор еще лучше, можно сказать, по-настоящему освоил противотанковое оружие. Научился стрелять из немецкого пулемета 'МГ-34'. Именно такой пулемет отобрал при взятии одной деревни, застрелив его расчет из двух фрицев, засевших за проемом окна. Когда стал оттаскивать пулемет, подходил какой-то лейтенант. Он, указывая на трупы фашистов, спросил у Федора: 'Твоя это работа? - и, получив утвердительный ответ, воскликнул: - Здорово ты их! Как белок в глаз!' Этот пустяковый случай попал потом даже в газету. За сто метров любой может попасть. А вот о действительно трудных для Федора делах никто и не спрашивает. Так, из приборов и приспособлений он долго не мог освоить перископ.

Ну и жара! Непрестанно стрекочут кобылки, жужжат жуки, кружатся пауты, нескончаемым роем перелетают мухи и комары... Оттого жара становится еще более душной и неприятной.

Лежа под сеткой. Федор невольно нащупывает свою флягу с водой. Хочется пить и выйти из сетки, чего ни в коем случае делать нельзя. Конечно, можно перетерпеть и жару, и жажду. Федор с детства приучен трудиться в зной: с семи лет греб сено, с девяти косил. И взрослые строго следили, чтоб дети в течение омургана не пили. Можно было пить только во время еды и обязательно горячий чай. 'Чай лучше утоляет жажду, - говорили старики. - Не вздумай пить воду. Терпи, привыкай, тогда и жара нипочем будет'. И действительно, через дня три-четыре ребенок приучался не пить воды за весь омурган, легче переносил жару и не потел. Такая привычка есть у Федора и теперь. Но он не совсем здоров. После сотрясения, полученного во время разведки, он перенес еще одно испытание.

В тот злополучный день снайперы лежали в разбитом танке, соорудив его под засаду. А тут немцы по этому самому танку ахнули из пушки. Хорошо, что не попали с первого раза, и все успели выкатиться в яму. Все же Федор получил небольшую контузию. С тех пор устает быстро; левое ухо слышит плохо. Что с ним тогда случилось, Федор никому не рассказал. Даже командиру роты Ровнову, который вечером встречал их, обнимая и приговаривая: 'Смотри-ка, живые! Ай-да, молодцы! Это я чуть не погубил. Не надо было лезть в это паршивое корыто'... 'Вижу, слышу, значит, пройдет', - решил Федор. К тому же Ровное и без того убивался по поводу гибели одного из лучших разведчиков. В обороне потеря товарища всегда больше бьет, чем в наступлении.

Вчера вечером сидели - ужинали в третьей траншее, которая считалась чуть ли не тылом. Солдат солдату говорит:

- Где, дружок, твой вещий сон? Табакерку возьмешь себе или она у меня останется?

- Да погоди, дай спокойно поесть, - отвечает другой.

. И кто мог подозревать, что это последние слова еще живого здорового человека. Вокруг шутили, смеялись. Вдруг где-то далеко взорвался минный снаряд и шальной осколок угодил тому прямо в висок... Пока не рухнул, ложка держалась в руках: остекленевшие глаза широко раскрылись, как бы вопрошая: 'Что это со мной?'

Летом еще с питанием стало хуже. Хлеб пошел со жмыхом. После наступления суп варят из гречихи, добавляя несколько ложек свиной консервы. Солдаты суп этот называют по-своему - брындахлыст. Тем, кто страдает цингой, дают навар из игл сосны. С июня, когда начался сбор съедобных трав, брындахлыст на вкус заметно улучшился. Если в 1941 году кто-нибудь Федору сказал, что на фронте будут сажать картофель и огородные культуры, то он воспринял бы это с удивлением и недоверием. А нынче он раз садил рассаду капусты, раза два ходил собирать кислицу, крапиву, шпинат. Там он узнал, что хозяйственная часть дивизии с бывшим партизанским отрядом, ставшим колхозом, договаривается вместе садить огород на осень. Все это делалось из-за дороги, по которой весной не смогла проехать ни одна грузовая машина.

Когда разъясняют, очень уж складно получается.

- Это настоящая пища, которую нам дарит сама природа, - радуется организатор сборов капитан Фаинский. - Это витамины, это лекарство, значит, оно еще и здоровье. Сами убедитесь, что она куда лучше американских консервов! Собирайте как можно больше! Растительная пища даст вам силу, которая так нужна, чтобы вовсю бить врага!

Капитан был родом из Калининской области и хорошо знал какие съедобны, какие несъедобны из местных трав. Но когда Федор показал ему чернобыльник, он безнадежно махнул рукой. А на родине Федора хозяйки варят эту траву, измельчают и сдабривают напиток ымдан, который готовится из обрата. Чернобыльник еще сушат. Затем туго набивают в трубки. Так получаются плотные травяные свечи. Их нарезают на коротенькие куски. При растяжении жил или когда бывает невмоготу ходить от радикулита, старики и пожилые мужчины кусок свечи, ставя себе на больное место, прижиганием пользуются как лекарственным средством. Капитану Фаинскому это, конечно, знать необязательно Но дело которым он руководит, лишний раз подтверждает что на фронте делается все, что необходимо для ведения войны. Одни занимаются хозяйством, вроде сбора трав для пищи, другие строят железную дорогу, третьи по этой дороге будут возить боеприпасы.

Жара все усиливается. Левое плечо, левый бок так запеклись и заныли, что Федору пришлось повернуться на другой бок. Как сделал это, у дзота, за которым с трех сторон наблюдали снайперы, разорвался наш снаряд. Затем взорвались второй и третий. Попадание было не очень точным и дзот выдержал. Но из него выскочили двое и стали убегать. Один шатался, спотыкался. Когда в него попали, не соображая, что с ним случилось, он остановился, затем, как загнанный заяц, повернул назад. Другой же пошел увереннее, виляя по сторонам. Он то показывался, то исчезал. А Федору надо немедленно выползти из убежища, но уже начался сильный ответный огонь. Тот опять появляется и делает крутые зигзаги... Все же не сумел убежать; после повторного выстрела неестественно изогнулся, затем, падая, раза два-три взмахнул руками.

Теперь Федора ничто не удерживало. И он, что есть мочи, побежал к своим. Выйдя из нейтралки, в первой траншее увидел Сухова и Бурукчиева. В сборный пункт пришли все десять снайперов целехонькие, без единой царапины. Ребята, вышедшие из других засад, рассказывали, что перед ними артиллерия тоже уничтожила пару дзотов, но они оказались пустыми.

Как только пообедали, снайперов вызвал командир роты Ровнов.

- Товарищ сержант, - при встрече сказал Кутеневу. - Ты бери еще четверых снайперов и отправляйся в распоряжение командира 4-й роты. Остальные вместе с Охлопковым пойдут со мной. Задача будет разъяснена на месте. Ясно?

После ухода группы Кутенева Ровнов закрутил себе 'козью ножку'.

- На, закурите, - протянул он солдатам кисет. - Задача сложная, 'языка' требуют. Черт бы побрал!

Раз Ровнов курит и поминает черта, то не жди легкой жизни. Лейтенант пристально вглядывается в каждого.

- Покурили? - Ровнов резко встал. - Идемте за мной!

Прошли мимо людей, занятых рытьем ячейки для крупнокалиберного орудия или для танка, используемого как огневая точка. Миновали и третью траншею, которую продолжали рыть. Затем, как только вошли во вторую траншею, Ровное остановился.

- Вы отдохните чуток. С Охлопковым мы пойдем в рекогносцировку.

Ровное, человек высокого роста, шел, нагибаясь, быстрыми шагами. Не успевая за ним, Федор то и дело переходил на бег рысцой. Но успевал посматривать по сторонам. Траншея явно стала лучше: замелькали ячейки для двоих, широкие ниши, укрепленные стенкой из деревянных жердей. Некоторые из них походили на землянку. Во всех ячейках и нишах подстелена солома. Прошли несколько пунктов боепитания. Это хорошая примета: видимо, зимняя дорога высохла и по ней уже стали ходить автомашины.

- Пришли, - услышал он голос командира и чуть было не наткнулся на него. - Смотри, тот край их обороны.

Федор несколько раз слышал, как Кутенев этот край называл 'тихим уголком с загадкой'. И правда, здесь удивительно тихо и спокойно. Зато оттуда ведут огонь всю ночь без передышки.

- Дальше этого края идет болото шириной с километр. У болота фашисты имеют единственную траншею. Так нам доложила разведка. Притом она идет на 250 метров в сторону. Значит, чтоб достичь, надо идти по болоту и полосе между траншеями врага. Как ты дума ешь? Вчера наши разведчики пошли именно по тому пути и не вернулись. В чем тут загвоздка? .

Сержант не нашелся, что ответить командиру. Он отлично понимает, что это место хорошо знакомо и без рекогносцировки.

- Молчишь? Приказ штаба дивизии - утром доставить 'языка' и баста! - Ровное крепко выругался. - Едрена палка! Помимо чертова болота идти нам некуда. Тьфу, проклятье-

- Товарищ лейтенант! Враг оттуда стреляет только ночью. Днем с часу до двух или вовсе не ведет огня, или только для вида. Это оттого, что у него людей мало.

- Откуда ты это знаешь?

- Ночью стреляет со страха. А днем ему нечего бояться - слева свои, справа болото. И на всякий случай оставляет двух-трех, а сам отдыхает.

- А если там снайпер или пулемет, тогда что?

- Ни тот, ни другой не опасны. Как отползти метров двадцать, две извилины, по которым можно подойти к позиции, пока не останется метров 5-Ю. Зато опасно, если будут стрелять справа.

- Постой, постой... Черт побери! Что-то есть. Ну, я пошел. Ты подумай, как будешь огнем прикрывать разведчиков. - С этими словами Ровнов устремился назад. - Семь бед - один ответ! Будет идти напропалую!

Ровнов вернулся с двумя разведчиками. Он подошел к Федору вплотную и, как делал в особо трудных случаях, грубовато спросил:

- Сержант, огонь обеспечишь!

- Обеспечу, товарищ командир роты!

- Ну, давай, ребята! - Ровнов, не меняя серьезного выражения лица, махнул рукой.

И два молоденьких парня, одетых в пестрозеленые маскхалаты, вышли из траншеи и поползли в сторону передовой противника. 'А если не возвратятся? Тоже советчик нашелся...' - подумал Федор, с волнением наблюдая как в траве после ребят остается темно-зеленый след.

Федор немедленно приступил к выполнению задуманного.

- Как обнаружат разведчиков, открываете огонь. - Федор, как можно серьезнее, дал указание своим ребятам. - На левую сторону не обращаете внимания. Если обойдется, то огонь откроем вместе со взводом.

Затем стал показывать, где и как будут возвращаться разведчики, сказал, когда и откуда будет опасность, указал, где находятся огневые точки противника, хотя, очень возможно, ребята знают об этом и без него.

- Пулеметчика, снайпера, автоматчика надо снять сразу. Поняли? - Подтвердив свое распоряжение условным жестом, Федор пополз к болоту.

Он дошел до засады, где когда-то пробыл целый день. Отсюда левый край передовой противника виден как на ладони. 'Подождем тут: может, кто-то, пытаясь воспользоваться суматохой, выдаст себя', - подумал Федор. Что это? Неужели ребята так быстро дошли? На правом фланге огонь заметно усилился. В ближнем взводе пулемет тоже заработал. Федор усилил наблюдение и увидел, как взорвались две гранаты одна за другой. Затем двое в маскхалатах вывели из траншеи фашиста без каски и тут же исчезли, припав к земле.

'Наши!' - радостно подумал про себя Федор. Тут два фашиста, не обращая внимания на взрывы минометов, прибежали справа и положили автоматы на бруствер, чтобы немедленно открыть огонь. Федор быстро навел оптику на одного из них нажал на спусковой крючок. Друг убитого обернулся было и сам был готов.

Стрельба с той и другой стороны усилилась. На левом фланге появилось 5-6 касок одновременно. Но над Федором свистят только случайные пули. Значит, пока на него внимания не обращают. Все же не забывал посматривать на правый угол. Как только произвел третий выстрел, над его левым ухом пролетела пуля. Федор тут же опустился в окоп. Не было сомнений, что действует снайпер. Следил-следил и на тебе, чуть сам не угодил на крючок... Надо убрать, ребят он просто так не отпустит. Федор надергал травы, набил ею свою пилотку, затем надел на лопату. Сам приподнялся чуть повыше и винтовку выдвинул между двумя камнями. После необходимых приготовлений лопата с пилоткой приподнялась 'посмотреть вокруг себя'. Не заставляя долго ждать, тут же в лопату ударилась пуля. Федор выронил лопату и без лишних движений плавно потянул к себе винтовку. В оптике черной точкой показалось дуло оружия немецкого снайпера, нацеленное прямо на него. Под каской, маскированной зеленой сеткой с травами, видно два немигающих глаза. Эти глаза-буравчики пошевелили было рыжеватыми ресницами, но Федор опередил соперника. Победитель рукавом вытер выступивший на лбу пот и, вдохнув воздуха, тут же стал следить за остальными.

- Нас вызывают на позицию 3-й роты, - подошел напарник Рязанова Николаев, как только начал спадать накал перестрелки.

Там, в нише боепитания, снайперов встретил Ровное.

- Орлы! Молодцы! Спасибо вам за 'языка'! - возбужденно говорил Ровное. - А Охлопков, если бы хорошо знал по-русски и был бы чуть грамотнее, ей-ей, стал бы талантливым военным начальником. Наш Федя - умница! - Ровное взял Охлопкова в объятия. - Как ты у нас воюешь, должны знать и в армии, и на всем фронте.

- У него недавно был корреспондент, - вставил кто- то из ребят.

- Мало. Ей-богу, мало. Мы об этом подумаем. Теперь вот что. Здесь убит пулеметчик, получил рану командир взвода. Надо найти фашистского снайпера и уничтожить его.

Как только Ровнов ушел в командный пункт, снайперы зашли в первую траншею. Разделившись на две группы, просидели почти до захода солнца, но так и не смогли обнаружить того злополучного стрелка. Радость удачной дневной операции уже спала, а сейчас поднять настроение, казалось, было нечем. Но тут к снайперам подошел адъютант командира батальона и велел Охлопкову идти с ним.

За командным пунктом роты на опушке леса ждали его два солдата. Втроем вышли к дороге. Там сели на машину и сразу тронулись. Федор, устав за жаркий день, тут же задремал и проснулся, когда доехали до места назначения.

А там слышится музыка. Оказывается, идет концерт. Федор со снайперской винтовкой, с привязанными к поясу гранатами, в общем, в чем был, сел на бревно, лежащее сзади скамеек. Под пустой кроной могучего дуба, натянув брезентовую палатку, устроили сцену. Федор стал любоваться импровизированным театром. А как чисто и весело светились лампочки из глубины сцены!..

На сцену выходят певцы, танцоры, музыканты. О чем только солдат не мечтает? Но такое Федор редко когда видел даже в мирное время. И он незаметно для себя втянулся в это зрелище и с интересом смотрел на все, что происходит на сцене. Не успели умолкнуть аплодисменты, на сцену вышел заместитель командира дивизии подполковник Клепиков. Он совсем не по-военному кланяется во все три стороны и мягко улыбается, как это делают артисты. И вдруг подает команду: 'Охлопков, встать!' Зовет на сцену: 'Иди, иди, тебе говорю'. Так и не поняв, что происходит, Федор направился к командиру. Собрался было докладывать, а тот с той же мягкой улыбкой протягивает руку.

- Товарищи воины! Сержант Охлопков - наш лучший снайпер, истребивший свыше ста пятидесяти фашистов. Кавалер двух боевых орденов. Сейчас вам исполнят песню о нем. Слова фронтового поэта Константина Космачева. А о том, кто автор музыки, догадайтесь сами.

Подполковник повернул Федора лицом к центру сцены. К нему навстречу идет женщина в длинном до пят шелковом белом платье и в позолоченных туфлях. У нее блестело все - волосы, платье, туфли. Это настоящая богиня обняла Федора, не брезгуя его пыльной, не очень чистой одеждой, и, взяв за руку, начала петь:

На фронт он прибыл вместе с братом, Шел рядом с братом в первый бой. Он с пулеметом, брат с гранатой И оба - с яростью одной.

Федор хорошо понимал, кто перед ним, но смотреть прямо на нее счел неуместным. Чего греха таить, ему ни разу не доводилось так близко стоять к незнакомой женщине, да еще, чтоб она при этом пела про него самого. Якутка о мужчине слагает и поет песню только в том случае, когда она томится безответной любовью. Подобное любовное пение исполнялось тайно, лишь в присутствии самой верной подруги. Он предпочел слушать пение артистки, приставив винтовку к носкам, по стойке 'смирно'. Вопреки его воле, сердце стало биться чаще, кончики ушей потеплели от наплыва крови в голову. Но признаки волнения на его смуглом, вдобавок загоревшем до черноты, суровом лице вряд ли были заметны.

После исполнения песни артистка, ответив на аплодисменты низким поклоном, расцеловала воина и вышла. В этот момент кто-то из зрителей выбежал на сцену и отдал Федору букет цветов:

- Ей вручи. Актрисе отдай...

Как только певица возвратилась на вызов зрителей, Федор пошел к ней навстречу и по-военному отдав честь, вручил цветы.

Будто получилось складно, и Федор довольный спустился со сцены. Он хотел было направиться на прежнее место, но кто-то из офицеров остановил его, схватив за руку, и посадил рядом с собой. На сцене - та самая певица.

С берез неслышен, невесом, Слетает желтый лист...

Хоть слова и не очень понятны Федору, сама песня тронула его до глубины души. Ничего подобного он никогда не испытывал, незнакомое доселе чувство даже сковывало его. Он не улыбался, а весь концерт смотрел с неослабевающим чувством интереса, забыв начисто усталость.

После концерта сели в ту же машину, на которой приехали. У всех лица светились радостью. Одни рассуждали об артистах, другие рассказывали разные забавные истории, третьи просто-напросто травили анекдоты. Были и такие, которые расспрашивали его, Федора.

Разговоры так и не умолкали, пока не доехали. Когда Федор сходил с машины, многие попрощались с ним за руку, как хорошие знакомые. При свете фар он увидел Сухова, дожидавшегося его. Шли они впотьмах друг за другом, нащупывая дорогу ногами. И тут Сухов сообщил еще одну новость о том, что пришел номер 'Красноармейской правды', где напечатано письмо односельчан Охлопкова - жителей села Крест-Хальджай из его далекой Якутии.

Письмо это он получил недавно. И хорошо помнил, о чем там сообщалось.

- В прошлом году, - писали земляки, - мы, колхозники, собрали в фонд обороны 6 тысяч рублей, 3600 тысяч облигациями, 14 килограммов масла, 176 килограммов мяса для Красной Армии, сдали 169 штук теплой одежды.

Много это или мало? Об этом Федор и не думал. Ему было известно, что на родине засуха, но насколько она была сильной и губительной, он не имел представления. У него было ощущение, что его земляки находятся где-то недалеко от него и рассказывают ему искренне и открыто про свое житье-бытье, советуются с ним, как с самым близким человеком.

Перед наступлением

- Здорово! - Весь сиял Николай Катионов, возвратившись с очередного задания. - Здорово получилось! Теперь дело пойдет само собой!

И он со всеми, с кем встречался, здоровался за руку. Парню было отчего радоваться. Дзот оказался не пустым.. Федор, по обыкновению, 'выкуривал', то есть бил из противотанкового ружья по амбразуре дзота и заставлял фашиста выйти оттуда. А Николай выжидал, когда он выбежит. Тот и другой поразили цель с первого выстрела.

Доволен был и Федор. Еще бы! Шутка ли с 470 метров попасть в этакую узкую щель, да еще в присутствии самого командира полка! Это означало, что он, снайпер

Охлопков не подкачал. Однако был куда сдержаннее, чем Катионов.

- Все, Федор! Считай, что началось новое дело, - Николай уже в землянке продолжал разговор в том же возбужденном тоне. Он, садясь на свою нару, добавил: - Ты же видел, кто был в укрытии? Полковник с нашим Садыбековым зря ходить не будут. Эх, хорошо как...

С идеей заиметь в снайперской группе расчет противотанкового ружья носятся уже давно. Помнится, кто-то говорил об этом даже на партийной пятерке.

Засады с применением противотанкового ружья стали устраивать лишь в последний месяц. Снайперам его не давали. Этого самого ружья не хватало даже самым бронебойщикам.

Правда, результат был ошеломляющим: враг не только выбегал словно суслик, в чью нору хлынула вода, но и надолго 'отключался'.

Действие с ПТР соответствовало и характеру жесткой обороны: при ней так и положено держать противника в постоянном страхе. Все же за неделю попробовали только сегодня.

Федор из-под соломенной подстилки достал напильник и принялся точить пилу.

Николай мечтательно смотрел куда-то вдаль:

- Понимаешь, строительство железной дороги заканчивается. Как получим оружие, дадим немчуре жару!

- Придет дорога - придут другие заботы, - неопределенно отозвался Федор. - Ему давай еду. Скоро работа.

'Хорошо быть молодым', - подумал Федор, когда из землянки вышел напарник. Вчерашний случай, кажись, забыл. Ему так лучше.

А так, дела у Катионова, у него, и вообще у снайперов, идут неплохо.

За полтора месяца сделано много. Снайперы полка все, как в лучшие времена, объединены в одну группу с единым руководством. Они сейчас действуют не в одиночку или с одним напарником, а двумя-тремя парами на каждом участке. Для начинающих это очень важно. Они не оглядываются по сторонам, чувствуют себя увереннее. Главное, видят, что делает более опытный товарищ так учатся на его примере.

Результат группового выхода налицо. За двадцать дней команда, уничтожая ежедневно иногда до десятка фашистов, истребила более 140 гитлеровцев. Именно в мае и июне в журнале боевых действий дивизии о действиях снайперов появились вот такие записи: 8 мая - 13 фашистов, 9-го - 9,17-го - 5,18-го - 7, 4 и 10 июня - по 6,11-го - 10, 21-го - 2, 25-го - И, 26-го - 5{13}.

И не мудрено, что противник теперь на передовую показывается с опаской и работу в открытую не ведет.

Увеличился счет и ведущих снайперов. О чем газета 'Красноармейская правда' стала сообщать довольно часто и подробно.

25 мая. - 'На днях три снайпера из своих засад уничтожили четырех гитлеровцев. Сухов истребил 2 фрицев, Охлопков - 1, Авдеев - 1'.

3 июня. - 'Только за последние два-три дня снайперы нашего подразделения уничтожили 9 гитлеровцев. .Тов. Катионов убил 4-х немцев, тт Кутенев и Ганьшин каждый истребили по 2 фашиста, а Охлопков уничтожил - 1'.

'Систематически наблюдая за противником, снайперы ведут огонь по амбразурам дзотов. Так, снайпер Охлопков периодически стреляет по амбразурам из противотанкового ружья и выводит огневые точки противника'.

7 июня. - 'На сегодняшний день лучший снайпер подразделения орденоносец Ф. Охлопков на своем боевом счету имеет 169 убитых фашистов, С. Кутенев - 64, Л. Ганьшин - 63, Н. Катионов - 17. Всего эти четыре славных советских воина уничтожили 313 гитлеровских громил.

Ежедневно увеличивая число истребленных фашистских захватчиков, эти товарищи ведут большую работу по воспитанию молодых кадров. Снайперскому делу они уже обучили шесть лучших стрелков подразделения'.

18 июня. - 'Снайперы тт. Охлопков, Кутенев и Ганьшин... на днях, получив задание, заняли свои позиции. Ганьшин и Кутенев в тот день уничтожили по одному фашисту. Тов. Охлопков заметил фашистского наблюдателя, выстрелил в него, разбил стереотрубку и ранил фрица. Другого появившегося здесь немца он убил наповал с первого выстрела'.

20 июня. - 'Совершенствуя боевое мастерство, наши лучшие воины повышают боевую активность, увеличивают счет грозной мести врагу.

К настоящему времени снайпер тов. Охлопков имеет уже на своем счету 171 уничтоженного фашиста, Сухов - 103, Кутенев - 65, Ганьшин - 63, Федосеев - 39, Николаев - 25.

Десять снайперов нашего подразделения истребили 579 немецко-фашистских захватчиков'{14}.

Снайперы, помимо выполнения своих прямых обязанностей, принимали участие во всем, что было связано с подготовкой к наступлению. Так, сегодня утром Охлопков и Катионов были на задании, а сейчас пойдут строить траншею с 6-7-накатным блиндажом. Еще учатся вести ближний бой, преодолевая минное поле, проволочное заграждение в наступлении, знакомятся с пехотным оружием противника. Получается так: учишься ли, ходишь ли в бой, работаешь ли - все это подготовка к наступлению. Многое делается с целью решения нескольких задач одновременно. Был, как вчера, в силовой разведке, считай, что это и есть ведение боя в траншее или, как говорят командиры, в условиях непосредственного соприкосновения с противником.

Словом, успехи есть. У всех появилась уверенность в своих силах, что очень хорошо. Но забот стало больше. Готовишься, а угадай, каким будет наступление? Как оно пройдет для снайперов? Чем обернется оно для новичков? Их сейчас как никогда много. Кому-кому, им-то Федору и нужно помочь. Вчера, когда передавали тела трех бойцов, а также и тело Сарычева, похоронной команде, новый ротный так и сказал: 'Это мы их не уберегли'. А он, 'знатный'-то, показывает лишь пример, а объяснить, втолковать как следует не может. Все язык подводит. На самого глаза пялят, его винтовкой интересуются. Вот слушают с вниманием лишь тогда, когда речь идет о меткой стрельбе. А говорит-то он совсем не лишнее. Иногда становится так обидно, что или уходит в себя и целыми часами молчит, или с особой страстью гоняет группу или отделение. Так, позавчера в отсутствие Кутенева троих заставил целый час ползать по болотистой, поросшей тальником и камышом местности и тащить за собой чурку с человеческий рост. Те, наверняка, доложили Кутеневу, однако тот не стал ни докладывать выше, ни вести переговоров с Федором. Он, единственный, кто его понимает с полуслова, иногда и без слов. А тем ребятам вполусерьез, вполушутку сказал:

'Это у вас получилось аж по-суворовски: трудно в учении, легко в бою. Сапог, взамен утерянного, дали. Чего же еще!' Слов нет, не так надо было добиваться взаимопонимания с этими парнями, не надо было кипятиться. Но кто знает, может, этот случай заставит задуматься их.

Занятый думами, Федор под скрип напильника так и не услышал, как вошел Катионов.

- Знаешь, Федор, нам дают еще одну персону? -Что?

- С нами пойдет Борукчиев. Всех остальных отправляют к артиллеристам. Там они будут помогать в установке тяжелых орудий.

- Этот-то, как его..., ругаться будет...

- Старшина-то? Да, он это умеет. Ничего, объяснимся.

- Шаршен с нами, да? Где сам?

- Он уже поел. Прямо туда пойдет.

За щами из щавеля и полевых трав Катионов опять завел разговор о применении противотанкового ружья. Видя, что его слушают неохотно, с явной обидой выпалил:

- Ах, не веришь, что ли, в будущее своего начинания?!

Что тут ответишь? Пойди объясни ему, что их ожидает в наступлении. Как бы то ни было, не понесешь же со снайперской и противотанковое. Другое дело, если подвернется в нужный момент. Но окажется ли тогда под руками? Такое ружье не будет валяться, в батальоне их всего два-три.

- Чего ты меня пытаешь? Сам все знаешь, - наконец, выдавил Федор.

И действительно, как-то раз приходил командир взвода, в который входило отделение бойцов-пэтээровцев. И интересовался, как Охлопков стреляет из этого оружия, и, почему-то не дослушав, сказал Кутеневу: 'Ваш, может, хорошо и стреляет, а для нашего дела мал. Как будет таскать на себе 26 килограммов?' Николай тогда эти слова воспринял так, как будто обидели его самого.

- Охлопков ни за что не подменит снайперскую винтовку на ваш ПТР, - вмешался в разговор Кутенев, улыбаясь. - Да и командир полка не отпустит такого опытного меткого стрелка.

Когда ушел младший лейтенант, Кутенев посадил Катионова рядом с собой и, как бы извиняясь, медленно, подбирая слова, сказал:

- Ты, Николаи, не носись с этой идеей. Вряд ли нужно было приводить пэтээровца. Слыхал, с каким гонорком он с нами разговаривал? А в наступлении наша группа будет использована, наверняка, для выполнения особого задания.

Каким будет в конкретности то задание, пойдут ли снайперы в боевых рядах или их разберут, как иногда бывало, по частям, никто не знает.

Катионов не отказывался от своего замысла заиметь в снайперской группе пэтээровскую пару. По этому поводу обращался даже к самому командиру полка. А зачем? Лучше было бы идти хоть раз со штурмовой группой в разведку боем. Это особо нужно для новичков. На кого глядя, они пойдут в бой? Нет, Катионов, хоть и комсорг, порой поступал легкомысленно.

Ни по пути к строящимся блиндажам, ни во время работы у того самого вечно сердитого и ругающегося старшины, которого Катионов называл 'генералом Карапузом', Федор больше не вступал в разговор. Зато время от времени поглядывал то на Николая, то на Шаршена. Какие же они молодые! Совсем мальчики...

Николай на упрек старшины, почему не вышли всем отделением, ответил внушительно, будто он командир роты или батальона:

- Таков приказ, товарищ старшина! Вы дайте нам работу на все отделение и весь разговор.

На старшину, видимо, подействовал независимый серьезный тон: он тут же дал задание и ушел быстро, перебирая коротенькими ногами в блестящих сапогах.

Как только старшина отошел, Николай с Шаршеном переглянулись и разразились дружным хохотом. Они, одобрительно кивая друг другу, смеялись тем чистым, озорным смехом, на какой способны только юные души. У Николая полные щеки розовели, светлые голубые глаза искрились от удовольствия. Шаршен расплывался в такой широкой улыбке, что и без того узкие глаза вовсе исчезали на скуластом обветренном лице.

Парни пилили, рубили с азартом, кряхтя от удовольствия, шутили и смеялись.

Катионов, можно сказать, уже бывалый воин. А вот Борукчиев появился в мае и был замечен случайно. Как-то раз перед передовой появился фашист, везущий на телеге бревно. Шаршен тут же с расстояния 400 метров уложил его и, когда кто-то, возбужденный удачным выстрелом, понукал, мол, 'теперь давай лошадку', ответил: 'Не-е, мы, киргизы, лошадку любим. Лошадка не фашист'.

Майор Садыбеков парня принял в снайперскую группу и, представляя его Федору, наставительно сказал:

- Хлопец что надо. Научи-ка, Федор, его своему искусству. Он тебе и братом названым станет.

Майор оказался прав. Борукчиев быстро освоился. О том, как старательно овладевает техникой стрельбы, как научился быстро и хорошо маскировать огневую позицию, даже было отмечено в дивизионной газете.

К этим задорным и веселым парням Федор, сам того не замечая, привязался как к родным братьям. Успех каждого из них радовал, неудачи огорчали. И старался, как мог, передать им свой опыт. Иначе нельзя: жизнь твоя на войне зависит и от того, как надежно дерется твой ближний. Это, кажется, теперь понятно всем.

Зачем, к примеру, ему, Охлопкову, сдалось стрелять из противотанкового ружья? На войне не спрашивают же твоего желания. Сначала выполнял приказ. Затем понял, что уменье бить из этого вида оружия нужно не ему одному. С разрешения командира стал брать с собой кого-нибудь из ребят и метким попаданием через амбразуру выгонял из дзотов фашистов. А парень, который пошел с ним, добивал фашиста, набивал руку бить по движущимся 'предметам' быстро и точно.

Если кто промажет в фашиста или в мишень, то случай разбирался всей артелью. Ребята, конечно, теорию знали назубок: на сто метров упреждай на полфигуры, дальше на каждые сто метров - по фигуре. Но Федор все повторял о том, что, когда нажимаешь на спусковой крючок, ружье сдвигаешь вольно или невольно вправо, и стрелок должен знать, на какое расстояние какой у него зазор от этого сдвига получается. Так, он на сто бьет без опережения, на двести делает зазор на половину тела.

Совсем иная наука, когда цель двигается в левую сторону. Тогда Федор на сто метров упреждает на целое тело.

- По бумажке сами разберетесь. Грамоты у вас по больше, - заключал Федор. - А привычка у каждого своя. Для каждого свой норов.

Каждый раз Федор любил объяснять, что попадать в бумажную мишень - ерунда, что живая цель - это совсем иное дело. И каждый должен выяснить, узнать 'свой норов', свою манеру, иначе стрелка не получится.

Ребята это воспринимали как должное. Да все они стреляли исправно. Но им было далеко до Ганьшина или Борукчиева. Ганьшин на дальнее расстояние равных себе не имел. Борукчиев, который с детства привык ездить верхом, лучше всего стрелял с рук без упора. В общем-то среди новичков нет стрелка, который пускал бы пулю в 'молоко'. Старательные, задание выполняют четко. Но сумеют ли в бою выложиться, отдать всего себя? В бою ведь так: лютуй на врага, но не выходи из себя, что ни случись - страху не поддавайся и знай лишь бить без промашки. Будет ли у новичков такой настрой? Наловчились стрелять - это хорошо. Оно даст нужную уверенность. Но в бою надо не только хорошо стрелять. И недаром майор Салдыбеков, как появился в группе, так всегда повторяет: 'Впереди - непрерывное наступление, так и знайте'.

Задача четкая - снайперы должны быть мастерами наступления. А времени-то, как всегда, в обрез. Если тактика выступать парами по флангам, взаимодействие с артиллеристами и минометчиками, исполнение роли наблюдателя при командире взвода или роты знакомы ребятам, то действия снайперов в групповом наступлении, скажем, со штурмовиками остались неусвоенными. К тому же многие, как кажется Федору, больно беспечны: внемлют только разговору о меткой стрельбе, вся остальная подготовка, особенно работа - это для них служба и все. Да еще недавно появились снайперы-девчата. И кое-кто из ребят записал себя в ухажеры и убивал попусту минуты отдыха, хорохорясь петухом перед молоденькими красотками.

Шаршён тоже бегает. У Николая - своя, прежняя, из медсестер. Вон какие дела...

Федор посмотрел на ребят. Те пилят и без умолку о чем-то толкуют. Да, надо ли на фронте любовь крутить?.. Пойди разберись. Легкомыслие? Или что-то другое? Ведь из ребят кого-то скоро не станет... Федору куда легче ставить тес в стенку блиндажа, чем разбираться в подобных делах.

Да и к девчатам у него отношение не совсем ясное. Их, этих москвичек, прибывших на фронт после окончания снайперской школы ЦК ВЛКСМ, увидел 31 июня. В тот день, на встрече с новым пополнением, ему вручили почетный знак 'Снайпер', который до этого в полку никому еще не вручался. И так захвалили, что самому стало неловко: 'На охоте, чтобы не портить шкуру, бил белку в глаз, а на фронте бьет фашиста между глаз', 'у него острый глаз сокола, твердая рука воина-мстителя' и тому прочее. В общем, майор Садыбеков явно перестарался.

Девчата, как была дана команда 'Разойтись!', обступили его плотным кольцом и давай пытать да спрашивать:

- Винтовка из Тулы по спецзаказу?

- Как попадаете все время между глаз?

- Правда ли, что одеваете кольчугу?

Что им сказать? Туго, без единой морщинки, сложенные скатки, аккуратненькие кирзовые сапожки, новенькие пилотки на пышных кудряшках. А глаза-то - по-юному ясные - так и светятся любопытством и задором. Скажешь просто как есть - вряд ли поймут, да еще останутся недовольны. Небылицы нести нельзя, да и не получилось бы у него. Пришлось рассказать немного в розовом свете, но коротко и сдержанно.

Когда эти молоденькие, как новенькие монетки, девчонки в солдатской форме уходили четким строем, равнодушных не было. Зачем они здесь? Медсестры, санитарки, зенитчицы - куда ни шло. А тут снайперы, настоящие солдаты. Федор ни с одной из них не пошел бы в разведку. Говорили, что все они добровольцы. Как же им жить в окопах, делить тяжкий солдатский труд заодно с мужчинами, видеть кровь и умирать? Гадко и не по-людски...

На войне с чем только не сталкиваешься, чего только не насмотришься. Но когда душу начинает глодать двоякое чувство, Федору кажется, будто что-то сосет ему печенку, вызывая выделение во рту неприятной холодной слюны. Тогда держи себя в руках, чтоб не впасть или в уныние, или, наоборот, в черную ярость.

- Дядя Федя, мы закончили, - услышал над самым ухом голос Шаршена. - Давай тесанку, поставим и пойдем.

Перед выходом в ход сообщения, все трое обернулись, как бы желая удостовериться, что у них получилось. Траншея, как траншея, блиндаж как блиндаж. Но будут ли они нужны? Солдаты ведь толкуют, будто все это строится лишь для отвода глаз, то есть, чтоб скрыть задумки нашего командования.

- Что, довольны? - С задором заговорил Катионов.

- Все же сколько напрасного труда на войне, - Борукчиев буркнул под нос.

- Стратегия!

- Вон где сидит эта стратегия...

- Будь командующим фронтом, что ты велел бы сделать?

- Не знаю. - То-то!

Друзья замолкли и шли молча за Охлопковым. Затем разговор между ними пошел на иной лад.

- Ты пойдешь вечером?

- Друг, это военная тайна!

- А я пойду.

- О, бедная москвичка! Ты, друг, наверняка, вскружил ей голову своими рассказами о скачках на лошадях...

- Она не москвичка. Из Мордовии она.

- Еще хуже, друг. О, бедная девушка!.. 'Байге'{15}., 'Тыйынэнгмэй'{16}... Так ли?

- Студентка, а не дурочка какая-нибудь.

- Тогда ты, друг, так и ей поведал о том, как твои пра-пра-деды били Македонского?!

- Мы после войны встретимся. Это точно!

- Ну? А сейчас что?

- Это уже моя тайна!

- Н-да_ Ха-ха_

- Давай догонять дядю Федю. После ужина мне бежать надо.

На ужине обе группы были в полном сборе. Кутенев, сидя рядом с Федором, ел неторопливо, также не спеша и обыденно обменивался новостями дня. А вчера в это же время он был возбужден до предела и, не стесняясь крепких выражений, резко бросил: 'Что ты несешь?! Все пошли по приказу. Сарычев тоже. Фашист вас не засек. Короткая очередь - случайная. Тут никто ни в чем не виноват! Понял ты?!'

Кутенев сегодня спокоен. А Федор никак не может освободиться от навязчивых мыслей. Кому надо было создать вокруг него дутую славу? 'Походка кошачья'. 'Глаза острые как у сокола'.., Чего только не несут о нем. И на тебе. Парень захотел поскорей познать секреты 'волшебного стрелка', увидеть 'чудо-снайпера' на деле.

О солдате лишнее говорить ни к чему. Как появился очерк Д. Попеля, любопытные стали донимать еще больше. Иной спросит: 'Я фрица в глаза почти не вижу. Как ты умудряешься найти и убить каждый божий день?' Другой скажет: 'Говорят, ты генерала на мушку поймал, самолета сбил, расскажи-ка, как там было? Иные приходят и меряют глазами с ног до головы, словно бычка на базаре. Подобное любопытство он терпеть не мог и принимал как издевательство.

И по этому поводу Кутенев не был согласен со своим другом.

- Ты чего, друг? У тебя рука верная, у Попеля перо острое, - говорит он возбужденному другу и еще улыбается.

- Нет, Степан, обо мне лишнее стали говорить. Зачем говорить: якут, охотник... Зачем писать, как хожу, какой цвет лица, какие зрачки у меня... Это не дело, а ерунда!

- Федя, о тебе нельзя писать и говорить?

- Я снайпер. Вот об этом и надо писать.

- Выходит, Попель тоже пишет ерунду?

- Он еще ничего...

- О ком же тогда говоришь?

- Агитатор был. Я его выгнал.

- Ты, Федя, явно перехватил, - Кутенев вовсе расплылся в улыбке. - Если солдат о солдате рассказывает, то это особый почет.

- Не знаю. Врут много.

- Кто? Попель врет? Он же сам снайпер, до войны на соревнованиях был в Англии. Если бы не он, то вряд ли кто собрал нашу группу.

- Гы... 'Зря пулю не пускаю'... Хвастун я, однако?

- Э, нет, Федя.

Тут Кутенев начал убеждать друга, что он и есть стрелок-волшебник. Еще в далекие времена, когда воевали луками и копьями, о стрелке, стрела которого попадала в поставленное на голову яблоко, шла легенда через века. А он, Охлопков, фрицев щелкает как орешки: один появится - тут же не станет его, второй появится - он тоже будет сражен. Притом что сложнее: попасть в яблоко с двадцати-тридцати шагов или в фашиста, спрятавшегося черт знает где и как? Попель, наоборот, не досказал.

- Или ты пускаешь пулю наобум, лишь бы отстреливаться? - нарочито запальчиво заметил Кутенев, хитровато улыбаясь.

- Как я пулю буду впустую пускать? Раз стреляешь, надо попасть!

- Чего тогда несешь? Или о раздавленном ребенке, о гибели брата зря упомянуто?

- Нет, это верно_ - То-то.

Кутенев еще советовал другу - своему 'якуту-мужичку' - пропускать мимо ушей эти небылицы, хоть и в них нет ничего дурного. Солдаты, известное дело, большие выдумщики. Но зря не заговорят о таком же, как они сами. У каждого свое представление о воине-герое. И вот как что-либо заденет эту струну, он охотно поверит и сам.

- То, что мы вдесятером делаем, тебе одному не под силу, - продолжал внушать Кутенев, видя, как успокаивается Федор. - Но если каждый из этих десяти научится тому, что ты умеешь, то, считай, станем бить врага втрое крепче. Вот где сила твоего примера.

Доверительная беседа действовала на Федора всегда безотказно. И сейчас после нее решил: раз надо - пусть пишут, раз нравится - пусть говорят, что им угодно. Но второй Сарычев с ним больше не пойдет. Новички должны его слушаться. Только тогда никто из них зазря душу богу не отдаст. Тут-то ему нужно доверие молодых.

Обернулся Федор к другу и хотел было спросить о том, удастся ли из прикрепленных к ним ребят подготовить снайперов. А Кутенев уже лег, и у него, занятого своими думами, лицо с полузакрытыми глазами светилось улыбкой. И Федор не стал его беспокоить.

Так прошел для Федора один из обычных дней 'жесткой' обороны. Зато за ним последовали другие дни, заполненные важными событиями. Приезд Верховного Главнокомандующего сюда, на Калининский фронт, салют в Москве в честь освобождения Орла и Белгорода, радуя и будоража, настраивали всех на нечто более серьезное, чего ждали уже давно.

Именно перед этими событиями, в порядке подготовки к большому наступлению, 234-й полк получил приказ сняться с высоты-'Желтая', где стоял в обороне около трех месяцев, и занять позицию недалеко от деревни Дурнево, той самой деревни, за которую полк вел бои почти всю зиму. Притом получилось так, что самостоятельное снайперское подразделение распалось, и снайперы группами в 4 - 5 человек, передавались в подчинение командиров рот. И только по настоянию старшины Кутенева, он сам, Охлопков, сержант Катионов, младшие сержанты Ганьшин и Борукчиев оказались в одной группе.

Они-то, эти пять снайперов, за четыре дня августа уничтожили 29 фашистов, в том числе Охлопков - 7, Кутенев и Борукчиев - по 6. Упомянув об этом, в армейской газете было сообщено от их имени: 'Радостна наша победа. Высока честь наших братьев по оружию, вернувших Родине древние русские города Орел и Белгород... Для себя мы сделали один вывод: еще метче будем бить немецко-фашистскую нечисть'{17}.

У Дурнево в жизни снайперов промелькнул и другой счастливый день. Кутенев и Ганьшин были награждены орденом Красной Звезды, а Катионов получил медаль 'За отвагу'. Знакомые и незнакомые поздравляли: кто руку жал, кто, проходя мимо, честь отдавал, кто одаривал улыбкой со словами вроде 'Молодцы, ребята!' Но для всех неожиданностью были подарки своего же товарища Борукчиева.

Парень достал из голенища сапог два кисета и протянул Кутеневу и Ганьшину. Те переглянулись: у них обоих имелись и кисет, и табак. А эти кисеты оказались с трубками из кореньев липы. Федор был удивлен тем, что корень этот трудно отличить от березовых щет-ков. Из щетков березы якуты тоже мастерят черенок для ножа, курительную трубку. Может, так показалось из-за того, что Шаршен покрыл трубку каким-то растительным маслом. На трубках были тонко выведены надписи: 'Степану Петровичу. От Шаршена', 'Леонтию Антоновичу. От Шаршена'. Затем Шаршен повернулся к Катионову и, вынув из грудного кармана портсигар, протянул другу с уважительным кивком головы.

'Кто сделал?', 'Сам что ли?' - все удивлялись. А парень в знак согласия кивнул: 'А-га'. Портсигар был начинен полным рядом папирос и красовалась надпись: 'У солдата любовь к Родине на кончике штыка'.

'Ну, брат, даешь!', 'Гравер, да еще и сочиняешь!' - на восторги друзей Шаршен ответил уже серьезным тоном: 'Это не я. Это Шолохов так сказал'.

Вот те события, которые надолго запомнились Федору. Каждое событие, естественно, сказывалось на его настроении и, вызывая то радость, то огорчение, то негодование и протест, оставляло невидимый след в его душе.

С нескрываемой злостью и ненавистью рассказывали на митинге о генерале Власове. Этот изменник, стянув вокруг себя немалые силы, продолжает вести братоубийственные бои с частями 43-й армии. Выходит, в предстоящем наступлении, как и зимой, многие из наших солдат положат головы от рук власовцев, которые дрались злее гитлеровцев.

Еще услышал рассказ о том, что некий Егоров из-за трусости убежал в лес и, будучи пойман, расстрелян по решению военного трибунала. Вдруг он его земляк?.. Кто бы ни был, суть-то не меняется. Командиры и агитаторы правы - на войне измена, бегство с фронта равносильны тому, что кто-то, крадучись, подошел к тебе сзади и саданул ножом в спину.

Об этом ежедневно, ежечасно говорят командиры, политработники, агитаторы, все газеты, начиная с 'Боевого листка' и до центральных. Внутренняя же настройка зависит от человеческих качеств каждого. Бывают люди, которые войну принимают как адскую муку, ниспосланную кем-то сверху, как цепь невыносимых испытаний. И они, желая уйти из этого ада живыми, калечат себя, стреляя друг в друга в руку или ногу, пьют мыльный раствор препарата для вытравления вшей, натирают кожу солью... для таких болезнь, ранение - это верх счастья, плен - вынужденная, но не исключаемая необходимость. На войне, как и в жизни, народ разный. Небольшой марш-бросок, а у многих уже ни гранат, ни патронов, даже сухого пайка нет. Пошел человек в атаку в сапогах, а потом смотришь - топает босиком. Есть такие, для которых ловчить, хитрить, во что бы то ни стало постараться остаться в живых, пусть даже за счет других - суть их поведения. Они на поле боя подталкивают вперед других: 'Ты,.... вперед!', а после атаки больше всех шумят: 'Мы их...', 'Да как дал!..' Как только раскусят таких, делают обычно 'темную'. Это делается не столько из-за ненависти к ним, сколько из-за естественного чувства самосохранения.

Время от времени появляются штрафники. При первой встрече с ними надо держать уши востро. Бывали случаи, когда они при наступлении стреляли в сторону соседей, если им казалось, что их плохо поддерживают. 'Умирать, так всем!' - кричали из этой ватаги и могли убить любого, который вздумает спрятаться за их спинами. Видимо, поэтому штрафников чаще всего используют в ночных операциях или отправляют в атаку одних. Оставшихся в живых после первого боя тут же распределяют между подразделениями. Смотришь - люди как люди, ничуть не хуже других. С большой охотой тянутся в разведроту. Они надежны не только в бою, с ними чувствуешь надежно и в будни: себя в обиду не дадут и за тех, кто рядом с ними, заступятся.

Четкие и ясные отношения между людьми солдату всегда желанны. Это ему дает уверенность в своих силах, поступках. Но людские отношения на войне настолько сложны, что без отзывчивости и доброты невозможно нести свою смертную службу, когда ежедневно, ежечасно, ежеминутно надо быть готовым к самым невыносимым испытаниям. Только такой настрой, готовность делать добро тому, кто рядом, потребность помочь другу, заступиться за него, рассчитывая на взаимность, помогают солдату взять верх над своими сомнениями и колебаниями, сохранить уверенность перед черной напастью измены, трусости и прочей подобной нечисти.

Так, трое наших воинов - сержант Лебедев, рядовые узбек Нурулаев, татарин Гинатулин - смогли противостоять в течение двух часов натиску сотни фашистов и уничтожили из них две трети. Когда на такой поступок будут способны все больше и больше солдат, тогда будут исчезать трусы, изменники, как улетучивается ночная роса после восхода солнца. Так думал Федор.

На безымянной высоте

Когда утром внезапным ударом брали эту высоту с отметкой 237,2, Федор знать не знал, что ему придется биться один на один с наседающим противником.

После длительного минометного и артиллерийского огня, который вел противник с четырех сторон, от взвода осталось всего десяток бойцов. Из них трое были бойцами его отделения. Потом двое погибли во время первой атаки, третий пал, когда отражали третью атаку. Теперь настал его черед.

Лежал он за щитом разбитой пушки и бессмысленно глядел на плывущие над холмом серые облака. Собрав силы, с трудом сел и стал разгребать комья, завалившие ему ноги.

Полк к подножию этой высоты подошел 22 августа. В тот день батальоны 234-го и 259-го полков после пятиминутной артиллерийской подготовки в 5 часов утра пошли в атаку.

'Ввиду того, что подразделения 234-го полка выдвинулись вперед, а подразделения 114-го батальона задержались и отстали от 234-го полка, противник весь огонь с безымянной высоты 400 метров восточнее Колодези сосредоточил по наступающим подразделениям 234-го полка. 1-й батальон 234-го полка достиг подошвы 237,2, 1 батальон 259-го полка овладел безымянной высотой в 300 метрах севернее высоты 249,6. Батальоны закрепляются и приводят себя в порядок.

Противник оказал сильное огневое сопротивление, его огневые средства вели огонь с высоты 237,2 и безымянной высоты восточнее Колодези, 4 пулеметных точек с высоты 249,6 до огневых точек - 8, батарея 105 миллиметровых орудий из района Колодези и два орудия прямой наводки'{18}.

Именно с того сражения, запись которого приведена из журнала боевых действий дивизии, полк вел непрерывные бои за высоту и взял ее лишь на шестой день, сегодня утром. Когда три наших бомбардировщика, вынырнув из-за облаков, удачно побросали бомбы на самую вершину высоты, притаившиеся внизу бойцы тут же встали и, воодушевляемые дружным раскатом взрывов, изо всех сил устремились вверх.

...Сейчас он, оставшийся один на высоте человек, пытается чистить пулемет. Ему мешают частые взрывы. Ох, как же остановить этот ужас хотя бы на несколько мгновений?! В отчаянии Федор оглянулся вокруг. По-прежнему ни справа, ни слева никого. Лишь вспыхивают беспрерывно черно-красные столбы взрывов.

А перед началом наступления сколько у него было надежд! Оказалось, у немца сил еще хоть отбавляй. В течение полумесяца - под непрекращающимся дождем и непрерывным артиллерийским огнем, разрушая множество укреплении - прошли шесть верст. За пятнадцать суток - шесть верст! Много это или мало? Сложно ответить. Сколько пролилось крови, насколько иссякли силы дивизии? И все эти дни противник отбивал атаки именно с этой высоты.

Как только огневой вал чуть отодвинулся, тут же поднял голову: черные тени то снижаясь, то приподнимаясь, шли вверх к нему. Видны даже овалы раскрасневшихся лиц. Что-то орут: рты округлены. Это немцы. Они идут, чтоб взять высоту...

'Ы-ах!' - невольно вырвался крик страха. И Федор сунул руку в рот, закусил до боли, тут же выдернул ее и завопил: 'Есть кто здесь?!' Зрачки от бешеной ярости зажглись угольками, глаза зло зажмурились в узкие щели. Не отрывая глаз от идущей лавины, подхватил пулемет. 'Начинай справа - там офицер!' Ишь, пистолетом машет - погоняет своих. Сейчас, сейчас...

Пулемет, неистово содрогаясь, выплевывал раз за разом пучки пламени. Исчез офицер, через миг исчезли маячившие рядом с ним тени.

При каждой удаче Федор кричал: 'На, собаки...' Вдруг над ухом дружно зажужжали трассирующие пули. Одна из них ударилась об щит, за которым он лежал. 'Пушка будет бить', - мелькнуло в голове и он мгновенно скатился вниз, на дно траншеи. Тут же ахнул ужасный грохот. Ослепительная вспышка, затем - мгновенная мгла, жар пепла, пороха и горячей грязи, удушающий запах, комья земли, куски металла, посыпавшиеся на спину. Федор лег, обхватив голову обеими руками. Но, как прошла волна взрыва, задыхаясь и чертыхаясь, встал сначала на колени, неистово замотал головой, затем поднялся на ноги и пошел вперед. Тут же упал от нехватки воздуха, все же двинулся вперед то ползком, то на четвереньках. Замечал ли трупы, по которым полз? Вдруг почуял, как чья-то рука прошлась по бедру и вцепилась в голенище сапог. 'Неужто настигли?!' - с этой мыслью выхватив машинально кинжал, обернулся и увидел - свой. Полузарытый на дне траншеи человек в командирской гимнастерке шевелил губами и кистью свободной руки указывал куда-то в сторону. Федор пополз дальше и за поворотом боковой траншеи наткнулся на пулемет. Радость находки мгновенно придала силы и тяжелый универсальный 'МГ' вмиг оказался на бруствере.

Немцы шли, но почему-то не прямо, а косо, к левому флангу.

- Хорош! Сейчас поговорим! - Федор удобно устроился и, подбодрив себя протяжным криком 'Ы-ыы!', дал длинную очередь. Стали падать один за другим идущие. Это разбудило в Федоре страсть крушить, давить, сметать.

- Не пройдете! - процедил сквозь зубы.

Ближние четыре человека пытались было подняться, но тут же были скошены огнем в упор. На исходе ленты фашисты вынуждены были залечь. 'Так-то!' - удовлетворенно воскликнул Федор и поволок пулемет по траншее, теперь уже к левому флангу. По пути увидел, как раненый младший лейтенант приподнял руку - то ли хотел предупредить, чтобы шел, или одобрял его действия, понять было трудно.

Дойдя до более удобного места, немного перевел дух и стал посматривать, что делается на косогоре. И удивился: немцы залегли. Их головы торчали из воронок там и сям. 'Заставил же уткнуться носом в сырую землю!' - в который раз подбодрил себя Охлопков, волоча дальше крупнокалиберный немецкий пулемет. Он подался еще ниже.

Огонь артиллерии и минометов стал как бы менее опасным: взрывы взметались где-то позади. 'Задержать хотя бы на полчаса! Всего на полчаса...' Повторяя мысленно свое пожелание, Федор отошел метров на двадцать и приподнял голову, чтоб удостовериться, стоит ли останавливаться. 'Что это? Кто на немца сыплет мины?' - 'Наши!' Нет, оказывается, он не один!

Федор тут же разложил гранаты, кинул пулемет наверх и, глубокими вдохами сбивая душившую одышку, бросил взгляд вниз по косогору. Те самые 'кочки', которые раньше торчали из воронок, то удлинялись, то укорачивались, извиваясь ящерицей. Это фашисты ползут.

Пулемет, подпрыгивая на своих ножках, заработал снова против своих прежних хозяев. Его дуло, по желанию нового хозяина направлено именно на ближние гребни, откуда могут забросать гранатами и встать в атаку. 'Не давать вставать!', 'Не давать вставать!' - Эта мысль сверлила голову стрелявшего из пулемета человека. Соображал ли он отчетливо то, что делал, но контакт с пулеметом был достаточным. Во всяком случае после этой стрельбы фашисты так и не сумели подняться в атаку.

Но так продолжалось недолго. Пулемет, израсходовав всю ленту, замолк.

Когда пулеметчик повернул в обратный путь, у него, кроме двух гранат, ничего не было.

Уйти? Нельзя. За эту высоту дерутся целых шесть дней и только этим утром и заняли. А сколько погибло... Федосеев, получив тяжелое ранение, отправлен в госпиталь. Командир роты Ровнов подорвался на мине и Павел Трофимович, как сам сказал, подарив одну ногу богу войны, также отбыл в тыл на лечение. А вчера погиб Борукчиев.

Это случилось на подножье высоты. Парень должен был принести обед для отделения. Вышел из опасной зоны, встал и давай бежать в сторону полевой кухни. Разве такую вольность потерпит фашист? Два-три взрыва минного снаряда было достаточно, чтобы исчез Борукчиев. Сначала Федор не поверил своим глазам. Как же так? Разве можно: мгновение и нет человека. Может, он успел залечь? Или просто засыпало его? Когда выходили из передовой, обшарил все три воронки и случайно в одной из них увидел куски кишок, один ноготь и каблук сапога. А парень мечтал попасть в институт, мечтал о встрече со своей девушкой...

Взрывы снова участились. И Федор шел, нагибаясь, по развалинам траншеи. По пути нашел немецкий автомат. Еще добыл 5-6 гранат и тут же покидал их вниз по косогору. Перед выходом в боковую траншею выпрямился и увидел, как на косогоре снова появились немцы. До передних шагов пятьдесят. 'Пускать дальше нельзя, забросают гранатами', - Федор лег на бруствер. Сперва короткую очередь пустил влево, затем дал длинную вправо. Когда над ним стали свистеть пули, понял, что это значит и оттолкнулся в траншею и, отойдя немного, вынырнул снова на бруствер. Постреляв с минуту, вновь изменил позицию. Скоро он оказался на том же самом месте, откуда начал. Так он пытался не попасть на мушку меткого стрелка и'стара лея создать впечатление, будто отсюда ведет огонь целая группа. Ствол автомата раскалился. У самого пот лился градом, колени тряслись так, что еле держится на ногах, в горле пересохло, в носу щекочет от дыма и гари, от нехватки воздуха. Грохот боя уже не доходит до него. А он не останавливается. Не остановился даже тогда, когда близко от него разорвался снаряд. Шатаясь, в очередной раз изменил позицию. Теперь идущие к нему казались невероятно большими или куда-то удалялись, расплываясь по колыхающейся поверхности косогора. Все же заставил пулемет изрыгать огонь по атакующим.

Что это? Почему немцы отходят с той стороны, а не с этой? Странность эту Федор заметил в тот момент, когда поверхность косогора перестала колыхаться. Еще заметил, как свои с обеих сторон от него ведут огонь. Двое-трое бойцов пробежали мимо него. Тут-то Федор, опустив автомат, повернулся спиной к стенке траншеи и скатился вниз. Сидя на развалине, с силой вдохнул несколько раз и тыльной стороной ладони вытер с лица пот: 'Уу-у_ пришли же_ наконец-то_ уу-у-'

От усталости и нервного напряжения тряслись руки, ноги. Пытаясь унять дрожь в теле, хватался за колени, прислонялся спиной к стенке траншеи. А тут кто-то взял за плечо, крепко поцеловал его. Открыл глаза - над ним командир. Что-то говорит - губы шевелятся.

- Молодец! - командир, опустившись на колени, крикнул в ухо. - Ты - Охлопков?

- Собери своих и иди в тыл! Тебя командир полка дожидается! Там! Ждет тебя! Иди!

Командир встал, улыбнулся _и, похлопав по плечу, побежал к своим.

Его ждут... Значит, надо вставать. Федор встал. Как же иначе? Он ведь жив! Первым делом дошел до раненого младшего лейтенанта. Очистил от навалившейся земли, встав на четвереньки, взвалил его на спину. Теперь надо идти. И он тронулся, не видя огненных шатров взрывающихся снарядов, не слыша грохота боя.

Сначала ему казалось, что идет быстро. Спускаясь по косогору, прошел несколько боковых траншей, отрытых немцами. На каждой - ячейки для минометов и пушек, проволочные заграждения. Ячейки для пушек иной раз такие глубокие и объемистые, что, видимо, поместился бы блиндаж командного пункта. Еще и забетонированы. Зато не было ни дзотов, ни дотов. Если все это увидел бы в более спокойное время и в нормальном состоянии, то, наверняка, ужаснулся бы тому, с какой обстоятельностью все это сооружено. А сейчас ему надо быстрее дойти, напиться и лечь. Да, как дойдут, отдохнуть бы...

У подножья остановился. Раненого младшего лейтенанта положил на спину. Пить хочется. Выплюнул густую слюну и облизнул губы. Поднял голову и увидел, как бурлит на высоте черный дым. Время от времени эта сплошная черная стена освещалась тускло-красным заревом. Снаряды рвались и здесь, и на подножье. Земля вся перерыта. 'Это утром, когда наши бомбили', - мелькнуло в голове.

А утром наши пришли с западной стороны, со стороны немецкого тыла. Фашисты, видимо, их приняли за своих. На высоте не заикнулась ни одна зенитка, не забухала ни одна пушка. Наши бомбардировщики, вынырнув из-за облаков, развернулись и, сбросив свой тяжелый груз, тут же исчезли в облаках. Бомбы угодили точно на вершину. И пока не забрались на нее, ни один пулемет, ни один автомат так и не заговорил. 'Ну что, 7-я авиадесантная, получила по заслугам?' - кричали бойцы. На том склоне оставшиеся в живых фашисты оказали было сопротивление, но тут же быстро были прогнаны.

Федор, поддерживая рукой голову, сидел с закрытыми глазами. Очнулся от взрыва мины, снова встал на колени, взвалил командира на спину и отправился дальше. Он шел из последних сил. Не остановился даже в том месте, где подорвался Борукчиев. Прошел и место, где получил ранение Ровное.

Ровнов. Очень хороший мужик, из Рязани... Будет ли у него еще такой командир... Добрый. Заботливый.

Сидели они втроем в довольно глубоком овраге. Когда взорвался минный снаряд, один взлетел в воздух, у Павла Трофимовича оторвало ногу, а третий остался целехонький. На войне бывает и так. Федор потом не раз слышал, что говорили про Ровнова солдаты: 'Нет, он счастливчик. Что там одна нога? Еще жить да жить'.

Здесь не один Павел Трофимович пролил свою кровь. Подорвался на мине капитан, который приходил к Ганьшину. Капитан перед тем злосчастным мигом давал распоряжение солдатам, толкавшим гаубицу, а сам по шел вперед, на ту площадку, где, как ему казалось, удобнее было установить пушку. Злобин погиб недалеко от этих мест. На его тело Федор и Борукчиев натолкнулись во время атаки. Помимо документов нашли у него и книгу, заткнутую чыше пояса под гимнастеркой. Кни га оказалась немецкой. '0-го, Генрих Гейне, - удивился Борукчиев. - Смотри-ка, на фронте читают Гейне! У немцев эта книга запрещенная'. Отчего Борукчиев так возбужденно говорил.Федор не понял тогда. Только после сдачи позиции вновь прибывшей части он на обрат ном пути похоронил лейтенанта. Именно этот лейтенант-москвич рассказал, что в бою в окрестностях Лейпцига Леонтий Куренной во время Отечественной войны 1812 года, оставшись один, отстреливался до подхода подкрепления, а сам остался жив. А сегодня он, якут, советский солдат, подобно тому русскому солдату, один отстоял позицию взвода и тоже живой идет в свою часть.

Сколько часов продвигались эти два человека - один тяжело раненный и потерявший сознание, другой, контуженный и обессиленный в бою - трудно сказать. Федор очнулся, когда его остановили, дернув за плечо. Тут же исчезла тяжесть, давившая на плечи. Оглянулся - сняли лейтенанта. Колени подогнулись и Федор, не удержавшись, упал, больно ударившись об землю...

Что такое? Его кто-то несет на носилках? Не попал ли немцам в лапы?! Приоткрыл веки и увидел красный крест на сумке идущего впереди. Нет, это наши. Тогда что? Он ранен? Вот беда. Где же его ранило? Когда сел отдохнуть? Пощупал себя: будто целый... Тогда это контузия... Это не впервой. Под Ржевом, когда в двух шагах взорвалась мина, земля, всколыхнувшись, как бы сама упала ему навстречу, обдав сырой испариной, вспыхнуло что-то перед ним и в следующий миг впал в густую чернильную темень.

А сейчас? Соображает, видит. Разве сердце жмет, как это бывает при тошноте да руки не слушаются. Он мог бы встать на ноги.

Носилки вдруг остановились. И над ним наклонился командир дивизии полковник Шкурин. Михаил Михайлович жмет руку Федору и мягко улыбается. Федор хотел было встать, да полковник запрещающе поднял руку. Все же с усилием сел, затем медленно, но достаточно уверенно встал. Собравшись с силой, отдал честь и стал докладывать. Своего голоса не слышал. Но полковник обнял его и похлопал по спине.

Его взяли с обеих сторон под мышки и повели куда-то. Когда остановились, увидел, как кто-то в плащ-палатке машет руками и шевелит губами. Оказывается, командир выступает перед строем.

Что за строй? Какая часть? Так и не понял Федор. Как потом выяснилось, докладывал Федор не командиру дивизии, а командиру соседнего полка полковнику Жидкову Ивану Ивановичу. Выступал майор Садыбеков Муса Шайкович, который непосредственно руководил снайперским движением в 234-м полку. Его так и не узнал. Майор привел сюда подразделение 259-го полка, которое должен был вести на ту же высоту с отметкой 237,2. Остановил носилки он, и он же рассказал бойцам, идущим в бой, как мужественно дралась снайперская группа Охлопкова против численно превосходящего противника и держала оборону в течение трех часов.

Когда на четвертый день вышел из медсанбата, полк находился на второй линии. От знакомых почти никого не осталось. Даже командир полка Ковалев Григорий Александрович, получив ранение, был отправлен в госпиталь. Его друзья Кутенев, Ганьшин, Сухов еще до боев за высоту были разбросаны по другим ротам. Из тех, кто был с ним, все, кроме двух раненых, погибли на высоте. Выходит, от снайперской группы полка остался он один. И ему, Охлопкову, в штабе полка высокий молодой майор, похвалив за то, что 'не уронил чести советского воина', приказал идти в полковую разведку.

Таким образом, Охлопков пережил еще одно наступление, длившееся пятнадцать суток. Когда получил новое назначение, он не знал, что именно за бои на безымянной высоте будет представлен к награде. А в том наградном листе, заполненном спустя месяц после окончания Смоленской операции, будет сказано:

'Сержант Охлопков в наступательных боях с 13-го по 31 августа 1943 года в районе деревни Ивашино Перечистинского ра'йона Смоленской области проявил стойкость и храбрость.

Находясь в боевых порядках пехоты, на высоте 237,2 28 августа 1943 года группа снайперов во главе с т. Охлопковым стойко и мужественно отбила три контратаки численно превосходящих сил противника.

За период боев с 13 по 28 августа он лично уничтожил 51 немецких солдат и офицеров, а всего на личном счету он имеет 219 убитых немцев. Во время сильного боя он был дважды контужен, но с поля боя не ушел, а продолжал оставаться на занятых рубежах и руководить группой снайперов.

В борьбе за Родину сержант Охлопков дважды награжден орденом Красной Звезды.

За проявленное мужество и храбрость в борьбе с немецкими оккупантами удостоен правительственной награды - орденом Красного Знамени.

Командир полка майор Длужневский. 2 октября 1943 г'.

Нечего сказать, документ в описании событий точен.

Именно 28 августа, именно на той самой высоте группа бойцов отбила три контратаки, именно там Федор был дважды контужен, но с поля боя до подхода другого подразделения не ушел. И не ушел потому, что остался один. И ответственность за занятую позицию переходила к нему. Он знал, как сурово обходились в августе 1942 года с людьми даже за вынужденный отход с позиции и не желал ни в коем случае быть обвиненным в трусости, тем более в измене. В документе группа бойцов во главе с Охлопковым названа снайперской. На самом деле к тому времени группы снайперов уже не существовало.

Содержание наградного листа подтверждают и отрывки из газет.

'Перед боем, - так начиналась одна из заметок, - командир поставил нам, пяти снайперам задачу: прикрывать фланги наступающей пехоты... Действовали парами. Особенно успешно стреляли, когда немцы стали контратаковать... Снайпер Охлопков только за один боевой день сразил 17 гитлеровцев'{19}.

В другой заметке старшина Кутенев, делясь опытом снайперов в наступательных боях, отметит:

'Особенно хороших результатов добился снайпер нашей группы Охлопков. Из своей снайперской винтовки за несколько дней вывел из строя расчеты двух станковых и двух ручных пулеметов... В течение шести дней он истребил 32 немца'{20}.

К тем же дням относится сообщение о том, что за один из последних дней недели шесть снайперов уничтожили 50, а Охлопков 11 фашистов{21}.

Неспроста так резко подскакивает снайперский счет. Уже к концу первой недели наступления группа Кутенева действовала не на стыке с соседями, выбирая себе удобную позицию, а в боевых порядках роты. К тому же снайперов стали использовать для выполнения различных заданий как обычных бойцов. Отсюда и начался распад группы. Борукчиев погиб на глазах. Федосеев получил ранение. Пройдет несколько дней и узнает, что Катионов оказался в ординарцах, что Сухов с Ганьшиным стали минометчиками, а сам Кутенев направлен на командирские курсы. Конечно же, Федор обрадуется, что друзья остались живы. Но насколько долго судьба их разлучила, соберутся ли они когда-нибудь вместе? Этого Федор не знал и не мог знать...

Дальше