Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Москва

1

Эх, российская дорога,
Семь загибов на версту...
Из песни

Дороженька, ты, дорога... Безответная мученица и жестокая мучительница наша. Кто проторил тебя, в какие незапамятные времена? Сколько народу топтало тебя, проклиная без конца и без устали твои загибы и буераки, бездонные колдобины и непролазную грязь? Тянешься ты, начинаясь от носков моих сапог, кажется, без конца, то на изволок взбегаешь, то в низинку скатываешься, бредешь то посуху, то по грязи, виляешь то влево, то вправо без всякой, будто, на то причины, мучаешь путника бесчисленными своими заворотами, и пока едешь по тебе или идешь, то уверяешься с каждой верстой все крепче, что не кончишься ты никогда. А когда доберешься до цели  — изумишься не на шутку: уже все?! И как не было тебя! И в этом вся ты, дорога, как две капли воды похожая на суетную и мятущуюся, нечистую и душную, бестолковую нашу жизнь.

Много времени в дороге  — для дум. В начале  — о прошлом, о том, что оставил позади. В конце о том, к чему едешь, что встретишь, к чему привыкать  — о будущем.

Вот и Дмитрий, пока петляли реками до Смоленска, больше вспоминал.

Дед... Алешка... речка... »тот бок»... озеро, где чуть не утонул... отец... монах!

Дед Иван... козел Федька... Волчий Лог... первый бой... сон!

Первый поход... разведка... »Олений выгон»... Юли!

Несчастная битва на Турье... выздоровление... Юли!!

А потом свадьба... Любаня... Орден... поединок с рыцарем — бр-р-р!!

Дальше дети... Почему он так редко вспоминает детей, думает о них? Ведь когда решался ехать в Москву, они выходили главной причиной. Детей чтобы по миру не пустить! А они уже большие: Борьке восемь, и Мишке семь скоро. Чудно! Да ведь уж десять лет свадьбе! Господи!

Сколько, оказывается, всего уже было! На добрую жизнь набирается. Ведь потом была еще битва с Орденом, гибель деда, первый дерзкий успех. За деда он им ха-арра-шо отомстил, гадам!

А потом... Арбалеты... чехи... Синяя Вода!.. И нелады с Олгердом... смерть отца... братец Федор...

Да-а, много всего. Приглашение в Москву... »Ох, Москва, Москва... Какая ты?»

На Руси и сейчас-то ни одну дорогу настоящей не назовешь, а уж тогда... Тогда настоящей была одна дорога  — река. И летом, и зимой. Но хоть и хороша она была, и гладка, да все же  — «семь загибов на версту», а главное  — вела не всегда туда, куда тебе надобно. И потому даже русскому человеку, даже при таком обилии рек, приходилось торить дорогу через дремучий, страшный Оковский лес. Ну, насчет «страшный», может, и сильно сказано, ведь лес был кормильцем и защитником (прежде всего от татар, которым он по-настоящему был страшен и которые люто его ненавидели), и мало кто из здесь живущих плохо его знал и боялся. Страшен он был для пришедшего издали без доброй охраны. Но... Лес  — не кум и не сват. Он сам по себе. И в нем бывало жутко всякому, особенно зимой.

Летом лес шумел громадными кронами, звенел комариным писком, рассыпался гамом, свистом, стрекотом птиц, цеплялся за полы крапивой, малиной, голенастыми папоротниками, перегораживал путь полусгнившим валежником, чудовищно разросшимися корневищами, караулил глубокими яминами под трухлявыми пнями, шипящими оттуда змеями, пугал медвежьим рыком из темной чащи, лешачьим оханьем и диким хохотом кикимор.

А зимой обволакивал глухой тишиной, стрелял ослепительными искрами, отскакивавшими солнечным днем от колких снежинок, оглушал треском лопавшихся от мороза стволов, окружал непролазными сугробами, в ненастье же пеленал жуткими (вот уж где действительно жуткими! для всех!) полотнами метели, а по ночам останавливал кровь в жилах истошным волчьим воем.

После Смоленска дружине Дмитрия пришлось войти в этот лес, и хотя Смоленская дорога уже тогда была, пожалуй, лучшей в Русских княжествах (вполне обозначенная просека, часто попадающееся вдоль пути жилье), на легкость и скорость продвижения это не влияло. Разве что заблудиться было нельзя.

Снегу вывалило столько, что кони то и дело вязли по брюхо, быстро выбивались из сил. Дмитрий не торопился (куда? зачем?). Берегли коней, подвигались медленно. На ночевку останавливались рано, засветло, чтобы как следует подготовиться к ночи, запасти дров для многих костров.

По ночам одолевали волки. От них огонь разводили по большому кругу, загоняя лошадей внутрь. Как только темнело и разгорались костры, привал оказывался в кольце зеленых огоньков. И начинался концерт! Под такие звуки тяжело было уснуть. Зато думалось легко. Спокойно.

«Да, Москва... Как меня встретишь? А ну как не придусь тебе ко двору? Как у Олгерда. Что тогда? Больше уезжать некуда. И назад пути нет. И никуда нет! Это тебе не Бобровка. Значит... Плоха ли, хороша покажется, принимай ее как есть и ни о чем не думай больше. Нечего думать. Все думано-передумано. Располагаться надо, обосновываться и... Что  — «и»? Жить! Воевать, войско строить, обучать, готовить, натаскивать  — служить! Дело делать, успеть сделать. А то вон оглядываешься  — сколько уже пролетело! Полжизни пролетело! А сколько упущено! И ничего не сделано. Ну... не то чтобы ничего... Синяя Вода мне, чай, Господом зачтется?.. Но все, что сделано, потеряно. Все по новой! Одно утешение: чему научился, что приобрел  — то все со мной.

Опыт. Арбалеты, чехи. Чехи поехали-таки! Раздолбай вы мои бедные. Как вас облапошили... Но почему облапошили?! Может, они тут в десять раз лучше заживут.

Ну и не только чехи. Корноух поехал, беззаботная головушка! Все бросил. Алешка, Гаврюха. Жаль, Станислава не будет. Кем его заменить? Алешка не командир, ему б только по лесу шастать. Гаврюха? Этот разведкой не занимался. Ладно, поглядим. Главное  — монах при мне, с ним не пропаду. И присоветует, и поддержит. А Любаня! Такая помощница! И Москва ей привычна.

Да я, оказывается, очень даже обеспеченный со всех сторон человек! В отношении людей, в первую очередь. Важных, нужных, любимых, любящих! Любящих... Ведь и Юли со мной. Ах, Юли! Как же я ошибся! Думал  — пройдет. Не прошло! И теперь уж не пройдет, видно. Ну и хорошо, ну и ладно. Только бы в тайне удержать.

А насчет нужных, Ефим этот  — просто бесценный мужик, выходит! Из дерьма золото делает! Как он смолян ловко обул! Те даже не обиделись! Боюсь, усядется покрепче в Москве, под себя грести начнет. Да черт с ним гребет, лишь бы мои интересы соблюдал. Но без меня ему никуда, и он это лучше всех понимает. Так что мои дела  — его дела.

Мои дела... Как ты их видишь, твои дела? С чего начнешь? Получишь удел, как в Бобровке, и начнешь в нем полк готовить? По-своему. Но ведь что это  — полк? В масштабах такого-то княжества. И даже не одного, а над многими главного. Так, мелочь, фу! Нет, надо побольше что-то как-то... Но для этого необходимо себя зарекомендовать. Кто тебе вот так, с бухты, барахты, войско доверит? Правда, Люба с монахом должны прежние мои дела приподнести, подвести фундамент. Но это слова, а нужны дела. Чтобы не услышали, а увидели. Не увидят  — войско не доверят. Войска не будет  — показать ничего не сможешь. Замкнутый круг! Опять на монаха надежда, авось убедит...

Что ж они развылись-то нынче?.. Никогда раньше так не заливались, твари...»

Волки не дают задремать, раскатываются на два голоса, как в церковном хоре. Только больно уж уныло. И громко.

—  Андрюха, не пожалей пару стрел. Достали они меня, спать охота.

—  Стрелы-то такие, князь, когда еще сделаем? Жалко,  — Корноух откликается свежим голосом, значит, и ему уснуть не удается.

—  Может, потом отыщешь...

—  Ну да, там отыщешь. Там так разметут и закопают...

—  Да Бог с ними, со стрелами, спать-то и самому, небось, охота.

—  Еще бы! Ладно. Петр, Матвей, дойдите на ту сторону. Только по одной! А я тут...  — Корноух встает, идет за арбалетом.

Через минуту он садится за угол шатра, осторожно, чтобы волки не заметили, поднимает свое оружие.

—  Зугг!  — и там, за кострами раздается жалобный, почти человеческий: уй-й! И с противоположной стороны поляны несется душераздирающий предсмертный вопль.

Концерт моментально смолкает. А через малое время начинаются возня, рык, мельтешение, шорох.

—  Ну вот, заснуть успеем,  — Дмитрий поворачивается на бок и закрывает глаза.

* * *

Жилья вдоль дороги хватало. Дружинники засматривались на него с интересом: как они тут? Похоже на наше, не похоже?

Усадьбы выглядели небедно. Избы большие, просторные. Много хлевов для крупной и мелкой скотины. Но сразу бросалось в глаза, поражало: не было видно нигде ни одного воинского дозора, ни одной заставы.

«Что ж такое?  — ломал голову Дмитрий,  — Или бояться некого, или столь беспечны?»

Правда, останавливаясь в деревнях, он со второго же раза приметил: встречали их только ветхие старики и старухи, молодых не было. Прятались, значит, а стало быть  — следили, наблюдали. Значит, какая-то система предупреждения и охраны была! А коли укрывались  — значит было где!

Князь сам обстоятельно расспрашивал встречавших стариков: чьи, как живут, часто ли налетают лихие люди?

Те отвечали почтительно, но без угодливости, и уж точно без боязни: живем потихоньку, как все. Похвалиться шибко нечем, но с голоду не пухнем. Лихие люди? Редко. Как Иван Данилыч, царство ему небесное, у себя начал их шугать, они сперва было к нам сюда... Так он им вслед стал отряды гнать, до самого Смоленска. И пропали они как-то, перевелись... Это на нашей памяти уже было, хорошо помним. Раньше отбою не было  — беда! А теперь редко... да и то, шайкой-то не назовешь, шальные какие-нибудь, отмороженные... С ними и сладить легко. Вот ежели князь какой с дружиной попрет, тогда лихо.

—  А как же сторожите?

—  А никак,  — старики отводили глаза,  — на то княжья дума. У него дружина, у него сила.

—  Но сами-то, вот тут, в деревне?

—  Дыть посматривают мужики. Если что, молодые успевают попрятаться. А мы... опенки-перестарки, кому нужны?

—  Хорошо, княжья забота, говорите. А княжьи дозоры есть? Заставы?

—  Слыхали  — есть. Но не видали. К нам ни разу не наведывались.

Дмитрий качал головой: чудно! Но это была еще смоленская земля. А на границе с московской попалась и застава.

Рядом с мытным двором располагалось странное сооружение, вроде большого хлева, окруженное крепким частоколом. Ворота, большие, мощные, были настеж, перед ними на скамье у забора сидели четверо в полушубках, с копьями, изредка громко похохатывали.

Мытники с подошедшим караваном распорядились деловито, быстро. Вышли, остановили, главных пригласили в избу, расспросили. Узнав, что обоз не купеческий, объяснили уже собравшемуся что-то платить князю, что «если же кто поедет без торгу, то с того ни мыта нет, ни пошлин», чем изрядно его удивили и обрадовали. Не столько тем, что платить не надо, сколько честным исполнением закона и бескорыстием.

—  А это кто же?  — не утерпел Дмитрий, указал на неказистое укрепление. Мытники ответили охотно, с явной неприязнью:

—  Застава княжеская, аль не видите. Развалились, дармоеды, как коты на завалинке.

—  И много их тут?

—  Почти полсотни морд. Всю душу вымотали.

—  А что так?

—  Да служба княжеская тут больно легка. Разбойников нет. Если враг какой объявится, обязательно из Смоленска народишко какой-никакой побежит, под защиту, аль за помощью. Предупредит. Так что делать им тут нечего. Брагу дуют, безобразят, да нас, мытников, мытарят,  — собеседник невесело покривился на свой каламбур.

Дмитрий покачал головой, поманил пальцем Константина, пошептал ему что-то. Тот в свою очередь пошептал сотникам.

С мытниками распрощались сердечно. Когда уже уселись в седла, чтобы двигаться дальше, из ворот заставы вышел не очень и высокий, но громадного размаха в плечах мужик, без полушубка, в наспех натянутой кольчуге, в шлеме, застегивая на ходу пояс с мечом  — это, надо полагать, были атрибуты власти. Он по-хозяйски остановился посреди дороги в пяти шагах от головы отряда, широко расставил ноги и положил левую руку на рукоять меча:

—  Кто такие? Отвечать княжьей стороже!

Голос его был хрипл, борода свалялась, глаза, то ли спросонья, то ли с похмелья, были мутны и слезились. Дмитрий выехал вперед:

—  Я князь Волынский. Еду на службу к Великому князю Московскому,  — отмахнул рукой назад,  — с дружиной. С мытниками дела урядили, с законами и порядками вашими познакомились, можете пропускать.

—  Хм!  — здоровяк запустил пальцы в бороду, пытаясь разодрать ее на отдельные космы.  — Как же я вас пущу, когда вы на содержание заставы не дали?

—  А разве вас не князь содержит?

—  Хха!  — мужик даже руками развел, поражаясь наивности вопроса.  — Да что ж мы за застава будем, коли сами не сможем себя содержать?!

—  Действительно... — теперь настал черед князю Волынскому удивиться столь замечательной мысли, созревшей в столь не подходящей для того голове,  — и сколько ж это?

—  Это?  — мужик долго осматривал отряд, прикидывая, очевидно, все: и количество, и богатство снаряжения, и неведение местных обычаев (он чуть ли губами не шевелил, высчитывая и боясь продешевить),  — ээ-мн... э-э... пять рублев!

—  Сколько-сколько?!  — Дмитрий из рассказов Любы знал, что самая тяжкая дань для Орды собиралась по полтине с целой деревни.

—  А скоко слышал!  — детина вытащил, наконец, пятерню из бороды, сложил ее в чудовищный кулак и хряпнул им о колено.  — Много вас тут ездит, каждый спрашивать будет! Оглох, что ль?

—  Не оглох,  — Дмитрий значительно глянул на Константина,  — просто узнать бы хотелось, на сколько ж вам такого содержания хватит. Если не секрет.

—  Не секрет. А может и секрет... Обоз у вас порядочный, народу много, такие гости нечасто попадаются.

—  Вот именно,  — и Дмитрий хлопнул своего гнедого меж ушей рукавицей.

Константиновы молодцы метнулись мгновенно. Девятеро к забору, где расселись сторожа, пятеро на стоявшего на дороге, который, несмотря на то, что сразу получил пинка в брюхо и согнулся пополам, тяжко заворочался и начал отшвыривать нападавших как щенков, остальная дружина ворвалась внутрь частокола. Там взлетел и затих истошный бабий визг.

Через минуту все было кончено. Здоровяк, хоть и с великим трудом, но связан. Перепугавшихся мытников успокоили. Раскудахтавшихся поварих заставили замолчать и продолжать свое дело, чем некоторые из них, ожидавшие насилия и всяческих безобразий, оказались явно недовольны. Внутри частокола сгрудились в кругу дружинников человек тридцать очумелых, не успевших, кажется, и испугаться, всклокоченных мужиков. Из первых же их ответов выяснилось, что половина заставы на охоте, и Дмитрий не стал дольше ломать комедию, опасаясь, как бы кто из охотничков не вернулся пораньше и не схватился за лук.

Мужику ототкнули пасть, спросили, кто старший. Тот угрюмо молчал. Кто-то из мытников подсказал:

—  Он и есть старший.

—  Что ж ты?! Как воюешь, командир? Похоже, раньше-то и не пробовал никогда. Или воевал? Старший все-таки.

Мужик тупо молчал. Он все никак не мог вникнуть: никого не убили, баб не насилуют, и мытники вольно стоят рядом с этим безбородым и вроде как ухмыляются даже...

—  Ну, воевать не можешь  — ладно (мужик покривился). Но как же ты Москве весть подашь, Князева надежа? Вот я вас всех тут сейчас переловлю, передавлю как мух, да и дальше. И до самой Москвы! И как?!

—  Ну, всех-то, положим, не переловишь,  — прорезался, наконец, бородач.

—  Всех может, он колдун,  — весело воткнул Константин.

—  Да уж, не прост,  — тяжело вздохнул детина.

—  Как зовут-то?

—  Васильем.

—  Тупяк у него прозвище,  — проговорил старший мытник.

—  За что так?

—  За то, что напролом всегда, только на силищу свою надеется. На медведя без рогатины ходит.

—  Неужели?! Это как же?

—  А так. Обнимает и шею скручивает, и весь сказ. Дмитрий обалдело уставился на необъятные плечи мужика:

—  Правду говорит?

Тот только ухмыльнулся криво.

—  Ну-ка развяжите его. Слушай, Тупяк, будь я твой князь, сидел бы ты у меня на скотном дворе, рога быкам ломал для потехи. Или на цепи, вместо медведя. Командиру заставы надо не медведям шеи крутить, а на своей шее что-то путное носить (мытники оскорбительно заржали). Ты не вздумай шум поднимать. Я действительно к князю Московскому на службу еду. Я ему  — зять! У Тупяка, да и у всех мытников, отвисли челюсти.

—  Чтобы такого безобразия я у тебя больше никогда не увидел. Все перемени! Сам знаешь или подсказать?

Тупяк, когда его развязали, даже не переменил позы, а тут только чуть пожал плечами.

—  Заставу перенеси в лес, не каждый туда должен дорогу знать. Но и не далеко, чтобы мытники в случае чего успели укрыться. Вода чтоб была внутри забора (родник, колодец) обязательно! Я вижу  — тут у тебя нет ни рожна. Воякам своим брюхи подбери  — срам! Мыт чтобы пуще глаза берегли, а не «на содержание заставы» (мытники одобрительно загудели). Дозоры расставь поприщ на десять в смоленскую сторону, чтоб раньше всех обо всем знать. Вот тогда ты будешь сторож! Кто у тебя воевода?

—  Струков Михаила, воевода князь-Владимира.

—  Отвечай, возмешься за дело, или пожаловаться на тебя?

—  Ты не пожалуешься, эти разболтают,  — Тупяк безнадежно махнул рукой на мытников,  — мне теперь только зад подставляй...

—  У меня болтунов нет. Да и среди мытников ваших я баб не заметил,  — Дмитрий значительно взглянул на мытников  — те перестали улыбаться и приосанились.

—  Что ж, коли обойдется... мне никто никогда два раза не наказывал.

—  Посмотрим. А теперь угости обедом.

—  Дыть, князь... На такую ораву...  — Тупяк тряс головой, все еще приходя в себя.

—  Ну, можно подумать... И погреб у тебя, конечно, совсем пустой. Коли с каждого по пяти рублев «на содержание»...

—  Да не с каждого!  — с разнесчастным видом развел руками хозяин.  — Много вас.

—  Да ты меня хоть со старшими моими угости.

—  Ну, о вас какой разговор!  — Тупяк вмиг повеселел, обернулся к своим,  — А ну давай, мужики, мечи из заднего погреба.

Те вытаращили глаза (Дмитрий заметил и смекнул: погреб, видать, был не для всех) и без звука кинулись выполнять.

За столом, уставленном так густо, что лишней миски не воткнуть, отхлебнув душистого московского меда, отведав икры, вязиги и копченой гусятины, волынцы мигом разговорились и подружились со сторожами.

—  А что ж на Волынщине, знать, не сладко, коль к Москве потянулись?

—  Ну, нам-то вовсе неплохо жилось. Да за князя нашего обидно. Знаете  — каков?!  — и дружинники пригибали головы и понижали голос.  — Под землей видит! Колдун!

—  Ну-у-у !  — отворяли рот слегка захмелевшие сторожа.

—  Вот вам и «ну»! Сами видели, как он старшого вашего... Да это что! Каков воевода! Немцев бил! Татар разбил! Про поляков уж и говорить нечего, он их за людей не считает.

—  Татар?!!

—  Татар!

—  Что-то, брат, ты загибаешь...

—  Да вы что, про Синюю Воду не слыхали?!

—  Про Синюю слыхали, так ведь это когда было?

—  Три года как.

—  Дак ведь и командовал там этот главный ваш, как его?..

—  Знамо, главный. Да наш-то командовал как раз тем флангом, который татар переломил и погнал!

—  А из вас был там кто?

—  Все до единого.

—  Ух ты!  — сторожа по-новому взглядывают на своих гостей: с уважением и завистью.

—  Потому мы за ним и пошли  — с ним не пропадешь. Умница, храбрец! Своих в обиду ни за что не даст! и того...

—  Чего?!

— Ну... колдун...  — рассказчик переходит на шепот,  — глаз у него тяжелый и вообще...

—  Так чего ж он с Волыни-то подался?

—  С Олгердом, Великим князем, чего-то не поделил. По нашему разумению, тот побаиваться нашего стал, ревновать. Придираться начал, прижимать. Вот наш и решил сюда, к шурину.

—  Да, к Москве ноне многие тянутся. И всякому находятся привет и место. Не хватает народу. Самого бедного мужика бояре наши привечают. А уж такого филина, как ваш, князю нашему во как надобно! Как он нас скрутил  — я и понять ничего не успел!

—  На это он мастер.

—  Наш-то князь, вишь, молод очень. Ему бы таких воевод побольше. Ведь прут и грозят со всех сторон!

—  Таких, как наш, много не бывает. Такой, может, он один и есть!

—  Ну уж ты расхвастался.

—  Вот те ну! Слушай, случай расскажу...

* * *

Тупяк сидел подле князя, ревностно следил, чтобы у того не пустела кружка, доливал, потчевал любимыми закусками, отвечал на вопросы. Вопросы сыпались на него во множестве. И простые, и сложные. Неожиданные.

—  Сколько точно поприщ до Москвы? Какие еще ведут в Москву дороги? А в Смоленск? Самого Великого князя видел ли? Каков он? Был ли уже князь в каком деле или еще не обстрелян? А сам ты много ли бился? С кем? Когда в последний раз? Застав много еще до Москвы? Одна?! И такая же? А сама Москва как укреплена?

Василий явно не справлялся. Отвечал, что мог. Но чувствовал: гостю этого мало, а что рассказывают  — то ему уже известно.

«И чего пытает? Через два дня на месте будет, сам все увидит. Или задумал чего?.. А вдруг недоброе?! Что-нибудь на нынешнее похожее... Как я тогда? Голову потеряю! Но вроде не похоже... Если б замышлял, вряд ли тогда нас так быстро отпустил. Да ведь и предупреждали, что зять князев поедет. Такому как не ответить? Крут, стервец, шустр. А так, вроде, и ничего: простой, не чинится...»

Все, что знал и мог сказать, выложил Тупяк безбородому. Расстались друзьями. И давно уже скрылся в лесу последний волынский всадник, разбрелись кто куда напившиеся и наевшиеся сторожа, а Василий, вернувшись за стол, сидел в одиночестве, отхлебывал из жбана, смотрел в одну точку и раздумывал, как переделывать заставу, потому что с появлением этого человека (он как-то естественно, сразу, как данность, ни на миг не засомневавшись, принял это) по-старому в их укладе остаться уже ничего не могло.

* * *

Насчет Москвы Дмитрий не понял. Сначала даже подумал, что перепутал дороги и выехал на какую-то людную бестолковую свалку.

Оказалось  — на пожарище.

И не было никакой путаницы. Потому что Москвы  — не было.

Вокруг кремля, по размерам внушительного, но выглядевшего ужасно (полуобвалившиеся башни, черные, изъеденные огнем стены), негусто, как пробивающаяся весенняя трава, торчали новенькие, небольшие домики (кто-то успел наспех отстроиться). Все же остальное было громадной жуткой (просто мороз по коже! слава Богу еще  — снег белым прикрыл) свалкой обгорелых бревен.

Но народу копошилось множество! Расчищали места под новое строительство, везли лес, звенели топорами. В воздухе перемешались запахи старой гари и свежей душистой щепы. На площади перед кремлем бойко торговали.

«Где ж они живут? Зима ведь. В землянках, что ли? Или прямо у костров???»

Все, что слышал Дмитрий о Москве, как представлял этот богатенький, крепкий городок, не умевший воевать, но подгребавший под себя хитростью и ловким напором все больше и больше, покупавший за деньги мир и тишину своему люду, простой, но и себе на уме, гостеприимный, но и колючий, беззаботный, но и ухватистый, может, и такой, как представлял, а может, и другой,  — все это разом рухнуло. Просто не оказалось этого ничего.

А встала перед лицом великая человеческая беда, но переживаемая без стонов и слез, проклятий и жалоб, однако и без щегольства, самолюбования, а деловито и обыденно. Достойно. Как будто все это в порядке вещей, так и надо, и дальше так же будет, и много всякого еще будет, но мы все переможем, пересилим, переживем, а по-своему все-таки устроим.

Как это — «по-своему», постороннему не понять, но мыто знаем, да не скажем, да и кому какое дело! Москва свое не упустит, Москва свое дело туго знает!

«Настырный народ! Семь раз дотла горели, разорялись дочиста, а сколько другого всякого терпели  — не перечесть, не запомнить! А вот не ломятся! И лезут на прежнее место, прут, как тараканы,  — даже огонь их не берет! Пожалуй, с такими можно дел наделать...»

Приняли гостей приветливо, ласково, но тихо. Никого из московской верхушки в городе не было. Все уехали в Коломну на свадьбу. Там Великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Иоаннович сочетался браком с дочерью Великого князя Суздальского и Нижегородского Дмитрия Константиновича Евдокией, приходившейся будущему мужу пяти-, а, может, и четвероюродной (до сих пор историки до конца не определили) сестрой.

Уехала в Коломну и Люба с детьми. Ну и с Юли, конечно. Встретил «бобров» один монах. Предупрежденный гонцами, он перехватил их на границе посада, где Дмитрий задумался над московской бедой. Облапил князя, поздоровался с Константином, поприветствовал дружинников. Дмитрий обомлел: монах был не в рясе, в светском платье.

—  Ну как тебе вид, князь?

— Как обухом по голове. Особенно это...  — князь ткнул пальцем в монахов полушубок.

—  Об том после.

— А это?  — князь махнул рукой в сторону пожарища,  — И не предупредили. Где ж нам жить-то?

—  Жить-то? Жить дома. Поехали!  — и махнул рукой дружине. Поехали. Дмитрий не утерпел:

—  А куда все-таки?

—  Я ж сказал  — домой. В кремль, в стены,  — Ипатий указал рукой вперед.  — Вон, видишь за стеной на холме, там, пожалуй, самое высокое место,  — каменный храм?

—  Вижу.

—  Храм Спаса называется. При нем монастырек. Там и митрополит раньше жил. А от храма сюда к стене, ниже по склону, вон новые крыши виднеются. Видишь?

— Да.

—  Вот это и есть наш... твой дом.

—  Не сгорел, что ли?

—  Ну да ты что! Все до тла погорело, в кремле только каменные храмы уцелели. Хотя и им досталось... Новое. Говорю ж: новые крыши. Княгиня расстаралась. Так что... Мы давно уж тебя дожидаемся. Соскучились, честно говоря. Да и дел накопилось!..

—  Уже?!

—  А как же ты думал?! И с каждым днем все больше. Ты это... Устал с дороги-то?

—  Нет. А что?

—  Тогда давай ребят разместим быстро  — и ко мне. Говорить будем.

* * *

Когда сели за стол, Дмитрий сразу, не дожидаясь никаких движений со стороны Ипатия, налил из кувшина полные жбаны, поднял свой:

—  Ну здравствуй, отче?

—  Здравствуй, сыне.

Дмитрий глотнул и поставил, собираясь пережидать, пока монах не спеша, со смаком прикончит свою долю (мед был удивительно вкусен, сладок, отдавал в нос яблоками), но к огромному своему изумлению увидел, что тот, сделав глотка три, тоже отставил посуду, сцепил в замок пальцы, похрустел суставами, насупился.

—  Отче! Да ты, никак, пить бросил?!

—  Бросишь тут... Не тот случай. Нельзя!

—  Во как! Ну-ну, рассказывай.

—  Рассказывать много надо. Все сразу, пожалуй, не осилим. Даже начать с чего  — не знаю.

—  Начни-ка тогда с начала.

—  А?! Пожалуй. Приехали  — встретили нас! По самому высокому рангу! И поселили в отцовские хоромы, их князь Иван занимал, когда Семен жив был. Когда Иван помер, они Великой княгине остались, Александре Васильевне, ну а когда и она... никого не осталось, они за Великим князем числились. И вот: он их, значит, сестре дарит. Жаль, ты их не застал, роскошные были хоромищи. До тла сгорели, даже растаскивать на пожарище ничего не пришлось. Эх-хе-хе...

—  А почему ж такие же не отстроили? Денег пожалели, что ли? Тут ведь впечатление! Жидиться-то, пожалуй, не стоило.

—  И-и-и, сыне! Тут Любаня распорядилась, а я согласился. Мудро, по-моему. Как нагляделись мы на эту страсть! Такого пожара я никогда не видывал. Да что я, местные все, и те не помнят. Не было такого! Княгиня мне и скажи: зачем, мол, роскошествовать, все равно через год или два сгорит. Строить так надо, чтобы только все необходимое было, только не бедней других, конечно, а так... Неизвестно еще, сколько Мите денег понадобится, чтобы здесь прочно на ноги встать. Он ведь не ремесленников с собой ведет, войско. А войско содержать надо.

—  Ох, деловуха!

—  Да ты знаешь ли... И все вокруг в кремле поскромней строятся. Дошло, видно.

—  Что ж они не берегутся-то никак? Не первый раз, чай, горят.

—  А как тут убережешься?! Сухмень все лето  — хоть бы дождиночка пала. Речки малые, даром что в лесу, в тени  — все пересохли. Я на Лихоборку тут рыбачить наладился, дак знаешь, сколько пескарей дохлых на перекате увидал! Не успели, видно, в омут проскользнуть. Там и омут-то сам с варежку стал. Да что речки! Солнышко само оспой заболело, глянешь  — черные точки видать!

—  Это и мы видели...

—  Ну! А посад-то немал! И все дерево, солнышком прокаленное. Как солома! А все живут, печи топят, кузни стучат, гончары горшки обжигают!..

—  Ну ладно. Дальше-то что?

—  Что  — дальше? На чем мы?.. А! Ну так видишь, как князь сестру отличил? Неслабо?!

—  Неслабо. Но ведь и логично, вроде. Есть  — что, есть  — кому...

—  Э-э, сыне! Пусть так. Но для нас-то с тобой! Соображай! В великокняжеские хоромы, считай, поселились! То есть мы сразу ближе всех к Великому князю встали! Я заметил: дядя великокняжеский, Василий Василич, губы поджал, когда князь объявил, где сестричка жить станет.

—  Этого нам еще не хватало!

—  Ничего. Не без этого. Проглотят  — деваться некуда.

—  А разве дядя ему не советовал? Неужели сам все? Ведь молод...

—  Это митрополит  — верно знаю. Будь дядина воля, ни за что бы не позволил!

—  Ну да, это ведь с самого начала тянулось. Не родня им Любаня...

—  Даже не это главное. Главное  — престиж! То он первым был, а то сразу  — второй.

—  Ну так уж и сразу!

—  Ну пусть не сразу. И даже по делу он, может, до самой смерти первым останется. Но по чину  — нет! А первый  — ты! Сразу ты! Соображаешь, какие возможности?! Так что тебе теперь чинно (ха-ха!) держаться придется, никуда не денешься.

—  О-хо-хоо... Больно мне это нужно... Наградил Господь.

—  Не охай! Я тебе говорю  — поздно охать. Усвой. Пойми! Вникни!! И веди себя соответственно.

—  Как соответственно-то? Нос задрать? Щеки надуть, как индюк?

—  Зачем?!

—  А как?

—  Достойно. Естественно. Не заигрывай ни с кем, не заискивай. Разговаривай со всеми на равных, даже с князем, особенно наедине. Он, между прочим, парнишка мировой. Простой, открытый, добродушный. Слушать умеет. Видать, митрополит научил.

—  То есть князь митрополита слушает?

—  Конечно! Полностью. Да что там князь, мальчик еще... Все старые зубры, и Василий Василич в том числе, в рот ему заглядывают. Исключительного ума человек! Да и не только ума... Вот встретишься, поговоришь  — сам увидишь.

—  Посмотрим. Но в какую сторону все-таки он гнет? Понравится ли ему, что мы с тобой задумали?

—  Не могу сказать тебе, сыне. Ведь о таких делах спрашивать не станешь. Да еще я (кто я такой?), да еще у кого! Тут тебе узнавать и понимать. Но не забывай: изначально отцы церкви должны тишину нести. Мирить, утешать, справедливость блюсти. Мне кажется  — упор у него как раз на это. Навидался, натерпелся он свар. Да еще меж своими же. Зачем тут сильное войско? Тут уговаривать да мирить без конца надо, а войско... Против кого? Только если против татар. А об этом он, кажется, и помыслить пока не смеет. Не только потому, что слаба Москва против Орды, безнадежно слаба. Татары  — это кара Божья, которую надо терпеть (прямо по Библии!) как Навуходоносора, терпеть и ждать. И не рыпаться! Так что задумки наши ему не только неинтересными, а еще, может, и вредными могут показаться. Зато князь за них ухватился! Вцепился! Обеими руками! Как он при мне Любу пытал насчет наших войн! Х-ха! Мне влезть нельзя, он меня смиренным иноком считает (ну и пусть пока!), а она-то толком рассказать не может. Смех и грех! Но Люба (ох, умница!) и что могла не сказала, рукой так (небрежно!) махнула: что там татары, вон полону приволокли тысяч пять, вместе с гаремом, а уж как там и что  — муж приедет, сам тебе все обскажет, толком. Князя аж пот прошиб, то ли от зависти, то ли от удовольствия.

«Ах ты, лапа моя! Добрый ты мой домовой, берегиня! Этак-то мы с тобой многое сможем».

—  Ну, а как они вообще-то меж собой? Официально или просто? Как он к ней?

—  О-о! Лучше не надо! Она все беспокоилась дорогой: как там братик, да какой он теперь...

Она ведь его шестилетним помнила. А тут скатился с крыльца верзила в сажень ростом и к ней: Сестренка! Какая ты маленькая стала! Расцеловал в обе щеки (она и не узнала его, поди), схватил под бока и, как соломинку,  — рраз! вверх!  — она на весь кремль взвизгнула! Вот тебе и встреча, вот тебе и Великий князь, Московский и Владимирский.

—  Неужто Любу  — и подбросил?

—  Как ребенка!

—  Здоров, значит.

—  Не то слово! Такой пердушок — любо-дорого посмотреть! Даром что пятнадцать лет. Рука с твою ногу, а нога...  — монах махнул рукой.

—  В кого? Говорят, дед его Иван хлипкий был, невзрачный.

—  Зато отец здоровяк. И красавец. В него, наверное... а скорей всего  — в мать. Мощная бабища была, говорят. Конь с я.....!

— Да?!

—  Вот посмотришь на всех Вельяминовых. Все  — амбалы! Что мужики, что бабы.

—  Хм! Ну ладно, отче... Стало быть  — все хорошо?

—  Лучше не придумаешь! Так что куй железо, пока горячо.

—  Куй... А как? С чего начать-то? С какого конца взяться? Я всю дорогу себе голову ломал. Все мозги набекрень! Своих только гонять? Невелико войско. Сколько он мне поместий в кормление даст?

—  Ну, с Бобровкой не сравнить!

—  Ну пусть и не сравнить. Не в этом дело. Тут в принципе суть! Ну будет у меня полк, по-нашему сбитый. Ну два! Ну пять!! Но остальное-то войско  — другое! По-другому скомплектованное и обученное. Воспитанное по-другому! А это ведь, отче, нас с тобой не устроит. А?..

—  Меня-то бы и браги ковш устроил. Но я понимаю, о чем ты. Не робей! Думаю, и свои полки строить надо, и на других давить. Тут через князя! И ничего тут сверхъестественного нет, все выполнимо. Только работы, конечно... Выше головы. Справишься ли? От тебя все будет зависеть.

—  А ты как считаешь, справлюсь?

—  Дыть ведь тебя только завести надо. Я как лыцаря того вспоминаю, так думаю  — сможешь! Все, что захочешь — сможешь!

—  Хм! Но ведь тут мы в чужой монастырь со своим уставом... Дров бы не наломать. Ведь они тут крепко, смотрю, сидят. Богатые все, черти! И много их. Я по строительству сужу. Размах какой! Силищи, средств сколько! Сильные на Москве бояре. И у каждого своя дружина, свои порядки. Попробуй, сунься ему указывать. А?

—  У-у, брат! Об том целый особый разговор! Тут все не как у нас. И к нему не сунешься, это верно. Но только если ты такой же, как он, боярин. Даже если ты знатнее, богаче и проч. А вот если князь прикажет! Все! Штаны последние снимет, дочь голую приведет, сыну башку снесет  — нет границ зависимости! У них тут как у татар: один владыка. Второго, третьего или, там, пятого  — нет! Остальные все  — рабы, прах! Чудно. И жутко! Он ведь и сам-то Великий князь только здесь владыка. А перед ханом он тоже  — ничто, пыль. Ну он по такому же принципу  — и своих подданых. То есть здесь законов, прав, привилегий каких-то  — нет. Ну, на словах где-то там, может, и есть, но владыка может порушить любой закон, любое право, и ничего ему за это не будет! Более того, нарушения, произвол как бы еще и увеличивают авторитет владыки! Вот как, брат. Так что все права и законы здесь  — Великий князь. Церковь, правда, в стороне стоит, князья ее боятся, почитают,  — не касаются. Оттого, может, и авторитет митрополита столь высок, но авторитет авторитетом, а Алексий сам по себе  — великая голова! Бояре же набирают силу и теряют силу исключительно благодаря возможности влияния на князя. И вся их борьба и возня идет только за место возле него. Теперь ты понимаешь, какая удача свалилась тебе в руки?! Не урони!

—  Постараемся. Но что ни говори, а иерархия-то существует же все-таки какая-никакая?

—  Ну куда ж от нее! Тот же Василь Василич. Не угоди ему кто, так он  — знаешь?!.. Не сам, конечно, а опять через князя. Нашепчет, насоветует и... В общем, самый главный боярин тут, конечно, он. Тысяцкий! А тысяцкий — это... это почти что князь. Весь город под рукой! Очень богат! Всех богаче. Но главное, разумеется, не богатство, а на князя влияние. Хотя, по-моему, перегибает. Я недавно здесь и от верхушки далек, но и я заметил  — тяготится князь его опекой. Морщится, раздражается при разговоре. Не знаю, умен ли Василий Василич, поймет ли вовремя. Если не поймет  — слетит, стоит князю на троне пообвыкнуть. Такое с Вельяминовыми уже было при отце Дмитрия, князе Иване. Но смогли вернуться, снова закрепиться. Правда, поговаривают, с кровью...

—  Вот как?!

— Да. Убийство тысяцкого бывшего, Босоволкова Алексея Петровича, не иначе как их рук дело, больше некому. И ничего, сошло... Представляешь теперь, какая за ними силища?!

—  А говоришь, все  — прах.

—  Супротив князя  — все. Даже он, дядя родный. Ну, остальные помельче, пожиже. Хотя... Да-а! Забыл совсем! Есть ведь еще одна семейка!.. Эти никого не боятся, даже Василь Василича. Даже перед самим князем не шибко гнутся.

—  Вот тебе раз! Ты уж не только меня, ты и себя запутал. Кто ж такие?!

—  А-а! Есть! Вот митрополит Алексий, он хоть ума великого, и святой почти, и паству блюдет, и государственные интересы, а все же живой человек. И отец у него был, и мать... И братьев, оказывается, куча!

—  А-а!

—  Да! Семья! Их, кроме митрополита, еще четверо братьев, и всем палец в рот не клади! Они, правда, в боярские споры особо не лезут. Но их не тронь! Старший (после Алексия), Феофан Федорыч, этот вообще!.. Как митрополит почти по авторитету. Все внешние дела на нем: с Литвой ли, с Ордой, еще с кем  — все он. А с ним в упряжке старший сын его, Данило Феофаныч, зрелый уже муж и мудрец, в дядю и в отца, самый среди них активный. Остальные братья попроще: Матвей, Константин, а вот младший уже и прозвище имеет  — Плещей. Это их предка так звали.

Но удивительное дело, Мить, мало того, что в семьях дружно живут, они и меж семьями, и дальше... Все как-то тесно, как клубок! И как бы у княжеского трона ни пихались, меж собой всегда коротко, в обнимку. Кажется, они и дерутся-то втихаря, по-родственному. Все друг с другом родня: сватья, братья, кумовья  — черт их распутает! Ну, а кто пожиже... У самого Василь Василича еще три брата: Тимофей Василич  — это человек важный, но неплохой, спокойный, не заносистый, рассудительный; Федор и Юрий  — этих я еще не видел, не знаю. А еще у Василь Василича сыновья взрослые: старший, Иван, примерно тебе ровесник, да еще двое помоложе, Микула и Полиевкт. Чуешь, силища тоже какая? Какая тоже семья!

Еще есть один человек, не считаться с которым невозможно,  — духовник княжеский, Михаил. Князь его зовет «дядя Митяй». К князю митрополитом приставлен. Очень грамотный, знает много, но... не почину как-то шустр. Разбитной, веселый, даже подурачиться любит. Ну и весь в себе, разумеется, очень непрост. С ним поосторожней надо, но и поближе.

Вот. А дальше уже действительно пожиже... Иван Ро-дионыч, прозвищем Квашня, с Костромой завязан, чуть ли не наместник, важная личность. Кобылин Федор Андреич, этот самого тверского князя Михаила тесть, дочь за сынка его просватал. Добрынский Петр Иваныч, казначей княжеский, сам понимаешь, какая фигура. Ну и так далее, не буду дальше тебе голову забивать, все равно сразу не запомнишь. Но есть один боярин, больно интересный. Чер-киз. Татарин.

—  Татарин?!

—  Да. Он в Тане наместником был. Его, говорят, оттуда Мамай выгнал. Вот он и обиделся.

Когда Дмитрию ярлык в Орде дали (четыре года назад), он оттуда с ним увязался. Приехал в Москву, крестился, теперь служит, честно старается, на сторону не смотрит. А куда смотреть?! Кто его примет, кто обрадуется? Разве что в Ростове, там татар полно, да уж больно захолустье. А ему тут нравится. Симпатичный басурман, спокойный, необидчивый.

—  Во здорово! Ты с ним подружился?

—  Нет.  — Тяжелый вздох.

—  Что ж ты?!

—  Меда он не пьет. Видать, не привык еще,  — сокрушенно качает головой Ипатий,  — а без меда разве быстро подружишься.

Дмитрий хохочет, рассказ монаха и захватывает, и подбадривает его.

—  А остальные как?

—  Насчет чего?

—  Насчет меда.

—  А-а... Остальные крепки. Я думал, отец твой  — мастер. Но тут он бы из средних был.

—  Ого! Видно, и нам учиться придется.

—  Да мне-то чего учиться... А вот тебе... Только я все больше к тому клонюсь, что не надо.

—  Почему?

—  Хреновая это наука. Тяжкая! Особливо по утрам. И если бы только это! А то ведь тупеешь, мозги сохнут. И не на время выпивки, а насовсем. Вот за собой замечать стал... Раньше как? И в разговоре что наврешь, да поправишься, найдешься. А сейчас думаешь-думаешь, прежде чем сказать, а все одно где-нибудь вляпаешься. И памяти не стало. Да чудно как-то! Поглядишь на человека  — приятель, сколько с ним переговорено, выпито, а как звать  — забыл! Решения принимать  — только с ясной головой! А бражки хлебнул хоть полковшика — уже не то! Уже решать чего  — Боже упаси! Напортачишь! Оно вроде бы и шустрей колесики забегали, да не в ту сторону. Даже с полковшика! А с ковша?! А с трех?!! А потом похмелье. О-о-охх! Там уж тем более ничего не решишь. Там и не захочешь. С похмелья одного хочется  — лечь и помереть. И сразу на сколько времени человека из колеи вышибает. Как не жил! А если дело в этот момент какое важное? Все! Пропал!

—  Это все так, отец Ипат, только в такой компании, да не пить  — мигом белой вороной станешь. Не то что подружиться, открыть душу, а и разговаривать не станут. Как тогда быть?

—  О-охх... Как бы нам с тобой так урядить, чтобы пил я, а любили и разговаривали с тобой.

—  Ну, если держаться, не зарываться, то, может, и справлюсь?

—  Нет, сыне, не получится. Не удержишься. Ты думаешь, почему Олгерд совсем не пьет? Он ведь не глупей нас с тобой, понимает прекрасно, что теряет, отказываясь от пьяных излияний. Когда отец твой жив был, он его совал. Теперь некого, но он все равно сам не лезет. Сползти боится!

—  Куда?!

—  Туда! Где похмеляться приходится. А потом опять нажираться. Слишком часто ему приходится важные решения принимать, а для этого трезвая тыква нужна. Так что давай как-нибудь разделим бремя сие. Как Олгерд с Кориатом делил.

* * *

—  Хорошо, давай разделим,  — Дмитрий крепко потер ладонями глаза, виски, щеки,  — только не сегодня. Я жрать  — умираю, да ведь и встреча все-таки, полгода не видались.

—  Это да,  — монах хлопает дважды в ладоши и делает знак вбежавшим слугам (молча, самоуверенно, высокомерно, будто князь какой  — Дмитрий удивленно запоминает),  — давай. А то я тут совсем святым скоро стану. Это самое еще вокруг бастолковки не засветилось? Привыкаю, понимаешь...

—  Привыкаешь? А куда одежу монашескую дел?

—  Э-э-э, брат... У них тут с этим, оказывается, строго. Не то что с твоим отцом Васильем.

—  Если уж отец Василий не строг!..

—  Выходит  — не строг. Тут меня сразу к архимандриту, и допрос. К какой обители принадлежишь? Почему при княгине? Пришлось ответ держать. Монастырь, говорю, немцы спалили, из всей братии нас четыре человека осталось. Игумен сгорел...

—  Так и было?

—  Ну а как же!

—  Ты мне не рассказывал никогда.

—  Случая не было.

—  Ну ты и скромник...

—  А то нет? Ну вот, погорели, говорю, все, некуда сперва и приткнуться было, да и душа горела отомстить тупорылым. А потом так случилось... А-я-яй, — говорят, — как же так? Коли в мир ушел, одеяние иноческое сними, а коль в Божьих слугах остаться желаешь, ступай в монастырь. Я им: мол, слово Божие людям хочу нести. А они: испроси благословения у иерарха, да ступай, куда он пошлет, в леса и пустыни, где о Боге еще не слыхивали. А тут и без тебя есть кому о НЕМ говорить. И пришлось мне переодеться от греха. Да и княгиня заволновалась. Чуть до слез меня не довела, истинный Христос.

—  Это еще как?

—  Говорит, ну как пошлют чухну или корелу какую-нибудь просвещать, как я тут без тебя? Ах, думаю, де-тынька ты моя родненькая,  — монах шмыгнул носом и длинно присосался к жбану, а оторвавшись, досадливо махнул рукой:  — Раньше надо было переодеваться.

—  Почему?

—  Ботагоз забеременела.

—  Ну и что?

—  Не повенчают меня с ней, вот что. Останусь ли монахом, выгонят ли  — все равно, сам понимаешь.  — И он опять приложился к жбану.

— Ах ты Господи!  — Дмитрий по-настоящему расстроился.  — Как же теперь?

—  Ничего, сыне,  — монах накрыл своей лапищей его руку, похлопал успокаивающе, — до сих пор жили и дальше устроимся как-нибудь. Я и то не унываю, а уж тебе... У тебя своих забот будет по самую макушку. Привыкать надо, вживаться. С волками жить, по вол...  — он поперхнулся и покраснел как рак,  — то бишь... я ведь хотел сказать...

Дмитрий весело-изумленно вытаращился на него. Монах плюнул и начал креститься:

—  Вот ведь черт-то, он всегда рядом торчит!  — поплевал через левое плечо и загоготал на всю палату. Дмитрий ему вслед.

Меж тем стол уже плотно уставили блюдами, многие из которых Дмитрию были совсем не знакомы, и он с вожделением на них поглядывал.

—  Отче, давай-ка, зови Константина, да угостимся! А то я... мочи нет!

—  Давай, давай, начинай, в чем же дело,  — монах снова хлопает в ладоши, вызывая слуг,  — и этого, Ефима, если не возражаешь (Дмитрий мотает головой с полным ртом, мол, не возражаю), умный он мужик, полезный. Только ты не очень наедайся и напивайся. САМ может потребовать.

—  Кто?!

—  Алексий.

—  Алексий? А разве он не в Коломне?

—  Еще чего! Будет митрополит всея Руси по чьим-то свадьбам разъезжать. Там свой храм, свой священник. Тут он, у себя. Его келью первую отстроили. Стройку за нашими теремами заметил? То хоромы великокняжеские, там еще дел много. А за ними, позади Успенского храма митрополичья «Крестовая» келья. Невелика, потому и отстроили быстро. Вообще, хоть и митрополит, а скромно живет, строго.

—  А почему думаешь, что он так меня сразу и кинется звать?

—  Сильно тобой интересовался. Сейчас срочных дел у него нет, а вы как приехали, ему ведь сразу доложили. А как митрополиту докладывают? Прибыл, мол, князь Волынский, просит благословить. Он возьмет и скажет: зовите  — благословлю.

Монах как в воду глядел. Едва они успели усадить за стол Константина с Ефимом, как вбежавший без зова слуга пошептал что-то на ухо монаху. Тот прихлопнул ладонью по столу и весь сразу как-то подобрался, как кот перед прыжком, вздохнул глубоко:

—  Ну вот, князь, пошли. Зовет. Вы, ребята, простите, что так вышло, угощайтесь тут вволю, нас дожидайтесь, а мне князя проводить надобно,  — и резко встал из-за стола.

В переднем углу Крестовой кельи, под большим, чудно сияющим окладами иконостасом, на невысоком удобном креслице с бархатной подушкой под ногами сидел совершенно седой, с густой, но не очень длинной бородой, одетый в темно-вишневую рясу человек.

У Дмитрия не было времени в него вглядеться, войдя, он успел лишь окинуть все взглядом и тут же должен был поклониться, исполняя указания, нашептываемые на ухо сопровождающим служкой, а после поклона, опустив голову, глядя в пол, подойти к сидящему и стать перед ним на колено, принять благословение.

Этот первый взгляд молнией выжег в его мозгу все, до мелких подробностей, детали обстановки: и множество дивных икон в иконостасе, и прекрасное, хотя и неожиданно скромное, облачение митрополита, и лавки вдоль стен, поднятые на три ступеньки над полом и покрытые богатыми, искусно расшитыми зелеными полавошниками, и яркая желтизна новых бревен в стенах, и даже свежая пакля конопатки меж бревен.

Митрополит благословил, Дмитрий поцеловал руку, сухую, жилистую, крепкую и цепкую, но бледную, с пушком и дробью старческих веснушек, и поднял глаза.

Он глянул жестко, на всю силу своих тяжелых глаз, желая сразу дать понять, кто он, и понять самому, с кем же он имеет дело, кто же такой этот Алексий, о котором такая молва.

Глянул и... И утонул в бесконечной глубине встретивших его глаз. Острые, мудрые, внимательные, светло-карие, но почему-то казавшиеся темными, они ничем, в отличие от руки, не напоминали о семидесяти с лишним годах, проведенных на этой земле.

Взгляд их не был жестким, не давил, не переламывал, вообще не производил впечатления силы. Он безмятежно и ясно, с утверждением спокойной доброты просто впитывал в себя, поглощал всю бешеную энергию, посылаемую ему Дмитрием  — и все!

Хотя лицо Алексия было серьезно, глаза как будто чуть улыбались, и ободряли, и немного журили: не смущайся, сынок, но и не ершись; ишь, как сердито смотришь! Боишься  — обижу? Не бойся; что заботит? что печалит? Скажи.

Дмитрий вспомнил деда Ивана на болоте, козла Федьку: «Да-а!.. Каков! Куда ты, сопляк, со своими глазенками?! Эх, гордыня человеческая... Думал ведь, что смогу что-то противопоставить, потягаться, побороться... О чем тягаться?! Он только взглянул, и сразу всего тебя понял, догола раздел, повертел с боку на бок, как дитя в колыбельке, и по попке  — хлоп: молодец! расти большой! А ты...

Он склонил голову и уставился в пол. На душе стало как-то странно (никогда так не бывало): и стыдно немножко, и любопытно, и тревожно вроде, и радостно, а над всем этим какой-то необыкновенный душевный уют, который, если его хоть приблизительно выразить словами, напоминал то чувство, когда поздней осенью, из грязи, сырости и холода вернешься домой, вымоешься, обогреешься и развалишься около теплой печки  — дома! И никуда не надо идти, ехать, торопиться. Дома!

Именно тут, в этот момент почувствовал Дмитрий себя в Москве  — дома! И навсегда!

—  Ну что ж, сыне, присядь, побеседуем, — голос был высокий, глуховатый, немного надорванный — старческий.

—  Благодарю, ваше преосвященство, — Дмитрий присел на стоящую напротив креслица низенькую скамеечку.

—  Эк вас там, в Литве, католики-то настращали. «Ваше преосвященство». Давай попроще как-нибудь.

—  Как же?!  — удивился Дмитрий.

—  Ты в церковь-то ни в какую, пожалуй, не успел заглянуть, только приехал. Вот пока осмотришься да поймешь, как и где тебе лучше с Господом общаться, исповедаться ко мне приходи. Я и исповедаю, и причащу. А ты зови меня просто  — отец, отче.

—  Спасибо, отец Алексий.

—  Наслышан о тебе.

—  Откуда?!

—  Ну как же. Жена твоя, Любаня, много мне тут порассказала. Умница моя! Люблю ее. И умница, и красавица, и скромница, и благочестива...

«Еще б тебе ее не любить, хитрец. Всю Литву сколько лет тебе расписывала, не ленилась» — Дмитрий улыбнулся сам себе:

—  Стою ли я таких рассказов?

Алексий взглянул строже:

—  Может, от скромности вопрос твой, но в самую точку. Потому отвечу подробно. И тебя подробно расспрошу. А ты слушай и отвечай. Тоже подробно. Сейчас поймешь  — зачем. У нас тут порядки немного не такие как в твоей Литве. Структура власти иная. Не знаю, представляешь ли ты себе это или нет, но на будущее представлять должен четко. Сейчас московский князь имеет ярлык (то есть право управлять) на Великое княжение Владимирское. То есть, формально, право командовать всей Русью, всеми русскими княжествами, а те обязаны подчиняться. В Литве как? Задумал Олгерд поход. Он приказывает своим удельным (и не удельным), всем или некоторым, снарядить войско и выступать с ним. И те идут. Так?

—  Так.

—  А у нас не так! Безоговорочно русские князья подчиняются Владимирскому только в одном: выплате дани. В остальном  — постольку поскольку. Даже и в ордынских выплатах не очень: если захотят чего-то там доказать  — сами едут платить, сами «знают Орду». Они все  — великие. Великий тверской, великий рязанский и т. д. И каждый может на великого Владимирского войной пойти. И ходят! Чуть ни каждый год. Такое в Литве возможно?

—  Нет. Хотя... Когда Явнута убирали... Но это ведь событие было из рядя вон, решение всех братьев... А так... Нет... Конечно, нет!

—  Вот видишь... И еще одно, самое главное. Олгерд сам себе голова. Он никому не подотчетен, никому не кланяется, не платит дань. А у нас  — Орда. Хан! И наш великий князь с одной стороны  — хозяин над всеми князьями, господин, а с другой  — раб хана ордынского. Бессловесный!

—  Так уж и бессловесный?

—  Так уж. У татар иного подчинения не бывает. Теперь ты понимаешь положение Московского князя?

—  Московского или Владимирского?

—  О! Уловил разницу. Не Владимирского, а Московского. Положение Владимирского я тебе уже обсказал. Московские же князья с тридцать шестого (1328) года без перерыва и Владимирские. И при Калите, и при сыновьях его понятия эти почти отождествились. Но умер Иван, тесть твой, и поехало опять все врозь. На Владимирский стол нашлась сразу куча претендентов с большими правами, чем у нашего, тем более, что нашему-то всего девять лет тогда исполнилось. Ты пойми, сыне, не из-за привилегий, богатств и почестей колотимся мы за Владимирский стол. Хотя стол этот много в материальном смысле дает. Очень много. Почему и рвутся к нему все, кто может... Но Москве богатств уже не надо. Порядка добиваемся! Только было стало все в рамки укладываться, только начала Русь стягиваться в один кулак, сил набираться, ан нет! Понимаешь, Владимирский стол нужен нам, то есть Москве, единственно для того, чтобы Русь собрать, потому что (уверен!) никто, кроме Москвы, это сделать уже не сможет.

—  Почему?

—  Во-первых, сил и средств ни у кого таких нет. А во-вторых: никто из них и не хочет собирать Русь. Великий стол нужен каждому претенденту лишь для того, чтобы себе кус отхватить побольше и укрепить свой угол.

«Можно подумать, что Москва только обо всех радеет»,  — Дмитрий усмехнулся, но промолчал. Алексий заметил:

—  Хану ордынскому выгодно, конечно, чтобы князья русские постоянно дрались. Но до определенного предела. Он ведь сколько денег с нас гребет. И только Москва может ему столько давать. Хан отдал Москве ярлык в надежде, что наш князь продолжит политику отца и деда. И он ее продолжит, конечно, но пока... Князю шестнадцати еще нет, ему собственный его авторитет организовать надо. Вот женили, чтобы годы его молодые забылись поскорей. Советников мудрых к нему понаставили. Вот теперь сестра с мужем (Дмитрий поморщился, а Алексий приподнял руку и приналег голосом) АВТОРИТЕТНЫМ приехала. И мы, я (Алексий заглянул внимательно ему в глаза, и Дмитрий опять вспомнил деда Ивана) жду от вас посильной помощи в укреплении его власти и расширении зоны влияния Москвы. Если раньше это касалось твоей жены, неоценимую помощь оказывала она нам, информируя о литовских делах (в этом отношении даже жаль, что вы оттуда уехали), но ничего не поделаешь, ведь оставаться стало уже невозможно, то теперь...

—  Почему невозможно?  — криво усмехнулся Дмитрий.  — Сказали бы, мы б еще потерпели.

—  Хм, — Алексий улыбнулся снисходительно,  — вы-то потерпели бы, да Москве это унизительно стало.

—  Москве?!

—  Ты, видно, не до конца еще усвоил, что со времени твоей женитьбы за тобой встала Москва. Всякое твое возвышение было к чести Москвы и всякое твое унижение становилось унижением Москвы.

—  Даже так?!  — Дмитрий повеселел.

—  А как же, сыне! Дочь, а потом сестру Великого князя Московского, более того  — Владимирского, третируют в Литве, разве нам это все равно? Вот почему пребывание ваше там после смерти Кориата стало для нас нежелательно.

—  Но я для вас только муж своей жены!

—  Пока ты был в Литве  — да. Сам по себе как ты мог нас интересовать? Ты служил Олгерду, занимался делами другого государства, а в некоторые моменты, когда, например, Олгерд конфликтовал с Новгородом или Плесковом, ты становился даже нашим противником, врагом. Теперь вы приехали служить Москве. Любина миссия кончилась, здесь ей заниматься женскими делами: тебя холить, да детей твоих растить. А вот твоя только начинается. И возможностей у тебя больше, чем у любого другого.

—  Почему?

—  Ты зять Великого князя Владимирского.

—  А-а... опять?

—  Опять! И как ты эти возможности используешь, зависит от тебя. Все в твоих руках.

—  Отец Алексий! Но я ведь таким образом всех бояр московских (всех до единого) отодвигаю в сторону, затираю, и тем самым в каждом из них наживаю врага.

—  Не волнуйся, сыне. Хотя доля правды в словах твоих есть, зависть будет, но московские бояре смотрят на вещи не как литовские князья. Ты сам князь и ближайший родственник Великому князю, ближе тебя ему лишь братанич Владимир, а ни один боярин не может тягаться с князем своим положением, даже Василий Василич.

—  Почему  — даже?

—  Потому что он, во-первых, Дмитрию дядя, а во-вторых, он тысяцкий московский, а это громадная сила. Но все это к слову. Бояре без ропота и рассуждений уступают князьям. Кстати, так ведь везде, и в Литве тоже, только там у вас князей много развелось... Ни у кого из бояр ты куска хлеба изо рта не вырываешь, надел тебе будет выделен из великокняжеских владений. А главное: дел невпроворот, некоторые только рады будут уступить тебе часть своих забот. И вот в этом нужно тебе определиться в соответствии со своими желаниями и возможностями  — чем ты будешь заниматься. И мы в своем разговоре подошли к главному.

—  Да тут раздумывать, вроде, много не надо.

—  Понимаю. Хочешь сказать, что будешь воевать? Наслышаны мы о твоих подвигах. А Великий князь ждет-не дождется, собирается уже с тобой татар бить.

—  Татар?!  — Дмитрий не может сдержать довольной улыбки:  — Горяч князь-то, видать.

—  Горяч! Не в отца и не в деда. В Вельяминовых, что ли? А ему горячиться рано пока. Да что  — пока, всю жизнь, пожалуй, еще горячиться не придется.

—  Почему?

—  Рано. Не скоро мы на татар сил наберем.

—  Как набирать...

—  Как ни набирай! Рано! Князь же так не думает. Но он неопытен. Твоя задача  — убедить его в преждевременности таких стремлений.

—  Почему моя?

—  Потому что ты для него авторитет. Немцев бил. Татар побил! Боюсь, он в рот тебе заглядывать начнет. И побед над татарами просить или требовать уже для Москвы.

—  Чего же ты боишься, отче?

—  Что воспользуешься. И по-своему настроишь. Потому важно, чтобы ты хорошо разобрался в наших заботах и болячках и давал князю правильные советы.

—  Ну, я постараюсь. Только ты, отче, сам мне в этом помоги.

—  За тем и призвал тебя сразу, за тем и говорю так подробно. Но уже вижу  — не слышишь ты меня.

—  Почему это?!  — изумился Дмитрий.

—  Ждать не хочешь. Как и князь.

«Да! Видно, как дед Иван, по глазам читает. И с ним таиться бесполезно»,  — Дмитрий стал искать слова:

—  В душе, отче, может, и не хочу. Но ведь я действительно обстоятельств ваших совсем не знаю. Как можно что-то хотеть и решать, не зная...

—  На то и надежды мои, что, узнав, ты поймешь. И поступать станешь соответственно. Я-то вообще хотел бы, чтобы ты по отцовской дороге у нас пошел.

—  По чьей?!  — не понял Дмитрий.

—  Отец твой, князь Кориат, мудрый был человек, дальновидный. И переговорами гораздо большего добивался, чем мечом, хотя и воевать умел хорошо.

—  Понимаю, отец Алексий, что ты хочешь от меня, только боюсь  — не получится.

—  Почему?

—  Ну, во-первых, всякое дело любить надо, а я это как-то не очень... а во-вторых, и это, может быть, главное  — не заладилось у меня. Я в этих делах на судьбу полагаюсь, в приметы верю и убедился уже не раз, что приметы верно показывают. А тут... Не знаю, писала ли вам Любаня об этом, но первый же мой дипломатический опыт, сразу после свадьбы, боком вышел.

—  Не помню сего, сыне.

—  Было так. Взял меня отец с собой в Орден. И сразу, с порога налетел я там на ссору с рыцарем, да такую, что вдрызг, до поединка дошло. И хотя жизнь я себе кое-как сохранил, зато дипломатия наша  — вся насмарку, потому что Олгерд всю ставку делал как раз на того рыцаря, которого я ухлопал. А уж как сразу не заладится, так и будет потом ехать вкривь и вкось, будь ты хоть семи пядей... Или ты по-иному считаешь, отче? Митрополит пожевал губами:

—  Нет, сыне, и я к тому же склоняюсь,  — и хитровато прищурился,  — а в воинских делах у тебя, значит, сразу гладко пошло?

—  Тьфу-тьфу-тьфу! Да. Я даже не ожидал. Уж как я осторожничал в Ордене, как старался, слушался, готовился  — а влип! А в драке... И учтешь вроде не все, и рискуешь, а выходит удачно.

Митрополит тяжело вздохнул:

—  Ну что ж, сыне, исполать тебе в деяниях твоих. Только воевод лихих у нас много.

—  Воевод-то, может, и много, да кого им водить... Посмотрел я на ваших воев, что-то не глянулись они мне, не в обиду будет сказано.

—  Не след мне, конечно, военные дела обсуждать, но чем тебе наши вой не понравились?

—  Беспечны не в меру, это что сразу в глаза бросается. И умеют мало.

—  Ну что ж,  — в голосе Алексия послышалось удовлетворение,  — вот это князю и внуши. Чтобы не обольщался.

—  Обязательно внушу.

—  А что еще?

—  А еще, отче, самое главное. Вижу, весь город погорел. Часто, наверное, так бывает?

—  Да как сухое лето, так и... Хотя такой беды страшной, как ныне, ни разу не случалось.

—  А почему же стены-то деревянные?! Налети враг, так подожгут ваши стены, и что?! Ни один уважающий себя город ни в Литве, ни в Польше, тем более у немцев, не мыслит себя без мощной каменной крепости. А вы? Как же вы? Всей Русью командуете, ярлык у вас... А наскочит на Москву кто-нибудь нечаянно  — я так понимаю: по лесам разбежитесь?

Алексий, как Дмитрию показалось  — смущенно, покрутил головой:

—  Не ты первый говоришь это, сыне. И понимаем мы значение каменных стен. Только возможности наши... Все не наскребем никак средств на такое великое дело.

—  Не знаю, отец Алексий. Москва со всей Руси дань берет. Неужто все в Орду отвозите? Неужто себе ничего не остается? Какой тогда прок в самом сборе дани?

—  Остается, но и трат неотложных множество.

—  Ой ли? Такое ли множество? Не мудрят ли и пред тобой твои многомудрые бояре? Увидел я, какие у них подворья вырастают, не чета и митрополичьим. Но если даже и так, каменные стены  — самая первейшая забота, самая неотложная!

— Первейшая забота, сыне, не допустить никого до этих стен,  — вздохнул Алексий, а внутри забеспокоился: «Круто паренек забирает. У него давно, видать, все по полочкам разложено, четкая программа просматривается. Но программа-то  — на войну! Это жаль. Не союзник он мне в воспитании князя. Значит, от князя его отодвинуть... И тоже жаль! Ведь верно все говорит. И боярскую корысть сразу углядел. Верно, хапают бояре московские, даже Божьего гнева не боятся... А на счет крепости вовсе  — что возразить? Тем более, стены не нападают, стены защищают»,  — и попытался отбиться последним аргументом:

—  А ты не предвидишь, что будет, когда татары увидят каменные стены Москвы?

—  Что ж тут предвидеть? Кто ж такому обрадуется? Но ведь когда-то придется начинать! Неужели вы мыслите и дальше надеяться на дипломатию и деньги? Надеетесь хитрить и откупаться? Хитрость и подкуп  — удел слабого. Но нельзя управлять всей Русью, пользуясь методами слабого. Не так ли? А с татарами... На то и многомудрые бояре у тебя, отче, чтобы татар тех же заболтать, сгладить впечатление от каменных стен.

—  Да, сыне, да... Тем более, что вопрос со стенами давно над нами висит. И все же... Стены  — от татар. Своих мы и так одолеем.

—  Что ж, вам видней. Но разве, кроме татар, нет у вас соседей? Тот же Олгерд, дядюшка мой? Регулярно налетает. То на Плесков, то на Новгород, а то и совсем близко  — на Смоленск, даже на Ржеву вашу. И Смоленск, практически, уже с ним заодно. А ну как уговорятся меж собой, да вместе и нагрянут! Ярлык на всю Русь в лесу прятать придется. Что же это за хозяин Руси?

Алексий начал сердиться  — Дмитрий бил в самое больное место.

—  Не потянет пока Олгерд. У него Орден на плечах.

—  Верно, не потянет. Но пока. А согласись Олгерд Литву в католичество крестить? Я его знаю, ему ведь совершенно наплевать, как креститься, справа налево или наоборот. Тогда он может и вместе с рыцарями сюда прогуляться.

Алексий машинально перекрестился, а Дмитрий улыбнулся:

—  Ну, это, может, и не получится. А если получится, то не вдруг. То есть время, чтобы подготовиться, будет. Но не так уж его много.

—  Сыне, неприятные вещи ты говоришь, но игнорировать их, что под одеялом от чертей прятаться. Понял, куда ты клонишь, и вижу теперь устремления твои и место на Москве. Коли соберемся каменные стены ставить  — первым пойдешь? Так?

—  Так, отче, и денег сколько смогу дам. Только проку от меня, пожалуй, немного будет. Тут строители хорошие нужны, да люди, знающие в крепостях толк,  — Дмитрий вдруг вспомнил про Иоганна,  — есть у меня, правда, один человек, много пользы принести может. А сам я...

—  А сам ты недоволен войском нашим. И хочешь его улучшить. Так?

—  Вот это в самую точку, отче! Войско надо настоящее ладить. И тут я, может, пригожусь.

—  Исполать тебе, сыне, исполать... Только повторяю: не вздумай князя преждевременно увлечь. Войско нам нужно пока лишь, чтобы своим, русским, пальцем грозить. Князь должен понять, что на татар замахиваться нельзя. И из этого исходить в своей политике.

—  Отче, я пальцем грозить не умею. И мне политику не делать.

—  Вот именно, что не делать! То есть делать, но не тебе. Так ты смотри, тому, кто делает, ножку не подставь,  — и посмотрел своим строгим и одновременно ласковым взором прямо в глаза:  — Понял ли?!

Дмитрий засмеялся:

—  Понял тебя, отче. Хорошо! Улыбнулся и Алексий:

—  Что хорошо?

—  Когда все понятно. Когда не крутят, не темнят, а прямо, без хитростей всяких, уловок... Не привык я. Хорошо!

—  Ну и слава Богу! Ступай с миром.

Дмитрий ушел, а митрополит, заглядевшись ему в след, крепко задумался. «Парень хорош, остер! Но своенравен и самоуверен. Такой много пользы принести может. Если куда надо бить станет. Если же нет, таких дров наломает! В общем, еще одна головная боль. Князь молод, податлив... И если б он только тебя слушал. А то подвернется вот такой, скажет: пойдем татар бить!  — и кинется мой князь, веревкой не удержишь. И схлопочет! Нет, этого от князя куда-нибудь подальше!.. А вот врезал бы он кому из соседей, коль в бою искусен! Хорошо бы! А то ведь действительно Москвы никто не боится. Денег ее боятся, татар, за спиной ее стоящих. Вот если б ее самое! Ну а если он врежет? Тогда уж мне точно князя в узде не удержать! Истинно, головная боль, да еще какая!»

* * *

Дмитрий же шел от митрополита и повеселевший, и озабоченный сразу.

«Как быть-то? Вроде бы и благословил войско готовить. Но вроде бы и  — не рыпайся! Хм! Чудно! Главное  — князя не раззадорить. А как его не раззадорить, если он уже раззадорен. Начну мямлить, скажет, что ж ты, победитель татар?! Я думал, ты и мне поможешь их побить, а ты? Зачем ты мне такой? Нет, князя разочаровать нельзя! Но и митрополита ослушаться невозможно, там действительно политика. Что татарам стоит для профилактики по Руси пробежаться. Тогда уж вряд ли чего соберешь и сделаешь... Так как же быть?

Быть! Войско строить обязательно! А князю внушать, чтобы силы копил. И крепость... Крепость чем скорей, тем лучше. Вот уж где на него надо подналечь! Что за парнишка-то? Скорей бы приезжал, посмотрелись бы...»

* * *

А парнишка, оказывается, жаждал посмотреться с зятем гораздо сильней, чем зять, и даже чем зять этот мог предполагать. Бобер прибыл в Москву 16-го января, за два дня до свадьбы Великого князя, а на третий день свадьбы тот уже узнал о его приезде (потому что настрого приказал сразу известить) и стал ломать голову, как бы поскорее свернуть все эти (быстро, как всякая свадьба  — жениху) надоевшие торжества и рвануть домой.

Главный распорядитель коломенских торжеств, Василий Васильевич Вильяминов, не мог понять вдруг случившейся с князем перемены. И ни переломить, ни уговорить не мог. Еле-еле уломал (ну вовсе уж нехорошо выходило!) дождаться отъезда тестя, который, нагулявшись досыта, отправился к себе в Нижний через две недели.

И на другой же день, собравшись на скорую руку, успокоив Василь Василича, бояр и духовенство, наказав им не торопиться и спокойно дожидаться окончания строительства, забрав только жену и двух ближайших подручников  — Мишу Бренка и Федьку Швиблого, «с малой дружиной» умчался в Москву. Разумеется, сестра князя тоже не замешкалась и вместе с детьми и домочадцами сорвалась в обозе брата скорее к мужу.

Дмитрий все нарушил. Хоромы княжеские не были готовы. Боярство, удобно устроившееся в Коломне, рассчитывавшее спокойно пожить там при князе до весны, дожидаясь восстановления своих домов, осталось как бы не у дел. Торговый люд, качнувшийся в Коломну за богатыми заказчиками, не взял того, на что рассчитывал. Снабжение княжеского двора приходилось сворачивать, и т. д. и т. д. Но Великий князь как с цепи сорвался и впервые, даже для Василь Василича, оказался неуправляем.

Жена еще ничего не понимала в чужих московских порядках, даже не спросила, почему спешка,  — собираться, так собираться. Миша Бренк кинулся готовиться в дорогу как всегда, не рассуждая. Только Федька попытался попросту, на правах дружки и старого приятеля, спросить: куда спешка такая? Пожар, что ли?

Дмитрий коротко сверкнул в него своим весело-грозно-наивным взглядом, оставлявшим всегда впечатление чуть дурашливого вопроса: «Что?! Разве что не так?! Нет  — так! Именно так! Значит  — так и делать!»,  — мощно выдохнул и сказал только:

—  Зять приехал.

—  А-а-а...  — Федор понял все сразу. Он был одним из самых близких князю (ближе разве что лишь Миша Бренк) сотоварищей, который с недалекого, да пожалуй, еще и неушедшего детства всегда был рядом: в забавах ли, в проделках, в играх или драках, но не только в делах, главное  — в думах. А самой заветной думой стала у них однажды и теперь все застила одна  — побить татар!

* * *

Дмитрий так и не узнал, кто тогда сказал это у него за спиной, Миша ли, Федька ли шепелявый или нервный и впечатлительный брат его, Сашка Остей, когда вспыхнуло в них во всех, как лесной пожар, с самого рождения (а может, и раньше, кто знает!) тлевшее чувство: побить! Но запомнил тот миг ясно, до мелочей, и  — на всю жизнь!

Это было весной 1359 года. Они возвращались ватагой из посада через Фроловские ворота и увидели, как со своего подворья выезжают татары. Это был какой-то важный мурза со свитой. Впереди, покрикивая: Геть! Геть! Дорог! Ибинамат!  — ехал нукер в огромном малахае, помахивал плетью. За ним в пяти шагах важный разодетый татарин, дальше за ним, шагах в трех, еще четверо важных, мордастых, разодетых, а по бокам от них, гуськом, пятеро слева, пятеро справа, ехали слуги с длинными кнутами и молча, небрежно, казалось  — даже лениво, отмахивали ими, стегая по чему попало и сгоняя в грязь на обочину попадавшихся на пути и не успевших отскочить в переулок или во двор москвичей и москвичек.

Мальчишки забились в проулок и угрюмо смотрели на проезжающую процессию. Татары вели себя даже не по-хозяйски, а как-то отстраненно-брезгливо. Оглядывались невыразимо-презрительно и гадливо. А удары рассыпали будто и не людям, а презренным шелудивым дворнягам.

Дмитрий стоял впереди всех. Глядел, свирепел, запоминал. И услышал сзади:

—  У-у-у, сссуки косорылые! И не боятся никого. Когда ж им кто-нибудь врежет?!

—  Кто ж врежет? Все их боятся. И князья тоже... Может, хоть наш вырастет  — осмелится?

—  Осмелится — жди... Пока вырастет, и его настращают. Нашепчут, научат, насоветуют  — такой же станет.

Дмитрий дернулся, как от удара, развернулся и глянул своим наивно-бешеным взглядом так яростно, будто хотел ударить всех разом  — передние даже отшатнулись:

—  Не ссыте  — не настращают! Вы бы к тому времени хвосты не поджали!  — повернулся и зашагал от них. Пацаны кинулись следом, догнали, загалдели весело, сразу увлекшись и размечтавшись, как они станут бить татар и отомстят им за все, а шепелявый Федька даже пригрозил:

—  Я их шобаками травить штану, шук шраных!

—  Не шибко жамахнулша?  — передразнил его княжич под общий хохот,  — штаны не шлетят?

Вот с тех пор детская мечта впилась в мозг (и не одному княжичу), как гвоздь в дубовую доску  — не выдернешь!

Но через полгода умер отец, Дмитрия провозгласили князем, окружили плотным кольцом мудрых советников и принялись срочно учить его думать и поступать по-взрослому и по-княжески.

И быстро понял новый князь Московский, без всяких нашептываний и стращаний, что  — да, с татарами не потягаешься, что до такого о-оччень далеко! Непонятно даже, с какого конца и как подступаться.

Но мысль засела, а Дмитрий был не только достаточно здравомыслящим мальчиком, чтобы осознать сложность задачи, но и достаточно ограниченным и упрямым, чтобы вопреки всему добиваться задуманного.

Когда он заикнулся про татар митрополиту, а потом дяде, и увидел, как те только руками в досаде машут (митрополит, правда, очень обстоятельно объяснил, почему он машет  — откуда князь в общем-то и понял впервые тяжесть проблемы), он сразу прекратил о них говорить, повернул разговоры в другую плоскость. Стал рассуждать о сложных проблемах вообще, и уже не с митрополитом (тем более не с дядей), а с другими советниками и советчиками, которые, как ему казалось, тоже могли подсказать. Чаще всего с духовником своим, «дядей Митяем».

И действительно, племянник митрополита Данила Феофаныч, боярин не только умнейший, но и простой, не заносистый, говоривший с князем терпеливо, подолгу, обронил однажды мысль, в которую Дмитрий вцепился как в спасение.

Речь зашла о том, что делать, когда перед тобой встает неразрешимая проблема, а решать ее тем не менее как-то надо. Как быть?

—  А быть, князь-свет, очень просто. Надо либо вовсе ее не решать, подождать, пока она сама собой решится, либо найти человека, для которого эта проблема разрешима.

—  Как-как?!!

—  Человека нужного найти. Чтобы сделал. И все! Дмитрий аж головой затряс, как кот, у которого чешется в ухе:

—  И ты думаешь, что такого человека можно отыскать?!

—  Почти всегда. Только с одним условием...

—  Каким?!!

—  Он не должен знать, что проблема неразрешима.

—  Вот тебе раз! Это как же?!

—  Да ничего особенного в этом нет. Ты голову-то особенно не ломай, но иногда вспоминай. Тогда потихонечку разберешься и все поймешь. А у тебя что, такая проблема появилась?

Дмитрий смешался:

—  Да нет пока... Хотя... Куда ни кинь, одни проблемы. И все одна другой страшней.

— Хорошо, что ты это осознаешь. Только слишком близко к сердцу не принимай, нельзя.

—  Почему?!

—  С ума сойдешь. Или помрешь нечаянно. От забот.

—  Ну уж... Что ж, так на все рукой и махнуть?

—  Не на все. Но и обо всем подряд заботиться не след. Ни головы, ни сердца не хватит. На прицеле держать  — держи, а заботиться других заставляй. Сам же на главное нацеливайся.

—  На что, на главное?

—  Это уж ты сам решить должен. И того держаться.

—  Хха! Такое с бухты-барахты, чай, не решить... Всем миром надо... Чтобы не влететь. А?

—  Конечно не с кондачка. Но и не всем миром. Своя голова на плечах должна быть. Тем более, что важных проблем, самых-самых, перед тобой немного, и все они известны. Можно сказать, что проблема и вовсе одна: укрепить Москву, а с нею, под ее началом и всю Русь. Ведь так?

—  Так!

—  Весь вопрос  — каким способом. Дед твой премудрый своих бил, нещадно бил, даже татар водил на них, не стыдился. Для чего? Чтобы подмять, заставить исполнять единую волю, на одну упряжку работать. Можно и по-иному. Не силой, а УБЕЖДЕНИЕМ. Авторитетом церкви,  — она с тобой в том заодно,  — просто к здравому смыслу взывать, заставить, наконец, понять, что надо вместе в одну сторону тянуть.

—  А в какую сторону-то?  — Дмитрий глянул своим прстецки-веселым глазом, приоткрыл рот, ожидая...

—  Известно в какую...  — Данило Феофаныч усмехнулся и замолчал.

—  А может; ну их к черту?! Сколько отец Алексий их убеждает — а что толку? Дед Иван сколько их бил — а что выбил? И дядя Семен, и отец! Может, плюнуть на всех, да самому потихоньку в ту сторону? Хоть медленно, зато верно.

—  Э-э-э, княже, вот тут ты не прав! Один тут ни черта не сделаешь, только пупок надорвешь. Если мы, конечно, об одном говорим...

—  А о чем мы говорим?  — лицо у Дмитрия становилось все веселей.

—  Ах ты, Господи! Насел. Ну о татарах, наверное. Или ты о другом?

Дмитрий залился счастливым смехом:

—  Нет, не о другом. Но ведь это неразрешимая проблема! Как к ней подступимся? Пусть сама решается или человека будем искать?

—  Сама она лет, может, через сто решится. Доживешь?

—  И не подумаю!  — странно ответил Дмитрий, только своим каким-то мыслям.

* * *

Он нацелился «искать человека». И вдруг!..

И ждать-то долго не пришлось. Вскоре после получения Владимирского ярлыка, при чтении у митрополита очередного послания сестренки из Литвы он услышал то, чего не чаял услышать еще очень долго:

«.. .этим летом Великий князь Олгерд, а с ним наш во-лынский князь Любарт, и еще князья галицкие и подольские, и черниговские, Олгердовичи и Кориатовичи, ходили походом на татар. И разбили их в бльшой битве на Синей Воде и прогнали, а столицу их, Ябу-городок, захватили и разорили, и дошли до самого моря фряжского, и назад вернулись с победой и большой добычей...»

Дмитрия осыпало жаром: «Вот!! Вот так номер! Литва их уже бьет! А чем же мы хуже?!!»

«...В этом походе больше всех отличился мой муж, а твой тезка, Дмитрий. Так не я от гордости думаю, так говорит князь Любарт и иные многие воеводы. Потому что он устроивал войска на Синей Воде, а дальше командовал походом, потому что князь Олгерд после битвы возвратился в Вильну и пошел на Орден...»

«Еще чуднее! Зять! Любанькин муж!! Дак его скорей сюда надо переманивать!  — Дмитрий чувствовал, что вспотел, что лоб и щеки у него горят, и спохватился,  — Нельзя Алексию показать!» Он проговорил бесцветным голосом:

—  Кто-то уже татар бьет...

—  Это их дело,  — ледяным тоном осадил его Алексий.

«...все говорят, что муж мой больше всех послужил Великому князю, за что тот должен его щедро пожаловать. Только князь Великий Олгерд с пожалованиями не торопится, и мы своего удела до сих пор не имеем, а живем по-прежнему в Бобровке, под рукой князя Любарта. Мне это очень обидно, как сестре Великого князя Московского и жене князя и воеводы, столь сильно отличившегося. А как быть и куда податься, не придумаю, потому что в Литве всем распоряжается Олгерд, и без его разрешения...»

Дальше Дмитрий уже не слушал.

«Господи! Услышал ты молитвы мои! Прямо как нарочно все! Все как надо. Значит, справедливы устремления мои! И угодны тебе, Господи! Благодарю тебя!»

По окончании чтения повисла длинная пауза, которую нарушил, опять бесцветным, скучным голосом, Великий князь:

—  А ведь сестренку-то обижают.

—  Похоже на то,  — Алексий отвернулся, смотрел в окно.

—  Это тоже их дело?

—  Нет, это уже и наше дело.

—  То-то!

—  Ну и что ты хочешь сказать?

—  Надо мужа ее пригласить на службу в Москву,  — и Дмитрий посмотрел на митрополита честно и весело.

«Ах ты, сморчок! И ведь возразить нечего»,  — Алексий, конечно, сразу все понял в наивном замысле мальчика, но в нем все было настолько логично, безупречно, что просто ничего не оставалось:

—  Ну так приглашай, кто тебе запрещает. Дмитрий готов был лопнуть от радости или заплясать по палате, но неимоверным усилием сдержался, выпрямился, потушил веселье во взгляде, сделал его важным, постным, и прежним бесцветным голосом пропел:

—  Хорошо, отче Алексий. Мы обдумаем твой совет. Теперь Алексию пришлось прятать улыбку: «Господи!

Вразуми Олгерда оценить по достоинству шустрого князева зятя. Если он сюда нагрянет  — свалится хлопот на мою головушку! Еще одна гора хлопот. Опасно, очень опасно! Как бы тогда вся политика прахом не пошла. Господи, с церковью не знаешь как управиться, а тут еще... Ладно, до этого, вроде, пока далеко, да и Олгерд, думаю, опомнится, поймет».

* * *

Олгерд не понял.

И когда после смерти княгини Александры Любаня переспросила, остается ли в силе московское предложение, пришлось подтверждать.

Князь, отправив новое приглашение, подпрыгнул чуть не до потолка низенькой горницы, выкинул коленце и шарахнул кулаком о кулак: «К тому идет! Вот бы приехал!»

И вот он приехал.

Каков? Кто? Оправдает ли надежды?! А надежды слишком уж большие. Иногда Дмитрий не на шутку пугался, спохватываясь: «А вдруг ничего особенного? Ну лихой, ну умелый... Мало ли на свете, и в той же Москве, умелых и лихих. Вдруг это стечение обстоятельств, повезло ему  — и ничего больше! Не осмелится, не полезет никуда, приедет и станет при жене жить-поживать  — поди плохо! Что тогда?! Ох, лучше так не думать!»

И теперь... Всю дорогу от Коломны, поторапливая возниц и почти не разговаривая с верными своими подручниками, князь раздумывал: о чем говорить с зятем. Как принять, с чего начать, о чем сказать, а о чем промолчать, что сначала, а что потом, и т.д. и т.д., хотя думано и передумано все было уже не один десяток раз.

Не показаться глупым и несмышленым, понять замыслы его, на что он способен, что самому придется делать, если это «тот человек», и как быть, если он «не тот». А как вообще угадать сразу  — тот, не тот?

Князь мучился. Миша и Федор, бывшие в курсе княжьих надежд, посматривали сочувственно. Молчали, хоть и каждый по-своему, но об одном.

И только тут, в санях, в дороге Дмитрий решил разговаривать с зятем наедине и ничем в отношении его с друзьями не делиться. Дело было самое важное. Главное. А в таком каждый полезет с советом, каждый захочет командовать и решать. Нет! Решать будет он сам. Даже не так! Решает пусть тот, кто считает проблему разрешимой! Вот тогда и решения толкового можно ожидать.

Когда заехали в кремль, Миша спросил привычно:

—  Ну, что теперь? Куда?

Федор напряженно заглянул в глаза:

—  Когда?

Дмитрий бросил холодно:

—  Ждите. Я позову,  — в результате Федька обиделся, а Миша индиферентно пожал плечами.

За что Дмитрий и любил Мишу больше всех  — тот, как старый солдат, всегда проявлял пассивное повиновение. Без вопросов и возражений. Не злился, не обижался, не пытался спорить или давить, у него было в крови, изначально было заложено чувство полного и беспечного, какого-то собачьего доверия к Дмитрию: раз он что-то говорит или делает, значит именно так и надо, и о чем тут еще рассуждать, тем более спорить!

Хотя князь приехал неожиданно, встречу успели подготовить как следует (Бобер еще раз отметил себе расторопность московских бояр), особенно если учитывать, что князь привез молодую жену.

Митрополит вышел на крыльцо Крестовой кельи, благословил молодых. Случившиеся в Москве немногочисленные бояре, одетые во множество длинных богатых одежд, нанизанных одна на другую (Бобер посмеялся на ухо монаху: как кочаны капустные!), выстроились в чинную вереницу, по двое, стали подходить с приветствиями, дарами и величаньями. После приветствий княгиню, худую долговязую девочку с равнодушным взглядом, внимательно опекаемую Любаней и Юли, окружил хоровод девушек и женщин, поющих соответственные величальные песни, понесли венки и гирлянды из очень красиво сделанных искусственных цветочков и листочков, начали посыпать саму княгиню, дорогу перед ней пшеном, овсом, деньгами и прочее и прочее.

Великий князь сносил все это с видимым нетерпением. Поджимал и даже покусывал губы, хмурился, оглядывался вокруг, словно высматривал кого. Наконец заметил стоявшую далеко и в сторонке волынскую компанию, узнал монаха. И перестал оглядываться, а стал часто взглядывать в их сторону, не скрывая, а как будто даже подчеркивая желание, чтобы они поскорее подошли.

Бобер, только что расцеловавший детей, жену, обжегшийся об огненные губы Юли, обнимая Алешку, Гаврюху, чехов, пожимая руки, хлопая по плечам и спинам своих «бобров», подбегавших с радостными приветствиями, не давал себе расслабиться. После первых, мало что значащих вопросов с Любой: ну как вы? да ничего! а ты как доехал? хорошо! как дети? здоровы, учатся у митрополита вовсю,  — он еще раз притиснул ее к себе изо всех сил (и через тулупчик почувствовал ее мощную грудь!), поцеловал в нос и шепнул:

—  Смотри! Великая княгиня  — на тебе! Не промажь. Ты должна стать ей и сестрой, и матерью, и лучшей подругой.

—  Ой, а то я сама не догадалась!  — Люба посмотрела весело-важно-свысока и счастливо рассмеялась.  — Митя! Знаешь, как соскучилась?!

—  А я?!  — он снова притиснул ее к себе, отпустил.

—  Ну, я к княгине!

—  Иди, иди,  — он смотрит ей в след: «Ух, до ночи доживем! Ты соскучилась... А Юли?!»

На Бобра обрушился шквал вопросов о Луцке, Бобровке, оставшихся там «бобрах»... Но вопросы ловко перехватывал вертевшийся рядом Ефим, а Бобер рассеянно то отнекивался, то молчал и внимательно посматривал на Великого князя: «Здоров ребеночек! Такому не на троне сидеть, а в первом ряду пешцев копьем ворочать. И резок, нервен, хороший должен получиться боец. Чего ж он дергается? Мальчишка еще совсем... Не научил, видно, митрополит княжеской важности. Хотя учил, конечно, усердно. Это нам и на руку».

Когда вереница бояр иссякла, монах тронул Дмитрия за руку:

—  Пора и нам, князь. С Богом.

—  Ну что ж...

Отец Ипат подвел Бобра к Великому князю, поклонился, проговорил громко, внушительно:

—  С приездом, Великий князь, в родные стены. С молодой женой! Счастья вам, здоровья да согласия! Пусть сопутствует тебе удача во всех делах твоих! Вот прими в помощники и оцени по достоинству зятя своего, волынского князя Дмитрия, он прибыл на днях из Литвы.

Бобер взглянул на князя, оценивая вблизи, опасаясь подавить взглядом: «Хорош! Взгляд-то, может, и простоват, да решителен. Это тоже к лучшему!»

—  Здрав будь Великий князь! Прими мои поздравления.

Князь смотрел на Бобра во все глаза, оценивая: «Что-то хлипок... Невысок, худ... Как это он огромного рыцаря смог завалить? Надо попробовать с ним на мечах... А смотрит хорошо, не как дядя Вася. Не свысока, не как на маленького. А вровень. Только тяжело как-то... будто ладонью тебе лицо отворачивает, отталкивает...»

—  Здравствуй, князь Волынский! Спасибо за поздравления. Я рад, очень рад тебя видеть! Вот сейчас разделаюсь с церемониями, вздохну, умоюсь и  — заходи. Пока там пир готовят  — поговорим.

Бобер приподнял брови:

—  Не устал с дороги?

—  Не-ет, не волнуйся. Вот жена моя, Евдокия,  — Бобер поклонился жене,  — вот бояре близкие: Михаил, Федор. Запомни их, полюби,  — Бобер раскланялся с боярами.

—  Миша!Позовешь князя Дмитрия сразу же, как управлюсь со встречей. А сейчас пойдем, что там еще осталось?

Уже через час Бренк вошел в палату к Бобру. Тот сидел в обществе жены, Юли и монаха и слушал веселый рассказ женщин о свадьбе, князе и новом московском житье-бытье. Сыновья чинно сидели рядом с отцом на лавке и внимательно, по-взрослому слушали разговор.

Мишу поразили прекрасные, абсолютно счастливые лица женщин. Особенно Юли, глазищи которой так бешено-радостно сияли, что превращали ее в какую-то просто сказочную птицу.

«Ну и ну! Как это я раньше в ней не заметил?!»  — он так и застыл у порога с приоткрытым ртом, забыв с чем пришел.

—  Проходи, проходи, боярин, чего встал,  — весело загудел отец Ипат,  — садись, промочи горло, сказывай, зачем пожаловал.

—  День добрый, хозяева,  — Миша встряхивается по-собачьи, отгоняя наваждение,  — Великий князь и княгиня зовут вас к себе на ужин. Но допрежь того тебя, князь Дмитрий, Великий князь просит к себе, поговорить с глазу на глаз. Пойдем, я провожу.

—  Хорошо,  — Бобер внимательно оглядывает посланца, замечает, как он смотрит на Юли (впрочем, это все замечают, прежде всего сама Юли, которая начинает безотрывно глядеть на Мишу, бесовски улыбаясь и вгоняя его во все большее и большее смущенье), улыбается тоже,  — только ты все-таки пройди, сядь на минутку.

Миша проходит и садится на край скамьи, прячет глаза от Юли.

—  Скажи мне, боярин, вот приехали вы... и сразу, еще вздохнуть не успели  — раз! раз! уже зовет, уже дела делать. Он что, всегда так, или с нами особая срочность?

—  Врать не буду,  — Бренк не может не оглянуться на Юли, натыкается на ее улыбку, опять поспешно опускает глаза,  — ждет он тебя, с нетерпением ждет. Потому и сейчас зовет. Чтобы поговорить серьезно, до пира, да веселья.

—  О чем?

—  Это он сам тебе сейчас скажет. Пойдем.

—  Пойдем. Ну а вы,  — Бобер оглядывается на своих,  — готовьтесь к пиру. Любань, ты для меня приготовь уже все по-московски, а то я пока...

—  Приготовим, приготовим,  — отвечает за всех монах,  — ступай с Богом,  — и крестит уходящего Дмитрия в спину.

Если бы не пожар, это была бы та самая палата, где принимал Кориата Семен Гордый. Теперь, в еще недообустроенной новой Семенов племянник принимал Кориатова сына. Он вышел из-за стола, широко улыбнулся:

—  Ну, здравствуй еще раз, зять!

— Здравствуй, Великий...  — Бобер запнулся, усмехнулся, не находя верного слова.

—  Давай так,  — перебил Дмитрий,  — мы тут сейчас одни. Когда одни, тогда — шурин. Или лучше «тезка». Идет?

—  Идет!

—  Проходи, садись.

Бобер прошел и сел, смотрел вопросительно. Дмитрий обошел стол, устроился напротив, уставил было свои шустрые глаза в глаза зятю, но сразу потупился:

—  Ну рассказывай!

—  О чем?  — удивился Бобер.

—  А обо всем. Как доехал, понравилась ли Москва, что не понравилось, что делать думаешь.

—  Много вопросов,  — улыбнулся Бобер,  — да еще каких! Разве так сразу ответишь? Доехал хорошо. Приключеньице было одно, но о нем отдельный разговор. Москва? Что ж Москва... Пожарище пока... стройка... Но народ у тебя, князь... э-э, тезка, хоррош! Цепок!

—  Как-как?!

—  Носа не вешает, смотрю. Даже в такой-то беде.

—  А-а! Да. К бедам привычные.

—  Что привычные  — хорошо, а вот что бед много  — плохо.

—  Куда ж от них денешься...

— От каких и денешься. Вот пожар этот... Воды у тебя  — целая река. Даже две. Неужто уберечься было нельзя?

—  Стараемся. Все не получается,  — князь смотрит, как не слышит.

«А я-то чего несу?!  — сердится на себя Бобер,  — он хочет, поди, чего-нибудь особенного услышать, а ты про пожар...»

И тут князь, словно решившись в омут головой, бешено-весело вновь заглянул Бобру в глаза:

—  Слушай, тезка! Ведь ты татар бил! (?)  — с полувопросом.

—  Бил,  — Бобер не прячет усмешку: «Вот что тебе интересно! Ну это мы в тебе подогреем».

—  И... бегут?!!

—  Хм. Бегут. Еще как бегут  — не догонишь.

—  Ухх!  — Дмитрий сжимает кулаки, а глаза его алчно раскрываются.  — А что для этого надо?

Бобер долго молчит, а потом спокойно:

—  Войско.

—  И только?! А-а! Большое  — да?

—  Зачем? Не обязательно. Это от того зависит, сколько там напротив встанет.

—  Ну-так этого добра, я думаю, мы больше Олгерда сможем набрать!

—  «Добра» на коровьем выгоне много. Только это не войско.

—  Так уж сразу и «на выгоне». Ты мое войско видел?

—  Войска пока не видел...

—  Ну! А говоришь!

—  Ты мне вот что скажи, на заставы при мытниках вы каких воев ставите? Что получше, или похуже, или без разбору, какой подвернется?

—  Нет, в заставы-то получше стараемся, там ведь постоянная служба как-никак, спрос, от разбойников опаска.

—  Тогда совсем плохо.

—  Что так?  — голос у Дмитрия упал.

—  Посмотрел я тут по дороге заставу одну.

—  И что?

—  Ни хрена не умеют. Только кулаком грозить, да меды жрать.

—  Да?  — совсем робко почти прошептал князь.

—  Да. С таким войском татар не разбить никогда!

—  И что же делать?  — князь почти с мольбой смотрит на него.

—  Что? Войско надо строить! А уж потом воевать.

—  Да что ж его строить? Вон оно устроено: полки, воеводы. Конные, пешие. И снаряжены, и обучены как будто неплохо. И на подъем легкие. Кликнул приказ  — и через три дня выступай... А?

—  Ты с этим войском в поход ходил?

—  Трижды!  — Дмитрий гордо выпрямился.

—  На кого?

—  На Нижний. На тестя моего теперешнего.

—  Ну и как? Разбил? Сколько у тебя было войска, сколько у него? Какие потери? У него, у тебя?

Князь мрачно опускает голову:

—  Ну что ты  — разбил... До этого не дошло... не доходило... Приходим  — он в кусты, прощения просить, каяться. У нас сила!

—  Вот это и называется  — кулаком грозить. А не испугался бы он? Встал на бой? Как бы тогда обернулось  — думал?

—  Я тогда малой еще был... Воеводы думали, рядили. Но помню хорошо  — серьезно драться не собирались. Своих бить...  — последнее дело.

—  Да уж... не первое. Но если не бить — зачем ходить?

—  А как же?! Коли он не слушается!

—  Не знаю. Только для войска это... Ничего хуже этого для войска и выдумать нельзя. Оно сразу уже не войско, а... черт его знает!./ стадо, куча дерьма! «добра», как ты его назвал. Оно сразу гнить и вонять начинает. Войско, идущее не в бой, а кулаком грозить  — так себе, ватага, шайка разбойничья.

—  Такого ничего не позволяли! Грабить  — ни-ни!

—  Да я не об этом! Еще бы и грабить. Это уж совсем... Я о настроении. О чем воин думает, идучи в поход? Одно дело, когда думает землю свою защищать, в бой готовится, убивать и умирать, совсем другое, когда знает, что копьем помашет, поулюлюкает  — и домой. Я понимаю, что без таких походов (с улюлюканьем) тебе не обойтись. Но только я тебе в них не помощник.

Князь не обиделся и кажется не удивился даже:

—  Ладно. На такие походы у меня свои, нахальные и горластые, найдутся. Но кем же тогда командовать будешь? У меня ведь пока и войско все такое, и походы вот так. Биться по-настоящему не с кем.

—  Для чего ж ты меня про татар пытаешь?

—  Ну, татар... Это, может, когда-нибудь... Но для этого, сам говоришь, сначала войско надо устроить, а войско не устроишь без... Замкнутый круг получается.

«Прямо по-моему размыслил!»  — Бобер усмехнулся:

—  Ничего. В таком-то княжестве, да без доброй драки? Не верится. Я так понимаю, что по порубежью с Ордой много мелочи татарской должно околачиваться.

—  О-о, не то слово! Стоит только лету к концу, ну, урожай собрать, сразу как мухи налетают. То тут, то там, то много, то чуть совсем. И по всему порубежью.

—  И как?

—  От мелочи отмахиваемся кое-как, на большие банды хану жалуемся. В смысле обороны-то, нам по Оке держаться очень удобно. В общем-то так и делаем, по берегу стережем, но у нас ведь и за Окой кое-какие земли есть. Да и Рязань... Тем вообще достается... И они часто помощи просят. Олег, правда, вояка крепкий, на себя больше надеется, бьется с бусурманами жестоко. Как он их прошлым летом раздолбал! И большой отряд — Олег хвастал, что чуть ли не тумен. Врет, конечно, но Тогай этот, ну, кого Олег разбил, считается у них ханом. С окраины, правда, с Мордвы.

—  Ну, видишь, как интересно! А ты говоришь  — не с кем. А как же это у него получилось?

—  Ну как... Татары пришли как обычно, разорили его Рязань, набрали добра, полону и пошли спокойно назад, в степь. Он их догнал и  — вдогон! К Шишевскому лесу прижал и... Разбил! Убежали и всю добычу бросили! Так что Олег теперь петухом ходит. А вот подручные его, князья пронские, частенько к нам за помощью обращаются. Маловато у Олега сил постоянно им помогать.

—  Да ведь это тоже хорошо!

—  Хорошо. Только как с рубежом быть? Как его держать, где?

—  Вот этим я бы с твоего позволения и занялся.

—  Добро!

—  Ты что мне в кормление дашь?

—  Я хотел матери покойной уделы все  — сестре. Чтобы разговоров меньше и чтоб дядя Вася нос не шибко совал. Он у меня...  — Дмитрий замялся, скорчил гримасу,  — строго хозяйствует. Но теперь, думаю, надо посмотреть что-нибудь поближе к Оке, чтоб сподручне, ближе... Так ведь?

—  Конечно. А я попробую устроить свой полк, или несколько, по-своему. И показать, на что они способны.

—  А мне что же делать? Так пока и бегать, кулаком грозить?

—  Тебе в меру сил надо будет все войско московское на новый путь поворачивать, но исподволь. Потому что пока сами воеводы и бояре, сами дружинники не убедятся, что именно так надо, дело трудно будет продвигаться. Так что надо сначала мне...

—  А мне?

—  Тебе, тезка, самую главную и самую трудную задачу надо будет решить. И взяться за нее немедленно!

—  Что такое?!  — Дмитрий бешено-весело распахнул глаза.

—  Крепость нужна. Каменная.

—  Э-эх!  — князь бухнул кулаком в стол,  — Нужна! Вот и ты говоришь! Но где столько денег взять?! Может, деревянную пока? Лет пять постоит, к тому времени, может, и разбогатеем и нужда в каменной появится...

—  Нужда?! А сейчас разве не нужда? От кого ты деревянной стеной защитишься? Уж если сейчас не нужда, то зачем и деревянная? Лучше совсем ничего! Только деньги сэкономишь.

—  Ну-ну... Так уж сразу... Ведь нас уж сколько лет Бог милует. А от татар и каменные не защитят.

—  Кто тебе это внушил?! Раз ты с татарами решил схватиться... мне один мудрый человек маленькому еще сказал: если решил биться с кем, иди до конца! Не оглядывайся и путей к отступлению не оставляй! Иначе проиграешь обязательно, погибнешь! Я в это сначала поверил, потом по жизни уверился, теперь тебе говорю, хочу, чтобы ты так думал и не погиб, когда дело дойдет... Так что  — такие стены надо, чтобы и от татар!

Дмитрий смотрел озадаченно в пространство: «Вон как сразу замахнулся! И войско ему переделывай, и стены подавай, может, еще и... А как же ты хотел?! Ведь ждал, ждал многого, только не знал  — чего. Теперь вот знаешь... Ну что ж, решаться, так сразу! Как в речку, головой вперед!»

Вот каков был новый московский князь! Долго раздумывать и рассусоливать не любил. Взглянул в лицо своему авторитетному тезке, но уже не озадаченно, а решительно:

—  Денег не хватает! Черный бор? И так смердов не в меру потрошим, отвадить боюсь, приходить перестанут. Да и бояре враз заартачатся. Знаешь как! Все разобьяснят! Что это нельзя, то нельзя...

—  Бояре у тебя богатенькие, смотрю...

—  Не бедные. Только смотрит в глаза князю каждый жалобно, будто нищий на паперти. Прижимисты! Зато чиниться друг перед другом  — медом не корми.

—  Себе вон какие хоромы ладят.

—  То себе!

—  Вот с них и потянуть.

—  Как?

—  Чиниться, говоришь, любят?

—  У-у-у!

—  А ты их раззадорь.

—  Как?!

—  Доверь каждому, ну, тем, кто поважней, побогаче, конечно... Скажем, башню поставить в будущих стенах. Она ведь тогда и прозываться его именем будет. А вот чья лучше  — поглядим. А?

—  Как-как?!  — князь заерзал на скамье, перегнулся через стол, заглядывая Бобру в глаза.  — Каждому по башне, говоришь?! Это  — да-а!! Это ты!.. Больше половины расходов с меня  — долой! А они?! Знаешь, как они начнут! Только...  — взгляд его неожиданно потухает, и весь он как-то съеживается,  — только как сказать? Попробуй вякни я в Думе, дядя Вася сразу! Встанет, прицыкнет на всех и скажет: рано, не время, или еще что... и все сразу язык в задницу. И все!

—  Но ты же князь! Пора самому начинать командовать. Скажи, что решил строить, что для этого есть то-то и то-то. Скажи как о деле решенном! А предварительно поговори с теми, кто помоложе, кто в Думе за тебя встанет стеной. Ты же вон познакомил меня с ребятами: Михаил, Федор, еще, наверно, много. Пусть подначат твоего дядю Васю, чтобы тоже запыхтел.

—  Его подначишь... Сомнет! А запыхтеть... Что значит «запыхтел»?

—  Ну, если он начнет канючить, что денег мало, встанет, например, Миша твой и скажет: ладно, Василий Василич, коли денег у тебя маловато, без тебя обойдемся по бедности твоей, я вот сам у своего подворья башню поставлю, на свои. Вот так как-нибудь...

Князь смотрит восторженно, показывает большой палец:

—  Во!!! Как я сам не допер?! Знаешь, как рассопятся! Идем к митрополиту!

—  Зачем?

—  Сейчас с ним все обсудим  — и вперед!

—  А он  — одобрит?

—  А почему нет? Сколько раз разговор этого касался, он только руками разводил: надо бы, да денег нет. А теперь!

—  Думаешь, если бы он хотел, он сам тебе этого не подсказал?

—  Не знаю!  — князь как на стену наскочил.  — Неужели думаешь  — он против?!

—  Кто его знает...  — Бобер пожал плечами,  — может, и не против, но, кажется, и не в восторге. Я, когда с ним знакомился, намекнул насчет крепости. Он, мне показалось,  — не очень. Так что, может, подождем? Исподволь. А то вдруг подумает, что я тебя настраиваю.

—  Что значит  — исподволь?

—  В разговоре затронешь  — как, мол? Пора ведь о каменных стенах думать. Если он согласится или даже не возразит, больше ему ничего не навязывай, а молодых настрой, подготовь и в Думе боярской бухни, что, мол, с благословения митрополита нашего (ведь без благословения кто посмеет?!)...

—  Никто!

— ... так вот: с благословения! Мы, князь Великий Московский и Владимирский, решили начать город каменный, а потому повелеваем, и прочее.

—  Ты что?! А вдруг он скажет, что не было благословения!  — князь засмотрелся отчаянно, но уже не на Бобра, а в себя, осознав, что этот, напротив, с тяжелыми глазами, тянет его все дальше и дальше в неведомое, и уже не только против дяди Васи, отчего он и сам не проч, но и против самого митрополита, самого умного, самого важного, самого главного, без которого шагу не ступить  — а это очень страшно.

—  Не скажет. Разве сможет он публично уронить авторитет Великого князя? А то и свой собственный.

—  Как собственный?!

—  Ведь ты с чистым сердцем можешь сказать, что принял его согласие за благословение.

—  Пожалуй,  — князь трясет головой,  — погоди, тезка, дай все обдумать,  — он уже чувствует себя утомленным, беспомощным, хочет закончить этот, ставший вдруг таким сложным и щекотливым, разговор.

—  Да я и сам тебе говорю  — погоди. Куда спешить?

—  Ага... да... я подумаю. Уложить надо,  — Дмитрий трет лоб ладонью,  — я ведь что расспросить-то тебя хотел! А ты мне крепостью голову заморочил. Я про татар хотел расспросить! Как же ты.... вы их? Чем?!

—  Чем они нас, тем теперь мы их,  — Бобер вздохнул облегченно: успел сказать и внушить все, что хотел.

—  А чем они нас?

—  Стрелами.

—  И как же?

—  Я загородился от татар стрелками, которые били дальше них. И сохранил перед суимом в целости свой основной строй. Вот и все.

—  Ничего себе  — все! Где же ты взял таких стрелков? Разве татарина из лука переплюнешь?

—  Из лука  — нет. Из самострела! Там у нас его называют арбалетом.

—  Вот оно что... Значит, и нам?

—  В первую очередь!

Князь сжал голову руками и выговорил то, что очень хотел услышать от него Бобер:

—  Сколько арбалетов этих надо... Это тебе не лук... И сколько народу переучить!.. От лука отвадить... Ой-ей...

«Понимаешь, мальчик, все понимаешь, значит, сговоримся!»  — радуется Бобер и успокаивает:

—  Это главная трудность. Но преодолеть можно, мы ведь преодолели. А остальное легче.

—  А что остальное?

—  Ну, во-первых, самострелы эти делать надо. Во-вторых, войско надо держать... какую-то его часть, я считаю  — как можно большую, все время в деле.

—  Как это в деле?! В драке, что ли?!

—  Или в драке, или в подготовке к драке. Не воюющее войско быстро деградирует.

—  Ну это ты, брат, хватил. Им же и жену, и детишек содержать надо, о доме, о жратве, в конце концов, заботиться приходится. А ты — все время...

—  Я же не говорю  — все войско. Хотя бы какая-то его часть.

Князь недоверчиво и недовольно молчит. «Я-то думал, что это поймет легче. Оказывается  — наоборот»,  — Бобер приводит самый весомый аргумент:

—  Дружина твоя ближайшая разве землю пашет?

—  Пахать  — не пашут, но хозяйством все равно занимаются.

—  Ну куда ж от него денешься. Но ведь дружина, когда нет похода, все равно военными делами занята. Биться учатся, стреляют, упражняются, на конях скачут, оружие подгоняют, доспех под себя,  — в общем, готовятся в поход. Так?

—  Ну так.

—  Так вот я об этом.

—  Но дружина, она и всегда такая была. Готовилась, а потом билась.

—  Да. Но одна больше, другая меньше. Надо так сделать, чтобы готовились как можно больше. И как можно больше людей. И воевать больше!

—  С кем?!

—  Найди, если не с кем,  — нахмурился Бобер,  — Олгерд все время воюет. Если не на него, то он, сам лезет. У него войско всегда в деле. Оттого и победы.

Князь тоже нахмурился, долго молчал, потом как проснулся:

— А как думаешь, если по-твоему все устроить, сколько времени потребуется, чтобы... — и не договорил.

—  Не знаю, тезка, насколько люди твои расторопны и активны. На что способны. Знаю только, насколько они сейчас беспомощны. Хотя и это не очень еще представляю. Ну, а если все пойдет наилучшим образом... Надо ведь еще и опыт боевой набрать, набить себе шишек и синяков. Но лет через десять, думаю...

—  Десять?!!

—  ... да, если очень хотеть.

—  Десять...  — видно было, как потрясен был молодой князь столь ужасным сроком.

—  Не горюй! Оглянуться не успеешь. Да и лет тебе тогда будет... Меньше, чем мне сейчас. Так что...

* * *

—  Э-эй. Что это?

—  Что? Коленка, дурачок.

—  А сверху-то? Что это на тебе?

—  Рубаха, Мить. Ну что ты как маленький!

—  Да как же ты мужа после такой разлуки встречаешь  — ив рубахе?!  — Дмитрий сгребает наконец с Любаниной ноги тонкую нежную материю, стискивает коленку пальцами, ведет руку по бедру вверх, добирается до лона...

Люба вздрагивает, напрягается, но Дмитрий спешит дальше, через тугой круглый живот вверх... Вот они наконец! Большие, крепкие! Одна, другая... Но рубаха мешает, Дмитрий отбрасывает ее выше и, кажется, закрывает Любе лицо. Она недовольно мычит, взмахивает рукой, приподнимается, неловко, одной рукой (потому что вторая под ним) пытается стащить так вдруг помешавшее одеяние, Дмитрий помогает ей как может, цепляется то тут, то там за крепкое горячее тело и только мешает.

—  Погоди!  — Люба высвобождает руку, садится и сбрасывает наконец с себя досадную помеху.  — Привыкай, муж, к московским порядкам.

—  Что ж, уже и в постель ко мне московские порядки забрались?  — недовольно фыркает Дмитрий.

—  В постель, не в постель, а раздевают-то меня теперь на ночь две девушки. И раздевают, и одевают для мужа, чтоб красивая была, чистая, пахла хорошо, выглядела...

—  Хых! Черт-те что!

—  А как же!  — Люба смеется, тяжело наваливается на него грудью, он прижимает ее к себе, целует длинно, переворачивает, оказывается сверху, опускает руку вниз, но Люба опережает, сама находит важнейший предмет, хватает и отдергивает руку:

—  Ой!

—  Что?

—  Большущий какой!

—  Думаешь, вырос за это время?

—  Да еще как!

—  Может, ты тут поменьше трогала?

—  Дурак!  — Люба выдергивает руку и ладонью  — в лоб!

—  Уйй!  — рука у Любы тяжелая,  — Не обижайся, маленькая, это он по тебе соскучился. Вот и раздулся. Давай скорей!

Люба снова берется за него и, пристанывая, с трудом вводит в себя.

—  Ммых!  — ему даже больно, как в первую ночь.  — Да ты тут у меня опять девочкой стала!

—  Станешь тут,  — Люба жмется к нему, обхватывает руками ниже пояса, старается как можно дальше вдавить его в себя. Это мгновенно распаляет Дмитрия, он очень не хочет закончить все так быстро, хочет подольше насладиться ощущением роскошного Любаниного тела, да и ей доставить побольше удовольствия, но ничего не может поделать, не успевает. Дернувшись три раза, чувствует  — все! со стоном втыкается в нее изо всей силы, ощущает, что упирается во что-то там, глубоко, на самом дне, и извергает туда все, что накопилось в нем за полгода разлуки.

—  Уже?! Так быстро?!  — недовольно вскрикивает Люба.  — Еще немного!

—  Да, маленькая, да!  — Дмитрий продолжает двигаться, чувствуя с огромным удивлением, что сила его не вянет, что он может и может!

Люба заводится быстро, но в отличии от прежних времен, к его удивлению экстаз, ее не идет на спад, а все усиливается. Движения становятся все резче, злее, стоны все громче, а руки, дергающие мужа за пояс (на себя! на себя!), начинают крупно дрожать.

Кажется, это удивительно ей самой, потому что крики ее имеют оттенок вопроса:

—  А? Аа? А-ахх?!! О-о? Охх!! Ааааахх?!!  — как будто спрашивают: «Неужели? Неужели это я, мне? И так жестоко хорошо?! Неужели так бывает? И так долго?!»

Наконец, с длинным сожалеющим «О-о-о-о!!!» она раскидывается на подушках, разбрасывает в стороны руки и ноги, отворачивает лицо, шепчет:

—  Боже мой, как же так можно?! Я и не думала, что так бывает! Что может так... О-ох, Митенька, как же хорошо!.. Устала...

Дмитрий же, довольно долго опасавшийся, что все-таки увянет, ослабеет, теперь забыл об этом, завелся на новый виток. Он двигается все резче, быстрее, но Люба лежит мягкая, безразличная, а главное  — «там» сыро, просторно.

«Вот тебе и девочка»,  — он вскакивает, хватает рушник, тщательно вытирает себя, потом Любу, ее бедра, лоно, трогает их руками, гладит, потом, отшвырнув рушник, хватает ее за талию, переворачивает на живот и наваливается сзади. Он немного робеет, потому что знает: Люба не любит так. Но она вдруг выпирает зад, вдавливается в него и начинает ерзать, пытаясь поймать его отросток меж ягодиц.

«Ого!»  — Дмитрий обхватывает ее руками вокруг таза, смыкает их на лоне, хватает свой отросток и втискивается в нее. Вот теперь опять все тесно, туго, сухо и  — вперед!

Люба приподнимается на локтях и коленях, уперев голову в подушку, сопит громче, громче, неистовей, а он подхватывает ее за груди: «О, боже, какие же они все-таки! Сразу за живое! Сразу!! И все! Все!!!»

Люба покачивает зад влево-вправо, как лодку, они заходятся в стоне одновременно, Люба в истоме вытягивает руки, потом ноги, валится животом на перину, Дмитрий не успевает за ней, отросток выскакивает, и семя извергается куда-то в простыни, но это уже не важно  — он держит ее в объятьях и ощущает всю, всем своим телом, и им обоим сейчас так хорошо, как никогда еще не бывало!

И впервые в такой момент Дмитрий не вспомнил Юли.

* * *

Они долго приходят в себя. Любаня моется, меняет белье, помогает помыться мужу. Он наливает себе меду, пьет, предлагает Любе. Она не отказывается, отпивает, смеется:

—  Ух, сейчас пьяная буду! Так тебя допеку, рад не будешь!

—  Допекай. Соскучилась?

—  Ой, Мить, соскучилась. И не только это вот... И в дневных делах... Трудно оказалось. Очень все сложно. Я думала  — чего проще, домой ведь возвратилась, все привычно должно быть. Ан нет! Уезжала-то ребенком, не знала ничего, а теперь...

—  Что теперь?

—  Здорово мы, Мить, в Бобровке жили. Просто, скромно, легко!

—  Жалеешь?

—  Ну как тебе сказать? И жалею... Хорошо жили.

—  Думаешь, тут хуже будет?

—  Нет. Хуже не будет, я уверена. Но сложней! Намного сложней. Уровень другой.

—  Ну что ж... Мы ведь и предполагали.

—  Да. Но одно дело предполагать, другое  — вживаться. Ты не думай, я не плачусь, не жалуюсь. Делюсь просто. С кем мне еще поделиться? Так ведь?

—  Так, маленькая, так. Ничего. Пообвыкнем, оглядимся, обживемся (тебе легче, ты как-никак уже полгода тут)  — все и образуется.

—  Конечно, Мить! Только я не знаю, что мне тут делать.

—  Вот тебе раз! А я думал, ты не знаешь, за что схватиться. Ты ведь в Бобровке все время была занята, а тут хозяйство в двадцать раз больше. Все уряжать да обустраивать на свой лад!

—  На свой лад не очень... Надо как у всех. А вот занятия... В Бобровке мы, почитай, вдвоем с Юли, а тут... Знаешь, сколько ключниц, экономок, служанок мне братик приписал? Все за меня делают, шагу лишнего ступить не дают! Так что... Ну это ладно еще — обустраиваться. А обустроимся? Я боюсь  — со скуки тут сдохну.

—  Ну, нет! Чего-чего, а от скуки страдать тебе не придется. Занятие вырисовывается грандиозное. Так что это даже хорошо, что по хозяйству все за тебя делать будут.

—  Да-а?! А что ж такое?!

—  Ты не забыла, что в Бобровке не только хозяйством занималась?

—  А чем еще?

—  Помнишь, письма писала отцу, а потом брату? Длиннющие.

—  Помню,  — смущается Люба.

—  Теперь-то ты понимаешь, зачем были нужны Москве твои письма?

—  Понимаю.

—  Теперь тебе придется делать все это для меня.

—  Что делать?!

—  Узнавать и рассказывать! Мне. Попросветил меня тут немножко отец Ипат, и ты вот говоришь: сложно! Сложная жизнь, сложная система взаимоотношений. А нам влезть, вжиться надо, свое место прочно занять в среде этих людей. Чтобы не просто независимо себя чувствовать, а чтобы без нас обойтись не могли!

—  Вот как!

—  Да. А для этого надо знать все их взаимосвязи и отношения. И не только раз узнать и на этом успокоиться, а узнавать постоянно, отслеживать все изменения, знать все, что ежедневно происходит в Москве: при дворе князя, у митрополита, у Вельяминовых, у других бояр, на татарском подворье и прочее, ну, сама понимаешь  — быть в курсе всего! Всегда! Чтобы добиться здесь того, что мы задумали, надо очень много знать. В идеале  — все! Но... Всего никогда не узнаешь, значит  — как можно больше, насколько только возможно! Если я сам буду этим заниматься, меня ни на что больше не хватит, не останется. Потому заниматься этим будешь ты. Понимаешь?!

—  Да,  — торопливо откликается Люба. Потом долго молчит, осмысливая услышанное, несколько раз тяжело вздыхает и тихо:

—  Но разве я одна такое смогу?

—  Что ты  — одна! Мыслимое ли дело! Но разве ты не осознала, какая в твоих руках собирается сила? По сравнению с Бобровской?! А? Ты только все крепко в руки возьми. Я знаю  — ты сможешь. А уж заниматься... Всех подключи, кого считаешь нужным. Юли, конечно, прежде всего. Ее надо на мужиков напустить. Будут перед ней хвост распускать, болтать, проговариваться... девушек наших бобровских научи осторожненько, чтобы не зря на улице языки чесали, этих своих ключниц-экономок поощряй, когда сплетни тебе начнут доводить, и среди сплетен много полезных вещей застревает... Ну и... что много говорить, сама все понимаешь, а прикинешь и сделаешь лучше меня.

—  Всех озадачивать, а самой опять руки на живот?

—  Вот еще! Уж это-то, я думал, тебе ясно. На тебе самый важный участок! Самый верх! Главное  — княгиня. Ты же давеча сказала, что без меня все понимаешь. Она ведь еще девочка несмышленая. Ее приласкать да чуть подольстить  — все! твоя! и без тебя уже обходиться не сможет. Что и требуется! Ну и братик тоже. Он тебя любит, очень любит. Ты ему должна говорить только то, что он хочет услышать, тогда...

—  Откуда я узнаю, что он захочет?!

—  Это не волнуйся. Подскажем. Но теперь ты чувствуешь круг твоих задач? О князе с княгиней тебе должно быть известно все! Так?!

—  Да, так, так! Ох, Мить, заморочил ты мне голову прямо с разбегу,  — Дмитрий уже слышит знакомые нотки в Любином голосе, заглядывает ей в глаза. В них море забот и забвение всех мирских радостей.

—  Э-эй! Ты где-е?

—  Мить! Тогда ведь со всеми надо дружиться. Накоротке быть.

—  Наверно, маленькая моя. Но ты чего посмурнела-то сразу? Погоди в заботы спешить. Э-эй! На мужа погляди, муж приехал!

—  Приехал... Ой, Мить, вечно ты! Озаботишь, озадачишь! У меня сразу все мозги врозь,  — она берет его руку, кладет себе на грудь,  — Слышишь, как застучало?

—  Слышу,  — но ему гораздо интересней не то, что стучит, а что над ним. Он сжимает это круглое, крепкое, лезет носом, хватает губами сосок, сжимает, чуть притискивает зубами.

—  Аи!  — Люба гладит его голову, но как-то спокойно, отрешенно. Дмитрий атакует ее, они снова бросаются друг на друга, но он чувствует: уже не то.

«Все! Нашла себе заботу! Теперь не оторвется. А ты, дурень, не мог с серьезным разговором до утра подождать!»  — и он вспоминает Юли.

«Вот уж кто наедине со мной ни на что не отвлекается. Ну что ж... Значит, Юли...»

* * *

Уже в самом конце, засыпая, измученные и умиротворенные, они вспомнили и о повседневном:

—  Ты мне о свадьбе ничего не рассказала.

—  Хха! Когда? На пиру ты только отца Ипата и слушал, а тут... Свадьба как свадьба. Нашу-то свадьбу помнишь?

—  Еще бы!

—  Ну дала я братику тоже горошин монаховых.

—  И как он?!

—  Утром благодарил.

—  А княгиня?

—  Эта недавно только поделилась. Тоже с удовольствием.

—  Вот видишь, как все хорошо выходит.

—  Выходит. А ты на пиру что-то ни о ком не расспрашивал.

—  Решил голову не забивать. Мне тут отец Ипат, знаешь, сколько насказал? То, что есть, уложить надобно.

—  С Бобровкой-то как распрощался? С Любартом?

—  С Любартом грустно. Повоевал я там напоследок, наподдал полякам на прощанье. Жалко ему было меня отпускать. А Бобровка что ж... Тоже жалко! Да что поделаешь? С собой не увезешь. Ладно, об этом еще много рассказов будет. А вот с нашими «бобрами» поговорить... Давай-ка завтра собери всех за стол.

—  Всех  — это как?

— Ну — ты, я, отец Ипат, Юли. Гаврюху с Алешкой само собой, чехов. И Константина Новогрудского с Ефимом.

—  А Иоганн?!

—  Конечно, конечно! Да-а! Корноуха забыл! Как это я?! Обиделся бы насмерть... Посидим, потолкуем. Погляжу на всех, вспомню. Тогда и в жизнь московскую, может, побыстрей воткнусь.

* * *

Наутро собирались долго. Не от нерасторопности гостей и не от нерадивости хозяев.

От неторопливых московских порядков, полагающих застолье чуть ли не самым важным делом, уж никак не позволяющим спешить, особенно при устройстве стола.

Потому и уселись за стол этот почти к полудню. Во главе князь с княгиней. Слева от князя расположились люди, так сказать, военные: монах, Константин, Гаврюха, Корноух и (как всегда скромненько, замыкающим) Алешка. Справа от княгини сидели «штатские»: прямо под княгиней, рядышком (Дмитрий отметил себе, и даже как будто с некоторой ревностью: ишь, приклеился, тихоня!)  — Иоганн, за ним чехи: Рехек, Иржи, а за ними, как и Алешка  — скромненько, устроился Ефим. В нижнем торце, прямо напротив княгини утвердилась хозяйкой-распорядительницей Юли. Она командовала слугами и изредка отлучалась лично присмотреть.

Стол напомнил Дмитрию заставу на Смоленской дороге. Он был уставлен так плотно, что, взяв кружку или миску, ее нужно было обязательно (и аккуратно!) ставить на прежнее место, иначе что-то или опрокидывалось, или проливалось, или просыпалось. То есть пьяный за таким столом обнаруживал себя очень быстро.

На вчерашнем пиру у Великого князя из присутствовавших были лишь князь с княгиней, да монах с Юли. Но заметилось это только по монаху. Он, сев за стол, никого не дожидаясь, никого не спрашивая и не глядя вокруг (чтобы не помешали или от смущения  — непонятно), сразу плеснул себе в жбан, сделал торопливо несколько глотков, сладко вздохнул и откинулся на спинку скамьи. Все сделали вид, что ничего не заметили, но Юли поторопила слуг налить, а князь сразу же поднял свой кубок:

—  Ну, бобры, со встречей?! Поблагодарим ЕГО (показал глазами вверх) за помощь в переезде, за то, что новую жизнь начинаем вместе, дружно, в добром здравии и без потерь. Помоги нам, Боже, и дальше!

Дмитрий выпил (за ним все остальные) и оглядел стол  — закусить. И остановился в нерешительности  — чем?! Столько всего стояло! Только хлеба пять сортов! Он глянул на монаха. Тот нагреб на тарелку черной икры, обильно посыпал ее мелко нарезанным луком и, откусывая от ломтя белого, похожего на облако, папошника огромные куски, отправлял ее себе в пасть большой деревянной ложкой так аппетитно, что и Дмитрий сразу потянулся за икрой.

За столом сразу заметалась разница между «старожилами» и вновь прибывшими. Эти последние, несмотря на месяц уже московской жизни, все еще не привыкли к обилию местного стола и каждый раз терялись  — с чего начинать.

Один Ефим (и с самого начала!) не показывал ни капли замешательства. Он спокойно и основательно, нисколько не хуже монаха, расправлялся с понравившимися ему «ествами», начиная с икры «красной рыбицы». Только посыпал он ее вместо лука специально для него мелко-мелко нарезанным чесноком.

Переждав, чтобы закусили, Дмитрий задиристо оглядел застолье:

—  Ну как, потолкуем?!

—  Потолкуйте, потолкуйте,  — Юли стрельнула глазами в князя, туда и сюда, вскочила и убежала распоряжаться.

—  Порасскажите мне, какова здесь «жисть», а то что-то теряюсь, на Москву эту вашу глядючи. А, отец Ипат?!

—  Ым! Ым-ым-ым, ым.

—  Понятно. А вы что скажите, паны оружейники?

—  Тай что говорить... Чего на нее глядеть? Устраиваться, тай жить,  — посмеивается Рехек,  — только нам тут ой тяжко будет.

—  Что так?

—  В Бобровке у нас за всю жизнь один пожар случился, дай то, я разумею, какой-то подгадил. А тут не вспели приехать... Боязно ж даже стукарню начинать, а уж сушильню!.. Не иначе в лесу где-нибудь подальшей.

—  Да, с этим тут скверно. А вы что ж, стукарню и не начинали, что ли?

—  Тай разве отец Ипат не рассказал тебе? Начали, тай кончить не вспели  — сгорела со всей Москвой. Ий дела слабо идут  — с людьми плохо. Тут каждый сам привык ковыряться, в артели сбиваться не хотят. Хоть добра всего одна наковальня, а все норовит один, сам. А нам жей самим все сразу не поднять. За те полгода и знайшли всего четверых, кузнеца да трех деревяшников.

—  Кого?!

—  Ну й, плотников, да? Да й то не шибко блеск.

—  Так прогоните к чертовой матери!

—  Аи как же ж?

—  А вы сами допереть не можете? Не выходит, так и не надо. Что в Бобровке делали сами,  — детали, крепеж, металлическую мелочь,  — все, что другим доверить можете, заказывайте у местных. У настоящих мастеров! Узнали уж, поди, кто тут чего стоит, познакомились?

—  Познакомились...  — Рехек ухмыляется как-то смущенно.

—  И как?

—  Тай всяко... И хорошие есть, и очень хорошие... Только...  — и машет рукой.

—  Что?

—  Не угонишься за ними! Аж страшно, как пьют. Обвалом грохнул хохот, так что возвратившаяся в этот момент Юли недоуменно раскрыла глаза. И от вида этих глаз у Дмитрия аж в паху защемило: «Ох, как же мне до тебя добраться, ведьма!»

—  З найшим ремеслом в Москве жить плохо,  — вступил Иржи,  — слишком долгий процесс. А валится все с пожарами этими в один миг. И опять все сначала начинай. Этой же ж немыслимо.

—  Так ты что, хочешь в сторонку куда-нибудь, что ли, в деревню?

—  А хоть бы й так.

—  Ну, так в чем же дело? Вот даст мне князь удел, мы вас в лесу и спрячем. Где вам удобней. Не запоете от скуки?

—  Так не скучней же ж, чем в Бобровке... А удобней к речке, да жлезу поближейше. Мы узнали, жлезо тут берут недалеко, у Серпухова. Добро жлезо, не худшей немецкого.

—  Вот как даже!

—  И речка там добрейша, целая Ока...

—  Ока?!  — Дмитрий как молниями стрельнул в Гав-рюху, Алешку, Константина, те сразу все поняли.  — А в чьем владении этот Серпухов, а, отец Ипат?

—  Ымм!!  — монах сделал могучий глоток, хлебнул из жбана, вздохнул:  — Это Князева братанича город, Владимира Андреича.

—  А почему ты мне о нем ничего не говорил? Что он за человек?

—  Человек... Этому человеку пока двенадцать лет...

—  Да я тебе рассказывала в Бобровке, ты забыл,  — сказала Люба.

—  Все равно. Надо что-то сообразить. Люб, ты с братом поговори осторожненько, нам бы там обосноваться ох как важно!

—  Поговорю.

—  Ладно, с оружием ясно. А вы, разведчики, что скажете?

Алешка с Гаврюхой вместе, как по команде, пожали плечами, а откликнулся Гаврюха:

—  Мало чего. В Москве разведки, почитай, нет. Та, что в дружине князя числится, делом не занималась никаким, пока мы здесь. Человек, ответственный у князя за разведку, боярин Семен, по прозвищу Мелик, объяснил нам, что рубежи княжества охраняют местные, кто по рубежам живет: коломенские, можайские, звенигородские. И серпуховские те же.

—  Значит, в Москве вам тоже делать нечего?

—  Ну, если считаешь, что окрестности Москвы нам знать не надо, то...

—  Нет, считаю  — надо, и нечего обижаться. Алексей, ты с местными охотниками походил?

—  А как же. Походил. И теперь хожу. Вникаю.

—  И как?

—  Не знаю, как порубежные, а местные  — так себе. Охотники-то они отличные, а как следопыты, разведчики... Места хорошо знают — ничего не скажу. Наизусть далеко бегают  — головы не поворачивают. А вот когда до неизвестного доходят, робеют. Направление плоховато держат, запоминают долго... Городские! Настоящих лесовиков не видел пока. Местные лучше должны быть, ловчее. Но за Окой, говорят, уже не сплошной лес, а это ж много легче. На месте бы посмотреть.

—  А чего ж вы тут сидите?! Смотались бы на рубеж, посмотрели, познакомились!

—  Дак мы бы с радостью,  — опять вступил Гаврюха,  — только кто нас там ждет? Семен летом собрался, мы к нему  — возьми с собой. Он: возьму. А уехал, не сказался! То ли забыл, то ли нарочно не захотел. Мы после этого и лезть к нему перестали. А самим одним как сунуться? Скажут  — кто вы такие?

—  Да, ребята... Что-то не нравится мне это. Впрочем, судя по их порядкам, все так и должно быть, и удивляться нечему. Будем все по-настоящему налаживать. Сами! Тебе, Константин Кириллыч, готовиться рубеж охранять, вам, Алексей с Гаврилой, разведку при нем новую, настоящую ладить, а тебе, Андрюша, надо сперва поразить местных своим искусством, а потом набирать и обучать арбалетчиков. Без передыху, без остановки, без заминочки! И сколько не наберешь, знай  — все равно надо еще, и от того, может, твоя собственная жизнь зависеть будет.

Корноух даже крякнул от столь серьезного напутствия и промолчал, а заговорил Ефим:

—  То все заботы военные, а нам, простым смертным, уже и дел не найдется?

—  Хе! Знаешь ведь, Ефим Василич, что без вас не обойтись. Ни в одном деле, не только военном. А спрашиваешь, считаешь, что я забыл?

—  Если ты думаешь, что я мог такое подумать про моего князя  — таки нет! Но я тоже хочу иметь перед собой свою задачу.

—  У тебя она останется прежней: содержать войско снаряженным, обутым и одетым да кормить нас грешных, посытней да повкусней.

—  Не было б отца Ипата, то не было бы в том проблемы ...

Опять весь стол грохнул хохотом, и громче всех сам монах:

—  О, чертов жид, не успеешь рта открыть, уже куском попрекает! Ты сам-то аль меньше меня того добра переводишь?

—  То сам. Что найду, то и съем, а тебе...

—  Придется тебе с той проблемой считаться, Ефим Василич,  — Дмитрий серьезнеет,  — пока войско наше невелико и угодьев для кормления нет, будешь исполнять должность дворецкого,  — и видит, как изумленно-обиженно поднял на него глаза Иоганн, и слышит шепот Любы:

—  А как же Иоганн?! Я ведь его уже поставила. Он во все вник...

«Так вот ты куда его! Потому и он под самой княгиней уселся, гусь!» — и иголочка ревности вновь кольнула Дмитрия:

—  Княгиня, да ты что?!

—  Что?  — Люба робко вскинула глаза.

—  Иоганна в дворецкие?!

—  А что?

—  С его знанием немцев, чужих обычаев, пяти языков! Да ему с посольствами придется разъезжать, Великому князю, а то и самому митрополиту в иностанных делах советовать! А ты — дворецким...

—  К тому же и мы уже не один язык знаем,  — ввернул Ефим, и все рассмеялись, Люба облегченно, Иоганн полыценно, остальные просто весело. А Дмитрий обратился к отставленному дворецкому:

—  Ты Мальборк не забыл?

—  Нет. А что?

—  Крепость тамошнюю надо вспомнить хорошенько.  — Я помню. Там три замка: Высокий внутри Среднего, самого мощного, а к Среднему примыкает Предместный, самый большой.

—  Это и я помню. А вот устройство их! Стены, башни, казематы. Где что? Из чего? Как устроены?

—  Ну-у... это сложно. Но я вспомню. Там много чего наверчено, хитро. Только зачем это тебе?

—  Ты вспомни. Даже запиши и нарисуй. Думаю, скоро пригодится.

Все всё поняли, и над столом повисла неловкая тишина, которую, заметив, сразу прервал монах:

—  И что это, князь, все ты нас расспрашиваешь? Позволь и нам тебя поспрошать. Как там наша Бобровка? Чем живет? Как тебя проводила?

С этого момента встреча свернула на воспоминания, и они долго сидели, слушая князя, Корноуха, Ефима о навсегда покинутой милой сердцу Бобровке.

На свадьбе в Коломне тесть Великого князя Московского и Владимирского Дмитрий Константинович Нижегородский был приглашен в Москву. Отдать должное обычаям, одарить новобрачных, благословить их на дружное житье в новом доме, самому получить причитающиеся подарки, обсудить и утвердить новые отношения с Москвой. Это была традиционная и официальная часть визита. Главной же практической целью его становилась возможность вытянуть из богатой Москвы какую-то (какую получится! чем больше, тем лучше!) материальную помощь.

Великокняжеский дворец в Москве был закончен строительством 1 марта 1366, к началу нового, 6874-го года, и как только Дмитрий Константинович получил о том весть, то быстро, сразу собрался к зятю.

Визит нижегородского князя был для Москвы настолько важен, что митрополит решил посоветоваться о нем с боярами основательно.

Боярская дума не была еще в то время каким-то органом (или учреждением) официальным, хотя собиралась (в уже специально отведенной для этого, «думной» палате великокняжеского дворца) довольно регулярно, не реже двух раз в неделю, для решения текущих дел. Но количество привлекаемых для «раздумья» бояр было обычно очень невелико (два-три, редко  — пять) и касалось лишь тех, чьи интересы затрагивались или в чьем ведении находился обсуждаемый вопрос.

Митрополит, уже седьмой год (после смерти Ивана Красного) тянувший на своих очень не молодых плечах двойную тяжесть и церковного, и государственного управления огромными, да к тому же еще и совершенно разными (и территориально, и этнически) областями, не имевший ни малейшей возможности ослабить внимание ни к одной из них, принужден был решать текущие вопросы весьма оперативно, для чего и установил такой порядок обсуждений и принятия решений в обеих своих думах, да  — в обеих, ибо для решения церковных дел у него была церковная дума, состоявшая из религиозных иерархов.

В светских делах он вообще часто советовался с одним только Василь Василичем, когда речь шла о внутри-княжеских заботах, или с братом Феофаном об отношениях иностранных (всегда, разумеется, в присутствии князя, чтобы тот привыкал, вникал и проникался) и принимал решение, на том и заканчивалась очередная «дума».

На сей раз (наступил последний день зимы и года, 28 февраля) были приглашены все введенные и путные бояре, оказавшиеся к тому моменту в Москве. Дело было не столько в важности обсуждавшегося вопроса, сколько в необходимости одной официальной церемонии. Предстояло ввести в думу нового ее члена, волынского князя Дмитрия Михайловича, «посадить» его на причитающееся по рангу место, выслушать княжескую волю о данных ему «кормлениях» и затвердить ее письменно особой грамотой. Такие церемонии проводились в присутствии всех, имеющих доступ в думу, бояр.

2

Зять любит взять, а тесть любит честь.
Русская пословица

- .. .сестре моей с мужем ее передаю то, что матери моей отцом дадено было: из Московских волостей село Семцинское; из Коломенских волостей село Лысцевское вместе с Похрянами, Песочною и Середокорытною; из Звенигородских  — Угожь, Великую свободу Юрьеву, села Кляповское и Белцынское с Новым сельцом.

А МУЖУ ЕЕ, КНЯЗЮ Дмитрию Михайловичу, в кормление передаю Каширу с мытами, перевозами и с пошлинами, а тако же волости Мезынь, Горетову, Горки...  — дьяк читал жалованную грамоту боярскому совету, Думе.

В Думной палате, как и у митрополита в Крестовой келье, лавки вдоль боковых стен были подняты на три ступени над полом, у «передней» стены возвышение было пошире, а посередине стоял внушительный княжеский трон, на котором довольно стесненно (из-за своих крупных размеров) располагался Великий князь.

Слева от князя на низеньком стульчике за низеньким столом восседал дьяк Нестор, долговязый и сутулый седой мужик со скучающим лицом и взглядом, переполненным чувством собственного достоинства и снисхождения к окружающим (он начинал дьяком еще при Семене и помнил самого Калиту).

Справа и немного сзади князя, в самом углу, в небольшом, но чудно разукрашенном резьбою креслице сидел митрополит. За все время «сидения» он сказал очень немного. Лишь в начале, когда обсуждали визит князя Дмитрия Константиновича, он в нескольких фразах обрисовал, что нужно уступить, а чего не уступать новому родственнику московских князей, чего от него добиваться. А уж как и кто будет это делать, стали «думать», обсуждать бояре. Молодой князь уже довольно уверенно руководил «заседанием», иногда даже и цыкая на не в меру многоречивых.

На лавке первым от митрополита сидел Бобер. Его торжественно посадили на это место еще в начале «сидения» с соответствующим представлением и напутствием. И теперь он присматривался, прислушивался, примечал  — привыкал.

Напротив него сидела семья Вельяминовых, эти только позавчера приехали из Коломны. Первым тысяцкий Василий Василич, за ним брат его, окольничий Тимофей Василич, за ним третий брат, Федор, прозвищем Воронец, и последним сын тысяцкого, Иван, красивый и мощный парень надменного вида.

Дальше расположился костромской наместник и воевода Иван Родионыч, прозвищем Квашня, за ним стольник Иван Федорович, прозвищем Уда, за ним чашник Андрей, прозвищем Одинец, за ним сын конюшего Андрея Кобылы Федор, прозвищем Кошка, а дальше уже совсем молодые друзья и помощники Князевы: Миша Бренк, Федя Свибл, сын Одинца Саша Белеут.

Сидящих на своей стороне Бобер определял долго, по мере их высказываний,  — так было не видно, а высовываться несолидно. Но к середине заседания разобрался и с этими.

Рядом с ним располагались родичи митрополита, братья Феофан, Матвей и Александр, прозвищем Плещей, а с ними сын Феофана Данило. Дальше сидел скотник (казначей княжеский) Петр Иваныч Добрынский, за ним внук татарского мурзы Чета Дмитрий Александрович, прозвищем Зерно, дальше Владимир Данилыч, прозвищем Снабдя, дальше Юрий Василич, сын Калитина еще боярина Кочевы, за ним так заинтересовавший Бобра татарин Иван Черкиз, а дальше опять молодые: Иван Михалыч, Семен Василич, братья Михаил и Иван Акинфовичи.

Всех их успел показать Дмитрию монах и рассказать о них все, что смог узнать сам.

Нестор закончил читать. Когда грамоту затвердили, запечатали и вручили Бобру, общество зашевелилось, собираясь расходиться, так как все вопросы были решены. Однако Великий князь приподнял руку, призывая к вниманию:

—  Теперь последний и самый важный вопрос сегодня.

Бояре недоуменно умолкли и замерли  — что еще?!

— По благословению митрополита нашего, преосвященного отца Алексия, я, Великий князь Владимирский и Московский...

Бобер увидел, как удивленно-насмешливо заулыбалась противоположная лавка столь напыщенным словам юного князя.

«Интересно, долго ли вы проулыбаетесь?»  — мелькнуло у него, в то время как князь добрался, наконец, да завершения своей тирады:

—  ...решил начать этим летом строительство вокруг города каменных стен,  — и обвел сидящих отчаянно распахнутыми глазами.

Среди бояр вспыхнула легкая паника. Дальний конец скамеек, хоть и негромко, но отчетливо загомонил, что было почти неприлично в подобном собрании, и загомонил явно восторженно, а у старших, Бобер увидел это по Вельяминовым, вытянулись физиономии. Причем у Василь Василича заметнее всех.

Василий Василич возмущенно, а остальные Вельяминовы, и Квашня, и Уда ошарашенно смотрели мимо князя, в угол, а соседи Бобра повернули головы и скосились ему за спину. В каждом взгляде горел вопрос: неужто вправду благословил?!

Много бы дал Бобер, чтобы сидеть сейчас где-нибудь в другом месте, чтобы видеть лицо митрополита! Но...

А митрополит молчал.

Ободренный этим молчанием, Великий князь продолжил:

—  Средств, которые мы давно уже собираем на это строительство, все-таки пока недостаточно. Но ждать больше нельзя. К тому подвигают нас обстоятельства. А вновь ставить после пожара деревянные стены, чтобы опять и опять их переделывать, глупо и расточительно. Потому честью постройки каменного города мы решили поделиться с нашими возлюбленными боярами. Самым уважаемым, и в первую очередь из присутствующих, мы хотим уступить строительство нескольких башен в будущих стенах. Кому какую удобней, рядом с собственным подворьем, чтобы называть ее потом (если будет не стыдно, конечно!) своим именем.

Шумок на дальнем конце перерос в явно слышимые возгласы: Дело! Дело, князь! Здорово задумано! Давно надо было! Поручи мне, князь, самую главную  — не подведу! А почему тебе?! Ишь, разбежался! Молод еще впереди старших лезть!

И тут не удержался (или специально подпустил?!) Петр Иваныч, казначей:

—  Эй, погодите, охолоните малость! Башен на всех не хватит.

И радостный смех среди молодых, и восторженный взгляд в сторону Бобра и победная улыбка князя Дмитрия.

Бобер исподтишка наблюдал за Василь Василичем. Тот озирался гневно и растерянно. И пока молчал! Молчание митрополита означало  — да, благословил. Но почему без него, тысяцкого, главного человека на Москве?! Как могло такое произойти?! Как могло в голову взбрести молодому мальчишке?! Значит  — говорили, рядили, обсуждали... И без него! Но ведь не вдвоем же с митрополитом! Тогда с кем?!

«Неужели этот, напротив, с кошачьими глазами? Может, и этот... Иначе с чего бы Митьке вспотычку из Коломны срываться. А ты, мил дружочек, просидел в Коломне-то, лишку просидел, вот и... Но если так, то слишком уж шустер выходит. Срочно его надо от князя подальше, срочно!»

Василь Василич зыркал то на митрополита, то на Бобра, то на Дмитрия и продолжал молчать, но чем дольше длилось молчание, тем труднее становилось начинать возражать. И в конце концов он так и промолчал, не решился!

А меж бояр уже пошло обсуждение. Иван Родионыч пробурчал с сомнением:

—  Значит, сначала старые сносить? Вообще без стен останемся. Надолго! И труд какой...

—  Зачем сносить?!  — удивился Дмитрий.

—  Как зачем? Если новые внутри старых ставить, тесновато будет. И так уж непросторно живем, а надо вперед смотреть.

—  Вот и смотри! Снаружи будем, Иван Родионыч, далеко снаружи!

Новый взрыв восторга (шепотом!) на нижнем конце и новый неописуемо счастливый, торжествующий выстрел-взгляд Дмитрия в сторону нового члена Думы, и это Василь Василич заметил уже легко, потому что ему было не до обсуждений, ему был интересен только князь, так вдруг неожиданно (и сильно!) взбрыкнувший, и тот, кто смог его на это подбить, сидевший напротив и как будто равнодушно ворочавший туда-сюда своими желтыми зенками.

«Он, больше некому. Сопляки! Все лезут славу себе добывать! Хорошо на готовом-то. На собранном по крохам, по сусекам наскребенном, наметенном. По пылинкам собирали, у голодных изо рта кусок выдирали!.. И с Иваном, и с Семеном... о Данилыче уж и говорить нечего  — все в колту, в скотницу, в казну! А этот стручок выскочил и сразу все (ведь все уйдут! такое дело!) денежки по ветру  — ффу-у-й! Стены, вишь, ему подавай! Вот погоди, приедут послы татарские  — как запоешь?! Чем отдариваться станешь?! А завозится Тверь, али Рязань, али Новгород заартачится?! На какие шиши войско снаряжать будешь?! Ну теперь чего уж... И этот сидит, умник! Молчит. Благословил, одобрил! А отдуваться кому?! Но я тебя все-таки спрошу!..

* * *

По окончании «сидения» Думы Великий князь встал и вышел, окруженный молодыми боярами, кинувшимися к нему в сильном возбуждении с планами и предложениями. Не поднялись сразу только трое: Василий Василич с сыном и новичок  — пришелец. Да еще митрополит сидел в своем углу, как заснул. Впрочем, он всегда уходил последним.

Бобер поглядывал на Василь Василича, тот на митрополита, а митрополит смотрел в пол, и лицо его было светло и покойно.

Тысяцкий, пошептав что-то сыну, заворочался подниматься. Иван вскочил и направился к выходу, а Василий Василич подошел к митрополиту, встал на колено под благословение:

—  Благослови, святой отец, на труды тяжкие и непонятные и соблаговоли выслушать раба Божьего Василия наедине.

Дмитрий слышал и «спиной чувствовал» колючий холод, исходивший от этого человека. Последнее слово предназначалось явно ему, Бобер поднялся, мягко скользнул со ступенек, поклонился митрополиту и исчез из палаты.

—  Слушаю тебя, сыне, что стряслось?  — митрополит благословил и уставил спокойный свой взор на тысяцкого.  — Садись.

Василий Василич тяжело опустился на конец скамьи, где только что сидел волынец:

—  Не знаю, отче, что у ВАС тут стряслось, ума не приложу! Что такое громадное для Москвы дело без тысяцкого московского решили. Не посоветовались. Слова даже не сказали!

—  Не посоветовались...  — задумчиво повторил митрополит и совершенно неожиданно для собеседника вдруг обронил,  — и не только с тысяцким.

Василий Василич широко раскрыл глаза и, еще не до конца осмыслив, что сказал митрополит, но каким-то изменившимся, уже почти робким голосом спросил:

—  Как же мне теперь прикажешь быть?

—  Как... Княжью волю исполнять.

—  Княжья воля сейчас пока воля мальчика несмышленого. Она еще руководства требует! Разве не твои это слова, отче?

—  Мои. Но мальчик растет... и постепенно превращается в мужчину... Что мы и увидели сегодня. Не скрою, я был очень удивлен. Наверное, не меньше твоего...

Глаза Василия Василича раскрылись еще шире.

—  ...Дело в том, что прямого благословения князь у меня не испрашивал...

Василий Василич дернулся вперед, чуть не съехав с лавки.

—  .. .но когда заходил разговор о стенах, я ведь не протестовал. Тем более  — не запрещал. Ведь коль серьезно рассуждать  — нужны нам эти стены, давно нужны. И ты сам, тысяцкий, отрицать того не будешь. А?!

—  Как же тут отрицать!

—  Вот и я тоже не отрицал... только ему всегда говорил, мол, хорошо бы, да средств нет... Он, видимо, и посчитал, что я его благословляю. А придумал как ловко для сбережения казны княжеской! Половину, почитай, расходов переложил на плечи бояр. Сильный ход!.. Достойный настоящего князя, внука Калиты.

—  Не мог он сам такого придумать!  — и словно боясь, как бы кто не услышал, наклонился ближе к митрополиту:  — Не ты ли ему подсказал?

Алексий отрицательно качнул головой.

—  Тогда кто?!

—  Кто их знает...  — Алексий подчеркнуто равнодушно пожал плечами,  — они все ребятишки вострые, шустрые... Может, Федька Свибл... вечно что-нибудь придумывает. А может, хвастаться кто начал, что, мол, сам башню построю, а Митя смекнул...

—  Ты, святой отец, сам-то веришь в то, что молвишь?  — Василий Василич попытался заглянуть митрополиту в глаза и не смог.  — Нам ли с тобой Митю не знать? А не этот ли вот, что из Литвы приперся и сразу одесную князя сел, нашептал ему? И наслышан я, и увидел уже, как Митя к нему прилип.

—  Если б такое князю почаще нашептывали, я бы только радовался. Сколько пользы Москве! И ты, боярин,  — Алексий приналег на слово «боярин»,  — не ревнуй. Он князь и Мите нашему зять, и не сам он сел, а посадили его. По чину и по званию, по обычаям дедовским.

—  Понимаю, не маленький. И обычаи дедовские помню, и порядки знаю. А сказал это, чтобы твое мнение узнать. Не подумал ли ты о том, мудрейший отец наш, что если мои догадки верны и князь с радостью прислушался к новому голосу, не перестанет ли он в результате слушать голоса старых своих бояр, как это уже случилось сегодня? Больше того: не перестанет ли он слушать и самого митрополита? Что тогда?

—  Тогда... катастрофа,  — очень тихо, но твердо, с нажимом, с решимостью не допустить проговорил Алексий. И Василий Василич  — куда девались его сдержанность и невозмутимость  — приоткрыл рот и струсил, уразумев ход мыслей и настроение митрополита.

3

Скажи мне, кудесник, любимец богов, Что сбудется в жизни со мною?
А. С. Пушкин

«Служба информации», немедленно начавшая формироваться стараниями княгини Любы на следующий же день после ее возвращения из Коломны, выдала первый результат уже через месяц. Информация была обескураживающей, хотя в достоверности можно было почти не сомневаться, так как исходила она из ближайшего окружения митрополита: князя Волынского прочили в помощь тестю великокняжескому, воеводой в Нижний Новгород.

Дмитрий, когда услышал об этом от Любани, не только не поверил, но даже рассердился:

—  Ань, ты хоть сама-то подумала над тем, что говоришь?! Причем тут Нижний?! Зачем? Каким боком?!

Любаня обиделась:

—  Мить, зачем мне над этим думать? Ты мне что наказал? Узнавать! Я и узнаю. А думать должен ты. У тебя отношения с митрополитом, у тебя отношения с князем, у тебя куча других завязок, планов, задумок, о которых я могу и не подозревать. Так зачем мне, половину обстоятельств не зная, думать? Я узнала, а ты теперь думай.

Дмитрий, сраженный неотразимой логикой ее слов, растерянно замолчал и только какое-то время спустя, словно оправдываясь (или действительно оправдываясь?), сказал:

—  Мне ведь действовать, решения принимать придется. К Дмитрию обращаться. А вдруг неправда это?!

—  Не знаю, Митя, сам решай. О таких вестях разве наверняка скажешь? Только идет это от личного дьяка митрополита, Фрола. Будто слышал разговор митрополита с тысяцким.

—  Вот как?!

—  А что, это тебе что-то говорит?

—  Пожалуй. Пожалуй, потому что... И тот и другой боятся, что я князя увлеку не туда. Ну что ж...

Любаня кинулась к мужу, обняла, ткнулась носом в шею ниже уха:

—  Ой, Мить! Неужели такие-то люди  — и против тебя?! Сразу! Неужели все как в Литве повторится?

—  Не бойся, маленькая, — Дмитрий погладил жену по голове,  — если даже они против, как в Литве не повторится.

—  Думаешь? А почему?

—  Потому что сам князь  — за. И пока он жив и здоров  — тьфу! тьфу! тьфу!  — нас с тобой здесь не обидят. Так что молись о здравии брата.

—  Да это уж само собой. Только таких-то супртивни-ков не хотелось бы.

—  А кто тебе сказал, что я полезу к ним в супротивники? Нет. Научен. Олгердом, отцом, братом Федором. Только дураков дважды учат, а мы с тобой ведь вроде не из таких. А?

—  Да кабы только в уме дело! Ведь и удача подсобить должна. Шутка  — только появился, а уж и митрополит, и дядя Вася сплавить хотят!

—  Сама говорила: здесь сложней. Так что все правильно. Ничего! Поговорим с шурином. Только смотри! Вдруг наврала,  — Дмитрий хватает Любу за плечи, делает страшные глаза, чмокает ее в нос,  — все на тебя свалю! Разбирайтесь по-братски!

— Ладно уж,  — Люба улыбается почти сквозь слезы,  — разберусь...

—  Приветствую тебя, Великий князь!  — Бобер шагнул шаг от порога, остановился резко, склонил голову, тоже резко, как кивнул, и выпрямился, замер. Все это вышло как-то очень по-польски, по-петушиному, он сам над собой усмехнулся, но так уж получалось, так он настроил себя перед разговором, что резкость перла наружу, и в голосе, и в движениях.

—  Здравствуй, князь Волынский,  — Дмитрий приподнял брови, не отрывая взгляда от вошедшего, склонил голову к сидевшему рядом за столом и писавшему дьяку, шепнул ему на ухо (тот сразу встал и вышел в боковую дверь), сделал знак стоявшим у входа стражникам (отмахнул двумя пальцами, как пыль с кафтана стряхивал  — брысь, мол), подождал, пока они выкатились из палаты и прикрыли за собой дверь, и приглашающе махнул рукой,  — проходи, садись. Чего это ты сегодня такой... надутый.

Бобер мигом смекнул и подыграл:

—  Так ведь не шутка  — должность получать.

—  Должность?!

—  А разве нет? Я прослышал, ты место мне приискал, вот и пришел заранее, из первых рук узнать, а то вдруг  — зря болтают...

—  И что же болтают?  — князь посмотрел по-обычному, напористо-весело-вопрошающе, и Бобер сразу увидел и понял  — не знает!

—  Болтают много всякого, но мне в Нижний к спеху, или время терпит?

—  В Нижний?!!  — Дмитрий не успел опустить глаза прежде, чем из них исчезло веселье, и это Бобер тоже заметил. Он пропустил мимо ушей возглас князя, стоял и смотрел выжидающе.

Юный князь долго, очень долго смотрел себе под ноги, потом, опомнившись, сверкнул глазами:

—  Да садись ты, чего колом торчишь! Ведь договорились  — без титулов...

—  Тут дело малость другое,  — Бобер подсел «на уголок» и придвинулся к князю уже вполне дружески и по-родственному,  — официально получается, а я ни сном, ни духом...

—  Ты ни сном, ни духом!! А я?!!

—  Ты?!!  — Бобер постарался вложить в свой возглас крайнюю степень изумления.

—  Б..дь!!!  — Дмитрий стебанул кулаком по столу и вскочил, навис над собеседником тяжелой глыбой.  — Кто тебе сказал про Нижний?!

Бобер оторопел. Никак не ожидал он столь резких движений от мальчика, еще не утвердившегося на своем месте, не обвыкшегося, оглядывавшегося на старших в ожидании совета. Но мальчик-то оказался крутенек!

— Не горячись, тезка. Может, и переврали... Но из митрополичьих палат весточка.

—  Из митрополичьих?!!  — Дмитрий так и сел, будто подрубили его, еще раз, но уже тише, хватил кулаком по столу и сдавил виски руками,  — а я думал  — из дядиных.

—  Не из дядиных...

—  Значит, и он, что ли?!  — Дмитрий сейчас был похож на бычка, стукнувшегося лбом в крепкий забор.  — Почему?! Чем ты им не угодил?!

—  Может быть, не я, а ты?

—  Я?!!

—  Ну-ну, не горячись. Давай спокойно...

—  Чего там  — спокойно! Мне дядя Вася уже всю плешь переел на счет тестя: ему надо... очень просит... Ни хрена он не просит!!! А тут еще и отец Алексий!.. Уж от него-то я никак не ожидал!

—  Чего не ожидал?

—  Что он тоже тебя сплавить захочет.

—  Так значит  — дядя Вася?

—  Этот с самого начала! Ну тут понятно  — кремлем я его огорошил, не посоветовался. Обидел! Оттуда и пошло. Он сразу в тебя вцепился: не он ли насоветовал? не с ним ли решал? кто про бояр подсказал?! тьфу! но Алексий! не ожидал!..

—  Ну почему же...

—  А почему?

—  Это мне бы тебя спросить. Ты их лучше знаешь.

—  Знаю. Потому и не понимаю. Совершенно разные люди! Дяде Васе командовать надо. Хлебом не корми! Все они, Вельяминовы... При дяде Семене раскомандовались  — по ушам получили, отцом командовали  — вляпались, мать, покойница, не тем будь помянута, царство ей небесное... Знаешь, как командовала?! Теперь этот... Ну, тут понятно. Но митрополит! У него и власти, и авторитета больше... больше чем у хана! И не боялся он никого никогда! Ему-то чего вдруг?..

—  Послушай, а он с тобой насчет благословения-то потом не беседовал?

—  Беседовал...  — князь тяжело, по-детски, вздохнул,  — еще как...

—  Вот видишь...

—  А причем тут ты?

—  Ну как же... Ведь это мы с тобой такое благословение придумали. Ты запомни: Алексия не обманешь, он слышать умеет.

—  Как это?! Что слышать?!

—  Мысли твои. Когда в глаза тебе смотрит, разговаривает с тобой...

—  Иди ты!!!

—  Ты уж мне поверь, я в этом немножко понимаю. Поэтому перед ним не таись. Никогда! Бесполезно.

—  Да?.. Но я, вроде, не таюсь... Что ему в моих мыслях не нравится?

—  Не нравится ему, тезка, в тебе самая малость. Ты татар хочешь бить.

—  Хочу! А он не хочет?! Христианин, русский человек! Был бы грек, как другие митрополиты, а то ведь...

—  Ми-и-итя, тезка, дружок ты мой дорогой! Он ведь в десять раз умнее нас с тобой и в сто раз опытней. Ты хочешь татарам врезать, а там хоть трава не расти. А он хочет народ наш спасти! Чуешь разницу?

—  Дак ежели бы удалось татарам хоть разок врезать...

—  И что?

—  Как что?!

—  Олгерд им врезал. Олег, сосед твой, тоже врезал. А что изменилось?

—  Да это разве врезал? Надо так врезать, чтобы костей не собрали!

—  А ты представляешь, сколько там костей! Целая степь, без конца и края. Все на конях и с луками. Рой пчелиный! Ну врежешь ты им раз. Тебе никогда не приходилось рой пчелиный растревожить?...

Дмитрий насупился, молчал.

—  ...Алексий это лучше всех понимает. Потому и боится. И считает  — рано!

—  Вчера рано, нынче рано... Завтра — опять рано?! Когда ж не рано-то? А поздно вдруг не окажется?! Когда последнюю рубаху с себя снимем и в Орду отвезем!

—  Ты это Алексию скажи.

—  Ему скажешь...

—  Тогда помалкивай. И делай по его.

—  Нет! Делать будем по-своему. И в Нижний тебя я не отпущу. Рой пчелиный, говоришь? Но ведь хороший бортник его — хоп! и в дупло! И ничего страшного. И ведь надо же кому-то начинать!

—  Надо, тезка, надо! И я тут с тобой и за тебя, и ведь обсудили мы это, чего воду в ступе толочь! Только как начать? Чтобы и рой до времени не растревожить, и дело чтоб пошло, и друзей не распугать, и митрополита убедить.. . А то повяжут нас с тобой по рукам и ногам, делами какими-нибудь, обязательствами...

—  Как же быть?

—  А может, поехать мне в этот Нижний? От греха...

—  Еще чего! А тут кто будет? С кем я войско, как ты говоришь, «строить» буду?

—  Войско  — дело долгое. А нам с тобой промахнуться нельзя. Тебе теперь с крепостью забот года на три, а мне... Ведь коли мы на татар замахиваемся, нам все княжества пристегивать придется, всю Русь. Значит, везде войска надо «строить», стало быть и в Нижнем... Меня одно только смущает: устрою я им войско, а они его на нас же и повернут. А? Не может так случиться?

—  Черт его знает... Не должно бы вроде. Тесть все-таки... Но с митрополитом надо помозговать...

—  Во! И он будет доволен, и дядя Вася успокоится, и мы, никого не дразня, свое дело начнем полегоньку продвигать. Я думаю, ты прав, Константин на зятя не попрет... И силенок у него не очень, да и осаживали вы его уже не раз, а к татарам они ближе, при удобном случае можно и попробовать как-нибудь по мелочи.

—  Хорошо бы!..

—  А тут поуляжется, поуспокоится... с крепостью, с постройкой завяжется, дела, заботы... Ты меня под каким-нибудь предлогом и дерни назад. Вдруг от немцев или от моих, от литвин отмахнуться понадобится, или еще какая нужда... На своих только не зови, не пойду.

—  Помню. Ну что ж... Тогда  — езжай? Но здесь-то я, наверное, и без тебя что-то смогу делать, не сидеть же сложа руки! Ты накажи, что надо и как.

—  Сейчас главное  — запустить в дело моих оружейников. Только в Москве их устраивать нельзя. Дело кропотливое, долгое, а тут одна искра  — и все псу под хвост, и опять целый год налаживай, а наладишь, так опять... Тут, я слышал, где-то железо у тебя...

—  Есть малость. В Серпухове.

—  Нам много и не надо. А это твой удел?

—  Вовкин.

—  Чей?!

—  Братишки двоюродного. Ты его не видал еще? Он тут, за Архангельским собором, в отцовом тереме живет. Парнишка ничего, свой. Объясним ему, и посадит он твоих оружейников, куда они захотят.

—  Тогда, может, не только оружейников? ???

—  Это ведь на Оке?

—  А!!! Да-да-да-да! Но у тебя теперь и у самого там Кашира.

—  Народу у меня пока — чуть. Их бы вместе...

—  Какой разговор! Сообразим.

—  Добро! А брату твоему который год?

—  Тринадцатый.

—  Тринадцатый... В этом возрасте князей начинают учить полками командовать. У него-то учитель каков?

—  Шуба Акинф Федорыч. Добрый воевода, храбрец.

—  Добрый воевода  — не всегда добрый наставник. Ты сам посмотри, да получше вникни. Может, придется учителя-то и заменить...  — Бобер цыкнул зубом и подмигнул.

—  А-а! Да-да-да-да!  — Дмитрий понял, засмеялся.  — Это мы проверим! В свое время.

* * *

Год 6874-й (1366-й), несмотря на вспыхивающий то тут, то там мор, на жару и сухмень, грозивших к зиме и весне голодом, выходил для Москвы непривычно спокойным, свободным от свар с соседями, и москвичи ловко и оперативно распорядились «свободным временем». Затеялось дело громадное, невиданное.

К весне деревянный город восстановился, можно считать, полностью. Обгорелые останки прежних домов с последним снегом сгребли в Неглинку и Москву-реку, и на весеннем солнышке зажелтел свежими бревнами новый город.

Лишь стены кремля особенно ужасно глядевшиеся на фоне новых строений, оставались нетронутыми. Вокруг них ходили люди с мерными саженями, веревками, громко перекликаясь, перешучиваясь и переругиваясь, смешно выцокивая слова. Получалась бойкая тарабарщина, веселившая шнырявших вокруг мальчишек, работавших рядом горожан, просто прохожих. Если кто-нибудь из особенно любопытных принимался выспрашивать, кто они и откуда, выцокивали дружелюбно, складно и весело:

—  Мы плецкапцкие, музыцки лихие, семеро одного не боимца!

Или погрубее, хотя и не обидно:

— Мы плецкопцкие. До пляцок не горазды. Нам бы лишь бы поебсцысть!

То были каменных дел мастера из Плескова (Пскова). С их урядником ходил безотлучно невысокий одноглазый хромец, одетый во все черное, очень аккуратно и не по-русски. Судили и рядили, как должны идти линии стен, где встанут башни, а на местах их предполагаемого расположения уже копались глубокие колодцы  — шурфы. Проверяли почву под фундамент, нет ли плывунов, как-никак  — две реки рядом.

В конце мая потянулись вниз по Москве-реке караваны лодок с рабочим людом. Плыли недалеко, до устья Пахры, и за ней высаживались на правый берег. Здесь, у сельца Мячкова, давно уже был найден и разрыт пласт великолепного белого камня. Из него строились все каменные храмы в кремле, из него собирались теперь поставить и стены. Камень был хорош, очень хорош, и это выглядело как помощь всевышнего, потому что окажись камень и плох, строить пришлось бы все равно из него, ничего похожего не существовало далеко окрест, а возить материал откуда-нибудь с севера нли с Волги было просто нереально.

Начали колоть, оттаскивать к берегу и складывать у самой воды. Попробовали было сразу на лодки и в город. Но после первого же рейса бросили. Камня в ладью или ушкуй помещалось мало  — тяжел, а выгребать против течения глубоко садившиеся суда тяжко и, главное, долго. Федор Свибл, поставленный самим Великим князем надзирать за работами в каменоломнях, быстро рассчитал, что зимой по льду на подводах будет намного быстрее и легче.

Замысел своей грандиозностью захватил всех, даже обиженных, даже Василия Василича. Дел и забот нашлось каждому. Только Боброво гнездо как-то выпадало из всего этого, там как будто никто и не интересовался стройкой. Разве вот Иоганн...

Монах быстро и ловко воткнулся в ближайшее окружение Великого князя. Где лестью, где пьянкой, а где прямо денежными подачками он мастерски преодолел сопротивление близких к Дмитрию бояр, естественно противившихся расширению своего круга, стал среди них своим человеком и, не переходя никому дороги, никого не обидев и не потеснив, прилип неожиданно накрепко к юному брату великокняжескому Владимиру. Он так поразил его своей ученостью, так охмурил блестящими рассказами о своих и чужих (понятно  — чьих!) подвигах и победах, разжег честолюбие и поразил воображение, что очень скоро стал молодому князю совершенно необходим и оказался при нем вроде дядьки и главного наставника.

Чехи для ведения арбалетного дела получили от щедрот Великого князя и его брата столь изрядный кусок землицы под Серпуховом, что с неделю посматривали друг на друга обалдело, да цокали языком: «От той же ж не Бобровка!» Быстренько собравшись, захватив с собой Корноуха и всех его стрелков (на то был приказ Бобра), которые спервоначалу должны были помогать во всем, даже, если понадобится, подручниками, Иржи и Рехек уехали в Серпухов.

Отбыл вместе с ними и воевода Константин с сотней своих новогрудцев. Он должен был первым осмотреться на Окском рубеже.

Гаврюха с Алексеем пристали к Семену Мелику, заправлявшему московской разведкой. Вникали, привыкали к чужим порядкам, узнавали местные приемы.

Княгиня разворачивала дом на устроение нового, необычного и непонятного «бобрам» уклада. Появилось много, и с каждым днем прибавлялось, беспокойных гостей: богатых и не очень (а то и просто нищих!), говорливых и немногословных, интересных и скучных — всяких. Всех их надо было привечать: поить, кормить, выспрашивать, давать поручения, одаривать щедро, оплачивать исполненное и приглашать приходить снова. Оплата и подарки были щедрыми  — слухи о том молнией метнулись по Москве. Хоромы Бобра стали напоминать пчелиный улей. Княгинино окружение (да может, и сама она  — кто знает?!), привыкшее в Бобровке к несуетной жизни, тяготилось этим. Недоумевали: «к чему? зачем?» Но исполняли все усердно, привыкая постепенно к новым порядкам.

Единственным, кажется, человеком, которому такая жизнь оказалась не в тягость, а вовсе даже наоборот, оказался Ефим Василич. Он не спрашивал  — зачем, потому что все понимал, он имел перед собой огромный контингент, потому что занимался снабжением двора. Наконец, ему это просто нравилось! И главный поток сведений и новостей пошел к Любе от него.

Юли тоже легко (и с удовольствием) вписалась в новую жизнь. Поскольку она всегда была рядом с княгиней, на виду, то сразу заметалась всеми самыми именитыми московскими сановниками. Даже митрополит, увидевший ее однажды вне церкви (в церкви он не мог отвлекаться на лица), посмотрел внимательней и дольше обычного, а опомнившись, потянулся перекреститься: «Не божеская это красота. Дьявольская какая-то. Но какова!»

Бояре очень интересовались ее происхождением н настоящим положением. Спрашивали Любу. Та отвечала, с трудом скрывая улыбку, что это княжна, освобожденная из плена и не пожелавшая возвратиться домой. Кориатов визит и сам-то по себе мало уж кому помнился, а она ведь с ним тогда по гостям не ходила. Мог ее вспомнить и узнать разве что Федор Глебович, но он сидел в Муроме, другие участники того знаменитого посольства тоже были далеко от Москвы, а иные уже и от этой жизни. Вспомнить было некому, и Любе охотно верили. Так что репутация Юли выходила безупречной, и она уверенно выдвигалась в ряд первых московских красавиц.

Что же касатся самого Бобра, то он вообще исчез из Москвы.

* * *

Заметалось это событие (а, собственно, как его и событием-то назвать? Ну приехал человек, никому неизвестный, никому не нужный, и сразу уехал. Ну и что?) вовсе не в Москве, где довольно потер руки тысяцкий Вельяминов, да вздохнули: митрополит облегченно, а князь озабоченно. Заметалось оно, и очень, в Нижнем Новгороде, куда князь Дмитрий Константиныч привез не просто нового боярина, а первого воеводу.

Можно представить, как распинался перед сватом Василий Василич, но Константиныч неглупый и неслабый был человек (сама уступка ему ярлыка на Нижний Новгород старшим братом Андреем о многом говорит), чтобы только на чужое мнение полагаться. Да еще в таком деле!

Наверняка хорошо, дотошно разузнал он о делах и достоинствах рекомендованного, а брал его к себе с надеждой, созвучной думам своего молодого зятя: оберечься хоть как-то от бесчисленных наскоков татар. Хотя бы от мелких для начала.

Новый воевода начал со смотра княжеской дружины. Князь Дмитрий вывел на поляну за посадом 300 всадников. Сам он, не зная, что будет смотреть и спрашивать немногословный гость, заметно волновался. Бобер видел это и старался выглядеть посолидней  — впервые выступал он в роли инспектора, которого боятся и перед которым заискивают.

«Ну чего ты потеешь, дрожишь? Ты же князь, не мне чета князь!  — Дмитрию уже и смешно становилось,  — Ну не съем же я тебя, даже если дружина ни к черту. А вот устроен так человек. Чтобы показаться получше, похвалили чтоб... Хых!»

Бобер хмурился, чтобы не засмеяться, делал важное лицо, вовсю старался соответствовать моменту и, кажется, вконец смутил князя и запугал воевод.

Медленно объехали строй, осматривая коней, снаряжение. Дмитрий удовлетворенно отметил, что кони ухожены, сбруя не только красива, но и очень хорошо подогнана, и доспех у всадников добрый: не помят, не побит, вычищен, подогнан, а у многих совсем новенький. Но он ничего не сказал, подозвал сотников:

—  Когда в последний раз ходили в конную атаку, господа сотники?

Те замешкались, вспоминая. Выходило что-то слишком давно. Князя бросило в пот.

—  Я хочу посмотреть, как вы это делаете. Как держите интервал, скорость, как воины слышат и исполняют команды. Давайте-ка вот отсюда и в тот конец поля. Будем считать, что враг идет оттуда, из леса рысью. Понимаете? Петр Василич,  — Бобер повернулся к командиру дружины, стоявшему справа от него,  — сейчас разворачиваешь строй фронтом влево, идешь рысью, поднимаешь скорость, чтобы у опушки перейти в галоп, для удара.

—  А дальше? В лес влететь?

—  Зачем? У леса осадишь. Заодно посмотрим, как останавливаются, по сотням разбираются. Вперед!

Петр кивнул сотникам, тронул коня. Они отъехали стайкой, горячо и торопливо переругиваясь. Князь страдал, он знал, что сейчас получится.

—  Поедем следом, князь, поглядим...  — Дмитрий старался на него не смотреть.

Петр скомандовал атаку. Всадники тронулись. Самые лихие пришпорили  — строй мгновенно развалился. Сразу рванули в галоп, команд, конечно, никто не слушал. Да их и не было. Доскакав до опушки, начали осаживать. Добрая треть влетела в лес. Сотники истошно орали, собирая своих, но собираться стали, лишь когда повыбирались из кустов и увидали кто где.

Бобер снова позвал воевод, те подъехали с побитым видом.

—  Петр Василич, они у тебя что в лес-то, по нужде? Или вчера только на коня сели?

—  Вчера, не вчера, а не садились давно, мать ихнюю...  — пробурчал багровый от стыда Петр.

—  Ладно. Господа сотники, вы своих людей знаете, позовите каждого, на ваш взгляд, самого слабого из своей сотни для мечного боя.

Через несколько минут подъехали пятеро молодцов довольно ладного вида.

—  А ну, ребята, покажите, как вы на мечах бьетесь,  — Бобер прищурился оценивающе, что-то там про себя прикинул,  — ты с ним, ты с ним, а ты попозже со мной.

Молодцы слетели с седел, выхватили мечи и стали лихо налетать друг на друга. Рубились жестко, профессионально, потеха получалась нешуточная. И главное: клинок у каждого ходил как у Гаврюхи.

«Так и знал! Разве это худшие? Врут, конечно, стыдятся, повыпендриваться хотят. Вот, мол, мы какие. Татар бы вам, дуракам, постыдиться...»

—  Хорошо, хватит,  — Бобер соскочил с седла,  — вы свободны, давай теперь мы с тобой поиграем.

Дружинники останавливаются, опускают оружие, переводят дух, но уходить не торопятся. Им жутко интересно, как обойдется их Иван с новым воеводой. Он лучший мечник в дружине, и надо же, чтоб воевода именно на него как нарочно нарвался  — то ли его бес попутал, то ли Бог наказал...

Бобер потянул меч из ножен:

—  Петр Василич, одолжи-ка щит.

Дружинник особенно не робел, но первым ударить не помышлял, ждал. Бобер неожиданно, без замаха ширнул меч ему в пах. Тот успел: щит вниз  — отбой! и мгновенно мечом сверху — рраз!

«Ни х.. себе!  — Бобру тоже пришлось воспользоваться щитом, чего он очень не любил.  — Слабенький! Дождешься от вас, дураков...»

Помахав пару минут и не удержавшись, чтобы не щегольнуть мастерством (заставив дружинника дважды провалиться, он щелкнул его плашмя совершенно одинаково по правому и левому уху), вызвав восхищенный вздох сотников, Дмитрий поднял щит над головой: хватит!

Ему было все ясно. Противник смотрел оскорбленно, явно жалея, что бой прерван. Был он быстр, ловок, искусен, а попался лишь на секретные уловки.

—  Ну что ж,  — Бобер оглянулся на сотников холодно, те спрятали глаза,  — если это худшие, то с лучшими мне, видно, и тягаться не стоит  — побьют.

Он не стал добивать их сразу:

—  Петр Василич, давай так договоримся: если через две недели кто из дружины подерется со мной как этот, самый неумелый... Как тебя зовут?

—  Иваном.

—  Вот кто Ивана побьет, того ставлю сотником, вместо его теперешнего. И можно на татар...

Иван засиял как свежий блин, а Бобер бросил дружинникам:

—  По местам отправляйтесь.

Те захлопнули рты, вскочили на коней, понесли по сотням весть о новом ужасном воеводе, который «под землей видит, а на мечах как бес  — самому Ивану по ушам настучал!»

Бобер проводил бойцов взглядом и вновь жестко повернулся к сотникам:

—  Господа командиры! Если вы местом своим дорожите, не смейте мне больше врать. А делайте то, что вам приказывают! Как я узнаю истинную силу дружины при таком вашем отношении?! Я вам не девка красная, которой понравиться хочется. Мне с вами, а вам со мной воевать вместе, головы под татарские сабли подставлять!

Понурые плечи, опущенные головы, взгляды искоса друг на друга  — тишина. Сам князь Дмитрий только что не корчился, потный и красный.

—  Ладно. Как владеете копьем, сейчас пытать не буду  — бесполезно. Думаю  — не хуже (короткая, но ощутимая пауза), чем мечом. Займитесь теми делами, которые сегодня проверяли. Не медля. И основательно. А с тобой, Петр Василич, давай отдельно поговорим,  — и оглянулся на князя,  — у меня все, Дмитрий Константиныч.

—  Все?!  — князь был явно обрадован.

—  Да. Если у тебя к ним нет ничего, пусть делом займутся. А мы с тобой воеводу поспрошаем.

—  Петр Василич, ты когда и с кем последний раз дрался?

—  Я?!

—  Я... Дружина твоя!

Князь, Бобер и Петр сели втроем в княжеской горнице. Петр стыдливо пожал плечами:

—  В позапрошлом году, когда татары налетали...

—  Татары?! Ну и как?

—  Как... Как обычно. От разведчиков и передового отряда отбились... подержали то есть их, чтобы народ успел разбежаться и попрятаться. А дальше в струги и вверх по Волге, к Городцу. К князь-Борису...

—  А там есть за что зацепиться?

—  Не больно-то... Но татары туда не любят. Острог крепкий на другом берегу, а брать нечего, так что...

—  А кроме татар противников у вас, стало быть, нет.

—  Нет. Мордва пошаливает, но это так, разбойники. Ушкуйники новгородские по Волге шастают, эти стервецы много зла чинят. Смелы, нахальны, ловки. Но тоже  — шайки, не войско. Как с ними биться?..

—  Как биться?! Как с любыми сволочами и биться! У Петра физиономия становится постной, он отводит глаза. Дмитрий оглядывается на князя  — и тот в недоумении: что это новый так мелочится? С разбойниками воевать хочет. За этим ли мы его сюда?.. Тем ли нам Василий Василич все уши прожужжал?

Готовый возмутиться и вскипеть, Дмитрий вспоминает да-а-авний разговор монаха с дедом. «Каждый на другого надеется, каждый за чужой счет выскочить желает. Ведь и этот... Тесть! Пригласил! Для чего?! Или, может, Василий Василич его уговорил? Может, даже и с деньгами? Хотя, боярин — князя?., нет! Он решил, что я смогу. И помогу. И захотел на меня все свои заботы, всю головную боль свалить. Неужели ж ты думаешь, тесть, что я волшебное слово скажу, и все устроится?!»

— Дмитрий Константиныч! Как же мне быть? Уж слишком вы, по-моему, высоко берете.

—  Как  — высоко?

—  Сразу  — и на татар! А что для этого надо? Знаете? Я, например, не знаю. А вы, видно, знаете.

—  Мы?!!  — Дмитрий даже встал.

—  Вы,  — Бобер тоже встал, отчего Петр вскочил в смятении, выпучив глаза на разгорячившихся князей, испытывая очень большое желание исчезнуть отсюда, с глаз долой от греха.

Но князья его, кажется, не стеснялись. Константиныч смотрел, Бобер отворачивался. Он положил ладони на стол, выискивал что-то у Петра на поясе, от чего у того урчало в животе и шевелились волосы.

—  ...Вы. От татар хотите отбиваться, а со своими разбойниками справиться не можете. Я с хорошим отрядом к вам сюда ехал. По хорошей дороге, объезженной, обжитой. Но от самого Мурома по всему лесу свист. Напасть не решились, но уши все просвистели. Как же у вас тогда купцы путешествуют?

—  Купцы больше водой, лесом редко кто.

—  Да как же вы допускаете?! Или вы в своей земле не хозяева, коль купца охранить не можете?! Купца не охраните, он к вам и не приедет, а город, княжество без купца проживут разве?

—  Живем не хуже других. И разбойников не больше, чем везде.

—  Ну не скажи, Дмитрий Константиныч. Разве с Москвой сравнишь? Там, говорят, Калита еще шугать их начал, и до сих пор гоняют. Служба у тысяцкого Вельяминова специальная. Охотятся, ловят, а как поймают, башку с плеч без долгих разговоров. Так что в московских лесах свисту много меньше. Нету почти.

—  Нам с Москвой тягаться трудно.

—  Но как же вы все-таки по дорогам-то?

—  А просто. Собираем в дорогу караван побольше, к нему охрану покрепче. И Бог милует.

—  Да ведь это на осаду похоже! Ведь прежде, чем о татарах думать, надо из осады выкарабкаться. Утвердиться! своих всех в кулак взять! Сколько ж можно остерегаться да хорониться?! На таком месте город стоит, цены ему нет, а ты...

—  Что  — я?  — вскипел Дмитрий.

—  Ты? Да я бы на твоем месте... Да за пару лет, если взяться, богаче Москвы можно стать и...  — и умолк.

Петр всю оставшуюся жизнь, когда вспоминал этот момент, мысленно хлестал себя по морде, потому что сейчас не удержался:

—  Бодливой корове Бог рогов не дает...  — и был вознагражден таким взглядом, что когда погибал через много лет на Пьяне, отмахиваясь от придавивших его с трех сторон татар, не о папе с мамой вспомнил, не о детях и не о внуках, а об этом вот взгляде, и еще отчаянней замахал мечом.

Но Бобер мгновенно отвел взгляд, успокоился и, легонько прихлопнув по столу ладонью, сел:

—  Ладно. Так ли, этак, с кого-то начинать надо.

—  С кого же? С разбойников?  — скривился Константиныч.

—  А чего особенного? Важно, чтобы воины начали и привыкли драться. А для этого и разбойники сойдут, и ушкуйники. Но!.. Начинать надо с начала.

—  С начала?  — князь усмехнулся.  — Но ведь это уж больше сотни лет как началось.

—  Да. Тут мы не успели. Но у нас других начал полно: кто? где? как? когда? И какими силами на нас прыгнет.

—  Разведка?!  — оживился князь, в то время как Петр словно кол проглотил, сидел прямо и смотрел в одну точку у себя под ногами не в силах поднять глаз.

«Черт! Кажется, забылся я, перебрал. Жалко будет, если он сломается,  — Дмитрия мучат угрызения совести.  — Впрочем, если сломается, значит, слаб, значит, и воевода никудышний».

—  Да, разведка. Какая она у вас, как устроена?

—  Расскажи, Петр,  — князь расправляет плечи: «Хоть тут краснеть не придется».

Петр, однако, ведет себя непонятно. Тяжко дышит, потеет лицом, тяжело опершись на стол руками, приподнимается, хрипит:

—  Ох, князь, что-то замутило меня, ффу, дозволь на свежий воздух...  — и, качнувшись,  — ахх! Назад на скамью и стал заваливаться на спину.

Внимательно следивший за ним Бобер вскочил, успел подхватить под руки, присел рядом, бережно уложил голову воеводы себе на колени:

—  Ничего, ничего! Пройдет! Сейчас все пройдет,  — и начал легонько обтирать ему лицо ладонью, как умывал, и стряхивать воображаемую воду с руки.

На четвертом взмахе Петр открыл глаза, прошептал:

—  Где я?

—  Ничего, ничего!.. Голова, видать, закружилась. Сейчас ...  — успокаивающе бормотал Бобер, продолжая «умывать» воеводу, а Константиныч смотрел обалдело, приоткрыв рот: «Неужто?!! Неужто правду о нем болтают?! Что колдун!»

Петр поднялся, встряхнулся, сел прямо.

—  Ты про разведку должен был рассказать,  — подсказал Бобер.

—  Да-да, разведка... что же это со мной?! В первый раз... ффу-у-у... Ну что разведка? Разведка как разведка: на всех дорогах кордоны, с мытниками вместе. От купцов вести получают и  — мне... или князю. А еще отдельные сторожи, тайные, дальше мытников. По речным рубежам заставы, а с них в степь выезжают, присматривают. Мы через эти заставы постепенно всю дружину пропускаем, чтобы опыта поднабрались, пообтесались... Ухх!  — Петр наливает себе квасу и жадно пьет, аж течет по бороде.

—  Хорошо. Ну а кто непосредственно-то, постоянно этим занимается? Они на каком у вас положении?

—  Как на каком?! Все на одинаковом положении, никаких привилегий. Все по очереди занимаются, все сторожат.

—  Так что, постоянных разведчиков у вас нет, что ли?!

—  У нас все разведчики!

—  А-а... Ну да. Сами сеем, сами пашем... Все  — охотники, все  — рыбаки, все  — воины. И разведчики! Тогда понятно...  — Бобер уныло опускает голову.

«Опять недоволен, стервец!  — бесится не на шутку Константиныч.  — Какого ж х.. тебе надобно?!»

—  Что тебя не устраивает, Дмитрий Михалыч?

—  Прости, Дмитрий Константиныч, что я со своим уставом в чужой монастырь, так сказать, но раз уж ты меня пригласил, то выслушай. Разведка должна быть постоянной! Без всяких условий! Обязательно! Лучших следопытов, охотников, военных твоих разведчиков из дружины (они ведь есть, что лукавить, от этого никуда не деться), вообще самых шустрых и ушлых  — в разведку. Добровольно! Такое кормление им дай, чтоб с охотой шли. Рвались чтобы! Чтобы о хлебе насущном не думали, сами не пахали, не сеяли. Вообще на уровень младших бояр! Некогда им ничем заниматься будет кроме разведки.

—  Не круто ли возьмем, не жирно ли будет?

—  Не бойся, не разоришься. Не так уж их много останется, кто там зацепится и удержится. И захотят ли держаться... Еще. Не только воины и следопыты понадобятся. Одно хорошее я от вас все-таки услышал.

—  Одно?! Хых!  — крутит головой уже вполне очухавшийся Петр.

—  Да. Купцов используете. Эти знают всегда больше всех. Самых умных и ухватистых  — тоже в разведку!

—  Это как же?!!

—  Ну, не на коня и в степь, конечно. Инструкции им. Способы связи, как давать знать о себе будут. Цепочки с ними наладить, чтобы не только торговали, но и вести гнали непрерывно. А за это им в пошлинах, в мыте ослабы, чтоб было за что стараться. Может, вы и переняли у татар, не знаю, а если нет, то давно бы уж следовало: у них ведь, сам знаешь, идет купец, показывает «пайцзу». Медная  — ладно, плати мыт и шагай, серебряная  — и мыта не возьмут, а уж золотая  — поклонятся, проводят, куда скажешь, да еще охрану дадут. Ведь так?

—  Так, так...  — князь забирает бороду в горсть.

—  Дальше. Здесь, в городе разведку.

—  Еще и в городе?! Это-то как?! И зачем?!

—  Свои купцы, как ни ловки, всего не узнают. А у тебя под боком торжище такое! Со всего света люди  — со всего света и вести! Только уши отворяй! Крутись, выспрашивай, все знать будешь. Почему бабы базарные раньше всех все узнают  — задумывался? А потом эти вот, ушкуйники... С Волги, говоришь, всегда налетают?..

—  Да. И всегда врасплох, сволочи!

—  Врасплох... Думаешь, спроста это? Удача?

—  Да ведь как сказать...  — князь дергает и давит в кулаке бедную свою бороду, перед ним неожиданно ясно встают все нехитрые хитрости ушкуйников и собственная беспечность, а стало быть, и непроходимая глупость.

—  Им с десяток своих вперед сунуть, на торжище твоем потолкаться, да все о тебе и дружине твоей узнать  — раз плюнуть. Значит, надо перехватить  — только и всего.

—  Только и всего...  — повторяет князь. «Ведь как просто! Да ведь и сам о том не раз подумывал! Только до конца как-то почему-то не додумывал никогда!»

—  Трудно... народищу...

—  Трудно. Но у тебя и возможностей по сравнению с разбойниками  — во! (показывает рукой выше головы) Согласен?..

Князь жмет плечами.

—  .. .Ну а коли так, пусть Петр или тысяцкий  — лучше тысяцкий, а еще лучше  — вместе  — покумекают, они лучше нас с тобой людей знают, да прикинут, как по всем трем направлениям действовать. Да нам доложат. Мы, может, кое-что поправим, а там  — вперед! Так?

—  Так. Слышал, Петр Василич?

—  Слышал, князь. Покумекаем.

—  Теперь войско. Коли начинать не с кого, начнем с разбойников. Сперва, Петр Василич, начальников собери. Сотников, ну а помельче  — кого посчитаешь нужным. С десяток телег, а в них вместо товару хороших бойцов, жиденький конвой  — ив путь. Хошь в Кострому, хошь... — куда хошь, мне бы лучше в Муром, свистунов тех повидать. Не знаю как ты, Дмитрий Константиныч, а я с удовольствием прокачусь.

—  Не княжеское дело. А хлопнут тебя нечаянно?

—  Ну-у, это все в ЕГО руках, от судьбы не уйдешь. Так что давай, Петр Василич, денька через три подготовь. Дальше: стрелки у вас искусны?

—  Не хуже других.

—  А самострелы любят?

—  Дыть, кто как... Мало.

—  Надо, чтоб было много. Без них нас татары забьют. С ними в луке не потягаешься. Верно?

—  Верно-то, верно, только самострел в походе тяжел, а в бою не скор  — заряжать долго.

—  Это поправимо. Испытал я в Литве, князь, другое устройство стрелкового отряда. Получилось удачно, даже татар стукнули.

—  Татар  — самострелами?!

—  Да. Стало быть, и здесь так надо. Мне нужен толковый воевода, который не только бы умел обращаться с самострелом, но любил его. Только такому человеку я смогу поручить формирование стрелковых отрядов. А ты, князь, помни: вот это последнее я считаю главным для достижения успеха. Остальное  — работой и упражнением. Вот и все!

—  И на том слава богу!

—  Что так?

—  Это бы расхлебать,  — и князь отпускает, наконец, свою многострадальную бороду.

4

Переходя улицу, оглянись по сторонам.
Правило для пешехода, и не только...

Телеги подвигались вперед медленно. Колдобин на муромской дороге было хоть, может, и не больше, чем на смоленской, но и не меньше, а этим все сказано. Больше всего досаждали тесно лежащим в повозках воинам корни громадных деревьев, густо перехлестнувших более-менее расчищенную и даже заметно вытоптанную просеку. Стукаясь о них, колеса давали в телеги такую отдачу, что все лежащие в них тихо, но непрерывно и с неиссякаемым жаром, витиевато матерились.

Возницы, одетые не по-весеннему тепло, чтобы скрыть длинные кольчуги, забывшись начинали посвистывать на лошадей и тут же получали свою долю брани:

—  Му..ла! Кончай свистеть  — удачу высвистишь! Настоящего свиста из-за тебя не услышишь. Корни, вон, лучше объезжай!

Те отбрехивались добродушно:

—  Не лайтесь. Коль засвистят  — услышите. Ихний свист мертвого подымет. Мастера!

Но свисту так и не дождались. Просто перед первой телегой, перед самыми лошадиными мордами рухнуло дерево. Тихо, как во сне. Лошади испуганно присели на задние ноги, обоз встал. Порхнули стрелы, и весь конвой (12 человек) сверзился с седел. А на дорогу перед упавшим деревом вышли шесть мужиков довольно приличного вида с огромными топорами в руках. Один среди них сильно выделялся и громадными размерами, и чудовищно разросшимися бородой и гривой. Он и обратился к возницам:

—  Эй, землячки! Чур не орать и не дергаться, коли жить хотите.

Возницы замерли с открытыми ртами. Хоть и знали, и готовились, а струхнули крепко. Очень уж ловко их остановили.

—  Что в телегах?

Передний кучер севшим голосом прохрипел:

—  Оружие.

—  Оружие?! Ого! А кольчуги есть?

—  Не-е.. Только оружие. Мечи, щиты, копья.

—  Ладно, и то хлеб! А ну брысь с козел!

Возницы ссыпались с козел и сгрудились у средней телеги.

—  Со мной никто не хочет?  — верзила оглядел их с грозной улыбкой. Мужики пришибленно молчали.

—  Тогда мотайте домой, пока я добрый. Возницы, то и дело оглядываясь, тронулись по дороге назад. И только тут услышали свист, короткий, как щелчок кнута. Но был он так громок и чем-то ужасен, что от него дернулось у каждого в животе, и они кинулись бегом, сопровождаемые раздавшимся из-за деревьев улюлюканьем. На дорогу высыпало десятка два бродяг с луками. Похватали лошадей конвоя, даже не взглянув на лежащих людей. Кому не досталось коня, вскочили на козлы. Детина (ему подвели коня, конечно, лучшего) взмахнул рукой:

—  Аида! Дома разберемся!

Дерево убрали с дороги и тронулись дальше, поспешая, подхлестывая лошадей. Неизвестно, как терпели такую езду затаившиеся дружинники, тут ведь и не выругаешься вслух, от души. Все думали, что встречей с бродягами мука кончится и начнется дело. Но на то нужен был сигнал. А его все не было. Так и поехали, кляня, как только умели (про себя, разумеется!), колдобины, корни, разбойников и самого Бобра, все не подававшего почему-то сигнала. Но и это было еще терпимо, пока ехали (около часа) по дороге. Потом свернули направо, в лес. Вот тут уж набрал Бобер чертей в свой адрес! На всю, пожалуй, оставшуюся жизнь.

Однако все кончается на этом свете, даже такая вот лесная дорога. Прошло около трех часов. Телеги, наконец, остановились. Послышались веселые вскрики. Кажется, женские и даже детские голоса. Дымом пахнуло. Видно, прибыли.

—  Слезай, приехали!  — послышалось из первой телеги.

Это был знак Бобра. Верховые не поняли, даже не обратили внимания, думая, что кричат свои с козел, на козлах не успели удивиться, как из телег выпрыгнуло сорок молодцов, затянутых в длинные кольчуги с глухими, от шлема до плеч и еще на пол-лица, бармицами. Длинные мечи их оставались у пояса, в руках же появились и сразу заработали, зазудели тетивами маленькие легкие луки. Верховые, так, похоже, и не успев все до конца сообразить, получили по стреле и съехали наземь, лишь верзила успел поднять коня на дыбы (стрелы вонзились тому в грудь и в шею), и когда конь стал заваливаться, изумительно проворно скатился на землю, выхватил из-за пояса топор и кинулся на ближайшего в кольчуге. Им оказался увязавшийся в авантюру совершенно неожиданно не только для князя, но и самого Бобра, нижегородский тысяцкий Михаил Василич. Не успей он отскочить, не помогли бы никакие латы. Громадный топор со свистом рассек воздух,., но только воздух  — Михаил оказался проворен,  — и хозяин топора, махнув им еще разок для острастки, юркнул в кусты и был таков.

Только теперь разбойники уразумели, а дружинники огляделись. Телеги стояли на краю большой поляны, не естественной, а вырубленной, так как окружала ее, без всякой мелочи, стена мощных (в три обхвата) и очень густо стоящих (два-три шага друг от друга) деревьев. На поляне стояло два десятка небольших, но крепких, ладных изб, а вдоль границы деревьев виднелись землянки. У изб и землянок дымили сложенные отдельно на улице печки, возле них суетилось несколько женщин, тут же с веселым гамом гонялись друг за другом ребятишки.

И прежде, чем поднялась суматоха, Бобер успел крикнуть:

—  Кондрат! Своих  — к избам! Баб и детей переловите. Живо!

Десятеро кольчужников кинулись к избам, остальные обернулись к уже одуревшим от страха и спрыгивавшим с телег прямо под стрелы и мечи попутчикам. Однако убивать их не спешили. Оглушали или били по ногам, а кто не сопротивлялся и валился на колени с мольбой о пощаде, тех и вовсе не трогали, приказывали идти к жилью и тащить туда своих раненых и избитых.

Через десять минут все было кончено. Обитателей деревни, не успевших удрать, согнали в середину поляны и развели: детей отдельно, женщин отдельно, мужиков окружили плотным кольцом, не пораненных связали.

Дети, их было девять, лет от пяти до десяти, не старше, жались друг к другу, боясь даже заплакать.

Бабы, как обычно, голосили и кудахтали, матери порывались к детям. Кольчужникам не одну пришлось огреть по спине и по заду прямо мечами (больше нечем было), прежде чем они не уразумели и не унялись.

Бобер подошел сначала к детям. Выбрал из тех, кто постарше, самого на вид смелого, поманил пальцем. Мальчик подошел спокойно, смотрел гордо, независимо.

—  Как зовут тебя, молодец?

—  Михал Григоричем.

—  О-о! А отец твой кто?

—  Отец мой тут  — главный атаман и никого не боится. И я тебя не боюсь.

—  Ишь ты! А который из них? Где он?

—  Ха! Его тут нет. Он от вас убег. Он очень сильный и ловкий. Он вот остальных соберет и перебьет вас всех. Так что ты лучше нас не тронь  — хуже будет.

—  Ой-ей! Пожалуй, не трону, а то правда боязно... А мамка твоя где? Беспокоится, небось. Поди, успокой ее.

—  У меня тут сестренка вон.

—  Да? Ну так забирай и сестренку.

Мальчик важно усмехнулся, взял за руку подскочившую к нему девочку, повел к женщинам. Бобер подозвал дружинника:

—  Сань, смотри внимательно за этим мальцом. Видишь?

—  Вижу.

—  Вон подошел, это, стало быть, их мать. Семья атамана! Поди, скажи ребятам, чтобы разрешили им в дом уйти. Пойдешь с ними. В избу войдешь, осмотри все ходы-выходы, чтобы мышь незаметно не проскочила! Закрой их в избе и стереги пуще глаза. От этого, может, наша жизнь будет зависеть.

—  Исполню, князь.

Бобер поискал глазами среди детей еще. Выбирал личико посмышленей. Заметилась девочка, чем-то похожая на Любу, глядевшая не испуганно, а печально. Он подошел к ней:

—  Не печалься, милая, мы вам зла не сделаем.

—  Да, не сделаете, а тятьку моего вон как избили.

—  А где твой тятька? Веди-ка его сюда.

—  Правда, что ль?

—  Да, да. У кого еще тятька тут?

—  У меня, у меня, у меня,  — к Бобру пододвинулись трое мальчишек.

—  Давайте и вы своих сюда.

Через минуту дети подвели к нему четверых мужиков, растерзанных и растерянных, один из них сильно хромал. Его-то и держала за руку девочка.

—  Ну что ж, красавица, веди своего тятьку домой. Пожалей, полечи, да спроси, отчего он разбойничает на дорогах, Бога гневит, дочку свою, такую хорошую, не жалеет.

Девочка потянула отца за рукав, тот пооглядывался туда-сюда в полной растерянности, похромал за дочерью.

—  Ас вами, мужики, давай поговорим. Садись,  — и опустился прямо на землю, обхватив руками колено. Разбойники помялись, двое опустились на колени (сесть неловко  — руки связаны), двое остались стоять.

—  Видно, вольготно вы живете, коль всякую осторожность потеряли.

Мужики уныло молчали, глядя в землю, но Бобер и не ждал ответа:

—  Даже на добычу глянуть не захотели. Эх, орлы  — петушиные перья! Влипли, как сопляки последние. И что же, никто, кого останавливаете, не сопротивляется?

—  Нет почти...

—  Нет, никто...

—  Нет, если кто рыпнется, того кистенем, аль топором, а так... нет. Да и нам зря убивать  — какой прок?

—  Зря убивать... Мудрецы. Праведники! И давно, гляжу, промышляете, обжились. Избы, семьи, детишки вон... Чему ж вы их учите?! Как воспитываете? Чтобы зря не убивать? Слушайте, может, у вас и поп свой есть?!

—  Попа нет, а монах один, странник, есть...

—  Ну и ну! Чем же вам обычная жизнь не угодила? Работать лень!

—  Лень... На дядю чужого. Узкоглазого...

—  А-а... Впрочем, об этом потом поговорим. А сейчас  — главное. Жить хотите?

—  Хых! Кто ж жить не хочет...

—  Хорошо, я вас не трону. Отпущу на все четыре стороны. И детишек отпущу. Но условие: вы приведете ко мне атамана. Это ведь тот, с топором верзила, что сбежал?

—  Он.

—  Ну вот. Он, поди, тут, за кустами прячется, да из лука нас выцеливает. Передайте, пусть выйдет. Не трону. Поговорить надо. Можно и других, если смелые. Но говорить буду с ним. И чтоб без глупостей! Если начнет пакостить, спалю его избу к чертовой матери с женой и детишками. А если вы пойдете, да не вернетесь, ваших детишек спалю. И остальных всех. Так что не вздумайте шутить. Эй, ребята, отведите мальцов в атаманов дом, а этих развяжите.

Дружинники утащили упиравшихся, орущих мальчишек, мужиков развязали. Те стояли, маялись, почесывались, будто ожидали еще чего-то.

—  Чего вы? Не поняли? Идите! Я жду до вечера. Солнце на лес садится  — поджигаю избу.

—  Эх, воевода! Мы тебе атамана приведем, а ты нас все одно под топор?!

—  Я вам не просто воевода, а князь! И это мое княжеское слово. И вот крест святой,  — Бобер перекрестился,  — что не вру. Придется поверить. Ну, а не поверите... Тут тоже я от княжеского слова не отступлюсь: никого не пожалею! Так что лучше попробуйте. Не прогадаете. Тем более, что выбирать вам не из чего. Идите!

Мужики повернулись и пошли, тихо переговариваясь и сначала разводя, а потом и размахивая руками, азартно доказывая что-то друг другу.

—  Может, последить за ними,  — шепнул Бобру из-за плеча тысяцкий Михаил.

—  Куда... Они на нас сейчас из-за каждого дерева смотрят. Схлопочешь стрелу в лоб, только и делов. Давай лучше поближе к центру поляны отойдем, и пленников туда. Чтобы стрелой ниоткуда удобно не было...

5

Сколь веревочка ни вейся,
Все равно укоротят...
В. Высоцкий

Ждать пришлось не больше часа. Бобер, Михаил и дружинники, расположившиеся вокруг атамановой избы и запалившие четыре больших костра, увидели на дальнем конце поляны ватагу человек в двадцать. Разбойники рассыпались подальше друг от друга и не спешили приближаться. Лишь огромный атаман один пошел прямо к своему дому, поигрывая чудовищным топором как половником. Подошел, спокойно обвел взглядом поднявшихся навстречу четверых кольчужников:

—  Ну, кто тут со мной говорить хотел?

Вперед шагнул самый, на взгляд атамана, невзрачный, ничем не выделявшийся в облачении и оружии, а ростом и комплекцией пожиже других:

—  Я.

—  И ты  — князь?!

—  Князь.

—  Об чем же князю с разбойником толковать?

—  Спросить хотел кое-что.

—  Спросить?  — атаман ухмыльнулся криво.  — Ну спрашивай.

—  Лес, места эти хорошо, видно, знаешь?

—  Как свою ладонь, я тут вырос.

—  А в чужом лесу быстро оглядишься?

—  Умом и глазами Бог не обидел. Только ни к чему это мне.

—  Не зарекайся, может, и к чему. Ты что же, всю жизнь собираешься так вот, ни за что, ни про что души христианские губить? Бога поминаешь, детишек имеешь, неужто ты и им свою долю готовишь? Если умом тебя Бог не обидел, не задумывался ли, что сколь веревочка ни вейся, а кончик найдется.

—  Это не твое дело.

—  Теперь, как видишь, и мое. Спета твоя песенка.

—  Может, не совсем. Ты бы, князь, отпустил моих. А я бы твоих отпустил поздорову  — ступайте с Богом. Что тебе в детишках наших? Такой грех на душу...

—  Я детишек твоих не трону, коли сам не сподличаешь. Я вам слово дал. Но вот отпусти я их  — и что будет?

Атаман помялся, потом проговорил нетвердо:

—  Уходите, не тронем.

—  Это вряд ли! Да и мне зачем сюда лезть было, если я так вот сейчас и уйду несолоно хлебавши?

—  Чего ж тебе от нас надо?

—  Мне надо разбой ваш прекратить. Либо ты идешь со мной и служишь мне и честным христианам, потом и кровью дела свои прежние искупая, либо я вас всех  — к ногтю.

—  Да... Обскакал ты нас, что ж... Но ведь такое только раз проходит. А разбежимся мы?

—  Все равно переловлю. Не всех, может, но тогда уж сразу без разговоров на колы посажаю.

—  На силу надеешься. Конечно... Будь у меня таких кольчужек с десяток, я б тебе показал колы...

—  Ну так в чем же дело? Покажи. Давай с тобой один на один подеремся. Кто победит, тот и распорядится.

—  Ххых...  — огорошенный атаман даже хохотнул,  — скажешь тоже...

—  Что, забоялся, что ль?

—  Я?!! Да я ведь тебя... Я тебя на одну ладошку посажу, а другой  — хлоп! И все! ты что, князь, жалко тебя. А больше кольчужку твою жалко. Не починишь потом.

—  Я могу и снять. Победишь  — целую заберешь. Хоть и не налезет она на тебя, сыну подаришь.

—  Ты что?!  — атаман занервничал.  — Ты правда, что ль, драться со мной вздумал?!

—  Правда. Если не струсишь. Вижу, уже трусишь.

—  Я?!!  — атаман покрутил топором, но оглянулся настороженно, вероятно ожидал какого-то подвоха от дружинников. Не мог же, в самом деле, такой маленький оспаривать место у такого большого!

—  Ну что, бьешься?

—  Я-то?..  — атаман облизнул губы,  — Ладно, князь, коль не шутишь. Коль приспела тебе такая блажь. Только я по-мужицки, а ты  — как знаешь.

—  Ну а я по-княжески, не обессудь. Саня, принеси мне булаву покрепче. А щит поменьше и потолще, вон тот.

—  Ты, брат, сбрендил что ли?!  — задышал в ухо Бобру Михаил Василич.  — Он ведь тебя ухлопает! И как нам тогда?!

—  Миш, не бжи. Сейчас все увидишь.

Атаман оглянулся на своих, коротко страшно свистнул, махнул рукой, идите, мол, ближе. Разбойники осторожно приблизились.

—  Эй, ребятки, тут князь поразвлечься решил, меня побить. Говорит, кто победит, тот командовать будет...

Разбойники нахально загоготали.

—  ...Я согласен. Если князь меня укокошит, вам все его приказы исполнять. Он вам вместо меня станет. Поняли?!

—  Поняли, Гриш, давай!  — весело отозвались разбойники и заржали совсем уж нагло.

Тем временем Дмитрию принесли булаву. Дружинники с одного края, разбойники с другого загородили поляну, на которой остались друг против друга Бобер и атаман.

Дмитрий, хоть и был вполне в себе уверен, прислушался по привычке  — как там, внутри? Под ребрами мелко вибрировало  — тьфу!

—  Ну что ж?  — он пошел на атамана, прикрывшись щитом до самого носа, только глаза его, как два арбалета, начали выцеливать атаманский взор.

Тот стоял, улыбался и поигрывал топором. Больше у него в руках ничего не было. Когда Бобер оказался в пяти шагах, он мгновенно сжался, одним прыжком очутился рядом и нанес страшный удар. Дмитрий успел увернуться  — топор по самый обух впился в землю у его ноги  — он изумился поразительной реакции разбойника и забеспокоился. Дело в том, что тот не желал посмотреть противнику в глаза.

Атаману пришлось дважды дернуть, высвобождая топор из земли. Разбойники изумленно-сожалеюще ахнули. Дмитрий вновь пошел на великана. Тот не стал больше бить, ожидая выпада. Но и Бобер не торопился. Он подступал, пытаясь заглянуть в глаза  — а не получалось! Разбойник смотрел будто и на него, но и как-то в сторону. И ближе, встык Дмитрий сойтись побаивался, видя необыкновенное проворство (при такой-то комплекции!) своего противника. Он махнул булавой, провоцируя удар, и с изумлением почувствовал, что булава отлетает в сторону, а топор уже опускается ему на голову! Дмитрий успел-таки (уже в самый последний момент!) отшатнуться, прикрывшись щитом, удар пошел по щиту вскользь, топор опять со страшной силой воткнулся в землю, а рука у Дмитрия от локтя до кисти онемела от страшной боли.

Стало неуютно. Совсем неуютно! У этого парня была потрясающая реакция, а смотрел он все время куда-то мимо.

Правда, и Бобров опыт сказался: когда атаман выдергивал из земли вновь застрявший топор, то низковато нагнулся, и Дмитрий ближней к нему ногой совершенно автоматически взмахнул резко, сильно. И попал по щеке. Голова атамана дернулась, он, высвободив топор, выпрямился, встряхнулся весело, как собака, и удивленно (ишь, мол, шустер князь! дерется!), глянул наконец на Дмитрия.

«Эйх!! Да он косой, ядрена мать!  — Дмитрия аж в жар бросило.  — А я-то, дурачок, глаза его ловлю!»

—  Уфф!  — у Дмитрия гора свалилась с плеч, он успокоился, да и злость поднялась  — давно уже не делали ему так больно,  — Ну, козел!..

Он пошел на великана так уверенно, будто этот удар ногой (какой уж он там оказался? Так, пустяк..) нанес противнику смертельную рану. Атаман забеспокоился, повнимательней взглянул на противника... И пропал!

Дмитрий впился взором в один, смотревший именно в него, глаз. Глаз застыл, остекленел и стал раскрываться.

Разбойники ничего не поняли. Они только в страхе и изумлении раскрыли рты. Дружинники обалдели (они попадали бы со смеху, если бы не серьезность момента!): один глаз атамана начал вращаться и беспорядочно бегать в разные стороны, в то время как другой остановился и помертвел. Это было так смешно и так жутко одновременно, что все замерли в ужасе  — что же будет?!

Атаман попятился, прижав руку с топором к груди, а левой беспомощно отмахиваясь, как от пчелы. Отступал он недолго. Зацепившись ногой за невыкорчеванное корневище, упал навзничь и истошно, по-бабьи завопил. Дмитрий подскочил, придавил коленом грудь и опять поймал его глаз. Ударить не решился, хотя очень хотелось (за непроходившую жестокую боль в руке), ведь разбойник мог как тогда рыцарь... а он ему (и теперь особенно!) ох как был нужен живым!

—  Ну что, Гриш?! Приплыл?!

—  А-а-а!!! Помилуй, князь!!! Все приказывай, все!!! Помилуй только  — отвернись!!!

—  Ну гляди,  — Дмитрий отвел взгляд, поднялся,  — помни, я зла тебе не желаю, я хочу только, чтобы ты меня слушался.

Атаман рывком сел, прикрыл глаза ладонью и долго, очень долго осторожно ощупывал их пальцами, словно испытывая или не веря, что они есть. Потом, опять рывком, вскочил на ноги и оглянулся на своих. Те стояли в полной прострации, и описывать их вид трудно и долго, и не надо.

—  Видели?!  — атаман пробежал своим неуловимым взором, кажется, по всем сразу.  — Поняли?!

Разбойники и не думали что-либо отвечать.

—  Теперь этого человека,  — ткнул большим пальцем за спину, боясь оглянуться,  — слушать как меня! Больше, чем меня! В сто, в тысячу раз больше!  — опустил голову, увидел под ногами свой топор, схватил его, осмотрелся дико и, размахнувшись страшно (все вокруг присели в ужасе), шваркнул им в торчащий рядом пень так, что он вошел в дерево, как в землю, по самый обух, сел, закрыл руками голову и заплакал.

Бобер встал перед разбойниками и поднял булаву:

—  Ну!

Те повалились на колени, загалдев:

—  Помилуй, князь! Приказывай, князь! Не погуби...

—  А ну все к атамановой избе  — брысь!  — Дмитрий махнул рукой и повернулся к своим:  — Вы тоже.

Когда остались посреди поляны вдвоем, Дмитрий подошел к атаману и легонько хлопнул его по плечу. Тот подпрыгнул и сжался.

—  Успокойся, Гриш, успокойся. Давай поговорим.

—  Говори, приказывай, что угодно делай, только не смотри. А лучше убей.

—  Зачем? Послужи мне, честным людям русским, сними грехи с души. А не то...

—  Нет! Нет! Приказывай! Нет!

—  Хорошо. Поедешь со мной. Всех, кого считаешь поспособней в бою или разведке, возьмешь с собой. Здесь я ничего не трону. Накажешь оставшимся, чтобы собирали детишек, баб, добришко все (добришка-то, поди, много накопилось?) и ехали в Нижний. Там спросят купца Ерошку Серпуховского, он приветит и разместит, да там и сам всех встретишь. И вот еще что. Главное! Самых жадных, но не глупых, пошли по лесу с вестью: лихих людей князь Дмитрий Константиныч прощает, на службу зовет, много милости обещает. А еще (ты ведь всех тут знаешь) самых ушлых и дошлых к себе, под свое начало зови. Обещай вольную жизнь, большие доходы и от Бога прощенье. Будете по пограничью князю служить, басурман сторожить, а что добудете, все ваше! Ну и остальное там... Пусть обмозгуют. Чуешь?

—  А на кол...

—  На кой черт вы мне на колах?! Хотел бы, так все твои б уже сидели!

—  Да, Митрий Константиныч...

—  Я не Константиныч.

—  Как?! А сказал  — князь.

—  Князь. Но другой. Дмитрием меня зовут тоже. Но Михалычем.

—  Ну Михалыч, так Михалыч. Видать, на силу всегда сила найдется. Эх-хе-хе... А я-то думал...

—  Думал  — всех сильней?

—  Ага.

—  А ОН?  — князь показал на небо.

—  Ну...ОН... Он далеко... высоко...

—  Далеко... Так ведь ему послать кого  — лишь моргнуть... А?

Атаман вскакивает, отшатывается, падает на колени:

—  Неужто?!!

—  Ну-ну! Пошутил я. Но ты мужик умный  — сам смекай. Только потом. А сейчас собирайся! Все запомнил  — что делать?

—  Все!  — атаман вскакивает на ноги, это опять атаман. Но уже совсем другой.

* * *

Засуетился народишко в Нижнем. Тут и так-то суеты всегда хватало: торжище, купцы, путешествующие, промышляющие, кто из Орды, кто в Орду, а то и набег... Но этим летом прибавилось кое-что еще.

Сильней зашевелились военные. Чаще стали выезжать на джигитовки, на ристалище, просто на сбор, по полной выкладке. Интенсивней обучали новичков. Организовали по разным дорогам несколько экспедиций против разбойников. Явных успехов в тех экспедициях вроде и не достигли, но свисту в окрестностях стало намного меньше, а в город тоненькой реденькой цепочкой потянулись люди странного, а то и дикого вида. Не убогие, не немощные, но и не благополучные  — непонятные. Дорожка у них была одна  — в южный конец, ко двору купца Ерошки.

Оттуда каждые полмесяца, а то и чаще, выезжали небольшие (человек 10 — 15) конные отряды, отлично вооруженные, снаряженные, и пропадали на южных дорогах.

На торжище появились молодые, румяные, мордастые, развеселые молодцы, торгующие вразнос пирожками и квасом, не очень обремененные товаром и не очень назойливо его предлагающие. Ходили, покрикивали, заговаривали с каждым встречным-поперечным, перемигивались меж собой, выспрашивали, присматривались, прислушивались.

На Троицу князь Дмитрий Константиныч устроил между стен кремля (нижегородский кремль был обнесен двойным рядом стен, деревянных конечно) большую потеху со стрельбой, по-нашему  — турнир, соревнование. Такого давно не делалось. Победителям обещали богатые награды.

Стрелять можно было как хочешь и из чего хочешь: хошь из самострела, хошь из лука, хошь из пращи камнем швыряй, хошь  — как хошь, только цель стояла одна и далеко  — в двухстах шагах.

Победил, разумеется, арбалетчик, а награды (действительно очень богатые, от щедрот не только князя, но и нового воеводы) получили и стрелок, и мастер, сделавший самострел.

Новый воевода, внимательно наблюдавший за стрельбой, когда подошел награждать победителя, взял его самострел, повертел в руках, приложился, цокнул языком и молча вернул.

«И тут недоволен, чертов сыч!»  — ругнулся про себя Константиныч.

—  Чего опять не так, Михалыч? Самострел?

—  Самострел хорош. Только заряжать его здоровяк должен, рычагом натягивается. Вороток бы... Да ваши тут, видать, и не слыхали про него.

—  Так ведь рычагом быстрей. Рраз  — и все! А вороток крути-наворачивай.

—  Быстрей. Да подручник не всякий справится. А надо, чтоб любой. Даже девка при случае.

—  Стало быть, зря мастера наградили? Ты ведь сам...

—  Нет-нет! Не зря. Где он? Эй! Позовите мастера! Привели мастера. Он сильно робел, потел, утирался то и дело рукавом и был, кажется, уже порядком поддавши.

—  Здравствуй, мастер-молодец! Как тебя звать-величать?

—  Здравствуйте, отцы-князья! Никитой меня, Никитой кличут.

—  Добрые ты арбалеты ладишь.

—  Чего?!

—  Самострелы, говорю, твои хороши.

—  А-а-а! Это маненько умеем.

—  А видал или слыхал про вороток?

—  И слыхал, и видал, как же...

—  А почему с ним не делаешь?

—  А на кой он нужен? Кому? Детишкам на забаву? Сложней, значит, надежи меньше. А заряжать дольше.

—  Да вот как раз детишкам-то и надо бы. Сможешь сделать? Десятка два пока. Я хорошую цену дам.

—  А что ж, попытать можно. Может, и получится.

—  Может или получится?

Никита цыкнул зубом, снова стер пот со лба:

—  Оружие  — штука капризная. Один крючок по-другому сладишь  — уже не так бьет. А тут целый механизм... Попытать надо.

—  Попытай. Я тебе свой арбалет дам. Сравнить, понять. Он воротковый. Да пару секретов шепну. Может, ты их и знаешь, а может, и нет. А?

—  Спасибо, князь. В таком разе уж обязательно чего-нибудь учудим.

—  Михалыч! Похоже, ушкуйники заявились!  — тысяцкий Михаил Василич влетел к Бобру, будто за ним гнались. Взвинченный, раскрасневшийся, весело и встрево-женно посмеиваясь.

—  Ну-ну! Откуда весть?

—  Мои на торжище подсмотрели. Лодка  — чистый ушкуй, так только, чуток под купецкую подделана. А в ней пятнадцать морд «купцов». С Верха пришли. Пол-дня помотались туда-сюда по торжищу  — ив лодку. И назад, на Верх. Ушли. Четверых, правда, оставили.

—  А за ними, за лодкой? Следом?!

—  Следом? Не вот... Берегом-то я послал верховых, догонят. Но они ведь, наверное, так Волгой и пойдут, а моим через Оку переправляться. Могут и потерять.

—  Могут...  — Бобер упер глаза в пол и с минуту как спал. Потом встрепенулся:

—  Василич! А вот ты на их месте когда бы напал?

— Дак поутру раненько. Пока все тепленькие, в постелях.

—  Я бы тоже. Но ведь они не глупей нас. А?

—  Ясное дело. Но что из этого?

—  Переночевать им надо тут где-то поблизости. Не будут же они перед дракой всю ночь веслами махать.

—  Само собой.

—  Как думаешь  — где? Может  — на стрелке?

—  Близко. Обязательно увидит кто-нибудь, шум подымет. Народу там шляется... Вот за стрелкой в пяти верстах заводь есть. Большая. И лес там по берегу густой.

—  Ну вот тебе и место. Давай тогда, Василич. Срочно!

—  Что?!

—  Перво-наперво гонца к Оке. Мигом! Предупредить, чтобы подготовили переправу для двух сотен всадников. Стрелков лучших... Две сотни быстро соберешь?

—  Часа три...

—  Долго! К вечеру  — кровь из носа!  — надо быть у той заводи. С конями! Два часа тебе, не больше. Сколько наберешь. Но не меньше сотни. Запасов никаких, только еды на день. Завтра там уже нечего будет делать. Я пойду с ними.

—  Я сам хотел.

—  Тебе город стеречь. Подними по тревоге ополчение ремесленников. К вечеру чтобы с луками расселись по берегу вдоль всего города. На стрелку тоже сотни две посади.

—  Это ладно, это все сделаю. А вот ты... Зачем тебе с конями возиться, переправлять? На конях до Оки, а там так, скорее получится.

—  Не просекаешь?

—  Честно скажу, Михалыч,  — нет.

—  Ушкуйников может быть либо чуть, так, побаловаться  — сотня, полторы. Тода их надо тихо в заводь ту пропустить ночевать, а ночью окружить и всех перебить.

—  Всех?!! Ты что, Михалыч, побойся Бога!

—  А что?

—  Христианские души как-никак...

Дмитрий даже не стал плеваться, как обычно, а только головой покачал, да стукнул кулаком по колену:

—  Всех, Василич, всех. Тогда другие задумаются, может, хоть чуть. Ты воевода или поп, чтобы о душах их заботиться? Ох, смотрю я на вас, здешних... Что в Москве, что тут. Как до дела доходит, так сразу  — «души христианские», «тоже люди», «не ведают, что творят», «пожалеть»... Нельзя так! Воюешь  — так воюй! По-настоящему, до конца! А если жалко  — иди в монастырь. И нечего тут обсуждать  — все! Но ушкуйников может быть и много. Тогда придется просто пугать, а не испугаются  — драпать. Вот когда без коней не обойтись.

—  Это как же?..

—  Ну подплывет к заводи той сотня ушкуев. Что будешь делать?

—  Ну-у... сотня... Такого не бывало.

—  Ну полсотни.

—  Тоже вряд ли... Хотя...

—  Ну сорок! Даже тридцать. Ведь сотней не окружишь. Но напугать можно. Отскочат, высаживаться побоятся. Дальше пойдут.

—  А мы им и у города погрозим! Они на Низ и свалятся!

—  Нну! Ты сам мне все и объяснил. Давай, действуй. А я за Оку.

* * *

—  Князь, ты на ушкуйников? Я с тобой!

—  Гриш, тебе делать нечего?

—  Есть. Но ты ушкуйников не знаешь. Это ребята те еще, даже тебя зашибить могут. Я с тобой.

—  А ты откуда их знаешь?

—  Долго рассказывать. Но раз говорю, значит, знаю. Не спорь, возьми.

—  Да я не спорю. Как у нас с разведчиками-то?

—  Семнадцатую партию отправил. Этих за Волгу.

—  Сколько теперь за Волгой?

—  Пять. Двенадцать с этой стороны и там пять.

—  Идут из леса-то?

—  Идут. И все гуще. Ну еще бы! Какой хрещеный разбойничать станет, если нормально жить можно. Да еще нехристей щипать! А тут тебе... Ровно в сказке! И детишки пристроены, и дом, и двор... Моя Дашка  — не поверишь  — плачет от радости и за тебя каждый день молится. А уж мужичкам каково тое занятие по душе! Против нехристей-то.

—  Хм! Ну ладно (перед Бобром как-то некстати вызывающе нарисовался профиль Гришкиной жены), нам долго говорить некогда. Со мной, так со мной. Собирайся! Через час выступаем. По дороге про ушкуйников расскажешь.

Мысочки, отделявшие заводь от реки, были низкие и голые как плешь  — песчаная отмель. Деревья густо толпились выше, на берегу, и никак не помогали. Пришлось с десяток срубить, стащить к воде и на верхнем мысу устроить завал, чтобы укрыть засаду.

Ждали. Все было очень похоже на Волчий Лог, и Дмитрий, озираясь и вспоминая, возбужденно посмеивался, вызывая недоумение у стрелков.

—  Гриш, придут?

—  Придут, куда им деться.

—  А как думаешь, сколько?

—  А это как ты говоришь: либо пяток-десяток, мелочь, либо большущая шайка, на целый город, с полсотни ушкуев, а то и... Есть там у них отчаянная башка  — Абакунович, Сашка. Вот если он пойдет, к нему охотников всегда под завязку набивается.

—  Почему?

—  С ним не страшно. Он никого не боится, здоров как верблюд, силен и удачлив. Три года назад навел тут шороху! До Нижнего, правда, не дошел, а то не знаю, что бы с городом стало. У Юрьевца завернул в Унжу и там где-то лесами попер на Вятку и дальше, ушел за горы, по Оби, говорят, промышлял, очень далеко это. А когда возвращался, двиняне собрали войско, хотели дорогу ему перекрыть. Так он их в пух расколошматил и приволок в Новгород целехонькой всю добычу. Горы мехов, говорят, навалил на торжище и камней драгоценных. Прет ему всегда просто по-черному.

—  Ну что ж, удача — девка капризная... Любит, любит, и вдруг  — рраз! А?

—  Уж это точно...  — Гришка тяжело вздохнул. И вдруг весь подобрался:

—  А ну! Гляди! Идут!

Вдалеке из-за выступающего мыса выскользнули четыре лодки, за ними с интервалом минуты в три  — еще четыре, и ходко пошли вниз, быстро приближаясь. Видно было, как слаженно, ловко взлетали и опускались в воду весла.

—  И только-то?  — облегченно-разочарованно вздохнул Дмитрий,  — Ну, этих-то мы... — и не договорил.

Из-за мыса вывалилась целая стая ушкуев, за ней, чуть погодя, еще, потом еще, и вскоре они запрудили всю реку, как толпа на торжище.

—  Абакунович,  — шепнул Гришка,  — не иначе.

—  Считай!

—  Сейчас бесполезно, шныряют и друг друга застят. Чё считать, и так видно  — набег!

—  Да, и нешуточный. Хорошо хоть разведка вперед далеко ушла, разрыв есть. Если напугать не сможем, смотаться успеем. Эй, ребята, готовьсь! Не ждите. Как только в зону выстрела въедут  — бейте!

Первые четыре лодки были уже близко. Они двигались по течению наискосок, явно направляясь к этой самой заводи. На носу первой стояли трое рослых молодцов, одетых небрежно, но щегольски.

Дмитрий считал сажени: еще, еще немного... »Хорошо бы, коль среди этих троих сам Абакунович оказался. Подсекли бы мы их сразу. Без него куда они осмелятся? Только если с головой он, то вряд ли...»

—  Гриш, а ты Абакуновича того в лицо знаешь?

—  Видал.

—  Среди тех, на носу, его нет?

—  Не-ет, те хлипковаты.

—  Эти хлипковаты?! Он что ж, с тебя, что ли?

—  Больше.

—  Ни х.. себе! Ну что ж, ладно. А жаль...

Ушкуи были уже в пределах досягаемости, но стрелки почему-то медлили. «Чего ж вы телитесь?  — Бобер нервничал, но крикнуть не решался, не хотел вмешиваться не вовремя.  — Может, они все восемь сразу накрыть решили?»

Наконец шмелями загудели тетивы, и трое на носу переднего ушкуя рухнули, не издав ни звука, причем самый на вид важный получил в грудь аж четыре стрелы.

—  Мать вашу!..  — закричал Гришка.  — Вы разберитесь меж собой, в кого садить!

Стрелки однако никак не отреагировали  — не до того. Они начали свою смертную работу. Еще два «залпа», и головные ушкуи, все четыре, заворачиваясь носом к берегу, а более тяжелой кормой по течению вперед, безвольно заскользили вниз.

Наступил черед четырех следующих. Хотя те и увидели, и спохватились, и начали отчаянно табанить, кинулись прикрыться щитами, но... Еще три «залпа», и этих завертело течением и потащило вниз.

«А неслабо стреляют, черти! Насобачились!  — Дмитрий был радостно удивлен.  — Но теперь-то что ж? Не пора ли ноги делать? Но с такой стрельбой  — не-ет. Надо тех обязательно потрогать, чтоб прониклись...»

—  Почаще, ребята! Особо не выцеливай, лишь бы стрелы погуще летели. Покажите, что вас тут много. Очень много!

По воде, однако, уже началась большая суета. По лодкам забегали. Все ушкуи отвернули носы от берега, опасаясь приблизиться, а течение упрямо влекло всю армаду дальше и дальше вниз. С берега между тем, теперь уже редко и осмысленно, летели стрелы и втыкались то в борт, то в палубу, а чаще  — в кого-то из гребцов. Над рекой встал жестокий злой крик. Весла заработали  — от берега. Течение же делало свое дело, и передние суда уже миновали заводь, и было совершенно не похоже, чтобы они вознамерились вернуться или пристать где-нибудь ниже.

—  Сосчитал?

—  Разве сочтешь точно... Больше полусотни. Даст дрозда Абакунович на Волге! Нас бы не зацепил.

—  Гриш, ты-то его отчего так боишься?

—  Я не боюсь, а знаю. Не за себя страшно...

—  А поквитаться с ним не хочешь?

—  Не хочу.

Ушкуи меж тем отвалили к середине реки, съехали ниже заводи все и возвратиться теперь вряд ли могли.

—  Уфф!  — Дмитрий отер пот со лба,  — Гриш, давай гонца на стрелку. Тысяцкому Михаилу весть: идут, мол, и приказ: оберечь стрелку и городские причалы. Вечер на дворе  — спать чтоб  — ни-ни! Костры по берегу держать всю ночь! Стеречь! И чуть что  — стрелять! Во всю мочь!

По берегу полетел хлесткий разбойничий свист.

—  Ну вот, Дмитрий Константиныч, и польза тебе от бездельников на торжище.

—  Ох, не говори, Михалыч! Как подумаю, что бы они натворили, прощелкай мы их, у меня мороз по коже, и под ложечкой  — как с похмелья.

—  Еще не конец, повременим радоваться. Теперь их назад надо так же спровадить. А на Новгород зятю в Москву пожаловаться, пусть хвост им прищемит, сволочам. А то каждый раз: новгородцам пир, а всей Руси похмелье. Куда они теперь? На Булгар или еще ниже. Татарский улей разворошат, а те на нас, им до Новгорода добираться несподручно, да и не будут они разбираться. Вот и выйдет опять... Михаил Василич, как они город-то проходили?

—  Ночью поздно. Я костров по берегу разжег  — на полводы видно стало, как днем. Так они ближе выстрела к берегу и не сунулись. Щитами позакрывались. И так мимо и пошли. На Низ.

—  Куда? Нам знать точно надо.

—  Гришкины разведчики пошли за ними берегом, дадут весть.

—  Добро. Ну а нам Дмитрию Московскому послание сочинять. А, Дмитрий Константиныч?

—  Сочиним. И скорей гонцов надо.

* * *

Официальная бумага гласила:

«Великому князю Московскому и Владимирскому Дмитрию Иоанновичу тесть его, Великий князь Суздальский и Нижегородский Дмитрий Константинович шлет приветы и просьбы прислушаться к словам его, и подать помощь в деле общем, не терпящем отлагательств. Обращаюсь со слезной жалобой на подданных твоих новгородцев, которые великую пакость княжеству моему, и Московскому, и всей Руси опять учинили. Ушкуйники новгородские в великом числе вновь отправились разбойничать по Волге. И разграбили бы Нижний, не прими мы заранее крупных и дорогостоящих мер. Нижний уцелел, но они ушли мимо на Низ и там будут творить разбой и непотребства свои, за кои платить придется всем нам, а раньше всех мне, князю нижегородскому, как ближайшему к обиженным татарам соседу. Приструни, Великий князь, и приведи в свою волю негодяев сиих, иначе много зла не токмо мне, но всей Руси сотворится. О том просит тебя вместе со мной и зять твой, а мой первый воевода Дмитрий Волынец».

В главной бумаге, доставленной раньше всех по неофициальным каналам и лицу неофициальному, говорилось:

«Любаня моя, лапа моя ненаглядная, здравствуй! Соскучился я по тебе  — не рассказать, но быть нам в разлуке, кажется, не меньше, чем до следующего лета. Так выходит по всем обстоятельствам, обложившим меня здесь с разных сторон. Обстоятельства, однако, удачные и все мне в подмогу, так что получается странно: вроде и несложно, и скоро тебе бы ко мне в любое время приехать, а нельзя. Тебе в Москве надо быть! И не только, и не столько затем, чтобы гнать сюда интересующие меня вести, а чтобы постоянно воздействовать на брата, показывать ему важные для нас события в правильном освещении. Вот и теперь нужно действовать немедленно. Новгородцы (мерзавцы!) ставят нам подножку на каждом шагу, путают все планы. Я надеялся на затишье хотя бы на год, чтобы подготовить отпор крупному набегу татар. Но это не получается. Уже не получилось! Новгородские ушкуйники ушли по Волге вниз, и один Бог ведает, что они там натворят и что после этого будет. Уговори брата (и как сама сумеешь, и от моего имени)  — всеми силами, на какие он только способен, прищемить хвост Новгороду! Передай ему мою записку тайно и поговори, как ты это умеешь. Передавай приветы отцу Ипату, Юли и всем нашим. Тут скучать особенно некогда, но я по вам всем очень скучаю, а больше всех, конечно, по тебе, моя маленькая. Целую тебя много раз!»

В записке же, которую Люба немедленно передала брату, было написано:

«Здравствуй, тезка! Привет тебе и поклон из Нижнего Новгорода. Обстоятельства заставляют меня обратиться к тебе с таким расчетом, чтобы об этом никто лишний не знал, наипаче твой дядя, да и митрополит Алексий тоже. Здесь у меня дела стали подвигаться, а тесть твой, хотя и тяжело, с оглядками и вздохами, но требования и подсказки мои выполняет. Войско подтянулось, появилась кое-какая разведка. И против татар, будь у меня хотя бы год передыху, можно было б как-то подготовиться. Однако мерзавцы, ушкуйники новгородские, путают мне всю игру. В большом числе (больше 1000 морд) пошли разбойничать по Волге. Нижний мы от них оберечь сумели, чему очень помогла налаженная с грехом пополам разведка. Но они ушли на Низ и что там натворят  — одному Богу ведомо. Если они спровоцируют татар сразу ударить в отместку, все наши с тобой труды пойдут прахом. По крайней мере здесь, в Нижнем, на дальних подступах к Москве. Если же они не прекратят своих «походов» в дальнейшем, татары будут в отместку регулярно стучать по Нижнему, как это уже случалось, и тесть твой просто не сможет поднять головы, хоть малость окрепнуть. Тем более, что от самих ушкуйников убытков больше, чем от татар. Не исключена такая комбинация (и я очень на нее надеюсь, Бога молю!), что татары отместку отложат до следующего лета. Тогда самое страшное, что может случиться, это новый поход ушкуйников. Я окажусь меж двух огней, и Новгород буквально всадит мне нож в спину. Ну а значит  — и тебе тоже. Прошу тебя всей силой своего великокняжеского авторитета, авторитета Москвы, подействовать на новгородцев, с тем чтобы они не позволили ушкуйникам хотя бы в будущем году прокатиться по Волге. Я представляю, насколько трудно воздействовать на этот донельзя самоуверенный, строптивый народ, и тем не менее очень прошу тебя об этом. Если они не помешают, то налето попробую отмахнуться от татар».

—  Отмахнуться от татар!  — Дмитрий засверкал глазами и грохнул по столу своим кулачищем так, что Люба, терпеливо ждавшая, когда брат разберется с ненавистной ему писаниной, подпрыгнула на лавке и широко раскрыла глаза. И сразу поняла, что ничего ей особенно говорить, расписывать и не придется.

Дмитрий весело-отрешенно смотрел сквозь нее:

—  Я им покажу, котам жирным!

—  Татарам?!  — ахнула Люба.

—  Да ну... Новгородцам! Не пробовали они татарской плети, мать их... Сидят за лесами, за болотами... да за нашими спинами. И думают  — все им нипочем, и пакостят, как захотят. Твари! Придется поучить!  — он вскочил, прошелся по палате, подошел к сестре, взял ее за плечи, нагнулся близко, бешено-весело заглянул в глаза:

—  А там, Бог даст, может и... А?! Люба хитро улыбалась:

—  Может... Только пояс проверь.

—  Зачем?!

—  Да кабы штаны не упали.

—  А-ах-ха-ха!  — закатился Дмитрий,  — Ну, это прямо его слова!  — он присел рядом с Любой,  — Вернее, мои. Ну ладно, как он там? Рассказывай. Тебе, чай, поподробней пишет.

И Люба стала рассказывать.

6

Не стоит падать, полагаясь на то, что тебя поднимут.
Макиавелли. «Государь»

- Митя, сын мой, что ты делаешь?!

—  А что я делаю?  — Дмитрий смотрит на митрополита глуповато-весело-удивленно, и сейчас даже митрополиту непонятно, притворяется князь (как он тогда смеет  — сопляк! засранец!  — Ваньку валять перед стариком, воспитателем, главным ответчиком за княжество, перед митрополитом, наконец!) или действительно таков (тогда совсем худо  — послал Бог князя...).

—  Я говорю о грамоте новгородцам.

—  А что грамота? Грамота как грамота,  — с лица князя исчезает веселье (Алексий смотрит: да нет, на дурака, слава Богу, не похож),  — или ты считаешь, что их проказы можно оставить без последствий?

—  Нет, я так не считаю. Но какие последствия собрался ты им устроить? Что ты написал?! «Пошлю войско»,., «наказать»... Что это?! Как это?! Ты что, действительно собираешься посылать войско?!

—  А что?

—  Ну орел! А на какие шиши? Хорошо еще, дяди твоего с нами здесь нет. Ты кремль строишь, последние копейки в него вогнал, а тут вдруг целый поход впридачу!

—  Ну, может, еще и не поход...

—  А-а-а! Думаешь, испугаются и притихнут, прощения запросят. А им на твою грамоту: хакк  — тьфу! И растереть! И добирайся до них с войском! До них татары сто лет добираются, добраться не могут, руки коротки, а ты... Думаешь, они твоих обстоятельств не знают?!

—  Но кроме похода еще меры есть. Перекрою им дорогу с Низа, запоют с голодухи.

—  Молодец! Вот это ты сможешь. Вот это бы и обещал!

—  Да это маловато как будто. За такие-то пакости...

—  А не сможешь походом пойти, если понадобится, это как будет? Неужели вся моя наука, да что  — моя! Всех мудрейших людей московских, приставленных к тебе для того, чтобы крепить твою власть, а с нею силу и мощь Москвы, неужели все это мимо тебя прошло?!  — митрополит умолк и горестно покачал головой.

Дмитрий немного струсил. Такой горячности в Алексии он предположить никак не мог. И это огорчение... Неужели что-то непоправимое? И что могло мимо пройти?

—  Отче! Я с рождения по твоим советам и указам живу. Я уже привык к ним, не могу без них. Как я мог что-то по-иному?

Митрополит поднял голову, взглянул жестко (у Дмитрия мурашки скакнули за ушами):

—  Ты нарушил, возможно, главное, что должен соблюдать человек, облеченный большой властью: пообещал то, чего не сможешь исполнить. И если таковое случится, в грязь будет втоптан не только твой авторитет, но и княжества Московского, и мой, митрополита всея Руси.

—  Твой-то почему?  — князь ошеломленно уставился на Алексия.

—  А ты грамоту свою помнишь? Как она начинается  — помнишь? «По благословению митрополита нашего...» Стало быть, и митрополит ко глупостям этим оказывается причастным. И закрой рот, глупо сие. Не мальчик уж! Я, когда ты благословением моим прикрылся для строительства стен, смолчал, хотя за такие лукавства детей малых хворостиной секут! Но там дело стоящее выходило, умное, а тут...

—  Может, и тут выйдет...  — робко предположил Дмитрий. Он совсем скис под градом тяжких обвинений и превратился в прежнего, вполне узнаваемого мальчика, понуро выслушивавшего поучения старшего.

—  Может, и выйдет, а может, и... А чтобы выходило, чтобы не гадать, не дрожать и на авось не надеяться, думать надо, крепко думать, прежде чем соваться во что-то, и со старшими советоваться. А главное  — не спешить! Не сигать, как голый в крапиву, а потом «мамочка!» орать.

«Причем тут крапива?»  — Дмитрий подавленно молчал.

—  Тебя тесть, что ли, так слезно молил, что ты кинулся за него заступаться?

—  И тесть. И зять. Да и вообще, разве в этом дело? Разве Москве мороки не прибавится?

—  А-а-а... Зять!  — митрополит вдруг умолк и криво усмехнулся, а у Дмитрия вовсе упало сердце: «Понял и связал воедино. Зачем про зятя вякнул, дурень!»

—  Значит, с зятем ты все-таки посоветовался...

—  Да не советовался я! Написали они мне вместе.

—  Ну ладно, ладно. Вот что я тебе скажу, Митя, и это тоже относится к заповедям человека государственного. Советчиков менять не спеши. И на одного никогда не полагайся! Их несколько должно быть. Постарше и поспокойней. «Если бы молодость знала, а старость могла»,  — ты даже представить себе не можешь, насколько это верно. Вот состаришься  — вспомнишь мои слова. У старого, когда он ясно увидит, поймет, разберется, что и как надо сделать, уже не остается на это ни сил, ни желаний. У молодых же сил и желаний невпроворот, а вот куда их повернуть... эх! Только дров наломать, на это вас всегда...  — митрополит вздохнул.  — Дай Бог, коли зять твой будет давать тебе хорошие советы. Но он ведь тоже пока очень молод.

—  Он мне пока ничего плохого не присоветовал. Не понимаю, почему ты его так боишься.

—  Я никого не боюсь,  — опять тяжело вздохнул Алексий,  — ты вот у меня... Слишком молод! А брыкаешься уже как взрослый жеребец. Необъезженный.

—  Молод, молод... Прапрадед мой, Александр Ярославич, в этом возрасте уже шведа бил, а ты все  — «молод».

—  Ну до Ярославича тебе, положим, еще два года расти  — посмотрим. А вот в чем тебе с прапрадедом вовсе равняться совестно, так это... Ярославич в твои лета уже всю книжную премудрость превзошел. Со священниками о писании поспорить мог. А ты грамоты по складам разбираешь! Вот она где молодость, а не в годах токмо.

—  А коли не в годах,  — Дмитрий покраснел, но обиженным не выглядел,  — то и зятя моего нечего в молодых держать. Он и в грамоте Ярославичу под стать  — латинские книжки читает, и полки сколько лет водит, сколько битв выиграл. И каких битв! Татар побил  — шутка ли! У него опыт какой  — кто из наших воевод с ним сравнится?! Он знает, как войско устроить, он сам все умеет, мечом ли, копьм, луком, самострелом... Знаю-знаю, скажешь  — это не главное, главное  — головой... Так ведь я про голову сразу сказал! Он к любому человеку в момент ключ может подыскать, увидеть, на что тот способен. А самое-то, по-моему, главное: если чего-то хочет, то знает всегда, как этого добиться. Дорогу знает! Или придумывает... Но это уж не важно.

«Вот как ты запел! И откуда красноречие появилось?! Такого, сынок, я от тебя еще не слыхивал. Неужели я одному Волынцу этим обязан? Нет, пожалуй, и себе тоже... Взрослеет парень на глазах! И очень не глуп, коль так выражаться может! Но и под влиянием уже крепко. Это надо нейтрализовать. Всеми доступными средствами!»

—  Ключ быстро подбирает, это верно. И к тебе, вижу, подобрал. Только опасайся, Великий князь, как бы он этот ключ в одну сторону не стал крутить. На себя! Потому и предупреждаю, чтобы ты не его одного слушал.

—  Да ты посмотри, отче, у него корысти ни на вот!  — Дмитрий ковырнул ноготь на мизинце.  — С ним как ни заговоришь, он только и знает: войско то, войско се, это надо для войска, то надо!.. Он Москву поднять хочет, сильной сделать ее хочет!

—  Хочет. Вижу  — хочет. Но для того, чтоб он это смог, его надо облечь очень большой властью. А власть, Митя, никого еще лучше не делала. Власть только корежит человека, иногда до неузнаваемости. И может статься, почувствует он власть (над войском, над тобой, над Москвой) и попрет в такое, чего не угадаешь никогда.

—  Не знаю, не знаю... Человек приехал, честно предложил свои услуги. Без всяких претензий и амбиций. А его тихонько в стороночку, в стороночку... Оттерли в Нижний, ладно. А ну как ему там понравится?! Оглядится, укрепится, устроит войско доброе, да нам же и по носу  — хлесть! И что будем делать? А?!  — Дмитрий неприятно хихикнул.

—  А вот это и будет означать, что правильно тогда мы сделали, убрав его из Москвы,  — Алексий спокойно и холодно глянул в глаза князю. Но тот не смутился:

—  Пусть и так. Но Москве-то от этого вовсе не легче.

—  Возможно. Но я не собираюсь сейчас обсуждать твои фантазии.

—  А что же?

—  Я позвал тебя насчет письма новгородцам. Не забыл? Надеюсь, теперь ты уразумел, насколько сильно с ним погорячился?

—  Погорячился, отче. Но что же теперь делать?

—  Слава Богу  — понял. А делать что ж... Надо ждать, как они отнесутся.

—  А есть надежда, что они?..

—  Есть. И большая. Но только потому, что Москва словами не бросалась. И исполняла все, что обещала. Пока. До тебя.

Ушкуйники ушли на Верх месяц спустя, держась восточного берега и даже не попытавшись что-либо предпринять около Нижнего. Днем, не скрываясь, а явно стараясь показать, что, мол, вот  — все, мы ушли.

Дело в том, что их если и не напугали, то крепко озадачили, заставили призадуматься Гришкины разведчики, следившие за ними неотрывно и гнавшие вести в Нижний, первому воеводе. Их свист преследовал ушкуйников в течение всего похода, так что они к нему даже привыкать стали. Но за один дневной переход до Нижнего в костер перед Абакуновичем ткнулась стрела с привязанной харатьей. На харатье было нацарапано: ВАМ П....Ц! Абакунович почесал в затылке и позвал товарищей, Осипа и Василия. В походе они меж собой не уговаривались, кто главный, гордость и воспитание не позволяли, но подразумевался таковым, конечно, Абакунович. За Обьские дела, да и вообще... А так каждый командовал своей ватагой и перед серьезным делом только советовались. Сейчас серьезные дела остались позади, и потому призыв Абакуновича показался странным.

Василий подошел к костру скоро, Осипа пришлось ждать: чудил пьяный на берегу, купал голых наложниц, захваченных в булгарском гареме. Его привели развеселого, не желавшего вникать в какие-то там сложности, да еще на обратной дороге. На обратной дороге следовало гулять и развлекаться, а не об опасностях думать. Откуда им взяться?

—  Почитай! Со стрелой прилетела,  — Абакунович сунул ему под нос харатью. Осип пьяно щурился, тряс головой, ему долго казалось, что харатья не одна. Но когда прочитал, сделал неожиданно очень трезвый вывод:

—  Ну правильно. Это те, кто нас в самом начале стрельбой встретили. Значит, и теперь не спят. Значит завтра ночуем на том берегу, вот и весь сказ.

Назавтра, расположившись на ночлег на левом берегу, чуть не доходя города, Абакунович получил в свой костер еще одну стрелу. Тоже с харатьей. И на харатье было написано то же самое. Ему стало не по себе. Он опять позвал товарищей.

—  Ну и как это тебе, Осип Варфоломеич?

Осип тяжело водил глазами с жестокого похмелья, вздыхал:

—  Обложили, видать, суки. И тут следят.

—  А тебе, Василий Федорыч?

—  Не знаю, что и подумать...

—  А я так маракую,  — Абакунович стукнул кулаком по колену,  — если бы действительно был «нам п... .ц», как они пишут, они бы нас дано уже прихлопнули. Но, видать, руки коротки. Сил у них маловато, боятся нас. Вот и пугают. Знать дают, что если сунемся в Нижний, встретят. Но это мы и так знаем. Не будь у нас такой добычи, можно б было их поучить. А так... Рисковать не будем. Пойдем мимо. Никто не сунется. А сунутся...

—  Верно, Сань, верно! Пойдем середкой от греха. Такой хабар! Не стоит рисковать.

—  Середкой... а может, лучше и под этим берегом...

—  С этого, вишь, тоже стрелы летят...

* * *

Ушкуйников проводили далеко за Городец. По берегу между Городцом и Нижним расположили три постоянных дозора. Договорились с Борисом Константинычем Городецким о взаимном оповещении. И только когда стало совершенно ясно, что ушкуйники ушли совсем и нечаянно вернуться не смогут, Бобер пришел к Дмитрию Констан-тинычу и уселся напротив, всем видом своим показывая серьезность предстоящего разговора. Князь вздохнул тяжело, помял и потер пальцами глаза, которые почему-то всегда очень уставали при разговоре с воеводой, приготовился слушать сложное и неприятное.

—  Ну что, Дмитрий Константиныч, подобьем бабки?

—  Давай.

—  От ушкуйников обереглись...

—  Обереглись.

—  Разведка заработала, хоть и с грехом пополам.

—  Почему с грехом? Заработала!

—  Допустим. Но чего мы с тобой добились?

—  А чего добились, уж и то хорошо.

—  Да ведь нет.

—  Ну, ты уж хочешь все сразу.

—  Не все. Я одного хотел, а не получилось.

—  Чего же?

—  На будущее лето себя обезопасить. А ведь не вышло. Где гарантия, что они на следующее лето не полезут?

—  А ты как же думал?

—  Надо было их непременно стукнуть. И обезглавить, главарей их побить или поймать, да ими потом с Новгородом поторговаться.

—  Нужны они Новгороду! Те сами, небось, радешеньки бы от них избавиться. А насчет стукнуть, сам же сомневался, как могло обернуться. Сам и отпугивал. Если бы сцепились, сколько крови бы это стоило.

—  Так-то оно так... Тем не менее, ничего такого мы не сделали, и они на лето... Теперь на зятя твоего одна надежда. Потому что на лето  — татары обязательно! Дай Бог, чтобы не этой осенью! Разве такое прощают?

—  Сам вижу.

—  И как быть думаешь?

—  Нам выбирать теперь не приходится,  — вздохнул Константиныч,  — надо готовиться к татарам. Наплевав на ушкуйников. А чтобы не помешали, будем давить в двух направлениях: через зятя, конечно, перво-наперво, а тут разведку против них сильную, брата Бориса на них повернем, ощетиним берега, так что если и пойдут, авось обойдемся как нынче. Вот так, я думаю. Иначе ничего не изобретешь.  — Пожалуй (и Константиныч облегченно вздохнул). Но разведку Гришкину на них ухлопать нельзя. Нам разведка против татар нужней всего.

—  Это значит лишь то, что надо наращивать и наращивать разведку. Как иначе?

—  Да, князь, да! Видишь, как согласно у нас с тобой получается. Но дело хлопотное, мне самому, видно, много ей заниматься придется.

—  Ну а кто тебе мешает?

—  Мешать  — не мешает, да ведь и дружиной, войском заниматься надобно. С кем татар встречать будешь?

—  Э-э! Тут я и сам постараюсь, и сыновей запрягу, они у меня, кажись, ребята не бестолковые.

—  Да, постарайтесь. Дружину вниз по Волге прогуляй, хотя бы с мордвой немного подерись. Заодно и о татарах что-то сможешь сведать. Арбалетчикам дай пострелять побольше. С ушкуйниками у них славно вышло, да мало их. И организоваться по-новому не могут, подручников не берут. Тут уж тебе надо кулаком по столу стукнуть.

—  Стукнуть... С дружиной более-менее ясно, а вот с подручниками... Арбалеты тяжелые, силы много требуют.

Еще до того, как ушкуйники возвратились, Господин Великий Новгород получил на свою буйную голову ушат холодной воды. Великий князь Московский и Владимирский прислал грамоту, разрывающую мирный договор и уряд за бесчинства ушкуйников, с угрозой не только не помогать в случае конфликта с западными соседями, но свои войска прислать, чтобы воздать Новгороду за волжские грабежи. Что это не просто угрозы, новгородцы ощутили, узнав, что один из набольших их бояр, Василий Данилович, задержан в Вологде вместе с сыном Иваном, а все товары, которые он вез с Двины, конфискованы.

Городская старшина заволновалась. Не всегда московская помощь была достаточной, не всегда своевременной, но Москва всегда была за спиной, подпирала, давала ощущение силы, общности с большущей семьей, и хотя не столько действовала, сколько грозила, тем не менее не давала зарываться и наглеть ни немцам, ни шведам, ни Литве. И вот тебе...

Обычно, когда ушкуйники возвращались с Низа, город недели две гудел безобразным гульбищем. К разбойникам с ласками и лестью подкатывались все, начиная с гулящих девок и нищих и кончая вполне солидными купцами, выклянчивая, растаскивая, сгребая за бесценок, выменивая на дрянь и безделушки богатейшую добычу, щедро разбрасываемую направо и налево пьяными и счастливыми добытчиками.

На сей раз город встретил своих героев угрюмо. Перед тем во всех соборах священники произнесли суровые проповеди, из коих следовало, что ушкуйники есть пособники сатаны и исчадия ада, а общение с ними сулит проклятие на земле и геенну огненную после смерти.

Нищие плевались и бросали назад подаваемые им деньги, которые потом, впрочем, когда смущенные подаватели удалялись, бросались, часто с дракой, подбирать. Девки испуганно рыскали глазами, убегали, прятались. Торговцы отворачивались, делали вид, что не знакомы.

Ушкуйники были ошарашены донельзя. С них в момент слетел пьяный кураж. Абакунович сунулся туда и сюда узнавать, что случилось. Узнав, зачесал в затылке. А тут и самому ему приспел приказ явиться назавтра в полдень к архимандриту «сотоварищи», то есть с Осипом и Василием.

Общество их встретило солидное: архиепископ Алексий, сам посадник Никита Матвеич, кончанские старосты. Из всей новгородской верхушки не хватало только княжеского наместника, и Абакунович догадался  — со своими решили разобраться по-свойски, сор из избы не выносить, а это было очень страшно. Ушкуйники совсем оробели. Самый простой из них, Василий, сунулся к руке архимандрита, за благословением. Тот гневно стукнул посохом:

—  Поведайте сперва о разбоях своих на Волге! После долгого молчания решился Абакунович:

—  Прости нас, отче, но ни одного христианина мы не обидели, ни одной христианской души не загубили.

—  Где ж вы бродили?

—  За Нижним. Трогали только басурман.

—  А вы знаете, как за это князь Московский на нас разгневался?! Походом грозит, войной!

—  Не понимаем, за что, отче...

—  Не понимаете! Что значит дразнить басурман  — не понимаете?!.

Ушкуйники смотрели в пол.

—  ...Что они в отместку пойдут жечь, убивать, грабить  — это вам, конечно, невдомек! И что сюда, до вас, мерзавцев окаянных, не доберутся, потому что далеко и хлопотно,  — это вы тоже не смекнули! Что разорят Нижний, Кострому, Переяславль,  — откуда хлебушек возьмете?! Но прежде всего — Нижний! Вы не соизволите ли вспомнить, кем теперь нижегородский князь московскому доводится, головы вы бараньи?! Жадность, одна жадность в несытых зеницах ваших, в мозгах куриных, а здравой мысли  — ни одной!

—  Напрасно ты так, отче. Мы ведь и за обиды христианские радели,  — чуть ни прошептал Абакунович.

—  Слышу я эту песню не первый год! А как ваше радение аукается?! Потому и говорю вам не в первый раз: не с вашими куриными мозгами о христианах радеть.

—  Нижний вправду не трогали?  — спросил посадник.

—  Нет, нет!  — откликнулись в один голос все трое, а Василий дернулся даже пожаловаться:  — Наоборот! Они у нас двадцать человек стрелами ни за что, ни про что посекли, когда мы мимо..  — и осекся, получив от Абаку-новича такой взгляд, который до-олго помнил.

—  Ага! Ни за что, ни про что. А может, все-таки было за что?

—  Нет, Никита Матвеич,  — Абакунович зыркнул еще раз на Василия, молчи, мол,  — мы шли на Низ к ихнему берегу близко, нас обстреляли. Мы от берега подальше и мимо. Вот и все.

—  Ой ли?..  — Никита прихлопнул рукой по столу.  — Ну вот что. Еще без нашего ведома пойдете на Низ, в город лучше не возвращайтесь. Скажи им, отче, последнее слово.

—  Коли хотят подохнуть без покаяния, пусть идут еще.

— Вот тут кончанские старосты,  — негромко, веско продолжил посадник,  — соберите своих орлов, обскажите все, пусть добычу им сдадут и сидят тихо. До выяснения дел с Москвой. В случае чего откупаться будем вашей добычей. Идите!

Ушкуйники выпятились из палаты.

—  Что же будем московскому князю отвечать?  — архимандрит хмуро глядел на старшин.

—  То и будем,  — так же хмуро заговорил посадник,  — Ушкуйники ходили на Низ без нашего ведома, а били только басурман, и ты за это с нас свое нелюбье сними и на Новгород не гневайся. Ну и... Обещать надо, что впредь не допустим. А как не допустим? Тьфу!

Дмитрий Московский свое «нелюбье» снял, но пригрозил, что ежели будущим летом подобное случится, он обязательно, уже без всяких разговоров, придет на Новгород.

Новгородцы заверили, что «не допустят» и прочее, и весть об этом, через Любу, Бобер скоро получил в Нижнем.

Это несколько вдохновляло, и он поделился с князем. Тот тоже приободрился:

—  Что ж, повоюем?

—  Повоюем. Коли войско устроим, да арбалетчиков наберем.

* * *

Незаметно и страшно быстро за делами проскочило лето. Раньше всех зажелтели бусинками березки, потом осинки. Начали краснеть клены. Татары не появлялись и, как уже явно чувствовалось, не появятся. По крайней мере до зимы.

Разведка, сначала тонкой цепочкой брошенная вдоль речки Пьяны до ее впадения в Суру, и дальше по Суре до впадения той в Волгу, с каждой неделей укреплявшаяся новыми и новыми, хоть и небольшими, сторожами, исправно гнала вести в Нижний: все спокойно. Из-за Волги сведения приходили крайне редко, но такие же: никого. За Волгой было непонятно, там, по сведениям знающих людей, и дорог-то путевых никогда не было, тем берегом татары и не приходили никогда.

Бобер все лето колебался, выспрашивал охотников, пытал купцов и наконец снял все посты за Волгой, перевел их на этот берег, укрепив линию по Суре от устья Пьяны до Волги. Этот рубеж по Суре и Пьяне очень нравился Дмитрию. Он громадной подковой огораживал нижегородские земли с юга, юго-востока и востока и был достаточно удален от города, чтобы успеть в случае нападения что-нибудь предпринять: Сура впадала в Волгу верстах в 120-ти от Нижнего, Пьяна в Суру примерно в 130 — 140 и вверх от устья шла почти прямехонько на запад до крутой излучины, которая находилась в 70-ти верстах прямо на юг от города, и только после этого отворачивала на юго-восток к истоку.

Всю разведку княжеской дружины и все, что собрал за лето Григорий, Бобер вытащил на этот рубеж, так что к середине осени заставы встали там настолько густо, что без особых хлопот взаимодействовали между собой, по крайней мере хорошо знали, что творится у соседа. Таким образом, он уже мог быть уверен, что через Пьяну татары незамеченными не пройдут  — разведка работала.

В организации войска нежданная помощь привалила от младших сыновей Дмитрия Константиныча, Ивана и Семена. Быстро, после наезда на разбойников, проникнувшись уважением к новому воеводе, княжичи бросились изо всех сил ему помогать  — они тоже хотели бить татар. Выразилось это прежде всего в том, что молодые князья организовали каждый свою, отдельную от отцовской, дружину, и каждый, друг перед другом, стал учить и гонять своих, как умели, разумеется, но весьма энергично.

Так как своих уделов у них еще не было (юридически, по крайней мере), они затормошили и заставили-таки отца определить им в самом городе «концы» на предмет подготовки в них ополчения. Это нешуточно ущемляло права тысяцкого, но Михаил Василич, поговорив с Бобром, махнул рукой  — пусть, лишь бы польза была.

Каждый «конец» стал готовить ополченцев под руководством своего княжича, снаряжать и вооружать «своих», чтоб не хуже чем «чужих», возникло соперничество, которое Бобер с тысяцким стали искусно разжигать, что и не замедлило сказаться. Со справы снаряжением оно сразу перекинулось на подготовку. Сборы и тренировки становились все чаще, интенсивней. Перещеголять друг друга старались не только князья, не только воеводы, большие и малые, но уже и рядовые бойцы. Спорили, хвастались, доказывали друг другу (часто чуть не до драки), чья справа лучше, кто ловчей на мечах, кто метче из лука, а кто на коне шустрей.

Словом, Нижний широко и основательно готовился к войне, повергая своих женщин в сильную тревогу, великий плач и куриное кудахтанье.

Удовлетворенный таким ходом дел и состоянием боевого духа нижегородцев, Бобер, дождавшись большого снега и крепких морозов и уверившись, что татары не полезут и зимой, на Рождество решил наведаться в Москву, повидаться с семьей и взглянуть, что там творится.

Одно не удовлетворяло и очень беспокоило его в Нижнем  — арбалеты. Дело не шло. Совсем! Никита сделал воротковый самострел, и неплохой даже, но затратил на него с непривычки столько сил и времени, что дальше делать такие отказался.

—  Все, князь, уволь. С такой работой я не то что барыш, сам с голоду помру, а мне еще семью кормить надо.

На рычажные арбалеты не находилось достаточно крепких подручников. И к зиме у Бобра набралось всего-навсего 49 пар  — не густо. «Корноуха придется дернуть,  — все чаще подумывал Дмитрий,  — без него тут совсем голым останусь. А налаживать уж, пожалуй, придется там, здесь пусть сами озаботятся. Умный добьется, а с дураком нечего и время терять. Но они, вроде, не дураки. Стараются, и с толком. Особенно Ванька. Напористый, щенок. И самоуверенный! Даже слишком. Но тут, может, так и надо?»

* * *

Москва снова и по-новому поразила его. Это был самый настоящий муравейник! Вокруг города, по периметру будущих стен был отрыт ров под фундамент. Громадные земляные канавы напоминали следы исполинского крота. По Москве-реке накатанной дорогой в две стороны (точь в точь как муравьи на тропе! особенно ясно это виделось сверху, с Боровицкого холма) непрерывными вереницами двигались подводы: вниз, к Мячкову  — пустые, назад к Москве  — с камнем.

Камень сбрасывали в кучи у котлованов под будущие башни, и было видно, как его мало, и сколько же еще (Боже мой!) его возить, чтобы хватило на мало-мальски подходящую стену. Возить  — не перевозить!

Бобер стоял с Великим князем на уцелевшем куске старой деревянной стены, обращенной к Москве-реке. Тот, гордясь, показывал ему  — где, что и как.

—  Вон там справа, на углу, Федька Свибл башню будет ставить. Он за каменоломнями следит, так лучший камень себе гребет, стервец, эта башня, видать, самой крепкой будет. Тут, прямо под нами  — Федька Чешок. Я даже подумать не мог, что он такой богатенький! Ничем не выделялся, скромненько так жил, и вдруг: «У своего дома я сам башню поставлю». И все тут! Прав ты был, Михалыч! Крепко потянулись мои бояре друг за другом. Федька Беклемиш (Чуешь?! По этой стене одни Федьки! Чудно!) слева в углу живет, я сперва тоже думал  — середнячок, а он: я свой угол сам устрою. Ну и устраивайте, жалко что ль?! Я думаю, угловые-то круглыми должны быть. И Иоганн говорит...

—  Угловые обязательно круглые! А у вас разве не решено еще?!

—  Да решено. Это я так, от тебя еще раз услыхать, а то есть тут умники...

—  Кто еще?!

—  Ты не знаешь. Да и не важно! В общем, вот такие дела. Боровицкую башню сестренка, Любаня твоя, под свою руку забрала, а дальше... смеяться будешь.

—  Ну-ну?

—  Главные ворота, Ризоположенские, где мост через Неглинку, сам дядя Вася взял!

—  Василий Василич?!

—  Да!

—  А почему именно эти-то?

—  Ну его дом же напротив.

—  Аи и ну! И его допекло?!

—  Еще как! Попыхтел, поворчал, а потом: вот я вам покажу, сопляки, как башни ставить! Не знаю, как я при нем не заржал, удержался.

—  Да уж... ты, тезка, того... Я перед отъездом еще хотел тебе сказать. Много наружу пускать поостерегись. Ты ведь главный...

—  Как  — наружу?

—  Ну... смеешься, злишься, печалишься — все в открытую. Так нельзя. Тебе нельзя. Хотя и молодой ты еще князь, на молодость многое можно скинуть, но не все.

—  Тьфу! Все учат, учат! И митрополит, и племянник его, и Митяй, и дядя Вася всех больше  — надоело! Я думал, хоть ты-то... А ты туда же!

—  А я-то что?! Только и сказал, что у тебя на лице все написано. Всего навсего. Так ведь мы с тобой одни. И не только родственники, но вроде бы немного и друзья. А другу подсказать... Кто же тогда и подскажет? — и Бобер сделал обиженное лицо.

—  Нет-нет! Что ты, тезка! Ты не стесняйся, это я так. Знаешь, как он мне надоел со своими указками!

—  Кто?

—  Дядя Вася, кто ж еще. То не этак, это не так. Ну все не так! Что бы ни сделал, что бы ни сказал  — все не так!

—  Терпи, князь.

—  Сколько терпеть? Сколько можно?! Ну молод, ладно, но не грудной же младенец! Чтобы на каждом шагу мне сопли подбирать!

Бобер усмехнулся в усы. «Что ж, хорошо говоришь. Горяч. Все, как монах расписал. А ты, Василь Василич, уж не обессудь  — сам себе яму выкопал».

—  Можно и одернуть, если уверен, что прав. Да, может, и пора?..

—  Ты считаешь?!  — Дмитрий аж взвился.  — А я думал, ты... Да, тезка! По-моему тоже пора. А то что же, так и до седых му..й мальчиком при дяде просидишь.

—  Верно, тезка. Если сразу из-под чужой лапы не вырвешься, то не вырвешься никогда.

—  А я о чем! Только вот как? С чего начать?

—  Найди момент, чтобы наверняка.

—  Как?! Разве тут разочтешь, где наверняка, а где нет. Ты вот что. Ты бы мигнул в нужный момент как-нибудь, что ли... А?

—  Идет!  — смеется Бобер,  — Только я ведь уеду через неделю, вряд ли успеем. Так что, коль случай не подвернется, подожди моего возвращения.

—  Хорошо, подожду. Но тебе там дальше осени не сидеть. Хватит!

—  Почему до осени?

—  К осени думаю стены закончить. Тогда вплотную войском займусь.

—  Если дадут.

—  А вот если не дадут!..  — князь делает бешеные глаза,  — Тогда и одерну!

—  Ну-ну! Я не только дядю Васю имел в виду. Даже не митрополита. Обстоятельства. У меня-то твоих обстоятельств нет.

—  Вот и прекрасно! Тогда, может, и пораньше?

—  Знаешь, тезка, мне теперь уже самому интересно, как повернется. Да и их на полдороге бросать... Хочу дождаться.

—  Татар?!

—  Да. Ушкуйники их раздразнили, ясно  — они этого не оставят. Ведь всех булгарских купцов очистили, сволочи! Да если б только булгарских! Татары наверняка пойдут. Но вряд ли рано. Они всегда дожидаются, когда вы урожай соберете. Верно? Так что вот она, осень, и с этой стороны тоже выворачивается. А вы-то кремль к осени закончите?

—  Должны!

—  Я смотрю, сколько же камня еще надо! Всю зиму возить. И то  — хватит ли?

—  Всю зиму и будем, на то расчет. А камня в Мячкове  — горы, все лето кололи. И Иоганн говорит  — хватит. Так что весной, только растает  — начнем класть.

—  Каменщиков-то хватит?

—  Плесковичи говорят  — хватит, а уж помощников  — пруд пруди. Я ведь тебе не досказал. Северную угловую башню Федьки Кошки отец, Андрей Собакин, на себя взял, двор их там. Рядом с ним, у ворот, что на церковь Николы выходят, купцы самые богатые себе выпросили, все почти сурожане: Васька Капица, Кузька Ковырь, Саларевы братья, Елферьевы... В общем — купцы! От Беклемиша наверх, к торжищу, дядя Тимоха башню отвоевал, а Фролове-кие ворота (опять смеяться будешь!) сам митрополит.

—  Как митрополит?!

—  А так. Собрал свой Чудов монастырь, всю братию, сказал им проповедь (я был! слушал!), что, мол, постараться придется для защиты честных христиан. Не только златом-серебром, каменьями ценными, но и собственными руками, как отец Сергий делает.

—  Кто это, отец Сергий?

—  Есть тут у нас один, в лесу живет. По правде живет. Все сам делает, ни у кого ничего не просит, никому не завидует... В общем  — сильно правильный мужик! Тянутся к нему люди, уважают. Ну так вот, и вся братия монастырская как летом вкалывала! Землю копали. Лучше всех работали!

—  Да-а...  — ничего не смог больше сказать Бобер.

А перед этим разговором...

Дмитрий примчался в Москву без предупреждения, инкогнито: пятнадцать отроков, пять саней.

Даже на крыльце его не встретил никто. Только когда вошел в сени, в двери туда и сюда кинулись девушки:

—  Князь! Князь приехал!

И в повалуше, не успев еще прикрыть за собою дверь, увидел: откуда-то сверху, с лестницы, раскинув как крылья руки, птицей метнулась к нему Юли. На глазах благоговейно и изумленно замершей челяди пала на грудь, прижалась крепко-крепко, уколола грудями, но поцеловала чинно, три раза в щеки, отстранилась и  — девушкам:

—  За княгиней гонца — мигом! За отцом Ипатом к князь-Владимиру немедленно! За Алексей Афанасьичем и Гаврил Алексеичем к боярину Василию или в великокняжеские хоромы  — найти и сказать. За Иоганном на западную стену. Ефим Василича предупредить: пусть готовит баню и стол! Пойдем, князь, вздохнешь, пока княгиня приедет да все соберутся.

Дмитрий ничего не соображал, но почуял: сейчас! сейчас! и слепо отдался на волю Юли. Девушки бросились врассыпную выполнять приказания, а она, как клешней вцепившись в руку, потащила его по лестнице вверх, вверх, потом налево куда-то, в закоулок, в дверь, втащила как пойманную мышь в светелку, дверь  — хлоп! и на мощную задвижку  — щелк! и остановилась перед ним, опустила глаза, плечи, руки  — ну!!!

Дмитрий прохрипел шепотом:

—  Не зайдет кто?

Она откликнулась скороговоркой, тоже с хрипотцой:

—  Люба с Великой княгиней кататься уехала, на тройке, раньше часа не будет. Монах у Володьки, раньше всех придет. Но он же не сунется... Алешку с Гаврюхой еще найти надо. Только если Ефим припрется уточнять, но с ним я просто...  — и заглянула в глаза, и утонула в них, и кинулась на шею, обвила руками, повисла:  — А-ах, Митя мой! Как ты долго!..

Он отнес ее и уронил на лавку, они бросились друг к другу, как голодные к куску хлеба, суета, сумбур, он раздевал ее, она его, мешали друг другу, спешили, задыхались.. . Наконец он воткнулся в нее, и ему показалось (как тогда, в самый первый раз), что распорол ее надвое, а она (тоже как тогда) ухнула по-медвежьи, вцепилась в поясницу и неимоверно сильно прижала к себе, и заскулила по-собачьи, и он сразу же изверг в нее всю свою страсть, все ночные бредни, все, накопившееся в нем за время разлуки. Но ни на миг не подумал приостановиться, прислушаться к себе, а продолжал бешено втыкаться в нее, совершенно уверенный в себе, и сила его не вяла!

А уж она!.. Она, кажется, вся состояла из одного неизъяснимого наслаждения! Через каждые пять-шесть движний по телу ее пробегала мелкая, но ясно ощутимая им дрожь, она с пристоном выдыхала: ммыхх!  — вытягивалась в тугую струну и на мгновение замирала, вынуждая замереть и его, а когда дрожь проходила и он вновь изо всех сил впивался в нее, она со всхлипом вновь цепко, и руками и ногами, обхватывала его, пять-шесть раз дергалась и с дрожью вновь вытягивалась в струнку. Это повторилось уже, кажется, больше десятка раз, без всяких изменений с ее стороны, только «там» стало сыро и очень просторно, и Дмитрию, чтобы сохранить полноту ощущений, приходилось все увеличивать размах движений, так что в конце концов, не рассчитав и забывшись (уж какой тут расчет!), он выскочил из нее, а когда опустил руку воздвигнуть все на прежнее место, вдруг почувствовал, как из нее буквально фонтаном изверглось что-то, и она вновь, задрожав и замычав, вытянулась и замерла.

«Так вот как это у них! Похлеще чем у мужиков! А я-то думал...» — он приостановился и услышал, как бешено колотится сердце, и почувствовал, какой он горячий и мокрый  — как из бани.

И тут в дверь постучали.

Холодный ужас пополз у него по спине. «А вдруг Любаня вернулась!» Сердце тукнуло и упало, а с ним сразу и вся мужская сила.

Юли в этот момент, обвив его руками и ногами, бешено впивалась в его губы поцелуем. Услышав стук, она, нисколько не изменив позы, не вздрогнув даже, отвернула лицо в сторону, глубоко вдохнула, выдохнула и совершенно спокойным, ледяным с оттенком недовольства голосом громко спросила:

—  Ну кто? Чего надо?

—  Я это, боярыня, Ефим. Баня топится, а вот стол... На сколько человек?

Юли дернула головой, спрашивая взглядом: на сколько? Дмитрий кое-как высвободил руку, махнул: на всех, мол.

—  Ну на всех наших, кто здесь, на восьмерых. Сам, что ли, сообразить не мог?!  — взвинчивая недовольство, проговорила Юли.  — Иди, я сейчас.

—  Я уже думал, может, он захочет с княгиней только... Ладно, иду.

Юли прислушивалась несколько мгновений к удаляющимся шагам, все еще не расцепляя ни рук, ни ног, длинно прижалась к нему, но ощутив, как он увял, раскинулась, потянулась:

—  Вставай, храбрец, одевайся быстро. Вон вода холодная в ведре, плесни в лицо, да посиди немножко, охолони, а я побежала.

Неуловимо, как только она умела, выскользнула вбок, прыгнула к ведру, брызнула водой себе в лицо раз, другой, юркнула за занавеску, пошуршала там недолго и появилась одетой, затянутой, строгой, недоступной, готовой встречать приехавшего князя  — для нее ничего не произошло, а он все лежал, растерзанный, расхлюстанный, потный и, наверное, красный, без сил.

Ему стало стыдно и почему-то досадно, но он не успел разозлиться, даже понять,  — она подошла, присела, взяла обеими руками его голову, приподняла, грустно-грустно заглянула в глаза, поцеловала эти глаза, потом губы. Осторожно, нежно. Отпустила, вздохнула:

—  Спасибо, милый, родной мой. Теперь мне надолго хватит. Вспоминать...  — и поднялась. Он успел схватить ее за руку, потянул к себе, она опять села.

—  Юли! Как же ты?.. Неужели без меня так и мучаешься?! Одними воспоминаниями...

—  Ну что ты... Разве с моим темпераментом я бы смогла? С ума бы сошла, наверное. Врать не буду. Хватаю иногда, когда совсем уж невтерпеж, кого покрепче, кто для «этого дела» поглянется. Только все они по сравнению с тобой такое... прости Господи. Так что сразу надо-олго охота пропадает. А воспоминания... Они всегда со мной. Иногда как возьмусь себя воспоминаниями разжигать... так мне лучше, чем с мужиком, становится.

—  Во как!!

—  Да уж так,  — Юли совсем успокоилась,  — а мужики мне теперь не столько для себя, сколько для тебя нужны.

—  Для меня?!

—  А для кого ж?! Сам сказал: все знать желаешь. А они за «это самое» все готовы отдать. А уж болтают! Хуже баб на базаре. Одевайся скорей, да умойся  — лица на тебе нет. Пошла я, а ты немного погодя спустись.

Он дернулся еще что-то спросить, но Юли припала на колено, торопливо поцеловала, не дала говорить:

—  Все расскажу, не беспокойся. В свое время. При княгине, чтобы... ну, чтобы о нас не задумалась. А сейчас поспеши ради Бога.

Дмитрий вышел от Юли, подтянувшись, одернувшись и оглядевшись со всех сторон и основательно поплескав в лицо ледяной водой. Начал спускаться по лестнице и увидел, что внизу уже стоит, расставив руки и загородив собой весь широченный проход, монах, улыбающийся во всю рожу и... опять трезвый!

—  Ну, отче, ты, никак, и в самом деле завязал по-серьезному! Я прямо тебя не узнаю!  — они обнялись и долго хлопали друг друга по плечам и спинам.

—  Завязал, сыне, завязал, иначе нельзя, но вот нынче развяжу маненько, на вечерок... в твою честь. Больно интересно узнать, как ты там с ушкуйниками-то...

—  Э-э, отец Ипат, там интересного мало. Я ведь не рассказывать, а слушать приехал.

—  Ну-у, этого у нас для тебя хватит, только уши развешивай. Говори, с чего начинать.

—  Погоди, отче. Я ведь только вошел. Еще и на сыновей глянуть не успел. Юли!

—  Я, князь, чего тебе.  — Юли подлетела, чудно полыхнула глазами, монах аж крякнул.

—  Где Борька с Мишкой?

—  У митрополита. Их там грамоте с утра до ночи обучают. Так строго, так много, прямо как невольников держат. Так их жалко...

—  О-о, это неплохо! Чему ж их там?..

—  Да разному. Там чуть ли ни сам Алексий за ними наблюдает. Понравились они ему. Собирается помощников из них себе делать. Я хорошо не знаю, княгиня расскажет.

Юли растворилась в великой всеобщей суете, а монах, выразительно глянув ей вслед, крякнул еще раз и склонился к Дмитрию, понизил голос:

—  Ну хороша, конечно, баба, блеск, все мужики тут по ней с ума посходили. Но ведь не вот, чтобы лучше и не найти. Да и не молода уж... Сколько ей? Тридцать семь? восемь? Но как тебя увидит!.. Разом как-то, вмиг, в десяток, в сотню раз краше становится. Вспыхивает красой! В эти моменты даже я готов за ней, стервой, козлом скакать, прости, Господи, душу грешную! Ты бы сказал ей, чтоб остереглась как-то. Ведь увидит Любаня  — сразу все поймет.

—  Да она, похоже, давно уж все поняла, отче.

—  И как же?!  — раскрыл рот монах.

—  Как видишь,  — Дмитрий пожал плечами.  — Твоя-то Ботагоз как? Все кается?

—  Оо-охх, сыне, моя Ботагоз теперь не Ботагоз, а Варвара. Опять затяжелела. Первый-то у нее выкидыш получился. Знаешь?

—  Писала мне Люба.

—  Теперь из церкви не выходит, меня до себя близко не подпускает. Помереть боится. Кто-то ей рассказал (узнаю  — пришибу!) историю твоей матери. Вот она и... Не столько помереть, а вот дитя своего не увидеть... Живого...

—  Ну-ну! А ты-то уж?.. Не можешь ее уболтать, успокоить? С твоим-то красноречием. Ты мне скажи, как дальше-то будешь. Женишься или опять так?

—  Э-э! Ведь ты мое положение знаешь. Наладишься жениться, всплывет, что я монах. Возьмутся расстригать, с женитьбой большой вопрос, ведь я уж был женат, сраму не оберешься. Да и на тебя пятно, скажут  — кем он себя окружил. .. Пущай уж, наверное, так пока... А? Как думаешь?

—  Мне-то что! Мне ты такой сподручней, на подъем легче.

—  Ну насчет «подъема» ты не сомневайся. За тобой я в каком хошь виде поднимусь.

Подошел Ефим:

—  Здрав будь, князь! Как доехал?

—  Здорово! Доехал хорошо. Как вы здесь, как хозяйство?

—  Хозяйство  — грех жаловаться. Все на месте, все в порядке, и запасено, и прибрано.

—  А если сейчас в поход?  — не удержавшись, Дмитрий подмигнул монаху. Но Ефим и бровью не повел:

—  Скажи, какой обоз, я к утру снаряжу.

—  Так-таки и к утру?!  — смеется Дмитрий.

—  Снарядит,  — урчит монах,  — это такой... черта запряжет.

В улыбке Ефима смешиваются радость и самодовольство:

— Баня готова, князь. Сегодня, как нарочно, топили для других дел, а тут ты. С кем пойдешь?

—  С отроками, с кем же еще. Они у меня иззябли, устали.

—  Отроки уже моются давно, у них своя баня.

—  Во как!

—  Вот так!  — смеется монах, тут тебе не у Константиныча в Нижнем. Княгиню ждать не надо, не до бани ей теперь в таком положении...Я могу составить тебе компанию, так уж и быть.

—  Ну, если на полке меня не уморишь...

—  Ладно-ладно, а то как перед Любой отчитаюсь? Да и быстрей надо, она ведь уж скоро подъехать должна.

И Дмитрий об одном только подумал и пожалел: «Если б знать! Верных полчаса еще мог с Юли кувыркаться!»

7

Пар бодает в потолок. Ну-ка, с ходу на полок!
А. Твардовский

В бане с отцом Ипатом разговаривать о чем-либо было совершенно бесполезно. Он ревел быком, визжал свиньей, катался с пола на полок и обратно, и единственное слово, которое из него время от времени исторгалось то с ревом, то с визгом, было: наддай! Плескал ли Дмитрий на каменку, хлестал ли его веником, поливал ли из ковша чуть ли не кипятком, он орал одно:

—  Наддай, сыне! Наддай!

Измочалив об него два веника, замучившись, обессилев от жары, Дмитрий махнул рукой. Окатился холодной водой, выскочил в предбанник, схватил огромный рушник, стал вытираться. И сразу как из-под земли возник Ефим со жбаном кваса:

—  А ну, княже, прими! Княгиня прикатила, ждет  — не дождется, а вы тут...

—  Да с этим боровом как свяжешься... Ух, спасибо те, Ефим! Каков квасок! У-у-у, крепче меда.

Между тем монах, лишенный поддержки, затих и скоро вывалился в предбанник, кряхтя и вздыхая:

—  Эх, слабаки! Никак себе компанию подходящую не подберу. Даже здесь! Думал: раз пьют как лошади, значит уж в бане-то могут. Нет, не могут! Слабаки!  — хватанул квасу прямо из кувшина так жадно, что пролилось на брюхо, и начал одеваться.

Люба не утерпела, перехватила на крыльце. Кинулась на шею, прижалась холодной, еще пахнущей морозом, не успевшей согреться щекой, прижалась всем телом, замерла. Он притиснул ее к себе сильно и ощутил большой  — как бы отдельно живущий, даже, кажется, шевелящийся!  — живот, поцеловал пониже уха, шепнул:

—  Ах ты, лапа моя! Как я соскучился!

—  А уж я!.. Я ведь не думала, не чаяла, не ждала. Ты прямо как... Как к Рождеству подарок!  — и еще крепче прижалась.

—  Ну, к Рождеству-то я тебе подарок привез другой. Пойдем, а то простудишься еще. Рассказывай.

—  Пойдем. Ох, Митя, мы тут... Не знаешь уж, с чего начинать. Не на один вечер разговору.

—  Вот и хорошо.

В повалуше поднялись навстречу Алешка, Гаврюха, Иоганн. Дмитрий обнялся с каждым:

—  Ну как вы тут без меня? Не разленились? Иоганн, ты невесту-то подыскал? Пора.

—  Меня невеста на паперти, среди убогих, дожидается,  — спокойно улыбается Иоганн.

—  Дурачок, мужчине красота вовсе не обязательна. Уж ты-то должен это понимать. Ничего, сам не хочешь, мы тебе сыщем. А вы чего?

—  Чего?  — не понимают Алешка с Гаврюхой.

—  Где Айгуль, Люцина?

Бравые разведчики смущенно опускают глаза.

—  Айгуль теперь не Айгуль, а Галя. Привет тебе шлет, а сама не может, тяжела.

—  И Люцина тоже,  — вздыхает Гаврюха.

—  Ага! Так вот вы где разведку ведете!  — смеется Дмитрий.  — Что ж, и это неплохо. Ну, за стол?

—  Все готово!  — выворачивается опять как из-под земли Ефим.

* * *

Когда уселись, Дмитрию бросилась в глаза перемена: Юли с нижнего конца стола пересела под самую княгиню, оттеснив даже Иоганна, а ее место занял Ефим. Он командовал слугами молча, только жестами, и те, видно, прекрасно его понимали, двигались бесшумно, ловко, почти незаметно.

«Забирает под себя хозяйство-то. Напорист жид, во все щели влез, не лопухнуться бы с ним. Надо Юли порасспросить, да сказать, чтоб посматривала...»

В святки на еду ограничений нет, и стол поражал не обилием (обилен он был, забит до отказа, всегда), а разнообразием. Сейчас на нем стояли только закуски, и столько их было, что Дмитрий, присматриваясь внимательно и долго, так и не уловил, есть ли на столе хотя бы два одинаковых блюда. К неисчезающим ни в какой пост рыжикам, груздям, опятам и прочему в разных видах, к икре черной и красной, вязиге, красной и белой рыбице, прикрошкам и присолам прибавилось несметное количество закусок мясных: копченая гусятина и свиные окорока, ветчина и студень, всяческие маринады, почки, печенки, мозги и прочее, и прочее, и прочее.

Сотворив молитву, Дмитрий поднял чару с медом:

—  Ну, бобры мои дорогие, здравствуйте!

—  Здрав будь, князь!  — откликнулись все весело. Выпили. Монах, совершенно как в первую их встречу в Москве, сгреб себе на тарелку гору черной икры, добавив, правда, гору красной, сыпанул сверху горсть луку и, откусывая чудовищные куски от пышного белого калача, начал громадной ложкой переправлять все это себе в пасть. Раздалось чавканье, как из свиного закута.

—  Так. Отец Ипат приступил. Пора и нам, а то...  — князь схватился за ложку.

—  Да, успевайте, успевайте,  — подзудела Юли. Начали закусывать, посмеиваясь, поглядывая на монаха. Тот замахал на Юли рукой:

—  Умм-мых, ым-ым-ым!  — отстань, мол.

Ели степенно, не спеша. Молча. Дмитрий не торопился расспрашивать. Налили еще по одной. Выпили за хозяйку. Слуги понесли похлебки: уху щучью шафранную с пирогами присыпными, уху окуневую с пирогами молочными, суп светлый с потрошками телячьими и с кулебякой, юшку из мозговых костей темную с караваем ржаным черным, уху плотичью с пирогами косыми, уху карасевую с пышками и, наконец, уху стерляжью с пирогами телесовыми. Последнюю не обошел вниманием и монах, а Дмитрий вспомнил отца, а за ним сразу и деда. Выпили за них, потом за Бобровку.

Первыми начали отдуваться и отложили ложки Гаврюха с Алешкой. Ели они быстро, по привычке, не теряя времени зря, потому и отвалились быстро, хотя ужин не перевалил еще и за середину. К ним первым князь и обратился:

—  Ну как московская разведка, орлы? Что увидели, что высидели, чему научились?

—  Видели много чего,  — отозвался Гаврюха,  — а научиться... Не знаю, как Алексей, а я так ничего стоящего не увидел. Разведка, по-моему, у них  — никакая.

—  Ну-ну, так уж прямо...

—  Суди сам. Посылают постоянно сторожи, большие, по полсотне человек, на самые опасные дороги между Коломной и Серпуховом, так что прорех полно. Сторожи эти летом за Оку вообще не уходят. Зимой заезжают на тот берег, и то, кажется, недалеко, поприщ пятьдесят  — и назад. Основная разведка на местных  — коломенских, серпуховских, каширских. В Кашире наш Константин суетился летом. Не знаю, чего он там насуетился, больно народу там мало, да и тот весь промыслом занят.

—  Промысел  — не война, можно и оторвать.

—  Да промысел-то непростой...

—  А что такое?

—  Железо добывают.

—  О-о! Тогда понятно.

—  Вот видишь... Ну а Коломенские и Серпуховские отряжают отряды по Оке, у этих уже надежней. Опорой там служит Лопасня, на полпути между Каширой и Серпуховом городок, на той стороне Оки. Вообще-то он рязанский бывший, за него до сих пор с Олегом спор идет. Его Калита еще то ли выкупил, то ли оттягал как-то у Рязани. Но стоит изумительно ловко, без него хорошей разведки по Оке не выстроишь. Конечно, если ограничиваться Окой, то все в порядке, но нам ведь далеко за Оку руки тянуть придется, а для этого база нужна, гнездо. А лучшего гнезда, чем Лопасня, не сыскать. Понимаешь?

—  Понимаешь...

—  Тут такое дело... Княгиня вон говорит, большие неприятности с Рязанью из-за этой Лопасни. Василий Василич склоняется договориться с Олегом, чтобы споров не было, разделиться Окой. Что его на нашей стороне  — нам, что наше на той  — Рязани (нам даже выгодней), всем спорам конец, и с Рязанью вечный мир и братская дружба... Дмитрий вскинул глаза на жену, та кивнула.

—  ... только нам, князь, без Лопасни (хочешь  — верь, хочешь  — проверь)  — никуда. Это все равно, что самим себе руки поотрубать. Впрочем, что я тебе доказываю, сам, что ли, не понимаешь...

—  Понимаешь...  — задумчиво повторил Дмитрий.

—  Ты бы поговорил с Великим князем, обсказал ему наши заботы.

—  Поговорим, обскажем. Только сначала разберемся давайте, а то ведь... Мы ведь у него не одни. Ему не только наши заботы учитывать приходится. Ну а ты, Алексей, что скажешь?

—  Добавить нечего.

—  Как же так?!

—  Да так. Сам теперь в московских окрестностях не заблужусь, а у разведчиков местных, я тебе еще той зимой сказал, учиться нечему.

—  Послушайте, а какого ж вы ... здесь сидите, коли ничего толкового для себя не находите?

—  А куда деваться?

—  На порубежье, милые, на Оку!

—  А кто нас там ждет? Нам-то что, сели да поехали. А там? Определиться надо.

—  Да ну хотя бы к Константину.

—  Константин сам там неизвестно кто. Рехеков подмастерье...

—  Ладно, определю. Собирайтесь. Через два дня со мной в Серпухов.

—  Надолго?

—  Надолго. Может, и насовсем. Чего вам тут без дела киснуть, все навыки растеряете. Считайте, вся разведка по Окскому рубежу ляжет на вас, от москвичей подмоги, я так полагаю, не дождемся.

—  Весь рубеж нереально.

—  Реально, нереально... Сколько осилим. Для начала от Серпухова и от Каширы будем заставы к Лопасне надвигать, а то, что там уже есть, под себя подгребать и по-своему перекраивать. Кашира всем хороша: и расположена удобно, и своя,  — от нее бы и плясать. Да очень голо там, совсем пусто. И человека подходящего нет, чтоб и свой, и с головой. А, Ефим?

—  Это, княже, тебе надо только захотеть. Будет и свой, и с головой, коли то к спеху и важней чем тут. Тут двор еще не до конца устроен.

—  Устраивай, устраивай. Но Каширу в виду имей. Нам спешить и разрываться  — пока никакого резону. От Серпухова плясать будем. Там чехи, арбалеты, железо. Все это беречь надо пуще глаза. Вот и выплывает для нас Серпухов как главный опорный пункт. Наш, бобровский. Вот только владельца его нельзя из виду упускать, он тоже нашим стать должен, иначе...

—  Ымк!  — монах проглотил очередной кусок вслух, а когда все обернулись к нему, сделал успокаивающий жест  — все, мол, в порядке  — и, прочистив глотку изрядной порцией браги, прорычал:

—  Об том не беспокойся, княже,  — удовлетворенно погладил брюхо,  — в этом направлении один из непутевых слуг твоих ведет упорную, целенаправленную и (значительно поднял палец) небезуспешную работу.

—  Хха! Сам себя не похвалишь...  — хмыкнула Юли.

—  Конечно!  — монах вознамерился продолжить трапезу,  — А что? От вас дождешься...

—  А ты попроси. Я тя знаешь как похвалю! У-у-у!..

—  У-у-у, бесова душа! Знаю. Потому и не прошу. И не попрошу. От греха...

—  А может, рискнешь?

—  Не!  — под общий смех монах решительно мотнул головой.

Слуги понесли жаренья: карасей в сметане, звенья осетровые, белужьи, обжаренные в постном масле куски оленины, свиной бок, бараньи ребра, а к ним горы пышек, ола-дьев, сырников.

Разведчики пыхтели и отдувались, еле ковырялись в подаваемых блюдах  — есть больше не могли. Женщины давно уже откинулись на спинки скамей. Дмитрий чувствовал и себя уже набитым до отказа, ему казалось, что наелся он на неделю вперед.

Продолжали есть трое: Монах  — как будто только начал, Ефим  — гораздо медленнее и часто прикладываясь к жбану, и (самое удивительное!) Иоганн, спокойно, неторопливо, основательно и без признаков усталости. «В тебя-то куда помещается?»  — поразился Дмитрий.

—  Иоганн, порасскажи-ка нам насчет кремля.

— Что именно, князь?  — Иоганн отложил ложку и спокойно тщательно вытер губы.

—  Больше всего меня интересуют сроки.

—  Если на возведении стен будут работать так же, как на копке рва и заготовке камня, то к концу лета должны закончить.

—  К осени?! Не шустро ли?

—  Вот именно шустро. Работают удивительно быстро, навалом, на одном дыхании. Дыхания хватило бы... Я видел, как возводят стены в Мальборке. Немцы работают не так. С основательной подготовкой, не спеша, размеренно, но расчетливо, экономно и очень быстро. Однако там я таких темпов не видел. Тут ломят как сослепу! Работа, правда, пока дурная  — земля, камень... Только и надо, что силу приложить, тут она, видать, немеряная. А стены ставить  — не камень колоть. Да и мастера не московские, может замедлиться. Хотя скорость не столько от мастеров, сколько от подсобников зависит. Посмотрим.

—  Ну а в остальном как? Все по плану? Как сначала решили?

—  Да, все по плану. Девять башен, шесть воротных: на Москву-реку средняя, на Неглинку две  — Боровицкая и напротив моста Ризоположенская, на посадскую сторону тоже две  — Никольская и Фроловская, и одна на спуск. По углам три круглых, глухих. Стены рассчитываем высотой сажени в четыре, толщиной  — две. Башни как у немцев, на полстены выше. Только...

—  Что только?

—  Бояре на Москве шибко гордые. Башни порасхватали, теперь друг на друга косятся, чья лучше выйдет. Камень уже друг у дружки тягать начали, чтобы, значит, «моя больше». Боюсь, как бы со стен не потащили, тогда вовсе беда. Стены-то  — ничьи.

—  Ах ты!  — Дмитрий не на шутку расстроился.  — Даже тут с вывертом! На Москве, гляжу, ничего просто так не делается. Какое бы дело ни затеяли, каждый прежде всего начинает выискивать, как бы побольше украсть. А я-то, дурень, придумал на свою голову! Люба, ты брату не забывай об этом напоминать. А то растащат весь камень к чертям, поставят башни до неба, а между ними деревянный забор.

—  С этими станется,  — фыркнула Юли.  — Мое! А дальше хоть трава не расти.

Заговорили погромче. Вспомнили Бобровку. Тут сразу посмурнели женщины. Люба глянула грустно:

—  Мить, от Любарта весть пришла. Плохо ему этим летом пришлось.

—  Неужели татары?!

—  Нет, Казимир. Отнял опять и Белз, и Холм. Пишет: еле Владимир удержал.

—  Ах ты, дьявол! Как быстро ожил, стервец! Жаль. Хоть скачи помогать. А, отец Ипат?

Отец Ипат помурзился, прожевал:

—  Пусть теперь Олгерд покрутится. Любарта он бросить не сможет, а понять, может, поймет, что потерял.

За столом стало не то чтобы грустно, а как-то скучно. Иоганн с Ефимом наелись, отвалились от стола, мелкими глоточками отхлебывали сбитень. Гаврюха с Алешкой совсем увяли, приказ собираться в Серпухов (от беременных-то жен!) не прибавил им настроения. Люба и Юли посматривали настороженно, ожидая своей очереди говорить. Дмитрий же медлил, явно намереваясь послушать сначала монаха.

А монах ел. Ел и ел и, кажется, не собирался останавливаться. Наконец князю это надоело, да и обстановка за столом сама повернулась к завершению.

—  Ну ладно, ребята. Я думал, отец Ипат нам чего-нибудь порасскажет, а он, видать, с голодных краев к нам завернул... Княгиня, ты его в следующий раз уж покорми, пожалуйста, заранее.

Юли фыркнула, все осторожно усмехнулись, монах никак не прореагировал. Мужчины стали подниматься, благодарить хозяйку. Поднялась и Люба, немного неуклюже, бочком, Юли поддержала ее за локоть, а Дмитрий с неудовольствием отметил себе (и сам удивился), как покалечил ее фигуру далеко выпиравший живот: «вроде в прежние разы не так было страшно».

—  На здоровье, ребята, на здоровье! Завтра на обед приходите. Только с женами, не стесняйтесь. Помните, мы тут одна семья.

—  Спасибо, княгиня, большое спасибо.

Юли вскочила, убежала наверх. Иоганн подвинулся к Дмитрию:

—  Я об одном одолжении хотел попросить тебя, князь.

—  Что за одолжение? Говори.

—  Да так, пустяк. Чего людей задерживать... Дмитрий сообразил наконец: «не то что-то»:

—  Хорошо. Пойдемте, провожу вас, свежим воздухом дохну. Там и скажешь.

На крыльце распрощались. Алешка с Гаврюхой пошли через улицу, Ефим нырнул в подклет. Дмитрий неприятно удивился: «неужели он с челядью в подклете? нехорошо. Что ж это Люба-то?»

Иоганн замешкался на крыльце.

—  Ну что там у тебя?  — Дмитрий крепко потер руки, передернул плечами  — мороз потрескивал порядочный.

—  Дело важное, князь,  — Иоганн понизил голос,  — и такое, чтобы не знал о нем НИКТО.

—  Даже княгиня?  — князь не удержался от иронии.

—  Даже княгиня,  — Иоганн остался совершенно невозмутим.

—  Ого! Ну говори.

—  В кремле намечено сделать тайный ход, то тебе ведомо...

—  Ведомо.

—  А где  — ведомо?

—  Ведомо. Из средней башни, Чешковой.

—  А ведомо тебе, что о том уже вся Москва знает? И башню, она еще не построена, а ее уже тайницкой прозвали.

—  Тьфу!!!

—  Так то. Понимаешь теперь?

—  Признаться  — нет. Что ж теперь поделаешь?

—  Не могу же я Великому князю подсказывать. Это твое дело.

—  Да что подсказывать?

—  Обрисуй обстановку. И пусть на слуху все так и останется. Тайницкая, так тайницкая. Возиться дальше, колодец в ней, конечно, обязательно... Но ход из нее не делать. А сделать его (я все посмотрел и прикинул) в угловой, в Собакиной башне, к берегу Неглинки. Там удобней и незаметней всего. Но только уже после окончания стройки, когда и башня будет стоять, и колодец в ней будет отрыт, и вообще все устроено. Землекопов набрать из пойманных разбойников, обещать им свободу, чтоб лучше работали, а потом в честь окончания работ, на дорожку угостить как следует, бражкой напоить,., чтоб уснули с устатку...

—  И не проснулись.

—  Иначе нельзя, князь. Иначе опять вся Москва узнает, а за ней весь свет. А знать должны только Великий князь, ты и я. Впрочем, я  — это тоже совсем не обязательно, подумай о том на досуге.

—  Что?!!

Иоганн был совершенно серьезен:

—  Все будет зависеть от того, какое значение станете придавать этому ходу ты и Великий князь. Чем меньше свидетелей, тем лучше.

Дмитрий смотрел на него ошалело:

—  Каков ты, однако, Иоганн Иваныч. Поднабрался от немцев-то... Черт-те что! Но это как-то уж слишком по-немецки.

Иоганн пожал плечами:

—  Если кому понадобится, то спрашивать начнут меня. Как следует. А мне такого во второй раз не вынести. Да и интереса уж... Впрочем, ладно. Только это вот, с ходом, надо сделать обязательно.

—  Что ж, обязательно и сделаем. Только ты сам-то туда,  — Дмитрий показал большим пальцем в небо,  — не спеши. Ты мне тут нужен.

—  Я не спешу. Но дело  — прежде всего. Спокойной ночи, князь.

—  Спокойной ночи.

Дмитрий вернулся в теплую повалушу крайне озадаченный. «Бобры» поразили его новым уровнем мышления. Сначала Юли, теперь этот... Они, помогая ему, даже принося себя в жертву ради его интересов, опередили его в осмыслении этих интересов, собственных действий в их осуществлении, а он... А ведь еще монах ничего не сказал!

И взор его уперся в монаха. Тот сидел за столом один, откинувшись на спинку скамьи, свесив руки вдоль туловища и выпятив вперед свой чудовищный живот. Взгляд его был сварлив и выражал крайнюю степень недовольства.

—  Ты что же, хочешь, чтобы я тут у тебя до смерти обожрался, что ль?

—  О чем ты, отче?!

—  О чем... Перестань я жрать, ты бы меня о делах начал спрашивать. И куда мне тогда деваться? Не отвечать? Все сразу поймут и обидятся. А отвечать при всех я, может, не хочу.

По лесенке неслышно сбежала и присела на краешек скамьи Юли. Дмитрий усмехнулся криво, уже понимая, что последует дальше:

—  Почему же, когда все свои...

—  Это в Бобровке мы были все... И дела у всех были общие. А теперь...

—  Что же теперь?

—  Теперь у каждого свое дело, и совсем не обязательно мне, например, знать, о чем просил тебя сейчас Иоганн (Дмитрий вспыхнул, а монах заметил) или Алешке слышать, с кем нынче спит его бывшая, но и посейчас, пожалуй, не забытая, возлюбленная Юли.

Дмитрий подумал, что Юли сейчас вцепится монаху в морду, быстро бросил на нее опасливый взгляд и обомлел: Юли хоть и зло, но спокойно кривила губы в непонятной улыбке.

Появилась Люба, неуклюже присела на край другой скамьи, пошевелилась, укладывая живот поудобнее на коленях:

—  Ругаетесь?

— Нет пока,  — монах перевалился наперед, уперся брюхом в стол,  — пытаемся вот из князя бобровские привычки вышибить.

—  Да-а, ребята,  — Дмитрий почувствовал, что вспотел,  — видать, зря я в Нижний уехал. Крутенько вы тут развернулись, мне не поспеть... Не знаю уж, что и сказать. А-а, пожалуй, и говорить ничего не буду. Буду слушать  — добивайте.

—  Зачем добивать, коль понял. Слушай, рассказывать будем. Захочешь узнать бояр московских, Юли расспроси. Но лучше наедине, чтобы она нас с княгиней не застеснялась. Заинтересуешься, что у Великого князя делается, в окружении да в дому, то тебе княгиня расскажет, они с Евдокией теперь лучшие подруги. Но тоже лучше после, мне там знать, может, чего и не надо, да и неинтересно. А вот я что тебе сейчас поведаю, смекай, тебе завтра с Великим князем большой разговор держать. На него ты влияние заимел  — это хорошо. Но у него дел, кроме твоих,  — невпроворот. И помощников в тех делах  — множество. Так что как бы он тебе ни симпатизировал, войском ему заниматься не дадут. От него только один вид помощи будет: стукнуть кулаком по столу, где потребуется, заставить кого-то что-то исполнить очень неприятное и непонятное, или наоборот: цыкнуть, чтобы тебя оставили в покое. Войска своего в твое распоряжение он дать не сможет, оно у него все время будет занято во внутрикняжеских разборках.

—  Что-то ты слишком уж мрачно. Как же быть?

—  А-а! Радуйся, что есть у тебя такой пузатый грешник, который нашел прямо-таки гениальный выход!  — монах плесканул себе в жбан, хлебнул, сожалеюще крякнул:  — Нет! Не лезет!  — и грохнул им об стол. Полетели брызги, женщины айкнули, засмеялись.

—  Сам себя не...  — решил подзудеть Дмитрий и осекся, вспомнив, что сегодня это уже было.

—  У-у! И ты туда же!  — монах набычился, показывая обиду.  — Нет бы спросить  — что за выход...

—  Ну-ну! Что за выход?

—  А выход сей...  — монах откачнулся на спинку и любовно огладил живот,  — ... тут, рядом, за Архангельским собором живет.

—  О, Господи! Диво открыл,  — перебивает Юли,  — Володька что ль?

—  Погодь, женщина! Не путайся под ногами. Да, Володька. Но не Володька, а Владимир Андреич, князь Серпуховской, второй человек на Москве!

—  Раньше ты говорил, что второй человек  — я.

—  Когда я это говорил?! Что ты выше всех бояр московских сразу стал  — говорил. Но ты ведь зять. А то брат, хоть и двоюродный. К тому же самостоятельный наследник определенной части княжества. Что есть для нас главное! Вот откуда войско можно начать строить! Тут тебе не твои пяток полков. Тут, почитай, треть княжества! И если он на нашей стороне окажется, он все свое войско по-нашему построит! А?!

—  Так ведь его еще завлечь, убедить...

—  Э-э!! А ты думаешь, я зря все время в его тереме убиваю?! Одно скажу тебе  — везет нам. Бог помогает, не иначе! Парень оказался мировой! Простой, бесхитростный, без барских замашек. На Митрия похож. Дак ведь они росли вместе, чего тут удивительного. А он и маловат еще, не сложился. Так что очень вовремя я за него взялся. Теперь он спит и видит, как татар расколошматит. Под твоим руководством, между прочим! Ты для него теперь и Александр, и Ганнибал, и Цезарь в одном лице. Понял?!

—  А не перехватил? Ведь это чего понаплести надобно, чтоб человек так думать стал.

—  Фу ты, прости Господи! Ты кого обижаешь?! Ты божьего человека и первого за тебя радетеля обижаешь!  — только тут Дмитрий заметил, что монах изрядно нагрузился.  — Ничего не плел! Рассказывал все как было, чистую правду! Только, конечно,  — он повертел пальцами у себя перед носом,  — красиво...

Женщины прыснули. Монах удивленно оглянулся на них, словно вспоминая, кто это и зачем здесь, и вдруг поплыл в широченной ухмылке.

«Ну вот, наконец, все как прежде. Все довольны, все смеются»,  — Дмитрию стало тепло и уютно в этом новом и совсем пока чужом для него доме, но он не успел еще как следует это тепло прочувствовать, как монах уже вскинулся:

—  Ох, засиделся я! А у меня дел завтра  — о-е-ей! Да и у тебя тоже. Но! Как бы занят ни был, найди время поговорить с Владимиром. Как себя держать  — сам решай, только помни, что я тебе сказал. Что в Серпухов собираешься  — намекни. Он с тобой обязательно увяжется  — возьми. Я тоже с вами поеду. Повоспитываем его по дороге. Подтверди, что приехал ни много, ни мало  — разбить татар. И что ему главная роль. Если захочет! Ну и так далее. А теперь я пошел... Устал. Да и нажрался на неделю. Уфф!.. Всю ночь Тоська сниться будет.

Женщины заливаются хохотом.

—  Какая Тоська? Та что ль, бобровская «економка»?!

—  Та, сыне, та. Нет для меня страшней кошмара, чем ее во сне увидать. Сразу просыпаюсь в холодном поту.

Люба и Юли покатываются аж до слез.

—  Ну ладно, прощевайте. До завтра. Пойду. Кошмар кошмаром, а отдохнуть надо. Утром зайду, обговорим, что делать,  — и монах тяжело поднялся.

Дмитрий дернулся было задержать, усадить, поговорить. Так хорошо ему было сейчас! Но вспомнил уроки, преподанные ему Юли, Иоганном, самим монахом... Сдержался. Пожал протянутую руку:

—  До завтра, отче. Утром жду.

* * *

Когда монах вышел, ненадолго повисла тишина. Потом резко поднялась Юли:

— Пойду и я, князь. Мой рассказ потерпит, ничего спешного в нем нет, а тебе отдохнуть с дороги надо. Да и у княгини рассказов тебе на всю ночь хватит. А я завтра отчитаюсь. Покойной ночи!

—  Покойной ночи,  — только и успели ответить Дмитрий с Любой, а она скользнула из-за стола, бесшумно по лесенке вверх и исчезла.

—  За что я ее люблю,  — Люба покачала головой,  — с тех пор, как ты ее тогда поругал, или что уж там у вас произошло, всегда все у нее к месту, вовремя, ловко, незаметно и  — лучше не придумаешь.

—  Этого у нее не отнимешь,  — Дмитрий улыбнулся и откровенно посмотрел на жену,  — но тут бы и дурак догадался.

Люба смутилась:

—  Ладно, идем. Только как же?., нельзя ведь... нехорошо... Видишь, какая я... тяжелая, некрасивая...

—  Ты у меня самая красивая всегда. А меня не бойся. Но хоть обнять-то тебя, потрогать... Можно же?..

Люба краснеет:

—  Можно, пойдем.

—  Пойдем!

—  Не забыл, где спальня-то?

—  А я и не помнил.

—  Эх ты, бродяга. Когда ж ты домой-то вернешься насовсем?

—  Не скоро. А может...

—  Типун тебе на язык.

* * *

Несмотря на сильнейшую разрядку с Юли, Дмитрия потянуло к Любе с такой силой, что он сам себе изумился. Это было тем более удивительно, что Люба была уже очень тяжела, нехороша. Но груди ее!

И когда разделись в спальне, он кинулся на нее сзади, обхватил, начал тискать так, что она застонала и даже попыталась вырываться. Это уж и вовсе свихнуло его, так что лишь едва успев войти, он уже почувствовал томленье и, не успев толком ощупать и как следует ощутить ее, застонал и ослаб. Люба сразу же вырвалась и ехидно хихикнула:

—  Ишь как изголодался-то! Едва донес. Не стыдно беременную жену мучить?

—  Ань!  — Дмитрий искренне изумлялся,  — ты меня беременная гораздо страшней зажигаешь.

—  Ладно, ладно. Зубы не заговаривай. Небось набрал там себе нижегородских  — гарем. Они, говорят, там все толстые, да пузатые, как я сейчас.

—  Да-а, в Нижнем мне только гарема и не хватает. Пузатых особенно (а перед глазами почему-то нарисовалась жена разбойника Гришки, ее далеко вперед торчащая грудь). Слушай, а что это ты про нижегородских баб? Тебе и про меня кто-то доводит?

—  Да пока Бог милует. Просто вижу, как они от тебя обмирают...

—  Как же это ты видишь?!

—  Да уж вижу.

—  Ишь ты, ясновидящая!  — он обнимает ее, хватает за грудь, снова начинает тискать. Но Люба, хотя и осторожно, но решительно высвобождается:

—  Э-эй, делу время, потехе час. Ты слушать-то меня собираешься?  — в голосе знакомые нотки.

—  Да я чуть позже хотел...  — Дмитрий с досадой откинулся на подушку. «Все, любовь кончилась, дела начались». Он вздыхает:

—  Ладно. Давай.

—  Ну слушай,  — и начала неторопливо, нараспев даже, как сказку,  — Великая княгиня  — девочка славная. Упряма немного, немного заносится, но если с ней поладить... Я поладила. Ей только сразу поперек не говорить, и все. Тогда она быстро раскрывается. По-моему, до конца. Все рассказывает, даже про постельные дела. Жалуется, что устает очень, что братик гоняет ее ночи напролет, а сам такой большой, тяжелый...

—  Это скоро пройдет.

—  Как сказать, люди все разные... Но для меня-то это не главное. Главное, что все рассказывает, делится. А вот братик, видать, не очень с ней откровенничает. О его заботах от нее  — ничего.

—  Помилуй, какие заботы, если, говоришь, всю ночь только давай и давай! Вот когда для разговоров время появится, тогда и...

—  Ну, может быть... Да и не страшно, потому что он от меня ничего не таит пока. Особенно, если я от твоего имени начинаю. С ушкуйниками этими: мне и преподносить ничего не пришлось, сам взвился: «Я их!» да «Я им покажу!» Но его от дел пока оттирают, как могут. Видят, что куда бы он ни полез, уже по-другому, по-своему гнет. Может, это и правильно в какой-то степени, чтобы дров по молодости не наломал, но если так и дальше пойдет, останется он куклой сидеть над теми, кто настоящие дела творит. Особенно заметно, прямо в глаза бросается, это во внутригородских делах. Тут «ДЯДЯ ВАСЯ». Тысяцкий!

—  Люб, а как тут у них в городе сам механизм власти? От Вильны отличается?

—  Не сильно. Весь город поделен на участки, по слободам в основном, чтоб одного пошиба люди жили: гончары, кузнецы, кожевники, оружейники, каретники, ну и так далее. Каждая слобода выбирает себе соцкого, сотника, значит. А уж соцкими заправляет тысяцкий. Они ему и оброк, и налоги, и штрафы, и работы, а от него им приказы, наказы, распоряжения. В эти дела Василь Василич никому нос сунуть не дает, даже Великому князю.

—  Откуда известно?

—  Соцкие сильно стонут. Зажал их Василий Василич, и пожаловаться некому.

—  А что значит  — зажал? Дочиста обирает?

—  Пожалуй, нет... Живут на Москве очень неплохо. Крепко живут. Даже если с Бобровкой сравнивать... Тут ведь главное наказание, когда в Орду «ВЫХОД» собирают. Но с «выходом» уже как бы обычай сложился: обдирают крестьян (насчет хлеба), охотников (насчет мехов, соболей), а налегают на окрестные, подвластные княжества. Все же текущие дела, оброк там, налоги  — все это терпимо.

—  Чего ж они стонут?

—  В сравнении, видно, дело. Поговаривают, что при князе Иване налогов платили гораздо меньше, а казна княжеская богаче была. А при Босоволкове Алексее Петровиче и того пуще.

—  О! Это уже серьезно! Раз говорят, значит, есть что-то? Дыма ведь без огня...

—  Безусловно. Он же никого бояться не стал.

—  А митрополит?

—  Похоже, митрополит не желает лезть в межбоярские отношения. Вообще во всякие хозяйственные дела. Ему вполне хватает дел церковных и межгосударственных. И все его люди, то есть лично ему преданные, занимаются внешнеполитическими делами. Главные из них  — брат его Феофан и племянник, Феофанов сын Данило. По слухам, сынок похлеще отца, Феофан староват и болеет часто. Так вот Данило для митрополита как... ну, как отец твой для Олгерда был.

—  О! Тогда бы познакомиться не мешало.

—  Он сейчас в Орде.

—  Да? Ну тогда как вернется  — сведи.

—  Ты-то когда вернешься?

—  Не знаю, Любань, еще с год, пожалуй.

—  Господи! Долго как.

—  Ничего. Ты башню построй. Как построишь, так я и вернусь.

—  Построим. Там у меня Иоганн.

—  Иоганн молодец, но мы отвлеклись.

—  Да. Второй племянник Алексия, Степан Феофаныч, хлопочет на западной стороне. Дебрянск, Смоленск и дальше в Литву. Понимаешь, ведь Алексий считается митрополитом всея Руси, а доступа, скажем, в Чернигов, даже в Киев, прежнюю свою резиденцию, не имеет. Не говоря уже о Галиче, Львове, той же Волыни. Сунулся в 65-м (1357)  — помнишь?  — еле ноги унес, целых три года Олгерд его мучил, чуть не уморил. Теперь ему приходится полулегально с тамошними епископами общаться. Все это через Степана. Работка, я тебе скажу,  — не позавидуешь. А отступать ни на вот столечко нельзя  — сразу католики тут как тут! И дядюшка твой все время норовит своего митрополита в Литве посадить. Так что церковная борьба давно стала политической. Ясно ведь как белый день: кто признает Алексия, тот подчиняется Москве, кто против него копает, тот отворачивается к Литве. Тверь вон... А ведь у митрополита нет главней задачи, чтобы единство митрополии сохранить.

—  Чтобы единство сохранить,  — усмехнулся Дмитрий,  — надо политику бросить. И заниматься чисто церковными делами.

—  Как бросить?! Все, что своими руками создавал, с Калитой еще  — и бросить?! Брось он сейчас Москву  — и что станется?!

—  Хм! Да не волнуйся ты так, все я понимаю, защитница. Не бросит он Москву теперь никогда. Но и митрополию не соединит. А ведь как бы это укрепило Русь! А?! Но что об этом говорить... А что же, своих у него только и есть, что два племянника?

—  Ну что ты. Там семья мощная. Кроме Феофана еще три брата, четыре племянника. Но и кроме родни много... Из тех, кто чисто государственными делами занят, много говорят о Муромском князе, Федоре Глебовиче. В Москве же все молодые Алексию в рот глядят, а те, кто постарше, за спиной у Василь Василича мнутся, стараются ему не перечить...

—  А кто эти, постарше которые?

—  Ну... Квашня Иван Родионыч, Зерно Дмитрий Ва-силич, Добрынский, Кочевин, татарин этот, Черкиз. Кто не в Москве, а по уделам сидят, на вотчинах...

—  В общем ясно. Стало быть главная задача тебе вырисовывается  — все о Василь Василиче знать. Он наш главный противник. Так?

—  Так, Митя, так. Страшноватый человек, боюсь я. Ведь Алексея Петровича не иначе, как он...

—  Больше некому.

—  А ну как он почует (хитер и осторожен как бес!), да и тебя...  — Люба крестится.

—  Вряд ли, если ты у него под ногами путаться не начнешь. Нечего еще чуять-то. Меня тут вовсе пока нет, так что... Ты не особенно усердствуй, но все, что узнаешь не очень красивого, от братика не таи.

—  О, это я уже! Так, между прочим...

—  А откуда узнаешь?

—  От Юли. Она там жуткую авантюру затеяла, сам расспроси.

—  Умница ты моя! Ладно, хватит на сегодня.

—  Хватит, так хватит.

—  Слушай, а что там митрополит с сыновьями нашими затеял? Уж не в монастырь ли прочит? Если так, я против.

—  Что ты! Он из них грамотеев делает, помощников себе. Приставил к ним двух монахов, по учителю к каждому, стало быть. Они уже читают бойко, что твой пономарь. А еще боярина Аминку, татарина. Ну и Иоганна. Аминка с ними по-татарски бормочет, а Иоганн по-немецки.

—  Ух ты! Ну и как, получается?

—  Еще как! Они Аминке только по-татарски, а Иоганну только по-немецки отвечают, даже если те их по-русски спрашивают. Смех и грех, ей-Богу!

—  Аи, здорово! Ну а насчет подраться? Из лука, там, пострелять, на коне поноситься?

—  Мить, да ведь маленькие они еще, ты уж все сразу хочешь. Но если честно, особо на улицу не рвутся.

—  Вот что значит  — отца подолгу нет. Женское воспитание.

—  Ну при чем тут я?!  — обижается Люба.  — Когда митрополит их от меня чуть не насовсем отнял! А ты еще с упреками.

—  Да что ты, маленькая! Я очень рад. Не всем же мечом махать, в самом деле. Если они к грамоте охочи, да еще языки чужие знать будут!.. Далеко пойдут, ни один князь, ни один митрополит без них не обойдется. Только вот в монахи бы не забрели.

—  Ну а если и в монахи  — чего страшного?

—  Знаешь,  — Дмитрий помялся, подыскивая слова,  — не хочется, чтобы мое дитя половину, а то и больше, прекрасных на этом свете вещей пропустило. Живешь-то ведь всего раз, а там,  — он ткнул большим пальцем вверх,  — может, и лучше будет, только ведь совсем не так, не то...

—  А чего же ты не хочешь в этой жизни пропустить?  — Дмитрий слышит в ее голосе лукавую настороженность.

—  Пропустить?.. Ну вот тебя, например... Груди твои...  — он находит и стискивает ее грудь,  — губы твои, глаза, ночи рядом с тобой... А потом появление нового человека. Разве это не чудо? А ведь у монаха ничего такого не может быть. А еще веселый пир, лихая охота. Поход, битва и  — победа! Вот главное! Чувство, когда ты победил и кого-то спас, кого-то защитил! Понимаешь?!

—  Понимаю, Митя, понимаю. Не беспокойся, не станут они монахами. Не такого отца дети! Да и я послежу...

* * *

—  Все мужики  — козлы!

—  Господи, Юли! Что ж ты на них такая злая?  — вздыхает Люба.

—  А бабы?  — Дмитрий весело скалится, пытаясь заглянуть Юли в глаза, но та сердито смотрит в миску.

Они завтракают втроем. Рано, еще не рассвело, в столовой палате горят свечи.

—  А бабы  — куры! Но о них речи нет,  — Юли продолжает хмуриться,  — а вот мужики... Как они мне надоели!

Каждый божий день, со всех сторон, и у каждого только одно на уме.

—  Прямо уж у каждого!  — Люба, кажется, искренне не согласна, а Дмитрию становится неуютно  — ну как разговор свернет на его персону?  — и он поспешно перебивает:

—  Что ж, даже у митрополита?

—  Господи, Митя, куда тебя занесло?!  — Люба крестится.

—  Митрополит не ангел, а всего лишь человек,  — отрезает Юли,  — хотя и умный очень. А тоже иногда  — так посмотрит!

—  Юли, перестань!  — почти умоляющим голосом вскрикивает Люба.

—  Что  — перестань? Тут ушей лишних нет, а перед НИМ ничего не утаишь. Так чего мне притворяться?

—  Что-то ты сегодня... Очень уж агрессивно,  — качает головой Дмитрий.

—  Надоедает,  — Юли поднимает глаза и впервые за утро улыбается. Вовсе даже не агрессивно. «Играет»,  — понимает Дмитрий.

—  Мы ведь не на молитву собрались,  — Юли откладывает ложку,  — ты издали приехал, через день-два опять исчезнешь. Надолго. От нас отчета ждешь, а мы от тебя  — указаний. Так чего вокруг да около кружить?

—  Ох, деловая,  — улыбается и Люба,  — ну так отчитывайся.

—  Я-то отчитаюсь. Только у меня как-то... я не знаю, как сказать... Задачи нет. К кому цепляться? Что узнавать? Конкретно  — что?  — Юли жмет плечами.  — Так, вообще? Тогда что, мне со всей Москвой переспать?

—  Юли!  — прыскает, краснея, Люба, а Дмитрий утыкается в рукав: «Ах, стерва ты моя!»

—  Ну в самом деле,  — посмеивается Юли,  — кого мне охмурять? Я подраскинула умишком своим скудным: если уж... то самых-самых. Так или нет?

—  Главней митрополита у нас нет,  — подзудел Дмитрий, а Люба безнадежно махнула рукой, давайте, мол, бесполезно вас одергивать.

—  Митрополиту восьмой десяток, его, пожалуй, уже бесполезно. Да и к чему? Святого человека искушать, грех на душу брать. Да еще и получится ли... Есть и помоложе, и поглупее, а знают не меньше. Вот дьяк его Фрол, например. Вся переписка митрополита через него идет. Или, может, другой кто нужен? Поважней?

—  А кто может быть поважней?

—  Это княгиня скажет, только она может расчесть.

—  Такого, пожалуй, нет,  — подумав, отзывается Люба.

—  Значит не зря я время потратила!

—  А ты что, уже?!  — изумленно открывает рот Дмитрий.

—  Он же монах!  — ахает Люба.

—  Уже или нет  — это никому не интересно,  — почти высокомерно заявляет Юли,  — важно, что через него к нам важные вести пошли.

—  Например?

—  Хм! Ну, например, откуда ты о своем назначении в Нижний узнал?

—  Ах вот оно как!

—  Да уж так.

—  Ох, Юли,  — вздыхает Люба,  — гореть тебе в аду.

—  Чего не сделаешь для любимых людей,  — смеется Юли, а сама  — зырк в Дмитрия,  — только ты, Люб, все забываешь, что Ботагоз говорит: мы согрешим, да покаемся, согрешим, да покаемся...

Дмитрий с Любой хохочут так, что слуги заглядывают в двери  — не случилось ли чего. Юли машет на них, и дверь захлопывается.

—  Ну что ж, надо выручать. А, Люб?

—  Конечно. И скорее!  — веселится Люба.  — А то и сами вслед за ней загремим в геенну огненную.

—  Кого это выручать? Зачем?  — Юли делает надменное лицо.

—  Тебя. От божьих людей отступись.

—  И от Фрола?!

—  От Фрола не-ет...  — все опять смеются,  — этот уж пущщай догорает. Других не трогай, чтобы Бога не гневить. Займись кем-нибудь попроще.

—  Это кем же?

—  Ну кто у нас и самый главный, и... попроще? Юли начинает размышлять вслух:

—  Володька? Маловат еще, четырнадцати нет...  — и вдруг грустнеет, бледнеет, опускает глаза  — гаснет. Кураж слетает, остается грустная, усталая, немолодая уже женщина. Люба сразу замечает эту перемену, но, не понимая причины, не знает, что и сказать. Зато Дмитрий сразу все понял: «Э-э, брат, да ты, никак, меня вспомнила. Четырнадцать... Олений выгон... Надо тебя отвлечь».

—  Юли, а как к тебе Василь Василич относится?

—  Тысяцкий, что ль?  — Юли словно встряхивается, она снова собранна, весело-задириста и красива.  — Как и все. Такой же козел! Может, еще и хуже. Глядит, как постным маслом поливает. Только староват уже и он, и что проку пенька седого в грех вводить, когда можно как и у митрополита... Да у него ж сыновья какие молодцы, в самой поре мужчины! Что Иван, что Микула, да и Полиевкт, хотя...

—  Да, Полиевкт  — это уж ты хватила, да и Микула тебе ни к чему. А вот Иван,  — Дмитрий серьезнеет,  — наследник, будущий тысяцкий. Им надо заняться. По-настоящему.

—  Ну вот это уже разговор,  — Юли мрачно улыбается,  — теперь понятно, куда гнуть и чего добиваться. И вперед!  — она наливает себе довольно много меду и, ни к кому не обращаясь, не приглашая и не дожидаясь, с наслаждением выпивает до дна и стукает чашей о стол.

Князь с княгиней удовлетворенно переглянулись, но Юли, оказывается, еще не высказалась до конца. Она передернула плечами:

—  А божьих людей терять вовсе незачем. Там, кроме Фрола, нужных ребят пруд пруди.

—  А сможешь?

—  Чего?

—  И там, и там.

—  Хха! Ну, Мить, ты ей-Богу!.. Первый день меня знаешь? Я не только там и там, я еще и вон там, и вот тут, и сбоку, и как хочешь. Я их всех, козлов, по кругу пущу и лбами столкну, они так из-за меня между собой перебодаются  — шерсть клочьями полетит!

—  Твоими бы устами, Юли, мед пить,  — Дмитрий смотрел так откровенно, столько в его взгляде было восхищения и любви, что Юли загорается радостью и смущением, шарит по столу руками и глазами одновременно, хватает кувшин и подливает себе еще:

—  Что я и делаю по мере сил!

Тут в столовую ввалился отец Ипат. Он хищно оглядел стол и прорычал:

—  Уже мед спозаранку хлещут! Подождать не могли, что ль?! А тебя, Митрий, между прочим, Великий князь требует. Немедленно! И сильно обижается, почему ты вчера к нему не зашел.

И теперь на стене Дмитрий все-таки упрекнул:

—  А что ж ты вчера не зашел? Мне и не доложил никто. Утром только уж, отец Ипат когда... Что ж ты? Друг называется.

—  Прости, тезка. Устал как черт. Дело уже к вечеру, там жена, там дети, пока очухался  — ночь... Э-э, да что я оправдываюсь?

—  Действительно...

—  Не то все! Боялся  — не примешь. Скажешь  — завтра.

—  Ох и дура-ак!  — Дмитрий посветлел лицом.

—  Да сейчас-то вижу, что дурак, а вчера... — Бобер посмотрел виновато.

—  Ладно уж. Только смотри! Выкинь из башки всю эту дурь. Ты теперь для меня  — и главная забота, и главная надежда, и самый желанный гость. Понял?!

—  Понял.

—  Гляди у меня! Теперь обскажи поподробней, пока лишних ушей нет, с чем и зачем приехал, что от меня надо?

—  От тебя кроме кремля пока ничего. А приехал... Да просто соскучился! Ну и узнать, как тут дела, осмот... Да! Действительно, пока лишних ушей нет... Тайный ход из кремля где ведете?

—  Вот тут, под нами, из Чешковой башни. Вместе ж решали. Забыл?

—  Не забыл. Но только об этом уже пол-Москвы знает.

—  Да ты что?!!

—  Вот тебе и что. Отсюда совет. Даже не совет, а просьба, даже требование. Требование не мое, а обстоятельств. Здесь тайный ход не делать.

—  Да уж теперь... Что толку его делать.

—  Именно. Значит, тогда так: поручи это дело полностью Иоганну. И всех других от него отсеки. Бояр, начальников разных там  — всех! Чтобы он там, внизу один распоряжался и отчитывался только перед тобой.

—  И что?

—  Иоганн будет там копаться очень активно, и для всех это будет знак, что ход делается, а мы его делать не будем. Выкопаем только, скажем, колодец для отвода глаз.

—  А ход?

—  А ход из Собакиной башни в берег Неглинки, в бурелом. Знаешь то место?

—  Да-да-да-да-да! Но тогда и там Иоганн?

—  Ну а как же. Ты официально поручи ему надзор за колодцами в башнях. И все. Ведь еще и у Свибла колодец будет. Так что никто ничего заподозрить не должен.

—  Добро! Что еще?

—  Еще? Все. Только рот на замок  — и все.

—  Это понятно. Ты-то что дальше?

—  Я, тезка, в Серпухов смотаюсь. Посмотрю, как там мои арбалеты, арбалетчики. Как Окский рубеж смотрится.

—  Эх! Мне бы с тобой! Да дела не пускают. Митрополит Тверью пугает, Кашинский князь защиты просит  — тьфу!

—  Что поделаешь, доля твоя такая. Терпи! А мы за тебя постараемся. Знаешь, не получается у меня в Нижнем с арбалетчиками. Ни черта! Придется, пожалуй, всех своих из Серпухова туда забрать.

—  Всех-то зачем? Ну как всех там и положишь?

—  В одинаковых условиях надо держать. А насчет потерь.. . Чем стрелков больше, тем потерь меньше. Но только что с того? Если я и всех заберу, до последнего человека, и то это будет капля в море. А с татарами без арбалетов  — дохлый номер. У меня одна надежда: может, хоть когда работу моих стрелков увидят, призадумаются.

—  Да, брат, барана хоть под нож, хоть к яслям, один черт за рога тащить приходится. Упирается!

—  Упирается,  — смеется Бобер.  — Братишку отпустишь со мной?

—  Зачем?

—  Ну, неудобно. Его же удел. Что мы там без него нахозяйствуем? Надо с хозяином.

—  Какой он еще хозяин,  — важно, по-взрослому, по-вельяминовски цедит Дмитрий,  — впрочем, если захочет  — пускай. Привыкает, учится...

—  Давно пора.

—  Князь Владимир! Мы в гости к тебе. Можно?  — монах открыл и с трудом протиснулся в низенькую сводчатую дверь.

—  Заходи, Ипатий. С кем ты?

—  А вот, князь мой волынский из Нижнего наведался, хочет с тобой потолковать.

—  Со мной?! О чем?  — навстречу Дмитрию поднялся долговязый (уже выше его) и широкоплечий, но еще по-детски худой и неуклюжий парнишка. Лицо, как и у братанича, круглое, простоватое, но глаза большие, внимательные, в них радостный испуг.

— Здравствуй, князь!  — Дмитрий протянул руку и ощутил в своей ладони широкую, крепкую и сухую ладонь, энергичное пожатие. «Что ж, молодец. С таким пожатием по крайней мере не размазня и не раздолбай».

—  Здравствуй, князь... Бобер,  — Владимир запнулся, смутился и сразу покраснел чуть не до слез.

—  Бобры князьями не бывают,  — Дмитрий постарался улыбнуться попростодушней,  — вернее, князей Бобрами не зовут. Но мне это прозвище нравится. Деда моего так называли, а он умница был и храбрец, настоящий богатырь.

—  Рассказывал мне Ипатий и о нем. Вы проходите, садитесь.  — Владимир оправился от смущения, приободрился.

Гости прошли, сели у стола. Дмитрий осмотрелся. Горенка маленькая, с одним крошечным оконцем, которое и летом-то, наверное, ничего не освещало, а уж сейчас... Поэтому на столе горят три свечи в шандале. По стенам лавки, посередине стол, у стола еще две лавки. На столе кроме свечей краюха хлеба, нож, плошка с медом, в ней большая деревянная ложка. Жбан с квасом и книга из аккуратно сшитых листов харатьи. Дмитрию показалось что-то очень уж знакомое, он придвинулся, заглянул...

—  Э-э, князь! Да ты никак Плутархосом интересуешься.

Владимир опять покраснел ужасно. Молчал, улыбался робко.

—  Не отец ли Ипат чтение это тебе подсунул вместо Псалтыри?

—  Он,  — выдохнул Владимир.

—  Здорово! Я ведь тоже в твои годы, так же вот, вместо Псалтыри, этой книжкой зачитывался. Мудрая книжка. А? Воевать умело учит. Как ты считаешь?

—  Да я еще прочел-то немного... Но здорово! Ведь как давно это было, а они уже все премудрости воинские знали! Получше теперешних наших воевод. Даже не верится.

—  Так-то, брат. Оказывается, сколько уже всего на свете было. Все было! А мы и не знаем...

—  А откуда узнать-то!  — неожиданно вскинулся Владимир.  — Если б не Ипатий, я и этого бы не узнал.

—  Вот видишь, какой у нас отец Ипат необыкновенный. Нам его беречь надо, чтоб не только нас учил, а и иных многих.

—  Ладно, хватит шутить, князь,  — заворчал монах,  — говори лучше, зачем мы пришли.

— Я, между прочим, вовсе не шучу,  — Дмитрий строго взглянул на Владимира, и тот поспешно опустил глаза,  — а пришли мы по важному делу, князь.

—  Слушаю вас,  — Владимир неожиданно важно выпрямился и принял величественную позу. Видимо, так его учили. Дмитрий переглянулся с монахом, и тот как будто даже в недоумении чуть пожал плечами. Дмитрий решил, что действовать надо чинно и с лестью:

—  Дело касается того участка, который ты выделил мне от щедрот своих в твоем уделе в Серпухове.

—  Тебя что-то не устраивает?

—  Наоборот. Триста десятин на окском берегу  — это, может, и слишком. Но ты давал, а я брал, все это, так сказать, заочно. Мы же не видели ничего на месте. Может, ты себя этим как-то утеснил или кого-нибудь из своих бояр, холопов. Может границу удобней где-то в ту или другую сторону подвинуть или сократить... Понимаешь? Сделать надо так, чтобы всем было удобно, и уж потом это какой-нибудь грамотой закрепить, чтобы среди подручников наших недоразумений не возникало. А для этого надо бы нам с тобой вместе туда съездить. Я с отцом Ипатом еду завтра проверять арбалетных мастеров, да и дружину свою, как они там устроились, как охраняют Окский берег. У тебя, конечно, дел много, я понимаю, но не мог бы ты выкроить недельку, с нами поехать?  — Дмитрий увидел, как в несказанной радости расползается в улыбку лицо мальчика, как он изо всех сил старается собрать его в важную и серьезную маску  — а не получается. Ничего не замечая, Дмитрий продолжал:

—  А то ведь я прямо оттуда  — в Нижний. Заберу всех арбалетчиков, там таких  — шаром покати, а мы летом татар ждем... Так что если ты не сможешь, участок еще на год зависнет. А то и больше, это ведь как Бог даст  — вдруг случится что. А место это, мастерские на нем  — исключительно важны. Не только для меня. Для тебя тоже, для Великого князя, брата твоего, для всего княжества Московского. Без этого оружия мы как без рук, без него не будет побед, а не будет побед  — Москвы не будет. Нам такого допустить нельзя. Почему я так много внимания уделяю тому  — особый разговор, я объясню по дороге, и уверен  — ты поймешь и согласишься. А сейчас пока приглашаю и прошу с нами в Серпухов.

—  О важности этого оружия я уже наслушался.

—  Откуда?!  — очень натурально вытаращил глаза Дмитрий.

— А вот,  — Владимир кивнул в сторону монаха,  — полгода уж, или больше, меня просвещает. Так что долго объяснять не надо  — я еду. Московские дела подождут. Эта мастерская теперь  — не только твоя забота, а и моя, раз на моей земле. Даже не только моя, сам говоришь... Поедем! Уладим все вместе. Заодно и ...  — он не договорил, что  — «заодно», и вдруг спросил совсем по-мальчишески.  — Меду хошь?!

—  Хошь!  — со смехом выдохнул Дмитрий.

—  Пробуй! Духовит  — страсть! А тебе, отче, другого медку? А?!

—  О-о, князь! Ну как тут откажешься, когда хозяин так предлагает!

—  Смотри, отче! Уж не сон ли?!  — Дмитрий попридержал коня и провел ладонью по глазам.

—  Господи Иисусе! Точь в точь как в Бобровке!  — всколыхнулся монах.

На самом гребне окского берега, у опушки, рядышком, как два близнеца, стояли квадратные, высокие, с мансардами и голубятнями, непривычные и нелепые среди русского поля, чешские дома. Ниже по склону берега, саженях в ста от домов слабенько дымила «стукарня». Вот она была совсем не та, что в Бобровке. Сложенная из самана и покрытая какой-то чертовщиной, сильно смахивающей не черепицу (явно негорючей!), кузница была раза в три больше бобровской.

—  Размахнулись наши чехи на халяву-то,  — монах завертел головой:  — А где ж сушильня? Чтой-то не видать ...

—  Что кузницу к воде близко сделали, это хорошо, грамотно. А вот в половодье не зальет?

—  Чай, спрашивали...

—  Не зальет,  — уверенно вмешался Владимир,  — мне показывали старики  — самая высокая вода во-о-он до тех только камней доходит, а они много ниже.

—  Тогда ладно. Поехали.

Остальные дома новой бобровской колонии, уже обыкновенного, русского вида, стояли саженях в двухстах от чехов, дальше по берегу, и не на самом гребне, а глубже в лес, на опушку высовывалось лишь с пяток окраинных.

—  Уютно живут, черти!  — весело позавидовал Гаврю-ха.  — Куда поедем-то, князь? К чехам, или сразу в село?

—  Куда — к чехам! У них, небось, коня-то с мороза некуда поставить,  — презрительно проворчал Алешка.

—  Это, пожалуй, верно,  — согласился князь,  — давай в село. А то, правда, коней застудим.

Недолгое декабрьское солнышко только что зашло, наваливались сумерки. Нешуточный морозище как капусту резал под копытами коней, и коней этих было жалко, и скорей хотелось спрятать их в тепле. И все пятеро ехавших (все сопровождение было оставлено в Серпухове) больше всего сейчас думали о них, не о себе, и потому взоры направлялись туда, на берег, к настоящему жилью.

У чехов же, как и в Бобровке когда-то, один дом был черен и пуст, а второй горел, чуть ни взрывался всеми огнями первого этажа. И только. Никто не вышел на крыльцо, не взглянул, не поинтересовался: кто? откуда?

«Ну даже если б не татары, а просто ватага разбойничья? Вот раздолбай!»

—  Князь, а как тут у вас насчет разбойников?

Но Владимир не успел ответить, как из-за угла дальнего дома высунулись двое, держа наизготовку арбалеты:

—  Эй! А ну стой! Говори, кто такие, иначе стрела в брюхе, и мы не виноваты! Отвечать!!!

«Ого! Никак сторожат! Ну слава те, Господи!» — обрадовался Дмитрий.

—  Но-но-но! Полегче! Вы что, даже отца Ипатия не узнали? Стыдище! Али вы не волынцы?

—  Новогрудцы мы. Воеводы Константина.

—  А-а, тогда понятно. А ну подите-ка сюда. Да опустите вы арбалеты, подстрелите еще кого невзначай!

Стражники опустили арбалеты, но из-за угла вышел только один, подошел несмело и неблизко.

—  Замерзли?

—  Не май месяц...

—  А чехи что? Гуляют?

—  Дуют свое пиво. Тьфу!

—  А Константин случайно не тут?

—  Не... Константин дома у себя.

—  Ну что ж, давайте-ка: один оставайся, а один проводи нас живенько до Константина.

—  Не. Поезжайте сами, тут не заблудишься. Вон дом видите, из трубы дыма нет? Так от него отсчитайте девятый дом, туда, в лес, так это воеводин. Большой дом, красивый, не спутаешь. А нам отлучаться нельзя.

—  О-о! Ну молодцы, исправно службу несете. Ладно, мы поехали, а вы чехам не говорите пока. Мы сейчас к ним в гости нагрянем. Вместе с Константином.

Константин с отроками убирал на ночь скотину. Даже став большим воеводой, он не бросил этого занятия. Нравилось ему. Навоз, правда, уже не вычищал, а вот сенца набить в ясли, овса сыпануть лошадям, а любимцу, Гнедку, корочку присоленую в рот сунуть и гладить, и щекотать за ухом, пока тот, пустив слюни и развесив уши от удовольствия, хрумкает,  — этого не пропускал, коль была возможность, никогда.

—  Эй, хозяева! Гостей будете привечать, аи нет? Отроки зашебуршились. Суета, шум.

«Кого Бог принес?»  — Константин шагнул из конюшни на двор. Сразу узнал он только монаха. По комплекции, басовитому медвежьему урчанию и веселой суете вокруг, которая сразу же случалась везде, где тот появлялся. Потом заметил вывернутые Алешкины ноздри.

«Видать, Москва привалила. Как там мои дозорные, не осрамились ли? О-о! Да то никак сам Бобер! Как же это он??! Неужто из Нижнего??!»

—  Князь! Ты что ль?!

—  Я, воевода, я! Встречай скорей, а то загнемся начисто с такого морозу с непривычки. У нас на Волыни, кажись, так не трещит.

—  Да, тут покрепче,  — Константин подходит, крепко жмет всем руки, хлопает по плечам,  — давайте, давайте скорей в избу. О конях не беспокойтесь, обиходим. Поить-то можно сразу? Не сильно гнали?

—  Можно, можно.

—  Ну пошли, пошли в тепло.

В избе было не тепло, а жарко. В повалуше вовсю пылала печь, у шестка суетилась с ухватом коренастая молодайка, еще две у стола быстро и споро стучали ножами.

Из горницы вышла боярыня с двумя девочками  — подростками (Дмитрий забыл, как ее зовут, смутился), выскочили два мальца, почти одинаковые (близняшки? погодки?). Раскланялись, поздоровались. Боярыня закудахтала:

—  Ох, не ждали! Ох, встретить нечем! Марфуша, скорей в погреб, из третьей бочки неси. А ты, Маша, в чулан, тащи пельмени для скорости, весь запас, а то ведь проголодались, иззябли...

Гости прошли в просторную горницу, расселись у стола, на котором мигом появились кувшины, кружки, хлеб, соленая капуста и огромный окорок, целый  — отхватывай каждый сам, сколько захочешь.

—  Примите для сугреву, да закусите,  — попотчевал хозяин,  — только сильно не налегайте. Вода кипит, пельмени мигом поспеют, тогда уж...

—  Пельмени, это что?  — поинтересовался Дмитрий.

—  А ты в Нижнем еще не познакомился? Это, брат, такая еда, что душа сначала вокруг этого пельменя сворачивается в комок, а потом разворачивается как ковер персидский и требует: еще! еще!

—  Истинно, истинно, сыне!  — подтвердил, покрывая общий смех, монах.

—  Ну, раззадорили!  — удивился Дмитрий.  — Буду ждать. А ты рассказывай давай, как вы тут устроились.

—  Устроились-то неплохо, просто неплохо, грех жаловаться. Сам видишь, как обжились. Сами мы б не вытянули. Серпуховцы крепко подсобили, дай им Бог здоровья. Только вряд ли бы они так расстарались по собственной инициативе. Видать, хозяин их, Владимир Андреич...  — и великий дипломат Константин, как будто только сейчас вспомнив, что хозяин этот сидит тут, рядом, покрутил головой и «смутился». Дмитрий, благодарно улыбнувшись Константину, скосил глаз на князя и увидел, как тот зарделся и спрятал глаза.

—  ... Перво-наперво, как ты и наказал, чехов конечно устроили. Стукарню эту, три сушильни, дома...

—  Три?!! А где ж они? Мы так и не увидели.

—  О-о-о! Хитро, в лесу, друг от дружки вдалеке, возле каждой (вокруг) по три аж колодца откопали, летом в бочках по стенам воды запас. Все от пожара!

—  Молодцы! Береженого Бог бережет. А чехи, видно, на бобровскую страсть. А, отче?

—  Видать... Обожжешься на молоке... Только московская страсть пострашней оказалась.

—  А стукарня?

—  К стукарне воду из Оки подают. Ворот лошадью крутят, и через него бадьи такие, как корыта, сами черпают, сами выливают. В чан. А из чана по трубам  — в бочки. Словом, вода теперь для чехов  — самое главное.

—  А работает у них кто?

—  Ну, четверых они в Москве еще наняли. Пятерых тут нашли. Так что постоянный состав, костяк, уже, считай, есть. Арбалетчики корноуховы по очереди помогают, мои тоже... Но на моих сторожевая служба еще...

—  А арбалетчики разве не сторожат?

—  Они все в Серпухове живут. Несподручно...

—  Ну а главное как? Рубеж?

—  Я думал, для тебя арбалеты  — главное.

—  Э-э, тут все главное.

—  Оно так. Да мы-то как-то тут... Не пришей к п.... рукав. Свободные охотники. Ни мы никому не подчиняемся, ни нам никто не должен. Хотим  — охраняем, хотим  — бражку пьем. Хуже того: местные воеводы поглядят-поглядят, да и скажут когда-нибудь: пошли-ка вы, ребята, отсель к такой матери, нечего в наших владениях распоряжаться.

—  А что, есть уже такие приметы?

—  Ну пока, вроде, нет, но будут. Ты бы поговорил с Великим князем, определил нас тут: кто мы, что и как.

—  Зачем же с ним? Здесь свой хозяин, он нас пригласил, он место дал, с ним, значит, и решать.

—  Да ведь...  — Константин дернул плечом, в чем-то сомневаясь.

—  Что?

—  Все равно ведь без князя-то...

—  Успокойся, воевода,  — неожиданно для Бобра вмешался Владимир,  — с братом все уже давно обговорено. Так что давайте сами решать. Тут. У Дмитрия без нас дел  — голова пухнет.

— Давайте!  — Константин с надеждой поглядел на Бобра.  — Как бы хорошо все по местам расставить. Гора бы с плеч!

—  Хорошо,  — Владимир тоже оглядывается на Бобра, приглашая поддерживать,  — у меня тут Акинф Федорыч распоряжается. Вы как с ним? Познакомились?

—  Познакомиться-то познакомились, только я ведь уж сказал  — ни он к нам особенно, ни мы к нему... К тому ж он здесь подолгу и не бывает, у него кроме Серпухова забот много.

—  Вот и давайте отделим от него часть, облегчим жизнь немного,  — Владимир опять глянул на Бобра с вопросом. Тот пожал плечами:

—  Ну, может, и рановато так-то сразу и отделять. Не обидеть бы большого воеводу.

—  А как?

—  Может, пока под ним, под Акинфом, дать Константину участок по границе и дело  — блюсти и укреплять окский рубеж. Скажем: от Протвы до Каширки.

Владимир открыл рот  — это была как раз вся граница его удела по Оке.

—  Да, вот так бы!  — поддакнул Константин.

Даже Владимиру это показалось слишком, но делать уже было нечего, да и не хотел он опасаться того, на кого возложил (уже!) главные надежды:

—  Ну так и решим. Отчитываться будешь перед Акинфом, а действовать самостоятельно. А дальше посмотрим.

—  Хорошо,  — одобряет Бобер,  — а Акинф сейчас здесь?

—  Нет, в Радонеже.

—  Тогда ты здесь, в Серпухове, завтра распорядись, а ему, когда вернемся, объяви,  — обязательно сам! понимаешь?!  — что заместителя, мол, тебе по разведке поставил, чтобы ты занимался общими делами и на мелочи  — дозоры, заставы, засады,  — не отвлекался.

—  Да, именно так.

—  А тебе, Константин Кириллыч, тогда не здесь придется сесть, а в Лопасне.

—  Тогда конечно. Самое удобное место для координации разведки. Одно плохо...

—  Что?

—  Что на том берегу.

—  Чего ж плохого?

—  Голова укрыта должна быть, а тут...

—  Вообще-то да, но ведь разведка далеко должна смотреть. А для этого шею вытягивать приходится. Чтобы вовремя предупредить!

—  Предупредит  — и что? Одной разведкой Лопасню от татар не прикроешь.

—  Верно. Поэтому главный форпост для нас, как ни верти,  — Серпухов. Его крепить, его обживать, делать для татар неприступным. Так, князь Владимир?

—  Так, князь Дмитрий. Давай Серпухов всерьез крепить,  — в душе Владимира все пело: ведь уже на татар замахивались, и говорили об этом как о деле обыденном, хозяйственном, словно это был сев или сенокос!

—  В таком разе, князь Владимир,  — загудел монах,  — тебе бы самому тут почаще появляться.

—  У меня тут очень хороший хозяин сидит, окольничий Яков Юрьевич. Все старики его сильно уважают и хвалят. Познакомитесь поближе  — увидите. Но я не против и сам почаще. Могу и вовсе сюда перебраться, что мне в Москве делать. Только без тебя мне тут несподручно, так что давай-ка со мной.

—  Это мы с толстым удовольствием!  — урчит Ипатий,  — Только бражки с медком переправь сюда побольше загодя, а то ну как кончится. Тогда...

—  Этого добра тут, отец Ипат...  — смеется Константин,  — не беспокойся. А вот и пельмени! Ты, князь Дмитрий, если не едал, то сначала послушай. Тут вот укропчик солененький, рубленый, ты им сверху посыпь. Чесночку маринованного, если остренькое любишь. И откусывай осторожно, потому что там сок внутри очень жирный и очень горячий  — все нёбо сполушубишь, если не остережешься. Давай!

Тут-то Дмитрий Боброк и влюбился в серпуховские пельмени, как когда-то его отец в «тверьскую» уху. Он ел, хвалил, отдувался, снова ел и никак не мог насытиться, а когда вспомнили о чехах, он так огрузнел от съеденного и выпитого, что не захотел уже и подниматься, всерьез подумав перенести визит на утро. Только удивленный взгляд Владимира заставил его устыдиться. Он затряс головой, заворочался:

—  Алексей! Гаврила! А ну поднимайтесь! Расселись, зажрались, все дела забыли. Пошли!

Алешка с Гаврюхой не поняли, но привычно вскочили:

—  Куда, князь?

—  К чехам, куда ж еще.

* * *

У чехов было все по-прежнему: один дом темный, в другом светился первый этаж, а на улицу доносились то шум, то вой. Вой означал пение. Не то чтобы чешские песни были некрасивы, немелодичны. Просто у Иржи и Рехека в сочетании с огромной любовью к пению имелись такие вокальные данные, что слушатель, закрыв глаза, ни за что не отгадал бы, находится ли он среди певцов или в овечьем закуте, или даже в свином хлеву. Чехов, впрочем, сие не смущало ни капли, и стоило только им употребить кружки по три своего пойла, как концерт начинался и продолжался с перерывами до тех пор, пока певцы не валились спать.

Сторожа окликнули, Константин отозвался. Подошли к крыльцу. Бобер оглянулся на монаха:

—  Поют. Что теперь от них толку?

—  Не страшно. И расспросим, и растолкуем. Что ж нам, из-за их пьянки лишний день терять? Завтра с утра они еще тупей будут с похмелуги-то.

В дом ввалились вшестером и были встречены восторженным ревом и даже слезами. Женщины (все четыре были тут, все навеселе) кинулись целоваться. Хозяева прекратили выть, моментально прослезились и, раскрыв объятья, поднялись, крича одновременно:

—  Ой же ж, княже! От не ждали ж! Откуда Боже принес?! От же ж радость!

Гости: четверо старых арбалетчиков и двое незнакомых (новые мастера?) молча почтительно поднялись, осторожно улыбались. Пришедших усадили, женщины кинулись обновить стол. Чехи, перебивая друг друга, начали выспрашивать  — откуда? как? какие новости в Москве? Но Дмитрий жестко остановил их:

—  Стоп! Наши новости вам воевода после расскажет. Рассказывайте вы. Все! Как дела и какие проблемы.

—  Тай дела ж  — лучшей не надо. Хотя надо б и лучшей.

—  Это как же?

—  Ну й, сам видишь: стукарня готова, действует. Сушильни аж три  — тебе сказали?  — материала достаточно. Арбалетов вже три десятка сделали. Дело пойшло. Но медленно. На такую стукарню можно с полсотни подмастерьев взять. Так рассчитывали, на то и три сушильни, да нет народу. Толковых мастеров  — вот они, все тут. Остальные мальчишки, из них мастера если й выйдут, так года через три, а то й и не выйдут.

—  Ну и что? Учите, готовьте. Нам тут не три года сидеть  — дольше. Мне  — так, пожалуй, и до конца. Ну а вам, как решите, но только и вы ведь отсюда нищими не захотите уехать. Верно?

—  То й верно... Иначе б не ехали.

—  Ну вот! А то, что я вам в Москве еще советовал,  — не получается?

—  Что именно, княже?

—  Чтобы детали к арбалетам на стороне брать, у настоящих мастеров? В Москве.

—  Москва далековато.

—  Ну тут, в Серпухове.

—  Тут хорошие кузнецы есть, и уговор с ними есть. Хотя не привыкли мы... В своих руках надежней...

—  Ну это уж вы зря. Тогда и так, и так дергайтесь: и своих учите, и других используйте.

—  Дак той же ж делам, княже. Говорю  — дело пойшло. Теперь только отлаживать его  — вся забота.

—  Ну а железо каково тут?

—  От то добро, княже! Добро жлезо! Особо для стрелок. Просто лучшей не треба! Мы ж даже не вждали тако встретить! Оттого еще не хотим ничегойше з Москвы брать. Там жлезо всяко, и почти всегда хужейше. А тут... Мы уже крепко подумываем рога арбалету попробовать... Чуешь, куда тогда стрельнет?

—  Чуять-то я давно чую, да ведь тяжесть... Впрочем  — что я говорю?! Делайте! Пробуйте! Я пока не тороплю. На то и даю вам все, что просите. Ах, как здорово! А, отец Ипат?! Со стрелами будем! А может и...

—  Цыц!  — резко и серьезно одернул монах и перекрестился в передний угол,  — Не зарекайся!

—  Ладно, ладно,  — Дмитрий трижды плюнул через левое плечо и опять насел на Рехека,  — но стрелы-то не обязательно самим делать. Проще местных кузнецов заставить.

—  Цей так, княже, хитростей нет. Хитрость в самом жлезе. Так что... Мы покажем, ты заставь. Они плату большую просят.

—  Ну это уж уладим как-нибудь. А, Владимир Андреич?

—  Уладим, какой разговор.

Между тем женщины очистили и заново накрыли стол. Две таскали кувшины и закуски, две суетились у печи. Монах недоверчиво понюхал поставленный перед ним кувшин и радостно раздул ноздри:

—  О-о-о! Братцы! Да тут вовсе не «пиво», тут медом пахнет!

—  Та ж знам, что вы «пиво» не жалуйшете.

—  Ну, сейчас мы не только «пиво»,  — смеется Константин,  — мы ничего. Мы из-за стола только что.

—  Аи, то не важно. Мы вас по-своему угощать будем.

—  Правильно!  — живо откликается монах.  — А ты, воевода, за всех не говори. Такой душистый мед и на сытый живот пользительно.

—  Зачем на сытый, сытый потом будет,  — выворачиваются женщины, хлопотавшие у печи, и начинают раскладывать что-то дымящееся по мискам.

Гости смотрят  — пельмени! Они начинают хохотать как сумасшедшие, а хозяева в недоумении.

—  Мы только что у Константина,  — оправдывается Дмитрий,  — гору их съели!  — и чертит пальцем по горлу,  — во!

Однако чехи невозмутимо качают головами:

—  То ничего, княже. Мы знам, каковы у воеводы пельмени. У нас не то. Ты пробуй, потом скажешь.

—  Да некуда! Спасибо!

—  То неверно. Один всегда зайдет. Там посмотрим. Только обязательно его первейше в сливки, а потом в рот уже. И разгрызай медлейше, а то рот сошпаришь.

Дмитрий побоялся обидеть хозяев. Он осторожно взял пельмень (тот был маленький, раза в три меньше Константинова), бросил его в плошку со сливками, как это сделали чехи, и отправил в рот целиком. Потом осторожненько разгрыз, приоткрывая рот и втягивая воздух, чтобы остудить, и просто обалдел: вкус оказался совсем не тот, что у больших, но по-своему изумителен! Проглотив, он быстро взял второй, бросил в сливки и услышал сдержанный гогот, то ржали уже чехи  — теперь только он вспомнил, что отказывался и от первого, и сам засмеялся, но пельмень не оставил. И тут, внимательно посмотрев на князя, за ложку взялся монах. За столом повалились от хохота, на что Ипатий отреагировал невозмутимо:

—  Надо же и чешский вкус узнать. Раз князь не лопнул, значит, меня тем более Бог милует.

Худо-бедно, но Бобер с монахом уговорили и тут по полной миске. Дмитрий чувствовал: не нагнуться, и дивился  — ведь никогда еще он не съедал так много. Вспомнил рассказы отца о «тверьской» ухе и только теперь его понял и поверил. Попытался вернуться к серьезному разговору:

—  Иржи, Рехек. Вот говорите, что все наладили, все путем. И что же, никаких трудностей?

—  Ну й, без того ж не бывает.

—  А в чем главная загвоздка?

—  Тетивы. О то тут совсем ни к черту. Та й в Москве не ахти. Той тут волов мало. Пашут на лошадях, не то что у вас на Волыни. Там волов тьма, потому и с жилами не проблема. А тут...

—  А тут?! Неужто у вас коров, да быков мало?! А, Владимир Андреич?

—  Коров полно, а быки только на племя.

—  А куда ж вы бычков?

—  На мясо.

—  Рехек, а молодых бычков жилы разве не...

—  Аи, что ты, княже! Не моложе двух лет, та й обязательно не бычачьи, а воловьи.

—  Что так? Почему?!

—  Та й Бог е знат. Так и все. Воловьи упруже и крепчейше. Так!

—  Неужто в Чернигов или Киев за такой-то малостью?  — недовольно цедит монах. Он, как и Дмитрий, сидит очень прямо и все время старается поудобней разместить на коленях свой до неприличия раздувшийся живот.

—  В арбалете малостей нет,  — очень серьезно говорит Рехек,  — а тетива особенно не малость, а первейшая часть. Глупо это не понимать.

Бобер удивленно раскрывает глаза, он впервые слышит серьезное и резкое суждение из уст чеха, монах виновато крутит головой, а Владимир, неожиданно для всех, как отрубает:

—  Если надо, то надо и в Чернигов, и в Киев. Что тут страшного? Мало, что ли, у нас купцов, с Черниговом и с Киевом завязанных? Им поручить  — будут возить. Но что везти, где брать? Они ж не понимают, они тебе такого навезут... Так что сначала знающему кому-то ехать надо, наладить все.

—  Верно, князь. Так что ты, Иржи, собирайся. Поедешь с нами в Москву, а оттуда с купцами в Литву.

—  Как скажешь, княже.

* * *

Через три дня, забрав всех арбалетчиков (их набралось 79 пар), Бобер вернулся в Москву. Алешка и Гаврюха остались с Константином. Задержались и князь Владимир с монахом. Захотев сперва лишь ознакомиться с проблемами своей будущей твердыни и обратившись с вопросами к наместнику Якову Новосильцу, они получили в ответ столько вопросов и увидели картину столь нерадостную, что решили остаться. Новосилец оказался мужиком толковым. Напористым и дотошным. Сразу уразумев, кто тут командует, главный вопрос, с кремлем, он заставил решить до отъезда Бобра, в его присутствии.

Острожек, конечно, стоял на самом выгодном месте, на левом берегу Нары, при впадении в нее речки Серпейки, огораживая самую высокую точку берега. Но был он мал, хлипок, а главное  — стар. Решили на север от него потянуть хорошую стену сажен на двести, а с ее концов такими же примерно по длине стенами замкнуть на востоке, на берегу Серпейки, треугольник в самом удобном месте.

Для немногочисленного серпуховского населения такой объем работ становился не меньшим испытанием, чем кремль для москвичей. Бобер даже задумался, по зубам ли кусок. Однако Новосилец отнесся к заданию спокойно, пробурчал: тут ведь не камень  — чем сразу снял все опасения воеводы. С чем, с чем  — ас деревом московиты обходились ловко.

При расставании монах ткнул Бобра своим кулачищем в живот, подмигнул:

—  Все! Князь  — твой. Наш.

—  Ну и хорошо. Как хотели.

—  Знаешь, чем ты его взял?

—  Наверное, чем и Дмитрия, татарами.

—  Не-е!

—  А чем же?!

—  А-а! Что повел себя на равных. Как со взрослым.

—  Что же, я, значит, первым был?

—  Нет, вторым.

—  Да-а?! А кто ж...

—  Первым был я!

* * *

В Москве Бобер свел приехавшего с ним Иржи с нужными купцами, надавал Великому князю кучу наказов, выслушал последние известия Любы и Юли, особенно Юли, которая подружилась с Вельяминовыми и приковала к себе внимание старшего сына Василия Василича  — Ивана.

Затомившимся в глуши арбалетчикам было дано три дня отдыха, которые они провели очень весело в обществе новых московских друзей. Сам Дмитрий за эти три дня замучил любовью жену, переделал все намеченные дела, добился приема у митрополита и беседовал с ним больше двух часов об отношениях с Нижним и своих задачах по отношению к Суздальско-Нижегородским князьям. Только с Юли больше не пообщался, так как она, выдав ему все свои сведения, тут же исчезла из терема, вообще с глаз долой, может, и из Москвы, а по чьему указу, его ли, Любаниному или по своим соображениям  — про то нам не уточнили. Последний день князь Волынский провел с сыновьями, но большой радости не испытал: они вели себя скованно, дичились, отмалчивались  — отвыкли!

Отъезжали большим обозом. Хозяйство арбалетчиков требовало целого санного поезда, что вызвало заминку  — с санями в Москве сейчас было туго, все, что можно, задействовали на подвоз камня для кремля.

Великий князь собственным отдельным распоряжением выделил двадцать подвод, только после этого Бобер со своим отрядом смог покинуть Москву.

Через три часа после отъезда, когда проехали невзрачное сельцо Балашиху, воевода вдруг стукнул себя по лбу и поманил пальцем Корноуха, который подъехал встревоженный.

—  Никак что забыл, князь?

—  Да, Андрюх, в этой суете разве все упомнишь. Надо предупредить тут кое-кого кое о чем. Тайно. Ты давай, покомандуй тут. Поезжайте не спеша, выйдете на Клязьму  — сделаешь привал. И жди меня. Мне дел часа на три с дорогой.

—  Отроков-то возьмешь?

—  Я же сказал  — тайно. Зачем же лишний глаз?

—  Гляди, князь, а то ведь...

—  Ничего. Не в разведке же.

* * *

Через четыре часа Бобер догнал поджидавший его на Клязьме отряд, подъехал к Корноуху:

—  Ну все в порядке. Едем.

—  Ой, князь, что случилось? Лица на тебе нет.

—  А что такое?

—  Замученный ты какой-то, лицом темный. Не захворал?

—  Ну что ты! Помотаться пришлось, приустал... Давай-ка я в санях посижу, вздохну.

—  Давай. А то, может, медку?

—  А что, дай для сугреву.

— Ага! Санька! Тулуп князю. Вон те сани устрой. И ковшик нацеди.

Дмитрий устроился в санях, хватанул меду и так крепко заснул, к удивлению отроков и самого Корноуха, что очнулся только к вечеру, когда отряд уже собрался останавливаться и выискивал место для ночлега. Корноух сам был кобель бывалый, и сомнения в нем шевельнулись. Но он не мог допустить, чтобы столь серьезный князь, в столь серьезных обстоятельствах стал еще и это... Интересно, что бы он подумал, если б узнал, что в сельце Балашихе верная наперсница княгини Любови Юли заимела недавно собственный дом.

* * *

В Нижнем Бобер прежде всего собрал всю военную верхушку, во главе с самим Великим князем, и показал работу своих арбалетчиков. Нарисовал на внешней стене кремля силуэты всадников, поставил в полутора сотнях саженей Корноуха с ребятами и скомандовал.

Зрители: князь Дмитрий Константиныч, двое его сыновей  — Иван и Семен, воевода Петр Василич и тысяцкий Михаил Василич, после того как минут через семь все стрелы из колчанов перекочевали на стену, превратив намалеванные фигуры в каких-то жутких ежей, сперва лишь подавленно покачивали головами да прицокивали языками  — что тут скажешь? Потом вдруг взорвались восторгом двое. Тысяцкий как мальчишка сорвал с себя шапку и шмякнул ею оземь:

—  Эх, мать твою ети! Мне б этих стрелков тому три года на внутреннюю стену! Ведь их тогда и было-то тыщи три, не боле...

А княжич Иван поднял коня на дыбы, заверещал по-татарски:

— Иии-йяй-хо-хо!!! Орлы!  — и подскакал к стрелкам,  — А ну дай кто-нибудь инструмент  — попробую!

Ему протянули арбалет. Иван осторожно прицелился, выстрелил, и довольно удачно  — стрела легла немного ниже общей кучи, то есть «в коня». Он страшно обрадовался, вновь заверещал, швырнул, подражая стрелкам, арбалет хозяину и, вернувшись назад, заговорил восторженно и с напором:

—  Я буду не я, если не сколочу себе к лету полк таких стрелков. Попляшут у меня тогда косоглазые!

—  Ишь какой быстрый,  — осторожно прищурился отец,  — народу-то где наберешь?

—  Наберу!  — Иван повернулся к тысяцкому:  — Ми-хал Василич, поможешь?!

—  Да на такое дело! Да я весь Нижний перепашу, все окрестности! Не сомневайся, князь Иван, распотрошим мужичков! Желающих, думаю, много наберется. Вот инструмент подходящий найдем ли? А, Дмитрий Михалыч?

—  Помочь могу. Только вряд ли на полк...  — Бобер усмехнулся.

—  Ну не на полк, хоть сколько сможешь. Наши-то самострелы...  — Михаил цыкнул зубом.

Великий князь и воевода Петр, не разделившие этого оптимизма, видимо, по-иному оценивали возможности и свои, и своих нижегородцев. Но ведь и тысяцкий что-то понимал, иначе не был бы тысяцким! Кто же из них больше прав? Этого Бобер пока уяснить не мог, в своих же расчетах склонялся к осторожному оптимизму: «Если людей и наберут... Но обучить, добиться слаженности... А арбалеты? Нет, к лету мало что успеется. Однако, поддерживать, подталкивать, дразнить — надо! Ведь заинтересовались! А то махнули бы рукой, что тогда? Хоть что-нибудь собрать бы для начала, а там, глядишь, пойдет».

Очень скоро, однако, оптимизм, вызванный победной демонстрацией арбалетчиков, угас. Когда дошло до конкретного дела, реального командования, Бобер почувствовал себя отовсюду отодвинутым, оттертым, а потому совершенно беспомощным. В городе распоряжался тысяцкий. Над ним пыхтели младшие князья, ревностно оберегавшие каждый свой «конец». В пригородных уделах без хозяев, то есть князей, тоже ничего сделать было нельзя.

Визит в Суздаль окончился ничем. Требование найти, снабдить всем необходимым и выставить, вывести под стены города после посевной 5 тысяч ратников сидевший здесь наместником старший сын Великого князя Василий выслушал хмуро, согласно покивал головой и начал нудно приводить довод за доводом, почему это исполнено быть не может: отец наказал то, отец наказал это... Был он тугодум, себе на уме, а в разговоре доводов собеседника не слышал (хотя слушал внимательно и терпеливо), лишь ждал окончания их изложения, чтобы как единственно правильные высказать свои. Эта медленность в мыслях и речах так быстро утомила Бобра, что он допустил невежливость. Не выслушав князя до конца, он прихлопнул ладонью по столу:

—  Василий Дмитрич, князь приказал снарядить и выставить 5 тысяч бойцов. Я думаю, он достаточно разбирается в состоянии дел княжества, чтобы не отдавать невыполнимых указаний. И если их не можешь выполнить ты, это не значит, что их не может выполнить никто. Может, тогда толкового управляющего тебе в помощь?  — тут Бобер прикусил язык, но...

—  Ну, если отец так решит... — у Василия от обиды заходили желваки, он пожал плечами и вовсе замкнулся. И до самого отъезда Бобер так и не добился от него, будут к середине мая ратники или нет. Василий никак не мог взять в толк  — зачем?! Нападение вражеское или поход? Ни то, ни другое?! Только собрать, поучить и распустить? Но это ж какие-то детские забавы. А сколько на них сил, средств и времени уйдет! А мне крестьян новых рассели, скотиной им помоги, стены в городе поднови, выход для Орды отцу приготовь, церкви вон стоят  — одну достраивать, другую ремонтировать после пожара, а там...  — Василий недоуменно пожимал плечами.

В Нижнем Бобра ждала хорошая весть. Из Москвы. Люба родила дочь, назвали Аней, все благополучно. Но даже эта новость ненадолго развеяла его мрачные суздальские заботы. Отметив как следует рождение дочери (с Корноухом и его арбалетчиками) и опохмелившись наутро огуречным рассолом, Бобер с ходу насел на Константиныча. Рассказал, что суздальцы не спешат поворачиваться, а князь Василий (прости за прямоту, Дмитрий Константиныч!) откровенно саботажничает, только Суздалем занимается, для общих дел у него времени нет.

—  Но ты и его пойми. Тяжко после смерти хозяина все на новый уклад переворачивать,  — начал защищать сына князь.  — Брат Андрей размеренно жил. И необщительно. Теперь Суздаль надо тесней к Нижнему крепить. А это быстро не сделаешь.

— Я пообещал ему от твоего имени, если не справится, управляющего толкового прислать.

—  Ну это уж ты зря!  — обиделся Константиныч.  — Васька у меня хоть парень медленный, зато основательный. Он все обдуманно делает, у него на все свой план. Если его так дергать, вообще ничего не добьешься.

—  Князь, ты войско думаешь ладить?  — начал злиться Бобер.  — Васька твой сразу начал пальцы загибать, что ему допрежь твоего приказа сделать надо, и назагибал мне их на целый год, если не больше. И как? Я прошу тебя подтвердить мои требования.

—  Ты бы, князь, рассолу, что ли, попил. Или кислого молока.  — Константиныч поморщился и поджал губы. И так все и повисло, и очень долго Бобер не мог узнать, подтвердил князь его требования к суздальцам или тайно дал знать сыну, чтоб не волновался. Бобер решил на время туда вовсе не соваться и сосредоточить все внимание на столице и ее окрестностях.

Всеми силами он вынуждал молодых князей как можно больше заниматься боевой подготовкой в подвластных им «концах» города и, пока не настало лето и есть свободное время, решить все организационные вопросы будущих походов: места и сроки сборов, количество готового снаряжения, быстрота оповещения, подмена вышедшего из строя воина и прочее.

Из братьев наибольшие пыл и увлеченность проявлял Иван. В подвластном ему «конце» набралось три с половиной тысячи всего, но это никак не повлияло на первый его порыв: тысяча человек были «облагодетельствованы» самострелами, и Иван, при участии Корноуха, разумеется, сам стал заниматься с ними. Несмотря на явный перекос (почти треть полка отошла в стрелки, да еще и подручников столько на стороне не нашлось, и часть их пришлось брать все из тех же трех с половиной тысяч Бобер не стал осаживать пылкого князя, а даже помог укомплектовать подручников за счет «независимых», в основном купеческих людей. Пополнить полк Ивана простыми воинами было легко за счет других полков, а вот стрелки его, получись из них толк, много бы пользы дали всему войску.

Младший, Семен, очень любивший и уважавший старшего брата Василия, во всем старался ему подражать, потому и полк свой подготовил солидно: в день сбора он вывел к стене кремля более двух тысяч полностью вооруженных и обмундированных воинов. Из них в стрелки было отряжено пятьсот человек, причем проблему подручников он решил сам.

«Может, и в Суздале так-то?  — с надеждой подумал Бобер, глядя на ладных Семеновых бойцов,  — А почему бы и нет? Если этот тому подражает. А уж в основательности Васиной я сам убедился. Дай бы Бог».

К весне картина стала вырисовываться. Три полка княжичей (включая суздальский, остававшийся пока для Бобра абстрактной боевой единицей) создавали довольно мобильную, дисциплинированную и управляемую основу будущего войска. То, что подойдет на подмогу из сел, должно будет сомкнуться вокруг этой основы, не нарушив сильно ее боеспособности. Как влияли на боеспособность войска стрелки, зависело от их сноровки, но на действия самого войска никак не влияло  — стрелки занимались своим делом, воины своим, и Бобер старался никак их не стыковать, не завязывать друг на друга, лишь бы СВОЮ задачу каждый выполнял  — и все. И, в общем, ходом дел (учитывая, насколько он на этот ход мог влиять) был доволен. А вот где он мог влиять стопроцентно, где у него препятствий не было, он занимался и с полной отдачей, и с удовольствием. Это, разумеется, была разведка. Тут Гришка Косой (его уже знал под этой кличкой весь город! уже!) развернул такую деятельность, что Бобер, вникнув, не только обрадовался, но даже несколько оторопел. Создавалось впечатление, что вся окрестная голь, все нижегородские разбойники собирались под крыло этого великана.

На подворье купца Ерошки роилось народу!! Да еще такого вида!.. Ерошка слезно жаловался Бобру на предмет того, что подобная публика способна распугать клиентов и покупателей всех до единого, и молил уволить и отставить от столь почетной обязанности поддерживать нижегородскую разведку.

* * *

—  Привет, Гриш!

—  Здравствуй, князь, — атаман смотрел на Бобра искоса, и по-собачьи преданно, и с опаской  — глаза князя там, на поляне, вряд ли могли ему теперь забыться до самой могилы.

—  Как жисть?  — Дмитрий фамильярно похлопал Григория по плечу, приглашая к неформальному разговору.

—  Живем  — лучше не надо, — почти робко улыбнулся атаман.

—  Ты свой-то дом как устроил? Где?

—  А у Ерошки на задах, через улицу.

—  Пригласил бы в гости, что ль.

—  Ко мне?!!

—  А что?

—  Ох, князь! — Григорий даже задохнулся: — Да Бога ради! Разве ж я б сам посмел! Там у меня жена на тебя молится прямо! Так рада будет!

«Жена?» — Дмитрий вспоминает разбойничью жену там, на поляне: темные, полные ужаса и ненависти глаза, тонкое, резко очерченное лицо, осиная талия, большая, высоко посаженная грудь... В нем вспыхивает желание. «Господи! Что с тобой? Что-то ты на баб все голодней?!»

—  Вот и с ней заодно помиришь, а то она меня в лесу-то чуть не съела глазами. А этот твой, как его — Мишка? Как он?

—  Да что,  — Гришка краснеет, польщенный тем, что князь помнит имя его сына,  — растет! Меч из рук не выпускает, грозится, что скоро всех в городе на мечах побьет.

—  Что ж, может, и побьет. Он у тебя смелый. И упрямый. Из таких и получаются настоящие бойцы.

—  Ну, ты уж скажешь, князь...

—  Так что, пойдем?

—  Прямо сейчас?!

—  А что?

—  Дык!.. Пойдем!.. Только у меня там... Приготовиться бы!

—  Ничего, мы ненадолго.

—  Ну пошли,  — Гришка успевает-таки шепнуть двум юнцам разудалого вида, которые вихрем уносятся прочь.

Идти довольно далеко и (разговор происходил в начале мая) из-за грязи углов не срезать, так что когда вошли во двор, их уже встречали. Несколько парней и девок метались по двору, а на крыльцо вылетела с радостно-ожидающим лицом (Дмитрий сразу увидел, что ему и глаз ее искать не надо, что она давно уже его, без всяких ухищрений и соблазнов  — его!) хозяйка. Он почти не узнал в ней «ту» женщину, так она изменилась: напряженность, настороженность, злость исчезли из позы и глаз, женщина излучала радость и преданность. И женщина-то была хороша! Высокая, узкая в плечах и бедрах (и оттого кажущаяся еще выше), с неестественно высоко посаженной большой грудью. Лицо тоже узкое, продолговатое, с большими яркими губами, нос тонкий, чуть вздернутый, глаза большие, но близко посаженные  — вообще она казалась похожей на саблю  — длинная, острая! Глядя на нее, Дмитрий даже забыл на время, зачем пришел: «Почему там, тогда я всего этого не заметил? Не до того, что ли, было? Ну  — сильна!»

—  Господи Боже! Какой гость к нам! Не взыщи, княже, коли что не так, не ждали тебя... да и живем...  — князья в гости не ходят...  — она сама храбро заглядывала ему в глаза и, хотя видно было  — обжигалась, отводила взор, но не могла сдержаться, снова смотрела  — она и боялась, и хотела обжечься.

«Черт! Сама хочет! Что делать-то? Неудобно, перед Гришкой стыдно».

—  Проходи, проходи, вот сюда,  — она взяла его за руку, стиснула своей длинной горячей ладонью, повела в горницу. Дмитрий наконец опомнился, вспомнил, зачем пришел, стал оглядываться: «А домик-то скромен. Слишком даже. Что ж он, атаман... Или боится?»

Пока проходили сени, Гришка метнулся куда-то в сторону, распорядиться, и в горницу хозяйка ввела его одна, провела в передний угол, слегка поклонилась, все не отнимая руки:

—  Садись, князь. Сюда вот...

Дмитрий стиснул ее ладонь, потянул в сторону, разворачивая к себе лицом, и заглянул в глаза. Глаза ее, привычно уже для него, распахнулись и остановились. Она слепо потянулась к нему, страшно, ногтями вцепившись в руку, ткнулась жесткой грудью в его грудь, стала прижиматься, крепче, крепче... а глаза смотрели сквозь, ничего не видя. Дмитрий повел свободной рукой по щеке, шее, плечу, чуть прижал грудь (она тихо-тихо ахнула), по талии, завел за спину, стал опускать ниже, ниже (а там становилось все больше, больше и вроде не собиралось заканчиваться) и... услышал шум в сенях. Он вскинул руку ей на плечо, сильно встряхнул (она вздрогнула, опомнилась) и приложил палец к губам. Она отступила на шаг, отвернулась, передернула плечами.

Дмитрий опустился на скамью, куда она показывала:

—  Спасибо, хозяйка, ласково встречаешь. Как зовут-то тебя, я забыл тогда спросить.

—  Дарьей,  — она опять смотрела на него, но смущенно, беспомощно, спрашивая взглядом: что же теперь?

Дмитрий еще раз приложил палец к губам, улыбнулся. Она просияла, крутнулась к полкам, загремела посудой. Вошел Григорий:

—  Вздохни чуток, княже. Сейчас...

—  Гриш, не суетитесь вы с угощением. Я ведь по делу, ненадолго. Ну-ка сядь.

Григорий послушно сел, поторопив все-таки жену:

—  Даш, что ж ты долго так!

Дарья начала выставлять на стол посуду, влетел парень с кувшином, женщина с мисками, вокруг стола началась известная суета.

—  Скромно живешь, Гриш.

—  Мне хватает.

—  Сколько у тебя лошадей?

—  Две.

—  Две?!

—  Одна мне, одна по хозяйству. Мы ведь не пашем, не сеем.

—  А коров?

—  Одна.

—  И хватает?

—  А куда нам? Детей у нас пока... (тут он как-то запнулся и вроде даже покраснел) как и было, молока на такую семью хоть залейся, да и масла, и чего хошь. Хлеб на торжище дешевый. Мясо... И на базаре свинина какая хошь, и охота за Волгой добрая.

—  А ты, Даша, не хочешь, чтоб двор побольше, побогаче был?

—  Да я ведь  — как он, а он у меня... Ему вообще ничего не надо. Кусок хлеба, кружка молока есть  — и ладно. А молока не будет, он с квасом съест, да и пошел.

—  Гриш! Коль у тебя такие запросы, зачем же ты в лес подался? Никак я не пойму.

—  Я в лес, князь, не за богатством ушел. Говорили мы уж ведь. Не хочу на сволочей этих спину гнуть.

—  На татар, что ли?

—  На татар все одинаково гнут. А на своих вот... Им работы, али денег — мало! Им... Коли охота да время будет, Дашку вон расспроси, она тебе порасскажет... А мне вспоминать неохота. Да и... всего не расскажешь...

Григорий смотрел перед собой нехорошим, остановившимся взглядом, Дарья замерла на месте в испуге, Дмитрий понял, что влез не туда, резко повернул разговор:

—  Не вспоминай. Теперь ты сам по себе. Но хозяйство твое теперь  — сам должен понимать. Выросло!

—  Ты о разведке?

—  Да. У Ерошки вы уже не помещаетесь. Да и он стоном стонет, говорит  — всех покупателей распугали.

—  Ему и без покупателей знаешь сколько достается? Все недоволен, толстая морда!

—  Он не тем недоволен. Ему ведь с вами не век вековать. Вот отойдете вы от него  — и что? Ни вас, ни покупателей. И останется он на мели. Но Бог с ним, с Брошкой, разве в нем дело. Разведку крепить надо. Стало быть  — затевай свое подворье. Солидное, боярское  — не мелочись.

—  Боярское?! Мне?!

—  А что?

—  Да как-то... оторопь берет. Из грязи в князи...

—  Ну не в князи еще... — Дмитрий не выпускает из виду Дарью, видит, как радостно, благоговейно замерла она, стиснув на груди руки.

—  Мне ни к чему. Я и так...

—  Тебе, может, и ни к чему, да мне  — к чему. Вся разведка на тебе, а у тебя ни кола, ни двора. Ни новых людей принять, ни гонца приютить, ни отряд в дорогу собрать. Сколько сторож у тебя по порубежью сейчас?

Григорий предостерегающе трогает пальцем губы, поворачивается к жене:

—  Даш, распорядись там.

У Дарьи горят щеки, сияют глаза, она зачарованно смотрит на князя, только на князя, быстро кивает и исчезает из горницы. Григорий сокрушенно качает головой: — Совсем ты ей голову заморочил, князь. Она и так-то... А тут еще боярское подворье...

—  Ничего, пусть привыкает. Из нее видная боярыня получится. Так сколько сторож у тебя?

—  Двадцать три.

—  И как они? Одинаковые? Равноценные, как вначале были, или перекосились?

—  Перекосились, конечно. Народ-то  — сам понимаешь... От атамана зависит. Если крепкий мужик, я ему добавляю и добавляю. Тех, кто пожиже, поспокойней, посговорчивей. Есть шибко независимые, больше, чем сам привел, брать не хочет  — лишний рот. Этих как есть отправляю. Обрисовались и откровенно слабые  — с этими не знаю, что теперь делать. А два отряда снарядились, вооружились добротно, поехали и пропали. То ли за Пьяной разбойничают, то ли на Муромскую дорогу возвратились.

—  И что ж теперь, с концами?

—  Ну — нет! Найдем. И сочтемся. Только скоро, нет ли, сказать не могу.

—  Значит, есть у тебя люди по лесам? Остались?

—  А как же без этого! Слепым и глухим станешь.

—  Во-от! Тогда тем более свое хозяйство ладить надо. И не мешкая!

—  Ну, раз надо... Тогда говори  — как, в каком объеме.

—  Только не скромничай. Посмотри, какие у воевод подворья, у соцких городских, у тысяцкого...

—  У тысяцкого?! Помилуй, князь!

—  Да не обмирай ты! Я же не заставляю тебя такое же подворье строить. Но ведь и соцкие хоромы тебя не устроят. У тебя, почитай, целый полк под рукой собирается. Да еще какой! Для города, для княжества важнейший! Значит: конюшня у тебя должна быть лучшая; с гонцами служба отлажена, для них места (оборудованного!) вдоволь; поварня большая, чтоб на всех всегда хватало; кузница мощная  — и коней обиходить, и оружие в порядке содержать...  — да, пожалуй, и новое оружие... Оружейная мастерская нужна!

Ну и так далее, чтоб свое все, чтоб ни от кого не зависел. Денег, думаю, хватит? Не хватит, я добавлю.

—  Денег-то, может, и хватит. Людей у меня нет. Конюхов, кузнецов, поваров  — где я их возьму?

—  Это моя забота. С князем утрясу. Так что давай, определяем размеры  — и вперед!

* * *

К середине лета новое подворье было отстроено, Гришка отпраздновал новоселье, и весь поток подозрительных личностей, который становился то больше, то меньше, но не иссякал, перекочевал от Брошки Серпуховского туда, и бедный купец, уже не чаявший избавиться от кошмарного соседства, горячо возблагодарил небо искренними молитвами, поставил самые большие, какие нашлись, свечи и Богородице, и Николаю Угоднику, а Бобру-воеводе кинулся целовать руки и предлагать всяческие подарки из товаров, полученных недавно через Новгород Великий из немецких земель.

Бобер руки целовать не дал, а подарками неожиданно заинтересовался. И выбрал к великому изумлению Ерошки не кончар, не пояс с золотым шитьем, ничего такого, нужного мужчине, воину, князю, а примерил на мизинец маленький перстенек с камушком. Камушек этот влетел Ерошке в большую копеечку, потому как назывался бриллиантом, но чего уж тут поделаешь, коли сам напросился.

Перстенек, по мнению купца, предназначался, конечно, княгине в Москву. Только разве угадаешь княжьи мысли?

Ерошка как огня боялся косого атамана, и потому, когда расстались и разъехались, никогда не помышлял о встрече с ним, хотя помощь от того в его купецких делах могла быть огромна, и тот ее несколько раз сам предлагал. Но нет! Лучше уж Ерошка сам... И не пересекся больше ни разу с окружением Гришки Косого серпуховский купец, а потому и не увидел никогда своего перстенька на пальце у атамановой жены.

Что бы подумал купец, если бы увидел, вполне понятно. Точно так же, как и Корноух, узнай он о Балашихе. Но вот над чем задумался сам князь Волынский, подарив колечко Дарье, не мог бы догадаться не только Корноух, но даже те, кто знали его гораздо ближе, даже монах. Потому что мысли эти были внове и самому князю.

«Сколько же прекрасных женщин на свете! Разных! Ведь вот эта Дарья. Как же она оказалась хороша! А ведь не похожа нисколько ни на Любу, ни на Юли. И каждая, наверное, так  — чем-то своим может зацепить. Даже Верку вспомнить, хоть давнее дело... Как она ноги задирала, как зад свой там, в смородине, выпячивала! Да, каждая по-своему хороша. Но почему ты, дурень, задумался над этим только сейчас, в тридцать с лишним лет? Как будто и не видел их раньше. Отчего так? Сколько их уже можно было бы перепробовать. Всяких-разных... Главное, тебе и делать-то ничего не надо, ни подкарауливать, ни охмурять, ни гоняться. Только глянул как следует  — и она глаза на лоб, коленки врозь, даже для виду не посопротивляется. Почему ж ты до сих пор ушами хлопал? Не греха же боялся. Сколько жизней уже на твоем счету, а их разве сравнишь с прелюбодеянием. Да и что за грех, коли ей тоже до визга хочется, а муж не знает ничего. Кому плохо? Другое скажи  — неинтересно. Когда любая  — коленки врозь и все заранее известно. Хотя иногда такая попадется... И почему-то сейчас все чаще. И так иной раз захочется  — невтерпеж! Ну вот когда уж невтерпеж, тогда и дерни кого хошь, а так... Хоть они и не сопротивляются, а все равно сколько времени тратишь, чтоб все устроить, да чтоб не узнал никто  — досада берет. Там татары уже на носу, а ты с такими глупостями...»

Татары действительно начали напоминать о себе. За Сурой они кочевали свободно, крупными и мелкими кочевьями, но это не вызывало беспокойства до тех пор, пока среди них не появлялись самостоятельные вооруженные отряды. А среди лета дальние Гришкины дозоры, выезжавшие за Пьяну и даже переправлявшиеся через Суру, заметили таковые. Появились мелкие то ли дозоры, то ли шайки и у Пьяны. Две такие шайки (15 и 20 человек) разведчики подкараулили на переправах и перебили. Однако через месяц, в конце июля, пришла с порубежья скверная весть. Две крупных заставы, расположенных у впадения Пьяны в Суру, были вырезаны татарами до единого человека. Нападавшие оставили страшный след севернее Пьяны. Углубившись в Нижегородские пределы, они сожгли три крупных села и больше десятка окружавших их деревень, перебили всех жителей (лишь десятка три девок забрали с собой) и убрались назад в степь. Случайно спасшиеся в этой резне показали, что нападавших насчитывалось сотни три-четыре. Все признаки были налицо, следовало принимать меры.

Единственным, оказавшимся в этой трагедии для Бобра очень кстати, было то, что два из трех разоренных сел принадлежали Борису Константинычу Городецкому, с которым, в силу сложности своих нижегородских отношений, он даже и не попытался познакомиться. И на силы которого в схватке с татарами не расчитывал. А тут появился повод. Князь Борис, человек (по слухам и рассказам) очень независимый и гордый, даже заносчивый, не подчинялся брату почти ни в чем. Тем более не стал бы слушать какого-то пришлого воеводу. Но теперь оказались затронутыми его интересы. Защитить их только своими силами он не мог, значит...

Бобер не мешкая бросился в Городец. Борис произвел на него очень сильное и благоприятное впечатление. Слушал внимательно, по пустякам не перебивал, вопросов задал немного и только по делу. Заговорил после длинной паузы, медленно, взвешивая каждое слово:

—  Замысел твой я понял. Одобряю. Надо же когда-то начинать. Сил у меня  — кот наплакал, это жалко. Но полк я тебе дам.

—  Полк  — это сколько?

—  От трех до четырех тысяч. Больше не смогу.

—  Это очень неплохо, Борис Константиныч. Я и на это не рассчитывал.

—  Вот, расчитывай. Скажи  — когда и куда. Но не раньше трех недель, раньше снарядить до конца не успею. И еще. Просьба. Даже требование. Полк мой в хорошие руки отдай. Лучше всего тысяцкому Михал Василичу.

—  А разве сам ты не...

—  Нет. Мне о Городце надо позаботиться. В случае чего  — тьфу-тьфу-тьфу!.. все ко мне прятаться побегут, а Городец без меня немного будет стоить. Я не хвастаюсь. Знаю.

—  Что ж, ладно, тебе видней. А племянникам, значит, не доверяешь?

—  Нет. Семен несамостоятелен. Иван слишком самонадеян. Василий  — парень стоящий, но очень неповоротлив, да и у него ведь  — Суздаль.

—  Хорошо, Борис Константиныч, требование твое будет исполнено, а полк начинай готовить немедленно, потому что как раз, наверное, недели через три все и завертится. Спасибо!

Окрыленный неожиданной поддержкой, Бобер энергично занялся мобилизацией, и тут к нему пришла вовсе уж неожиданная радостная весть  — Василий из Суздаля сообщил, что его часть войска (3 тысячи пеших и 2 тысячи конных) готова, и он ждет указания, когда следует быть в Нижнем.

«Аи да Вася! Аи да Кирдяпа! Тихо-медленно, а все успел! Плохо же я о тебе думал. Ну, орел значит! А я лопух»,  — и Бобер приказал Василию немедленно выступать в Нижний  — шла уже вторая неделя августа.

Стратегия Бобра летом 1367 года заключалась в намерении отбиться, по крайней, мере от двух туменов. Для этого готовилось 25-тысячное ополчение с целью вывести его на Пьянский рубеж и там попытаться  — в зависимости от числа нападавших  — либо придержать на переправах (чтобы дать мирным жителям время разбежаться), либо заманить в подходящее местечко и разбить (если количество напавших будет приемлемо мало).

Понятно, держать такое войско на рубеже все лето было нереально. Основу его составляли крестьяне окружавших Нижний деревень, на которых были и сенокос, и урожай. Но и одну разведку оставлять на порубежье было никак нельзя: что могла она поделать, подойди татары к реке сразу большим числом? Только весть подать? Но вероятность нападения в начале и середине лета тоже была невелика, это знали, к этому даже привыкли: татары почти всегда дожидались урожая, чтобы находилось, что грабить. Учитывая все это, Бобер мобилизовал к началу августа лишь городские полки князей: Ивана (три с половиной тысячи) и Семена (две с половиной тысячи), и к 6 августу вывел их к Пьяне, прикрыв броды на самых опасных направлениях, а когда вдруг и Василий отрапортовал о готовности, то и его полк, ни дня не задержавшись в Нижнем, отправился прямиком на Пьяну.

Тысяцкий Михаил, ожидая под свое командование городецкий полк, формировал и свой (основное городское ополчение, сплошь конное)  — около пяти тысяч, готовясь выступить по первому знаку Бобра. Командир княжеской дружины Петр Василич должен был собрать все ополчение и вести его к Бобру в самый последний момент. Сам князь Дмитрий Константинович занимался, как и брат Борис, подготовкой к обороне самого города и брать на себя общее командование не собирался.

Расчитывая вовремя вывести нужные силы на берег Пьяны, Бобер крепко надеялся на Гришкиных разведчиков. И просчитался.

Они заметили татар уже на переправе через Суру, в полсотне верст от Пьяны. Впрочем, разведчики не так уж были и виноваты, заметить противника раньше они могли только при очень удачном стечении обстоятельств, ведь иметь постоянные дозоры за Сурой им не вменялось. Потому Бобер винил больше себя: ошибся, считая, что татары придут попозже, подзатянул с мобилизацией ополчения. Теперь пока известишь Нижний, пока сборы, пока путь сюда... Требовалась неделя. А татары были уже в двух дневных переходах.

Необходимо было срочно, немедленно решать, удерживать ли берег или отступать. То есть настал главный момент  — момент принятия диспозиции, от которой потом отклониться было уже невозможно. Дмитрий почувствовал внутри привычную уже тонкую вибрацию. Как перед атакой! И тревожно прислушался: нет ли в ней тоски, уныния, безысходности. Ничего такого не обнаружил, сразу успокоился и весь сосредоточился на плане войны.

Конечно, удержать берег было проще. Тем более, что, по донесениям разведки, татар насчитывалось немного, около тумена. Но Дмитрий хорошо знал, чем заканчиваются подобные «стояния».Тогда и самому ему, даже получив сильные подкреплния, за реку было не сунуться. И в самом лучшем случае, простояв до глубокой осени, когда дожди, холод и непролазная грязь сделают невозможной всякую войну, они разойдутся, ничего не решив и оставив дело до весны, а там... Там степняки вернутся уже не туменом!

Не исключалась и переправа татар выше или ниже по течению, ведь они были мобильнее, они все сидели на конях, а у него треть войска  — пешцы. Отступив сразу, он быстрее соединялся с основными силами и тогда мог даже превзойти татар числом. Это было очень важно, особенно в моральном плане, так как в нижегородском войске было слишком много небывальцев. Но подходящего места для встречи не было! А, значит, и шансов никаких.

Хотя... Дмитрию не давало покоя запомнившееся по дороге сюда местечко. Всего верстах в семи  — девяти от реки. Жалко  — от города далековато, но больно уж красиво. Только нашлось бы, чем левый фланг прикрыть...

Дорога, по которой войско шло к Пьяне, выныривала из леса и на протяжении двух с небольшим верст шла вдоль опушки просторным полем, врезавшимся в лес большим клином с востока. Дмитрий вот только не обратил внимания тогда, есть ли во что упереть фланг там, в поле: овражек, речка или хотя бы ручеек. Пустоши-то виднелись, но, кажется, далековато.

«Надо поехать взглянуть,  — Дмитрий повернул коня и увидел пред собой князя Ивана,  — Ах ты, Господи, как некстати...»

—  Здорово, князь! Куда направляешься?  — Иван напряженно улыбался, пытаясь смотреть равнодушно.

—  Да тут недалеко. Полянку одну посмотреть.

—  Полянку? Рассказал бы хоть, что за полянка. А то держишь ты нас как простых дружинников  — ни совета, ни объяснений.

—  Ну что ты, Иван Дмитрич! Дел-то пока никаких. Будем татар ждать, а там уж  — по обстановке. А местечко... (не входило это в его планы, не хотел он с посторонним человеком ПОЛЕ смотреть, но обижать князя было ни к чему, тем более, что Иван нравился ему больше других братьев своей решительностью и постоянной готовностью к драке)... если охота и время есть, поедем, вместе взглянем.

—  Конечно поедем!  — веселеет Иван,  — Далеко?

—  Верст семь-восемь.

* * *

Когда приехали на место, Иван моментально все понял и загорелся:

—  Ого! Место как на заказ! Флангом к лесу, а в лес самострелыциков! Так?!

—  Так, князь, так,  — усмехнулся Бобер,  — жаль только с другого фланга ни канавки, ни лесочка. Объедут с той стороны и... Поедем-ка взглянем, может, найдем чего, придумаем.

Единственное, что нашлось с той стороны, это довольно широкая (саженей двадцать) полоска сырой земли, покрытой осокой, похожая на начало реки. Она начиналась в версте от леса и уползала в степь, не делаясь ни шире, ни грязней  — сухое лето не оставило в ней влаги, никакой серьезной преградой она не была, единственное: копыта коней тут все-таки вязли, кое-где по самые бабки, то есть скоростной атаки у татар здесь получиться не могло.

«Навалить бы тут чесноков. И в ус бы не дули. Да чесноки с пешцами в обозе едут. Теперь, пожалуй, уж не успеют. Послезавтра татары будут на Пьяне. День можно подержать их на берегу. Потом сюда... Еще день... а может и нет. Гонцов-то много в город ускакало, да если б от количества гонцов зависело количество пришедшей рати. Интересно, успеют они хотя бы конных пару полков пригнать? А то тяжеленько нам придется. На берегу остаться? Объедут. Пьяна — речка несерьезная...»

Бобер очнулся от дум, оглянулся рассеянно на Ивана. Тот пристально на него смотрел, не решаясь вымолвить слова.

—  Как думаешь, Иван Дмитрич, успеет нас отец подкрепить кем-нибудь или не успеет?

—  Кто отправкой займется...

—  Что ты имеешь в виду?  — Дмитрий немного опешил.

—  Если отец не вмешается... Тысяцкий Михаил  — мужик шустрый. Он не опоздает.

—  А если отец, то, значит...

—  Да,  — Иван твердо взглянул на Бобра.

—  Но у него ведь по устроению города масса хлопот.

—  Да. Но он свободно может свалить их на того же Михаила. Если вдруг сам покомандовать захочет.

Бобер озадаченно покачал головой. Иван решился его подбодрить:

—  Не сомневайся, князь. В любом случае, Михаил свой полк пришлет максимально быстро.

Бобер пожал плечами:

—  Будем надеяться.

—  А ты, значит, здесь их решил?

—  Лучше негде.

—  А фланг?

—  Надо что-то придумать. Думай! Может, что присоветуешь.  — Бобер никогда ни с кем не советовался, даже в шутку, а сказал это оттого, что совершенно не представлял, как быть с левым флангом.

Через день, 21-го августа, татары возникли на правом берегу Пьяны.

Взятый накануне лично Гришкой «язык» рассказал, что идет тумен булгарского хана Пулад-Темира во главе с ним самим. Из его рассказа следовало, что Пулад-Темир  — сам по себе хан, Сараю вроде бы и не подчиняющийся.

«Если так, то нам проблем намно-о-ого меньше!  — обрадовался Бобер,  — оттого и войско у него меньше, чем я ожидал, и с Сараем после легче разобраться. Скажем: мы на вас и не мыслили!»

Вдоль реки за каждым мало-мальски подходящим кустом засели арбалетчики. Настал их час. Задача была  — напугать и не дать переправиться с ходу. Две сотни Корноуха остались на конях, готовые подскочить туда, где станет горячо.

Но татары, это выяснилось сразу, не ждали никаких засад на реке. Они высыпали на берег густо и широко. Даже заметив на той стороне всадников, никак не остереглись, решили, видимо, что это обычные разъезды разведчиков.

Бобер подивился такой беспечности, все больше укрепляясь в мысли, что татары тут непуганные и оттого наглые, а, значит, и опрометчивые, что и в ловушку заманить, и разбить их будет легче, чем он предполагал вначале.

Когда арбалетчики заработали, татары не отхлынули от берега сразу, а схватились за луки. Но стрелять оказалось особенно не в кого, а пока сообразили и отскочили на безопасное расстояние, потеряли около сотни человек. Поднялся визг и раздраженный переполох. Несколько небольших групп всадников кинулись вправо и влево по берегу. Корноух дернулся было делить своих, но Бобер остановил его спокойным жестом.

Пролетев с полверсты до первого удобного съезда, татары вновь сунулись к воде, вновь получили отпор, отскочили и помчались дальше.

Бобер оставался невозмутим. Стрелков у него было много, берег в зарослях, и от таких лихих наскоков был закрыт версты на три в ту и другую сторону. Действительно, татары, сунувшись еще пару раз там и сям, потеряв еще несколько десятков человек, вернулись. Началось непонятное, неприятное мельтешение: пойдут? не пойдут?

Конница князей стояла на всякий случай в полуверсте от берега, укрывшись за деревьями, в полной готовности. Но Бобер все-таки надеялся на благоразумие татарских командиров, полагал, что до переправы не дойдет. Хотя кто ж их, небитых-непуганных, угадает...

Часа полтора пришлось стоять в нервном ожидании. Наконец, на том берегу в глубине показались арбы, юрты, задымили костры. Князья, стоявшие с Бобром на лысом пригорочке, облегченно завздыхали:

—  Никак обедать собрались косоглазые. Почувствовал облегчение и Бобер:

—  Дело нужное. Они ж на походе. Кабы не мы, они б после переправы обедать уселись. Подпортили мы им трапезу. Думаю, за кумысом разозлятся и еще разок попробуют. Но не сразу. Время есть  — ссадите полки с коней, пусть тоже подкрепятся, вздохнут.

Князья распорядились через воевод, сами от Бобра не поехали. Оглядывались на него, смотрели за реку, ждали чего-то. Дмитрий понял их состояние:

—  Давайте-ка и мы закусим, пока делать нечего.

Спешились. Присели тут же, на траве. Отроки раскинули нехитрый стол: хлеб, квас, лук, холодная зайчатина. Князья жевали молча, хмуро, нехотя.

—  Эй, ребята, не напрягайтесь так, устанете. Расскажите лучше веселенькое что-нибудь.

—  Веселенькое в голову пока не лезет,  — откликнулся Василий, — как быть думаешь? Удержим мы переправу, ежели попрут?

—  Переправу несомненно удержим. Только надо ли ее держать  — вот вопрос.

—  А как же? Нас ведь меньше. Коль уж здесь держаться не станем, тогда они нас...

—  Ну не так уж и меньше, это еще вопрос. А потом, у нас за спиной еще пятнадцать тысяч войска.

—  Где оно?! Ау! Хоть бы тыщь пять успел прислать.

—  Во! Верно! Нам бы теперь и пяти тысяч хватило. Потому и переправу надо подержать, пока нас больше не станет.

—  А станет?

—  А станет... Мы тут с князь-Иваном местечко присмотрели. Надо их туда заманить и стукнуть.

Братья дружно уставились на Ивана. Тот важно кивнул:

—  Хорошая поляна. Сам видел,  — начал степенно рассказывать про поляну.

Бобер еле спрятал усмешку: «Да, брат! Гонору у тебя как у поляка: сам видел! Ишь!»

* * *

Татары ближе к вечеру действительно попробовали. Закрутив на своем берегу привычную Бобру карусель, засыпав дождем стрел русский берег, они двинули через реку несколько сотен всадников. Однако арбалетчиков по кустам, несмотря на жестокий обстрел и потери, осталось достаточно, а главное  — против рискнувших переправляться стояли обе сотни Корноуха. Они как косой скосили первые ряды. Река заполнилась трупами, обезумело мечущимися конями. Татары быстро отхлынули и больше пробовать не попытались.

В самый разгар боя к Дмитрию подскочил гонец:

—  Князь! Подкрепление идет! Приказано известить и получить распоряжения.

—  Какое еще подкрепление?! Куда его? Зачем?!  — поначалу просто не понял тот.

—  Из Нижнего,  — захлопал глазами гонец,  — князь Дмитрий Константиныч ведет.

—  Из Нижнего? А!! Хорошо! Только почему сам?.. Ладно, погоди малость, не до тебя пока!

Но когда стало ясно, что на переправе все кончилось, он отыскал глазами ждавшего в сторонке гонца, поманил пальцем. Тот подъехал.

—  Ну, рассказывай.

—  Из Нижнего подходит подкрепление  — четыре полка конницы, четыре с половиной тысяч человек. Ведут сам Великий князь с тысяцким. Пешцев одиннадцать тысяч, выступили днем позже, придут  — сам понимаешь...

—  Та-ак... Обоз, конечно, с пешцами.

—  Как положено. Князь крепко всполошился, торопился очень. От вас ведь гонец за гонцом: скорей! Вот он и... налегке.

—  Ладно, что ж теперь... Где они? Как далеко?

—  Ночевать будут в Сухой балке, в тридцати верстах.

—  Та-ак...  — Бобер замер ненадолго, сосредоточенно соображая. Решил. Передернул плечами, зыркнул на гонца (у того мурашки пробежали от ушей до плеч):

—  Поезжай. Передай: завтра с лагеря сняться пораньше, чтобы к полудню быть в том месте, где дорога выходит из леса в поле и идет вдоль опушки. Помнишь?

—  Помню.

—  Сейчас поскачешь, еще раз приметь.

—  Ладно. Только почему пораньше? Там ведь всего верст двадцать.

— Чтобы коней не утомить. Кони свежие должны быть. Может случиться, что прямо с ходу в бой. Так что двигаться в боевом строю, в полном вооружении, в полной готовности. Понял?

—  Понял, князь,  — гонец заметно потускнел.

—  Пусть гонцов впереди себя шлют, я каждый час должен знать, где вы, когда подойдете.

—  Передам, князь.

—  Ну все. Гони! Но гонец медлил:

—  Значит что, завтра уже и... Битва?

—  Почти наверняка А что? Боязно?  — Бобер смотрел насмешливо.

—  Да не... Просто... Неожиданно как-то...  — гонец зябко поежился в седле.

—  Не бойсь, брат. Бог не выдаст, свинья не съест. Переставать пора бояться. Ну езжай, а то так и князь Дмитрий Константиныч опоздает.

—  Не опоздает!  — гонец повеселел.  — Все исполним как надо!  — и развернул коня.

К этому моменту татары совсем убрались с берега и князья, разъехавшиеся по своим полкам, вновь вернулись к Бобру.

—  Ну, господа нижегородцы,  — налегая на «о», передразнивая волжский говор, задиристо обратился к ним Дмитрий,  — кажется, час настал. Как настроение?

— Да уж скорей бы, — озабоченно вздохнул Василий. Семен помалкивал, бегал глазами, а Иван глядел веселей всех:

—  Настроение  — драться! Но почему час настал?

—  Отец ваш весть прислал: завтра будет здесь. Ведет почти пять тысяч конных, стало быть, численный перевес уже наш и надо скорее ударить. Пока к ним кто не приперся.

—  И как же? Будем заманивать?

—  Будем. Слушайте внимательно и выполняйте точно! Ты, Василий Дмитрич, сразу, сейчас же отправляй пешцев.

—  Куда?

—  Сейчас все скажу. Как только стемнеет, на месте лагеря и перед ним, ближе к берегу, на виду у татар разводить костры, побольше костров, а самим сворачиваться. Первым, как только будешь готов, уходишь ты, князь Семен.

—  Стрелки?

—  Со стрелками, все вместе, полк полностью. Оставь лишь с полсотни, чтобы за кострами последили, не дали погаснуть до нашего ухода.

—  Хорошо.

—  Идешь до той поляны, о которой говорили, уходишь в дальний ее конец и становишься лагерем прямо на дороге у опушки, у леса. Понимаешь?

— Да. Выйти на поляну, пройти в дальний конец и встать лагерем на дороге, флангом встык к лесу.

—  Точно! Сразу кострами обозначь стоянку, чтобы следом кто пойдет не наткнулся. Чтоб не перепутаться!

—  Да-да, я понял.

—  Следом уйдешь ты, князь Иван. Все так же, оставляешь полсотни костерщиков  — и все. На поляне увидишь Семеновы костры, обходишь их справа и становишься рядом. Тоже сразу кострами обозначься. Понятно, да?

—  Да.

—  Последним уйдешь ты, Василий Дмитрич. Заодно и костерщиков всех захватишь. На поляне встанешь за Иваном. Кстати, о пешцах своих позаботься сам, обгонишь ли ты их, догонишь или еще как. На поле битвы стоять им впереди конницы, подковой, левый фланг загнув назад. Это обдумывай, но на месте мы все уточним. Отсюда уходить надо, конечно, тихо. Но там, на поляне, не осторожничайте. Все как следует: лагерь, ужин хороший, коней поить, кормить, людям отдыхать, завтра рано не будить  — времени у нас хватит.

—  А ты?

—  Я как вас провожу, огляжусь чуть с арбалетчиками своими, с Корноухом. И за вами следом. О завтрашнем дне подробно утром будем говорить. Но думаю  — главное понятно. Завтра, если неожиданного не произойдет, биться будем как вечером встанем: справа Семен, в центре Иван, левый фланг, самый тяжелый,  — Василий, у него пешщы.

—  А отец?

—  На отцовы полки сильно не надейтесь. Он сзади подойдет. Может, и попозже. И пойдет туда, где трудней сложится. Не забывайте, левый фланг у нас плоховат. Но это все завтра! Сегодня надо грамотно уйти.

—  А костры зачем? Да еще много...

—  Это назавтра татарам задачка. Они должны подумать, что мы испугались. И вперед пойти без опаски.

* * *

Татары, похоже, поняли как надо. То есть так, как ожидал от них Бобер. Об этом наутро поведал Гришка, остававшийся со своими разведчиками на берегу следить за противником и прискакавший уже в половине четвертого часу дня (по-нашему  — около десяти утра) в новый лагерь нижегородцев.

—  Они, только развиднелось, сразу всей силой через реку поперли. Спокойно. Без пробы, стрельбы, без всякой суеты. Или увидели все и смекнули, или разведали  — не важно. Ходко пошли, через час тут будут.

—  Уже?

—  Да, князь, так что поторопись.

— Ччерт! Мы-то поторопимся, а вот Великий князь как? Не ожидал я от них такой прыти. Видно, разведка не спала. Ну да ладно, чего уж теперь... Твои-то по пути остались?

—  Ну как же! Все по минутам будешь знать.

—  Добро. Сенька! Князей ко мне. Трубачам приказ  — играть: «В седло». Иванко! Во всю прыть в тыл, к Великому князю. Пусть очень поторопится. Очень!

Лагерь закипел. Неспешно двигавшиеся после плотного завтрака люди засуетились. Быстро прискакали князья. Были все трое бледны и молчаливы. Василий спросил коротко:

—  Отчего спешка, князь?

—  Идут.

—  Что-то быстро.

—  Сообразили. И хорошо! Значит, действительно решили, что мы трусим. Значит, действительно пойдут без опаски.

—  Ну а мы?

—  Как договаривались. Семен! Правый фланг упираешь в лес, перед левым ставишь арбалетчиков. И помни: пока татары на тебя вплотную, в сабли не налетят  — вперед ни шагу! Ни шагу!! Иван! К Семену вплотную не прижимайся, оставь промежуток в полсотню шагов для отхода его стрелков, а своих арбалетчиков перед своим левым флангом ставь. Но у тебя их много. Половину (каких не жалко) отдай Василию.

—  Каких не жалко?!

— Да, самых плохих. Ты, Василий, пешцев ставишь впереди, вплотную, плечо в плечо, а левый фланг, человек сорок по фронту, отогни назад. Понимаешь?

—  Да, они ведь объезжать начнут.

—  Вот-вот. Сотню арбалетчиков цепью перед фронтом, остальных делишь пополам и половину ставишь на левый фланг, но вперед не выдвигаешь, а прямо рядом с пешца-ми, а другую половину сажаешь в осоку...  — и тут Бобер почувствовал, будто молния перед глазами сверкнула. Дело в том, что он так и не придумал ничего насчет левого фланга, и забота о нем все время (подсознательно, конечно) давила на него. И вот!..  — Стоп! В осоку не надо! Мишка! (Подскочил отрок.) Дуй к начальнику обоза. Быстро чтоб все телеги освободил и выгнал их к левому флангу князь-Василья. Понял?! Дуй! (Отрок умчался.) Василь Дмитрич! Телеги от арбалетчиков, что на фланге, протянешь по кратчайшей линии назад, к лесу! А за ними поставишь тех, кого в осоку хотели сажать. И левый фланг у нас заперт! Понял?!

—  Понял, князь, понял!  — Василий потряс головой и даже улыбнулся.  — Ну а конница?

—  Конницу всю на левый фланг, прямо за арбалетчиками. В резерв только свою дружину. Сколько ее у тебя?

—  Три сотни.

—  Хватит. И вы тоже,  — Бобер кивнул младшим братьям,  — сзади оставить только свою дружину и на помощь не рассчитывать. Помощь  — только когда отец подойдет.

Князья хмуро молчали. Вид их был почти ужасен, и Бобер понимал, что так этого оставить нельзя. Тем более что у самого у него настроение после найденного решения сильно скакнуло вверх.

—  Ну все, поспешите, ребята! И очень вас прошу: сделайте морды повеселей. А то сами своих хуже татар напугаете.

Князья криво улыбались. Бобер вспомнил Синюю Воду:

—  Меня однажды спросили перед боем, что в коннице главное. Вот и я вас спрошу. Знаете? Нет?

Семен, один по молодости принявший вопрос всерьез, неуверенно предположил:

—  Разведка?

—  Нет. В коннице самое главное  — не бздеть!

Иван заржал во всю глотку, поднял коня на дыбы и с криком «Верно, князь! Правильно!» пустил его вскачь к своему полку. Веселей улыбнулись и Василий с Семеном. И это Бобер причислил к главным своим достижениям на сегодняшний день.

* * *

Полки еще не успели установиться на позициях, как татарские разъезды уже вылетели из леса и, увидев перед собой стену воинов, заметались вправо-влево, высматривая и оценивая неожиданно возникшее препятствие. Выдвинувшиеся за строй арбалетчики начали постреливать. Это добавило в татарских рядах суеты и шума.

Дмитрий остановился за полком Ивана у стайки жидких осинок. Больше, казалось, негде: поляна, ровная как плешь  — ни холмика, и отовсюду были видны только лошадиные хвосты, да спины своих бойцов.

—  Сенька, сигай на дерево, будешь рассказывать. Сенька птицей взлетел на дерево, но лучше не стало. В его рассказе преобладали междометия. «Ух, вон туда пошли!.. Ох, крутят!.. Ой-е-ей, сколько их из лесу валит!..» и т. д. Бобру это сразу надоело, он чувствовал себя как слепой на базаре.

—  Слазь к чертовой матери! Скачи на левый фланг. Не один! Василько, Антон, Кузька и ты, Васька Меньшой, поедете с ним. Будьте там. В бой не соваться, а через короткие промежутки приносите мне вести, как пойдет. Поняли?! Сенька, ты старший.

Сенька скатился вниз, а Бобер подъехал к самому высокому деревцу, встал на седло и с него полез вверх. Не так шустро, как Сенька, но ловко  — не забыл еще Алешкиных уроков, и взбирался до тех пор, пока ветки не начали гнуться и трещать.

«Не хватало только с дерева сверзиться! Воевода гребаный...»  — Дмитрий примостился поудобней, зацепился руками и ногами, глянул на поле. Вглядываться и разбираться пришлось довольно долго. Наконец Дмитрий понял, что татары, так и не приняв всерьез стоявших перед ними русских, не удосужились даже построиться в боевой порядок, а сразу пошли вперед, устроив перед нижегородским строем вихрь и круговерть с бешеной стрельбой. И по мере подхода новых сил вихрь этот все усиливался и начал превращаться в ураган. Как отбивались нижегородские стрелки, было не очень понятно  — видно было плохо: пыль столбом, мельтешение. Но полки стояли, и Бобер решил, что пока терпимо.

Из леса сзади выскочил разъезд разведчиков Великого князя. Доложили, что войско через час подойдет.

—  Час?! Что так долго-то?

—  Как ты и велел. Коней не неволят.

—  Скачите! Торопите! Скажите, что дело уже началось и неизвестно как обернется. Живо, мать вашу!  — и разведчиков как ветром сдуло, а Дмитрий прислушался к себе: как там? «Там» было очень неспокойно. Правда, ощущения беды, тоски  — не было. И то ладно! Прискакал первый отрок с левого фланга:

—  Стреляют, князь. Крутят винтом перед нашим строем и сыпят, сыпят стрелы, аж жутко!

—  А наши?

—  Наши тоже.

—  Арбалетчики впереди стоят или ушли?

—  Стоят пока вроде...

—  Пока... Вроде... Ты как смотрел?!

—  Стоят, князь! Ты же сам велел вперед не соваться.

—  Не соваться... В драку не суйтесь, а так  — смотрите получше, а то какой же от вас толк. Где князь Василий?

—  Вон, чуть левей, за полком стоит с дружиной.

—  Ладно, езжай. Как только в сабли сойдутся, я сразу должен знать.

Минут через пять прискакал второй:

—  Они как будто и не собираются атаковать, князь. Мечутся и стреляют, и стреляют.

—  Что, потери большие?

—  Да, раненых уже много. Коней попортили до черта.

—  Что ж арбалетчики-то, мать их...  — Дмитрий чувствовал, что не владеет ситуацией, ощущал себя все более беспомощным, а придумать ничего не мог. «Может, попробовать вперед дернуться? Тогда Корноуха не у дел оставлю». Стрелков Корноуха он спрятал в опушке, справа-впереди Семенова полка, не сказав о том никому, даже Семену, и наказав Корноуху сидеть тихо до тех пор, пока татары не пойдут в сабли, не подставят ему голый фланг. Бобер крепко надеялся, что арбалетчики смогут дезорганизовать это крыло противника полностью. Если же пойти вперед... Нет! Придется ждать.

Внизу появился князь Иван. Он крутил головой, выискивая Бобра среди отроков.

—  Тут я, князь,  — окликнул его Дмитрий сверху,  — чего хотел?

—  Дыть...  — Иван посмотрел вверх, по-детски приоткрыв рот,  — ...делать что-то надо! Они ж не атакуют. Вернее, атакуют, но издали. Крутятся и стрелы сыпят. У меня уже убитых полно. А раненых, а коней! Значит, и у других... Еще часок так постоим, они всех нас перещелкают.

—  А арбалетчики стоят?

—  Стоят. И стреляют. Только толку что-то не видать.

—  Ничего. Раз стоят, толк будет.

—  Когда?! Потери большие, князь! Может, пугнуть их атакой? Они ж далеко не отскочат, лес за спиной. А?!

—  Нет, всем нельзя.  — Дмитрий быстро соскакивает с дерева, падает в седло.  — Ты вот что: пусти по центру сотни три (арбалетчиков не убирай!), пусть попробуют сцепиться. А если сцепятся, на себя постараются потянуть, отступить. Понял? Только воеводу толкового... Илюшку пошли, чтоб сделал все как надо.

—  Один я?

—  У Василия пешцы впереди.

—  А Семен?

—  Тому вперед соваться нельзя. Совсем.

Иван пожал плечами и поехал выполнять, за что был ему Бобер несказанно благодарен. Он не переспрашивал и не кобенился, хотя имел на то все основания. Хотя бы как командир полка. Центрального! А он к тому же ведь и князь. «Молодец, Ваня! Хороший из тебя вояка выйдет». Дмитрий огляделся и опять почувствовал себя слепым и не у дел.

«Б..дь! Хоть опять на дерево лезь! Нет, нельзя так командовать. Для войска место выбрал. А себе?!» Пришлось вновь карабкаться на свою осинку и снова долго привыкать и разбираться, что к чему.

Увидел он наконец долгожданную картину — центр сцепился с татарами в сабли. А вот как стали татар заманивать, не увидел. Наверное, подошли основные силы. Ордынцы тучей метнулись вперед, и на Ивана, и на Василия, и моментально заполнили чистый клин поля перед Семеновым полком. А главное, темной тучей начали обволакивать полк Василия слева.

«И это  — тумен?! Что-то многовато,  — Дмитрий стал все чаще оглядываться назад.  — Когда ж там Константиныч?» По спине его холодной змейкой пополз страх.

Арбалетчики, разумеется, за строй отойти не успели. Их притиснули к фронту, и как уж они там теперь отбивались, Дмитрий не хотел представлять. По всему фронту завязалась жесточайшая сеча, сулившая огромные потери. Дмитрий вспомнил Синюю Воду, цыкнул зубом: «Не получается как на Синюхе. Совсем не получилось. Вот что значит  — сноровка. Стоял бы у меня слева, как тогда, Корноух, разве бы он допустил? Хотя... Может и допустил... Сейчас Корноуха маловато, а татар... Ты ведь сам его туда не пустил. Пожалел. А если и не пожалел (жалость в бою неуместна), то побоялся. Зря потерять побоялся. Хотя о чем я? У него в этом бою своя задача, своя роль, и причем тут... Кстати, как он там?»

Дмитрий стал всматриваться в правый фланг. Суеты там было больше, чем в других местах, но ничего определенного долго не замечалось, пока вдруг Семенов полк не качнулся вперед, а потом довольно уверенно начал теснить противника.

«Слава Богу, хоть здесь!.. Сработал Корноух, молодец!  — и Дмитрий повернулся налево.  — Да-а-а...»

Левый фланг уже облепили и загнули. Как пчелиный рой. И уже теснили нижегородцев.

Не только назад, но и направо, к дороге. Хорошо еще забор из телег стоял как крепостная стена! Перед ним маячили отдельные всадники, но ничего сделать не могли. «Господи! Как это ты меня сподобил! Не будь телег, они бы нам уже в тыл зашли. А теперь! Объехать они не могут, а фланг конница подперла, держит! Вот долго ли продержит?.. На сколько ее хватит? Эх-хе... Совсем как на Синюхе. Только наоборот. Семен пойдет вперед, Василия оттеснят назад, прижмут к лесу и, если Константиныч не успеет... Где он, сучья морда, хрыч, козлиная бороденка!!! Вроде бы уж и час прошел».

Но час еще не прошел. А левый фланг начал пятиться.

Бобер понял, что критический момент наступил. Если фланг сейчас дрогнет и побежит, то и подошедший резерв не поможет. Понимал ли это рассудительный князь Василий? А главное  — видел ли?!

Дмитрий соскочил с дерева. Отроки (после начала сабельной атаки они вернулись) все девять стояли полукругом, молча пришибленно глядя на князя.

—  Василько и вы четверо  — со мной. Сенька с остальными  — остаетесь здесь. Появится Великий князь, пусть сразу же подходит сюда и строится для атаки. Как можно быстрей! Я к князь-Василью,  — и поскакал влево.

Василия он увидел быстро, издали. Тот стоял на седле, вытягивал шею, смотрел на левый фланг. Бобер подъехал:

—  Ну, Василий Дмитрич, видишь?

—  Вижу,  — Василий опустился в седло, вдел носки в стремена, оглядел себя, ощупал шлем, бармицы.

—  И как?

—  Отец не подошел?

—  Нет пока.

—  Тогда пора.

—  Что?

—  Фланг дружиной закрывать. А то ведь побегут  — не остановить.

—  Да, Василий Дмитрич, да. Давай с Богом. Теперь от тебя все зависит.

—  Все ли?  — Василий говорил спокойно, деловито.  — А ну как отец не успеет?

—  Надо подержаться. Сказали  — будет с минуты на минуту.

—  Ладно, постараемся. Эй, ребята!  — Василий выехал перед своими дружинниками, вытянул из ножен меч:  — Жмут слева косоглазые. Надо отогнать! Настал и наш час с ними поквитаться! За мной!  — и пустил коня рысью.

«Помоги тебе Бог!  — Дмитрий оглянулся на солнце и вспомнил, что не обратился к НЕМУ перед боем.  — Как же это я?! Как же так?!! Боже великий и милосердный, прости мерзавца, как прощал ты меня много раз! Не гордыня это, а слабость. Или дьявол мутит! Боже, помоги!»

Привстал на стременах  — не видно, вскочил на седло, увидел, что дружина Василия растворилась среди дерущихся. «Черт! Мало их! Надо и Ивана сюда».

—  Василько! Скачи к князь-Ивану, давай его с дружиной сюда!

Отрок умчался и через пять минут вернулся с испуганным лицом:

—  Князь Иван уже в бою!

Дмитрий только зубами скрипнул: «Ну все поперек! Зачем он?! Что ж ты будешь делать!» Он бросился назад, к своим осинкам, надеясь увидеть выезжающих из леса воинов главных сил. Но Сенька с товарищами по-прежнему сиротливо стоял под деревьями, а опушка была пуста.

Дмитрий вскочил ногами на седло, схватился рукой за ветку, вытянулся, стараясь заглянуть подальше. Левый фланг пятился. Все так же: назад и вправо. И ведь самое странное и обидное: не только Семенов полк, но и Иван в центре  — теснили татар!

«Да-а... Все как на Синюхе. И все, кажется, уже кончено». В отчаянии бессилия он крикнул Сеньке:

—  Скачи к князь-Дмитрию! Поторопи! Что ж они, ети их мать, подохли там, что ли?!

Сенька стрелой кинулся к лесу, но не успел проскакать и полполяны, как из лесу вывалились, наконец, первые всадники.

—  Скорей, мать вашу!  — благим матом заорал Сенька и отчаянно замахал руками. Всадники заметили, поняли и бросились к нему.

—  Туда!  — надсаживался Сенька, показывая на осинки. В первом ряду ехал тысяцкий Михаил Василич. По отчаянно разнесчастному виду Сеньки он понял серьезность момента и дал знак всем поторопиться. К Дмитрию он подскакал первым. Тот узнал его и смог только выдохнуть:

—  Василич! Ты в бой готов?

—  Готов, князь! А что?!

—  Давай сразу, с ходу, не мешкай ради Христа! Вон туда! Видишь?!

—  Сейчас, хвост подтянется..

—  Некогда подтягиваться! Боюсь  — уже и так поздно! Вперед!

Тысяцкий не сказал больше ни слова. Торопливо перекрестившись, он дернул меч из ножен:

—  А ну, ребята, не стоять! Едрить вашу налево и направо, и во все стороны, за мной! Вперед!  — и пустил коня в галоп. Все, кто успел подъехать, бросились за ним. У Дмитрия мелькнула мысль самому рвануть туда и своим мечом помочь этому умнице, который не стал рассусоливать, а кинулся в бой и тем (может быть!) спас все дело. Но пока еще только  — «может быть», а значит, рано тебе в драку, надо следить, как сложится, и этих, густо прущих из леса, направлять.

Тысяцкий вел первую тысячу, и она, сотня за сотней вырываясь на простор, вся быстро ушла в бой. Дальше опушка опять опустела. Пришедшие воины подсказали, что остальные, которых ведет сам Великий князь, немного приотстали, но вот-вот подойдут.

«Вот, вот, е...ь тебя в рот!» — от души выматерился Дмитрий и снова полез на дерево.

* * *

То, что он увидел, горячей радостной волной хлестнуло по сердцу, вернуло спокойствие, равновесие, способность рассуждать: левый фланг не только остановился, но, кажется, даже несколько отдавил татар на восток, в то время как правый фланг и центр хоть и медленно, но подвигались вперед, удалялись.

«Боже правый, услышал ты молитву мою!» Но оглянулся назад и опять почувствовал неуют. Великого князя все не было. Опушка опустела, на поле вновь осиротели девять его отроков. На сколько приотстал неторопливый князь? И на сколько хватит тысяцкого держать татар? Дмитрий крутил головой, как заведенный, вперед, влево, назад, влево, вперед, влево, назад... И вскоре увидел, что битва вновь замерла в жутком равновесии.

Только когда стало сводить руки, вцепившиеся в тонкие ветки, Дмитрий почувствовал, в каком напряжении и как давно застыло все его тело. Попытался ослабить хватку, пошевелить пальцами, оглянулся подыскать подходящую ветку, чтобы перехватиться поудобней, и увидел (мгновенно, сразу, как молнией высветил!): там, за ветками из леса вылилась лава всадников. Как мешок с камнями упал с плеч  — так сразу стало легко! Наконец-то!

Дмитрий уже решил спускаться, чтобы самому распорядиться полком в атаке, оглянулся напоследок на битву... И замер!!! И разинул рот!

Центральный полк князя Ивана, до этого потихоньку теснивший татар, неожиданно (как провалился!) рванулся вперед. Оттуда послышался мощный рев: «А-а-а!», и в какие-то минуты на глазах у окаменевшего в восторженном изумлении Дмитрия он рассек татарский строй и прорвался аж до леса. Левый фланг татар, стоявший против Семена, оказался отрезанным и припертым к лесу, а правый отхлынул от пешцев Василия и кинулся в степь. Тут уж взревел весь русский строй. И бросился догонять.

—  Эй, князь Дмитрий, привет!  — это снизу кричал подъехавший Дмитрий Константиныч.  — Давай, командуй. Чего торопил?

Дмитрий отмахнулся, глядя в битву:

—  Сейчас! Строй полки, готовь к бою. Сейчас будет работенка!

Сотники начали кричать команды, конные бесконечной рекой выливались из леса, растекались по поляне, останавливались, формировались в правильные квадраты. Дмитрий смотрел сверху, отмечал выучку, быстроту, как споро строились к бою такие большие массы войск, но мысли его были там, около Ивана, и крутились бешено: как теперь лучше сделать?

«Пустить подошедших в преследование? Они свежие, кони не уставшие. Догонят и нарубят  — навалят, и в пыль по степи разметут. Но сейчас преследовать и Иван с Василием горячи, а татары, коль побегут, и сами по степи пушинками разлетятся  — не догонишь. А вот если... »

Он кубарем, как мальчишка, весело скатился с дерева, прыгнул в седло, подскочил к Великому князю:

—  Здорово, Дмитрий Константиныч! Тебя торопи, не торопи  — все бестолку. Чуть битву из-за твоей скорости не просрали, извини.

—  Дык нормально шли. Сам ведь приказал... А когда поторопил, Михал Василич как рванул!

—  Вот-вот. Если б не он, крошили б нас сейчас татары как капусту. И ты бы пришел к шапочному разбору. Под татарские сабли.

—  Ну-ну, не шути так.

—  А я и не шучу. Но ты и теперь пришел к шапочному разбору. Видишь  — переломили!

—  Не очень вижу. Неужто переломили?! Господи, воля твоя!  — князь истово перекрестился.  — Неужто дождались?! Так что ж мы стоим? В погоню! Только укажи, как сподручней  — и с Богом!

—  Теперь не спеши. Теперь сподручней подождать.

—  Вот тебе раз! То с говном смешал, что неспешно, а теперь опять ждать?

—  Выходит так. Сенька, скачите опять вчетвером по дороге на Пьяну. Как увидите, что дорогу от татар очистили, дайте знать. А ты, Василько, назад в лес. Прикажи обозникам выбираться на поле, начинать готовиться: раненых принимать, здоровых кормить, ну и все как полагается. Сенька вернулся очень быстро:

—  Князь, на дороге секутся, много их, в круг встали, отбиваются. Долго ждать. Может, объехать? Въезд-то в лес свободен.

—  Свободен?! Конечно объехать! Молодец! Ну, Дмитрий Константиныч, вот тебе проводник, хотя проводников у тебя своих навалом, дорогу до Пьяны в пыль истоптали. Так вот! Веди свои полки этой дорогой к реке. И уж теперь поторопись! Там на нашем берегу весь обоз татарский!

—  На нашем?!  — хищно вздул ноздри князь.

—  Да. И успеют ли они его за реку перетащить, зависит только от тебя.

Великий князь подобрался, как кот перед воробьем. Даже побледнел, кажется. Повернулся к стоящей за спиной рати:

—  Разведчики и сотники  — ко мне!

Буквально через минуту войско Великого князя (разведчики впереди, за ними слева по четыре  — ратники) ходко потянулось к лесу, и Дмитрий перестал о нем думать.

Но о чем стоило теперь думать вообще? Ведь победа! Однако не ушло еще, не исчезло до конца то состояние мучительного бессилия, когда он уже решил, что все пропало, и начал лихорадочно прикидывать, как лучше спасать людей и спасаться самому.

«Потери! Потери должны быть большие. Вот о чем теперь надо думать. Выяснить быстро  — сколько. Сколько осталось в строю, и что можно с этими оставшимися предпринять».

* * *

На поляну вывалился спрятавшийся на время битвы за опушкой обоз. Начал готовиться к приему раненых, ставить лагерь.

—  Эй, ребята!  — Дмитрий махнул отрокам:  — Давайте-ка к князь-Василью доедем. Как он там выдюжил?..

Вид поля битвы впечатлял. Убитые и раненые лежали густо, как снопы в жнивье. Отовсюду неслись стоны и жалобное, действующее на нервы сильнее стонов, ржанье искалеченных коней.

Дмитрий оглянулся на отроков, усмехнулся. Подручников своих он всех оставил в Москве, этих ребят приставили к нему здесь, в Нижнем, были они очень молоды (лет по 16) и боя еще, конечно, не нюхали. С вытянутыми зелеными лицами, стеклянными глазами смотрели они на поле, стараясь казаться спокойными, солидными, но у них не получалось.

«Что ж, мальчики, вот и до вас очередь дошла»,  — Дмитрий вспомнил Волчий Лог, белоусого всадника на карем коне и тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Это уводило от дела, расслабляло.

А здесь до самого горизонта, на сколько взгляда хватало, лежали убитые и раненые. Здоровых не было, здоровые ускакали: кто бежал, кто догонял. По полю ниточками потянулись уже обозники, выискивать живых и подавать им помощь. Впереди слева две ватажки несли кого-то в лагерь. Дмитрий подъехал к ближней:

—  Кто?

—  Князь Василий.

—  Что?! Убит?!!

—  Не... Ранен. Побит сильно, а так — жив. Должен оклематься.

«Ах ты, Господи... Вот она, цена за папашино раздолбайство,  — да и мое тоже».

—  Ну несите, несите скорей.

Воины тронулись дальше, а Дмитрий завернул к другой ватажке:

—  А тут кто?

—  Михал Василич, тысяцкий наш.

—  И этот?! Господи... Сильно его?

—  Сильней не бывает. Убили.

—  Да что ж ты будешь делать! Погодите,  — Бобер осторожно, словно боясь небрежным движением оскорбить покойного, слез с коня, подошел. Воины положили тело на землю, встали вокруг хмурые, угрюмые. Дмитрий припал на колено. Лицо тысяцкого было спокойно, глаза закрыты (наверное, ребята прикрыли), а от левого уха вниз по шее тянулся тонкий сабельный шрам. Дмитрию так стало жаль его, что горло перехватило. Вспомнил деда. Погладил рассыпавшиеся волосы, поцеловал незастывший еще лоб, поднялся:

— Помните, ребята, ему мы обязаны этой победой. Если б не он... Помните! И в молитвах не забывайте помянуть.

Отошел, вскочил на коня и помчался через поле наискось к лесу, где добивали окруженных татар.

«Почему?! Ну почему его?! Почему судьба выдергивает самых лучших, самых нужных, самых-самых?! Как он понимал мои задумки! Как старался все осуществить, успеть! И вот тебе! Кто мне теперь будет так помогать, кто? Эх, ладно! Нельзя пока об этом. У тебя двух больших командиров выбило, а надо еще порядок навести, да, пожалуй... Пожалуй, еще и отряд сколотить для переправы».

Думая о переправе, он рассуждал так. «Константиныч займется обозом, а переправляться и не подумает. Впрочем, если и подумает, не сможет. Не успеет. У татар теперь уже стоит на берегу заслон. И если они за тот берег зацепятся... Даже разбитые. Сколько их из-за Пьяны, из Засурья быстренько понабежать может? Правда, сил у нас много, еще пешцы подойдут, свеженькие. Но опять стоять? Сколько? И как обернется? Нет! Их сразу надо кончать, не дать передыху. С берега сбить  — вот тогда убегут. Значит, переправиться надо у них на хвосте, где при преследовании получится. А там сбить крепкий отряд  — и вдоль берега, до переправ. Только как его собрать?»

Подъезжая к месту боя, он выискивал глазами кого-нибудь из больших воевод. Довольно рано заметил справа отдельно стоящую кучку всадников, направился к ним. Издали узнал Семена (уже хорошо!), а когда приблизился, увидел к великому своему изумлению, что и Иван здесь.

—  Иван Дмитрич, ты-то как здесь?! Я уверен был, что ты сам в погоню махнул.

—  Да больно уж... — Иван, кажется, смутился,  — больно сильно захотелось мне их этими вот,  — он крепко стукнул кулаком о кулак,  — самому! Погоня  — оно, конечно, хорошо... Да сколько их догонишь?.. А тут!..

—  А кто ж у тебя преследует?

—  Илюшка, кто ж еще.

—  Ну а ты? Настучался?

—  Да уж!  — Иван хищно оскалился,  — отвел душу! Но не до конца!

—  Ладно, будет! Отложи на время, остынь. Ты мне очень нужен.

—  Что надо? Говори!

—  Срочно выводи своих из боя. Князь Семен, вижу, сам тут управится.

— Да теперь-то чего ж,  — весело откликается Семен,  — теперь на час работы. Ох, князь Дмитрий, шустры ж твои стрелки, мать их!.. Если б не они!.. Надо их наградить!

—  Вот и награди. Ты тут главным остаешься. Татар добить, с пленными разобраться, раненых собрать, обиходить. Лагерь, лекарей, всех кормить, поить, все чтоб как полагается. Похоронная команда... Потери посчитай и мне быстро доведи  — это главное. К вечеру (надо управиться!) всех, кто остался в строю, соберешь, поправишь, урядишь и отправишь на переправу, в распоряжение отца. Арбалетчиков моих держи наготове, я сам укажу, куда их поставить.

—  Добро. А разве отец сам на переправу пошел, не Михаил?

—  Сам. А Михаил убит. Царство ему небесное, светлая память. Он нам битву спас, знайте это. И помните.

Князья и все окружающие закрестились скорбно, шепча молитву.

—  А брат ваш Василий поранен крепко...

—  Что?!  — в один голос ахнули братья.

—  Нет-нет, жив будет. Но досталось там, слева, всем. Потери очень серьезные.

—  Вот еще и за это с ними поквитаться!  — освирепел Иван.

—  Поквитаешься. Давай, выводи скорей своих, нам надо спешить.

—  Куда?

— Догонять, князь,  — Дмитрий терпеливо улыбнулся,  — догонять. Давай!

Иван кликнул отроков, начал гнать их туда и сюда, и тут Дмитрию бросилось в глаза, что свиты князей сильно превышают его собственную.

«А ведь так и надо, между прочим. Не все ведь одних и тех же туда-сюда гонять. Загоняешь! И в самый ответственный момент можешь без гонца остаться. Ведь на Синюхе еще это понял, а до сих пор не устроил. Не сотней командуешь, не полком, а войском. И немалым! А все как мальчишка, отроков и десятка нет. Несолидно! И ненадежно».

Уже через полчаса Ивановы воины, кто с сотниками, кто беспризорный, стали стягиваться полукругом около князей. Из двадцати пяти сотников налицо оказалось восемь. Может, кто погиб или оказался ранен, большинство же, конечно, умчалось в погоню, и их теперь в расчет брать не приходилось.

Быстро отсеяв раненых, раскидав беспризорных по сотням, Иван обернулся к Бобру:

—  Ну? Кого догонять? Куда?

—  Сначала надо своих догнать. Тех, кто татар преследует. Заодно пополним свой отряд. Потом на тот берег Пьяны, по горячему следу, пока татары не очухались. И тем берегом  — к переправам. Смекаешь?

Иван некоторое время все-таки соображал. Уразумев, посветлел лицом:

—  Смекаю!

—  Тогда вперед?

Иван выехал перед воинами, поднял меч:

—  Эгей, орелики! Крепко вы врезали нынче нехристям! Молодцы! Но надо до конца добить. Чтоб без оглядки драпали! До самой Волги и за Волгу! Чтоб навек нас запомнили!

Воины радостно взревели:

—  Запомнят! Веди, князь, веди!

Иван швырнул меч в ножны, поднял руку:

—  Спокойно, братцы! Тяжкая битва позади. Кони притомились. Надо, чтоб сил хватило до Пьяны. Так что  — рысью. За мной!

«Ох, лихой выходит командир!»  — усмехнулся Дмитрий, поворачивая вслед за Иваном коня.

Завершалась кампания для Дмитрия без неожиданностей и сильно настроения больше не портила.

Проехав вдоль опушки на восток до самой Пьяны, они не обнаружили никаких сколько-нибудь крупных групп, ни своих, ни чужих. Следов, конечно, было хоть отбавляй: убитые, раненые, осиротевшие кони. Надо полагать, татары, опытные в таких делах, имея на плечах погоню, не стали переправляться сразу, а разлетелись вдоль берега, а за ними разлетелись и преследователи. Не мешкая, Дмитрий переправил отряд и повернул на запад, к переправе.

Дороги тут не было, а лес  — не лес, а сплошные пустоши, забитые мелочью так густо, что продираться через них было не только противно, но и изнурительно. На коней жалко было смотреть. И то сказать  — какой день за плечами! И хотя солнце было еще высоко, Дмитрий, когда попалась подходящая поляна, приказал привал, а разведчиков отправил на две стороны: одних искать поприличней дорогу к переправе, других назад, к Великому князю с инструкциями.

Воинам наказали не расслабляться  — завтра в бой! И все равно у костров вечером было ой как весело. Когда за ужином Дмитрий посетовал Ивану на это веселье, тот возразил:

—  Ты что? Ты-то, может, привык... А мы?! Татар! Первый раз стукнули! Ты соображаешь?! Они ведь не от меда! А вот я, будь у меня его побольше, всех бы упоил!

—  Так ведь сперва дело кончить надо!  — Дмитрий был очень неприятно поражен.  — Ведь не все еще! Далеко не все!

—  Куда они теперь денутся?!  — Иван разухабисто махнул рукой: — Угощайся, князь! За победу!

Тут отроки Ивана оказались вообще на голову выше Дмитриевых. В их запасах оказалось и свежее мясо, и даже мед, два полуведерных бочонка.

«Как-то у них поставлено это все... Заботятся о собственном брюхе больше, чем о войне. А ты?»

—  Ну за победу, так за победу. За это грех не выпить. После кружки меда настроение и у Дмитрия поднялось.

Счастливые лица отроков у костра, теплая волна в груди больше чем что другое давали осознать  — вот она, ПОБЕДА! Опять! Над татарами! И сглаживались, отступали воспоминания о жутких минутах на осине, когда казалось  — ну, все!

«Не все ты, брат, расчел. Нанебрежничал сверх меры. Без численного перевеса полез  — нельзя так! Больше никогда! Но и ребята нехлипкие оказались. Здорово, что Михал Василич успел. Да, он все дело спас. Но и этот вот, сидит напротив... Пьяный уже совсем — жаль!.. Молодец! Как он их...»

—  Иван Дмитрич, как же это ты умудрился их рассечь?

—  А черт его знает! Видно, хотел очень!  — Иван засмеялся и хлестанул из ковша.  — Оно, когда ты сказал мне, пустить вперед три сотни, я, конечно, Илюшку за бока... Он пошел. И ничего! Смотрю  — схватились, дерутся, арбалетчики стреляют, — а ничего! Стоят! Ни туда, ни сюда! Я тогда сам решил еще подпустить. Андрюшку с двумя сотнями. Вроде качнулись вперед, но медленно! Гляжу: брат Семен прет и прет, а у меня — не идет! Тогда думаю: дай-ка я сам! У меня дружина — триста морд! И все знаешь какие?! Я им кричу: а ну, кричу, орлы! И ка-ак дали! Тяжело в тесноте было, между стрелками. А уж когда этих порубили, на простор вырвались, тут уж... Они сразу как-то смешно отскаскивать стали: влево-вправо, влево-вправо! Как зайцы! Ну мы их тут и начали!  — Иван счастливо рассмеялся.  — Эх, князь! Я и не мечтал до такого дня дожить! Теперь мы их!  — он опрокинул в себя почти полный ковш.

Вряд ли мед был у простых воинов, но у всех костров в эту ночь царило такое веселье!.. В некоторых местах даже до песен.

Наутро разведчики показали удобную дорогу, хотя она уводила далеко от берега. Дмитрий решил: не страшно, может, еще и в тыл зайдем. Только вот с Великим князем связь... Он посчитал, за сколько доберется до переправ, сколько понадобится времени разведчикам, и позвал двоих:

—  Скачите к князь-Дмитрию. Передайте: если татары закрепились на берегу, пусть выдвигает к реке арбалетчиков и начинает постреливать. Но не сразу активно, а постепенно, чтобы татары прочухали, что он вот-вот начнет переправляться, и стянули к берегу все силы. Но переправляться пусть не суется! Зачем нам лишние потери! Все запомнили?

—  Передадим, князь. Слово в слово!  — и тут Дмитрий заметил, как удивительно по-иному смотрят на него нижегородские воины.

* * *

Расчет оказался верен. Преодолев за полтора часа расстояние до переправы, отряд Ивана обрушился с тыла на татар, которые все наличные силы подтянули к реке, стараясь воспрепятствовать грозящей переправе и подольше подержать преследователей.

Как позже рассказали пленные, большую часть обозов татары все же успели увести за реку и теперь держались за берег, выгадывая время, чтобы дать им уйти подальше.

Удар Ивана был столь неожиданным, что и схватки-то никакой толком не получилось  — татары метнулись вдоль реки на запад так стремительно, что не было смысла преследовать. Многих из них спасло то, что нижегородцы ударили не совсем с тыла. Дорога вывела Ивана за их правый фланг. Все видевшие с того берега нижегородцы сразу хлынули через реку и, не обращая внимания на кое-где еще не закончившиеся схватки, ринулись догонять ускользавшие обозы. К Бобру подскочил разгоряченный, раскрасневшийся (и кажется  — уже поддавший!) Иван:

—  Ну а теперь-то  — ВСЕ?

—  Что  — все?  — не понял Дмитрий.

—  Поход! Или дальше пойдем? За Суру, татар искать.

—  Искать ветра в поле,  — невольно усмехнулся Дмитрий.

—  Значит — все! Праздновать будем! Эх и будем!  — и он поскакал к берегу, скликая своих отроков.

Дмитрий Константиныч вел себя солидней. За реку не соизволил и переехать. А когда Бобер отыскал его шатер на левом берегу, то понял, что он и на-конь сегодня не садился. Ходил с сыном Семеном около накрывавшегося, еще не готового стола, окруженный почтительно суетящейся свитой, блаженно улыбался во всю широкую физиономию. И был уже почти до неприличия пьян.

«Еще победить не успели, а уж празднуют вовсю, будто все позади. Что ж это за люди?.. Командиры... Правители!..»

Как ни хотелось Дмитрию самому помотаться с разведчиками за Пьяной, посмотреть и понять, что осталось от татарского войска и способно ли оно собраться и еще раз налететь, от этой мысли ему сразу пришлось отказаться. Потому что на берегу командовать стало некому  — князья уселись за стол, усадив с собой всех воевод. Даже раненый Василий, еле очухавшийся и способный передвигаться только с помощью отроков, был принесен и воздвигнут полулежа рядом с отцом и братьями.

Бобра отыскал Гришка и объявил, что его разведчики заметили в степи, севернее предполагаемого отхода обозов, большие тучи пыли. Может отступающие, а может... С великим трудом, с помощью сотников, Гришки и его разведчиков, да Корноуха с его арбалетчиками Дмитрий смог распорядиться лагерем: перетащить на левый берег и обустроить здесь Иванов полк, разослать разведчиков и рассадить на самых опасных направлениях Корноуховых стрелков.

—  Андрюха, смотри! Только на тебя, на твоих надежда! Если наскочат, даже небольшим отрядом  — всем нам П.....Ц! Не пейте! Когда разведчики скажут, что чисто, тогда уж... А пока держитесь! Иначе такое будет!..

—  Ох, князь, понимаю! Сам грешен, но такого безобразия... Теперь я вижу, почему их татары лупят!..

Дмитрий рассмеялся  — в устах Корноуха это звучало!

День прошел в суете. Дмитрий выяснял обстоятельства вчерашнего дня. Разыскивал тех, кто стоял в интересующих его местах, расспрашивал. Первым отчитался Корноух:

—  А что много рассказывать, князь? Все, почитай, как на Синей Воде. Даже лучше! Ведь били из укрытия. Как саданули, так они сразу стрелять почти перестали, смешались. Только вот князь Семен долго сопли жевал. Пока вперед собрался, они уж опять очухались. Но, правда, сунуться как следует так и не смогли. Мы им не дали. Лупили, куда доставали. Ну а потом Семен вперед пошел, мы и все...

—  Что ж, молодцы! Тебе как, опять лучшую бабу из гарема в награду?

—  Не-е... Из гарема — ну их! Тут в Нижнем такие пышки, никакой гарем не сравнится. Так что Бог с ними.

—  Неужто в Нижнем завел?!

—  Ну, князь, ты в Москве не обмолвись.

—  Да ладно уж, кобель ты старый!

—  Почему старый?! Что ль я намного старше тебя?

—  Ладно, молодой. Молодой!

* * *

От других стрелков Бобер ничего не добился, да ему уже и не нужно было. Возникла необходимость осмыслить и понять, почему произошло именно так, но это приходилось откладывать на потом, когда можно будет поразмыслить не торопясь. А сейчас...

Ему не давала покоя возможность продолжения похода. Из Нижнего подошли свежие, совершенно нетронутые полки. А те, что выиграли битву, несмотря на значительные потери были полностью боеспособны и готовы к продолжению похода. А если принять во внимание настроение после одержанной победы! И это против наголову разбитого, потерявшего все обозы, то есть полностью лишенного обеспечения противника!

То есть, по всем прикидкам Бобра, путь на Булгар был чист, а сам Булгар обречен, он находился в таком же положении, как в свое время Ябу-городок. Если не хуже!

Конечно, могли качнуться на север какие-то силы, подчинявшиеся непосредственно Сараю. Но все это поддавалось контролю и расчету, и отойти на Пьянский рубеж, чтобы прикрыться от нового набега, было никогда не поздно.

Дело оставалось за малым: подвигнуть на продолжение кампании князя Дмитрия Константиныча.

Тут-то и потерпел победитель татар свое первое и совершенно сокрушительное поражение.

* * *

Князь Дмитрий Константиныч, как показалось Бобру вначале, от радости на время просто сбрендил. (А может, и не на время?) Пьянство на берегу Пьяны открылось такое, какого Бобер до сих пор просто представить себе не мог.

Мало того, что сразу же, как только Иван проревел: «Праздновать будем!», перепились враз все победители. Подошедшая через три дня пехота, уже полупьяная, уже обрадованная не столько победой, сколько тем, что самим теперь не придется драться и погибать, не удосужившись даже как следует развернуть лагерь, удивительно быстро надралась до скотского состояния.

Сам Великий князь являл собой удивительный феномен. Со всем, что пытался втолковать ему Бобер, он безоговорочно и радостно соглашался. «На Булгар?! Идем! Как пешцы подойдут, так идем! Что, пришли уже?! Значит завтра же! Поднимаем всех до восхода и... пшли! А сейчас  — давай! По последней! За победу!»

Он вливал в себя столько, сколько не мог бы вынести ни один нормальный человек, но, что больше всего удивляло и злило Бобра, не отключался основательно. Наступал момент, и он либо тыкался носом в столешницу, либо вставал и, с помощью отрока добравшись до постели, падал и засыпал. Но не проходило часа, как он вновь был на ногах, вновь сидел за столом, потчевал окружающих, вливал в себя мед и брагу и по новому кругу пускался в разговор о походе: «Завтра выступаем! На рассвете! Все! Шутки в сторону! А сейчас давайте по последней. За победу!» — после чего вновь сваливался на час и снова воздвигался за столом как Ванька-Встанька.

Все надежды Бобер возлагал на приход подкреплений, пехоты. Он расчитывал, что это заставит князя очнуться, протрезветь, задуматься. Когда же пехота подошла и тут же нажралась (а князь этого даже не заметил), все надежды рухнули.

Дмитрий плюнул, собрал своих арбалетчиков, приказал Гришке отделить разведку от войска, загнать ее в степь и заставить работать в прежнем режиме, и уехал в Нижний.

* * *

Но и в городе творилось невообразимое. Как будто все Пьянское безобразие приехало в Нижний вместе с Бобром. Народ пил, пел, плясал, куражился, скандалил, дрался, охотно и радостно мирился и снова пил. Пил и пил!

Арбалетчики просто не вынесли такого испытания. Их встретили как сказочных героев. Тем более, что они были первыми из вернувшихся с поля победы. И они потихоньку, по одному-по двое, стали исчезать, и скоро все растворились в бурлящей, гулящей, безумной бестолочи сошедшего с ума города. Последним пропал Корноух. Конечно, завалился к какой-то из своих «пышек». Но как мог Бобер его осуждать?

И тут, увидев полный сдвиг мозгов и невообразимый разброд среди горожан и прочувствовав, наконец, что с этим ничего не поделаешь. Бобер неожиданно успокоился. Он сообразил очень простую и приятую вещь (почему, вот, только не сразу?!), что ведь и он может среди всего этого безумия совершенно незаметно на какое-то время потеряться, никого не встревожив и не заинтересовав, что его не будут искать и домогаться.

И он тоже исчез.

* * *

Весть пожаром полыхнула от Нижнего к Москве и дальше: к Твери, Новгороду, Плескову, а оттуда и к Вильне: князь нижегородский побил татар!

Легко понять, как бурно, даже буйно радовался известию московский князь, но самое неожиданное сотворило оно в Крестовой келье. Алексий, узнав, немедленно потребовал к себе племянника Данилу, первого и единственного теперь (брат Феофан умер полгода назад) советника своего во внешних делах.

Данило, ничего пока не знавший, не на шутку встревожился. Такие неожиданные призывы со стороны митрополита никогда ничем хорошим не кончались. Направляясь к Алексию, он терялся в догадках.

«Что могло случиться? Не иначе как Тверь. Михаил из Вильны вернулся? Ну и что? Литва? Орда? Опять власть в Сарае поменялась? Но их там уже десяток поменялся, и все выходило  — Москве на руку. Да и не дергал он меня по такому поводу никогда! Что же?!»

Вид митрополита озадачил племянника еще больше. Не было озабоченности на его лице, не было тяжелого раздумья. Глаза блестели возбужденно, а лицо было как будто даже и веселым.

—  Что стряслось, отче?

—  Слыхал новость?

—  Какую?!

—  Наумничали, нахитрили! И как всегда — на свою же башку. Глупую!

—  Да что случилось?!

—  Помнишь, зятя княжеского в Нижний спровадили?

—  Ты говорил  — князя от влияния оберечь...

—  Оберегли! А он татар разбил! Булгарского хана Пу-лад-Темира. Целый тумен! Обоз, говорят, весь захватил. Вот тебе и «зять — любит взять»... Кричат — Констан-тиныч... Тоже мне вояку нашли! Тут даже сомневаться не приходится. Но как теперь этот Константиныч себя поставит — смекаешь?! Татар побил! И такой воевода под рукой.

—  Тут и смекать нечего. А кто ж тебе его сплавить-то присоветовал?

—  Кто... Старость моя, видно, запела — струсил!  — Алексий с досадой махнул рукой.  — Ас чего?! Он ведь сам просил: веди меня, отче, указуй, буду слушаться. Нет  — забоялся! Как посмотрел эту комбинацию со стенами кремлевскими, так и подумал: не будет он меня слушать, обманывать начнет. Ну пусть бы и обманывал, да был под рукой  — всегда можно было осадить. А теперь поди, спутай его  — не дастся!

—  Чего ж ты от меня-то хочешь?

—  Надо его как-то возвращать. А я после такого уже и на себя не надеюсь. Давай подумаем, как его под свою руку обратно подвести. Желательно (очень желательно!), чтоб незаметно. Если он в Нижнем останется, наделают беды. Не он, так Константиныч.

—  Наделают...

—  Ну и как быть?

—  Быть?  — Данило засмотрелся в одну точку.  — Но ведь у него семья здесь, дружина вся. Похоже, он насовсем-то в Нижний не собирается...

—  Не СОБИРАЛСЯ! Знамо, кто ж такие дела сразу делает! Да и проводили его не по доброй воле. А теперь понравится  — и соберется.

—  Надо тогда через жену.

—  Я тоже об этом думаю...

—  Только послушает ли он ее, а она нас?

—  Она-то должна. Умница моя! А вот он...

—  Тогда, может, через князя? Наобещать...

—  Нет!!! Князь никак, ни в коем случае не должен узнать, даже догадываться, что я заинтересован в его возвращении!

—  Думаешь, сразу сам на татар взъерепенится?

—  Еще как! А главное, поймет, что я теперь никуда не денусь. В этом вся и загвоздка.

—  Да, отче. Задачка... Здорово у нас всегда получается: сами себе проблему сгромоздим, а потом корячимся  — преодолеваем!

—  Согласен. Но теперь поздно каяться, корячиться надо. Преодолевать!

—  Значит, ты меня позвал корячиться?  — весело осклабился Данило.  — Тебе даже виду подать нельзя, что интересуешься. Тебе никакого дела, никакого интереса!

—  Именно.

—  Ладно. Узнаем сначала, как он сам на все это смотрит. Потом с Любой поговорю... В конце концов мне-то можно и через князя.

—  Это в крайнем случае! Боюсь  — сразу догадается. Ведь для него ты  — это все равно, что я.

—  Ну, наверно, не совсем... Можно перед ним подосадовать, что вот тут-то как раз мы и разошлись. Поглядим.

—  Ну гляди!

—  О-о-ойх! Ми-и-тя! Шибче! Шибче!  — Дарья бешено дергала его на себя, все ее тело (даже ладони!) пыхало огнем и представлялось Дмитрию железкой на наковальне.

Это длилось уже вторую ночь, и он утратил ощущение реальности. То был уже не сон, а какой-то горячечный бред, в котором была только она, со всех сторон она, огненная, обжигающая, с бесконечным всхлипом: шибче! шибче!

В первую ночь, когда она в третий или четвертый раз ослабела и обмякла ненадолго, Дмитрий вставил полушутя:

—  Горяча ты, Даш. И вроде как голодная. Что ж это, Гришка мало тебя ласкает?

А Дарья вдруг залилась слезами. Он растерялся, кинулся успокаивать, гладить:

—  Что ты, Дашенька, что? Обиделась? Так прости. В чем дело?

Она вздохнула горестно, стала вытирать слезы:

—  Ты не обмолвись никому, Мить. Да, голодная я, сил нет. Ведь Гришка, как из лесу ушел, немочный стал. Хорошо, раз в неделю у него там зашевелится, дак он до меня донести не успевает. Как он, бедный, стыдиться стал, даже к бабке пойти согласился. Этой вот избушки хозяйка, старушка древняя  — колдунья. Страшненькая! Сильная! Дак и она ничего не смогла. Сильно, говорит, напугал его ктой-то, сделать нельзя ничего. Оно, говорит, само пройдет, но не скоро. Года, может, через два, а то и три. Дала, правда, мне порошочек. Чтобы я с ума не сошла, да и Гришка не скис совсем. Выпьет щепотку — часа три как жеребец! Только крепко предупредила бабка: чаще чем через четыре недели нельзя. А то, говорит, прямо на тебе и помрет. Вот и...

—  И Гришка не рассказывал ничего?

—  Нет. Ни словечка.

—  Ах ты, бедная моя,  — Дмитрий гладил и целовал ее груди, мгновенно ставшие твердыми и горячими, с тоской повторяя себе: «Ведь это ты! Ведь это он из-за тебя! Живым оставил, а искалечить  — искалечил. Да еще как! Ему, небось, легче руку или ногу было потерять, чем это. И Дарья теперь...» Но Дарья, уже позабыв свою печаль, металась горячими пальцами по его телу, несмело дотрагивалась до главного корня, дожидаясь — когда?! И тот послушно распух и затвердел в ее ладони, и она потянула Дмитрия на себя и в себя, обвила и руками, и ногами, и задергалась неистово, всхрапывая тихо ему в ухо:

—  Шибче! Шибче!

Чем дальше в ночь, тем все большими и большими дозами меда приходилось ему подбадривать себя в коротенькие перерывы, и к утру он был уже настолько измотан, да и пьян, что ужасно обрадовался, когда во дворе, а потом в сенях зашебуршилась хозяйка. Дарья замерла, мгновенно выскользнула из-под него и стала быстро одеваться.

—  Бабка-то не разболтает?  — Дмитрий даже на спину не хотел повернуться.

—  Бабка  — могила! Только не любит  — когда при ней. Так что я побегу, а ты... У тебя нынче дела какие есть? Искать тебя будут?

—  Нет.

—  Тогда, может, еще на ночку останешься?  — Дарья замерла в радостном ожидании.

—  Конечно. А ты-то сможешь?  — он не мыслил пережить еще одну такую ночь, он надеялся, что столько сил больше не потребуется, что Дарья иссякнет.

—  Да я-то! Господи! Да я бы тебя век не отпускала!  — она кинулась к нему, исцеловала лицо, шепнула:

—  Поспи! А я по хозяйству крутнусь и прибегу,  — и выскочила вон.

—  О-оххх!  — Дмитрий так хотел пить, есть и спать одновременно, что некоторое время не мог решить, с чего начать. И хотя глаза закрывались сами, он нашел еще силы подняться, налил полную кружку меду из полуопустошенного кувшина, выпил ее единым махом, схватил с блюда большую красную ранетку (их он любил больше яблок), отгрыз ей бок, захрустел смачно, но ранетка была сладкая и сухая, а во рту и так было суше некуда, он сплюнул, повалился на лавку и сразу отрубился.

А когда очнулся, увидел за окном те же сумерки, на столе горящую свечу, а из-за нее смотрели на него большие, внимательные глаза.

«Юли?!! Или мерещится?! Где это я?! Неужто ТУДА вернулся?!»  — ему стало жутко, он рывком сел на лавке, сразу все вспомнил, затряс головой.

Дарья кинулась к нему:

—  Ну, проснулся?! Думала  — не дождусь. Отдохнул?

—  Отдохнул. А что я, долго спал?

—  Вечер на дворе. Видишь?

—  Вечер?!!  — Дмитрий вскочил и опять сел.  — Ну и ну!

—  Я уж думала  — так до утра и проспишь.

—  А чего ж не разбудила?

—  Да ты что, родненький! Жалко,  — подошла, обняла неловко сбоку, прижалась к плечу.

Он поднялся, развернул ее к себе, обнял, притянул и почувствовал, как она жмется к нему и уже дрожит. «Опять?! О, Боже!»  — он осторожно отстранился:

—  Даш, дай хоть морду сполоснуть.

—  Иди, иди,  — она засуетилась,  — у меня все приготовлено.

Он долго умывался, полоскал рот и думал, что не хочет ее, сыт ею по горло, и как бы так сделать половчей: посидеть, поговорить  — очухаться... Понимала ли она его состояние? Может быть. По крайней мере, когда он умылся, она не потащила его сразу на лавку, а усадила за стол, уставленный обильней, чем вчера: окорок, балык, икра. Яблоки с ранетками, груши, даже сливы. И кувшин был опять полон, и кружки уже налиты.

И только тут, когда он накинулся на еду, а она отпила чуть из кружки и стала глядеть на него ласково  — ожидающе, Дмитрий решил, что момент подходящий, и наконец спросил:

—  Даш, а почему ж вы все-таки в лес ушли? Дарья посмурнела, подперла щеку кулачком:

—  О том мы никому не рассказывали. И не расскажем. Но ты для меня, для нас... Так что если тебе это очень нужно...

—  Нужно!

—  А зачем?  — Дарья глянула жалобно, беспомощно.

—  Чтоб тебе легче стало. Я же вижу  — камень у вас обоих на душе.

—  Это верно, про камень. Наверно, вправду ты колдун. Только будет ли легче?  — она тяжело вздохнула,  — Жили мы во владениях князя Андрея Константиныча покойного. Гришка, он ведь землю никогда не пахал. Охотничал, бортничал. Все в лесу. А придет в село с добычей  — большой, красивый! Все девки по нему сохли, а он меня посватал. Ну и отдали меня, мне пятнадцати тогда еще не исполнилось. Стали жить. Не шибко богато, но и не бедно. Безбедно. Он полюдное медом, мехами отдавал. Детей почти три года не было, потом Мишка родился. Еще год прошел. Живем. И появился у нас в это время новый тиун, Кондрат Михалыч. Важный мужчина, в годах уже, за сорок, а сразу по бабам начал ударять. Одну ссильничал, другую. Мужья было возмутились, он на них долгов наплел. Одного в кнуты, другого в Суздаль на правеж. Один морду ему набил, когда он к жене пристал. Так подручники его того мужика так отделали, что он две недели похворал, да и помер. В общем, позатыкал всем рты и больше обнаглел. Тут и до меня очередь дошла. Гришка ушел в лес на наделю, а он ко мне. Первый-то раз я отбилась. Откричалась. Рано он пришел. Соседи на шум сбежались, он убрался. А на другой вечер за коровой пошла, меня двое верховых в узенькой просеке нагнали, хвать на коня, рот заткнули  — и к тиуну в терем. В спальне к кровати привязали, руки нараспашку, полапали всласть и ушли. А потом САМ пришел. Сперва ласково заговорил. Я ему: отпусти, Кондрат Михалыч, грех ведь, беременная я (я тогда Машей уже на третьем месяце ходила). А он, гад, смеется: самая скусная баба  — это слегка беременная. И давай меня... Уйдет, меду махнет, и опять. Четыре раза зашел, последний раз совсем пьяный... А потом подручники его пошли. Один встает, другой ложится, один встает, другой...  — Дарья смотрела в одну точку мертво, не мигая, а слезы ручьями катились по щекам, она не утирала их, не замечала.  — Я уж и не знаю, сколько раз память теряла... Очнусь  — опять кто-то. Пьянющие, вонючие, слюнявые... Как я умом не тронулась?! Не знаю... Только все ж в конце помог мне Господь. Один дурак, видно наскучило ему одно и то же, решил меня задом повернуть. А я привязана. Он мне одну руку-то и отвязал. И повернул. А когда кончил, так повалился на бок и захрапел.

Отвязалась я, да на себя поглядела. И такая во мне злость поднялась! У него кончар был за поясом. Я ему в волосы вцепилась, башку отогнула... Знаешь, как овец режут? Думала — заверещит, а он захрипел только... Тихо так... И все! Кровища, правда, во все стороны... Я в дверь-то выглянула: за столом все вповалку. Свечи догорают, в стене вместо лучины целый факел. А на дворе светло уже. Сейчас, думаю, я тебя найду и как барана!.. А его за столом не оказалось! Что тут делать?! С меня, пока искала, уже и кураж слетел, и страх вернулся. Надо скорей выбираться. Но факел со стены сдернула, да в спальню его, где меня сильничали. Из горницы выходить, гляжу, у двери, как нарочно, рогатина в углу! Я ее хвать, выскочила, да дверь снаружи и приперла! И бежать. Пока до дома добежала, Мишку у соседей нашла, подняла, одела-обула, гляжу: тиунов терем хорошо-о занялся! Уж и пламя из окон хлестануло. Я в лес. Знала, что искать начнут. Но у Гришки была заимочка тайная, там он нас и нашел через неделю.

Я ему все-то, как вот тебе сейчас, рассказывать побоялась. Он и до сей поры не знает. Я только про тиуна. Да как подручники его меня хватали, таскали, лапали, вязали. Ему и того хватило. Чуть всю заимку по бревнышку не разнес. А успокоился  — в лес нас увел. Далеко. Там на зиму устроились и стали жить. Так и пошло.

—  Ну а тиун?

—  Тиун-то? Ну как же. На пожаре кроме того, которого я... там еще четверо от дыма задохнись. Шестеро осталось. И сам Кондрат Михалыч. Гришка стал им башки рубить. Отрубит и во двор Кондрат Михалычу подбросит, отрубит и подбросит... После четвертой головы тот, сказывали, с ума сошел. Стал на коне один по лесу скакать и кричать: выходи, тать, на честный бой! Ну, Гришка вышел. (Дмитрий вспомнил свой с Гришкой поединок, представил бедного бабника-тиуна и содрогнулся.) А голову его мне принес показать,  — Дарья перекрестилась. Слезы ее высохли.  — А уж после Кондрат Михалыча те двое, что в живых еще оставались, сразу сгинули куда-то, так их Гришка и не нашел.

Дмитрий, подавленный страшным рассказом, не мог придумать, что говорить, и брякнул почему-то:

—  Значит, я больше Гришки узнал?

—  Ну — ты! Ты ведь меня не убьешь. И ты мой спаситель, мой благодетель, чего мне от тебя таить?  — Дарья смотрела ясно и преданно.

—  Спаситель?  — в интонации Дмитрия ясно слышалось: и только? В глазах Дарьи мелькнул вопрос, но только на миг, она поняла:

—  Что ты, Мить! Да я тебя... Да ты мне за одну ночь столько дал, сколько Гришка за всю жизнь не мог! (Дмитрий передернул плечами: «Еще бы, черт возьми! Целую ночь напролет! Я такого еще ни разу не проделывал».) Не-ет, ты особенный! Как ты меня сразу глазами околдовал! Я сама себе поверить не могла! А уж когда взял той ночью, с тех пор я, кроме как о тебе, и думать ни о ком не хочу!  — Дарья встала и двинулась на него, и он сказал себе: держись! И завертелось!

Но к рассвету она все-таки сомлела. Ведь ей не удалось поспать днем, как ему, и ослабев в очередной раз, она раскинулась на подушках, притихла и... громко и спокойно засопела.

«Неужели?!» — еще не веря, что закончилось, Дмитрий осторожно поднялся, умылся и долго полоскал рот. Сел за стол, выпил и съел хороший кусок окорока. Окликнул тихо: Даша! Она спала. Окликнул громче  — ответа не было. Тогда он собрался, выпил еще и вышел во двор.

Почти рассвело. Он не знал, где находится (Дарья привела его сюда за руку в темноте), стал осматриваться и понял, что бабкина избушка стоит среди множества таких же маленьких и убогих на береговом откосе. Глянул вниз: там размахнулась Волга. От воды поднимались, заворачиваясь в дуги, длинные полосы тумана. Дмитрий зябко поежился, но решился: сбежал вниз, сбросил с себя одежду и бултыхнулся в воду.

«Иыхх!»  — сердце подкатилось к горлу, он побарахтался несколько секунд, уже не думая никуда плыть, и выскочил на берег, зубы у него стучали. Оделся и стал медленно подниматься по откосу в ту сторону, откуда приветливо поблескивали золотом маковки церквей.

* * *

Город производил впечатление жуткое. Он не был пуст  — люди валялись как попало, кучами и поодиночке, раскинувшись и скрючившись, во всех закоулках и прямо посреди улицы  — везде. И мертвым он, вроде, не казался. Но был ужасающе тих и фантастически неподвижен. Даже собаки, валявшиеся в пыли вперемежку с людьми, не поднимали головы, не двигались, когда Дмитрий проходил мимо. Он уже смирился с тем, что один шевелится на этих улицах, когда, минуя церковь, увидел еще одного живого. На ступенях паперти сидел узкий и длинный, как жердь, уже сидя казавшийся высоким, одетый во все черное человек.

Настроение у Дмитрия после пережитого приключения, кружки меда и раннего купания было весело-агрессивным, а в этой жутковатой неподвижности толкало к общению. Человека он узнал. Это был монах Павел, прозвищем Высокий, известнейший в городе книжник и мудрец. Дмитрий подошел и сел рядом:

—  Не спится?

—  Утром думается хорошо. Легко.

—  А я тебя знаю.

—  Хм... — монах не выказал никакого удивления,  — меня, пожалуй, каждый нижегородец знает.

—  Да ведь я-то не нижегородец.

—  По усам вижу. Так откуда ж ты?

—  Из Москвы. Даже не так. Из Литвы.

—  А-а... с князем Дмитрием которые?

—  Ага.

—  Да, заварили вы кашу. Хорошо, коль расхлебывать с нами останетесь. А то завернетесь, да назад, в свою Литву. А мы?

—  А вы что, дети малые, чтоб из Литвы приезжали сопли вам подбирать?  — Дмитрия разозлило это, так отличное от теперешнего всеобщего ликования, суждение.  — Мы ведь не сами сюда, нас князь ваш позвал.

—  Позвал...  — Павел вздохнул тяжело.  — Вряд ли он предполагал вот это все...

Последние слова Дмитрий простодушно отнес к валявшимся вокруг пьяным:

—  Но ведь это от радости. Сколько лет ждали!

—  А ты?  — Павел с укором глянул прямо в глаза Дмитрию и, болезненно поморщившись, отвернулся.  — Ты тоже радуешься?

—  А разве можно иначе?

— А разве нельзя?  — Павел дернулся было вновь взглянуть, но быстро опустил глаза.

—  Послушай,  — Дмитрий не стал гасить поднимающееся раздражение,  — неужели тебе, русскому, христианину, причастному к распространению веры, такой прекрасной (на первый взгляд, хотя бы внешне!), ко всему этому благолепию,  — Дмитрий повел рукой назад, на купола церкви,  — к культуре, вот лично тебе не обидно, что темные, грязные, тупые скоты, выплеснутые дьяволом откуда-то из пустынь, нас победили, подмяли, сграбастали, сделали рабочей скотиной и теперь катаются как на волах, вытирают об нас ноги и смеются. Над нами! Причастными к образованию, культуре, вере. А?!

—  Что ж я, чурка деревянная? Обидно.

—  Ну и?!.

Павел долго молча поправлял и разглаживал свою недлинную и довольно жидкую бороду, в которой редко уже где виднелись темные волосы, потом совсем отвернулся:

—  Не буду больше лукавить, князь, я ведь тоже тебя знаю. С кем бы другим стал я так говорить? Но вот ты, побивший татар и давший некоторое удовлетворение своей, да и каждой русской, душе, неужели даже ты не можешь взглянуть шире?

—  Шире?!

—  Да. Подняться над этими, бесспорно громадными, но перед лицом детей наших, перед будущим  — не такими уж вот и нестерпимыми обидами.

—  Я никогда бараном не был и умное слово, надеюсь, понять смогу.

—  И я надеюсь. Иначе не стал бы огород городить. Ведь ты человек незаурядный...

—  Но-но! Никогда не терпел лести!

—  Ххе! Мало ты обо мне, стало быть, слышал. Совсем не слышал. Иначе знал бы, что я никому еще за всю жизнь не польстил.

—  Что ж это  — я первый?

—  Фу! Говорю же  — нет. Ты очень самоуверенный и занесшийся в своей скромности (а значит, гордыне!) слабый человек.

— Что-то я не понимаю,  — Дмитрий пожал плечами,  — ты только что назвал меня незаурядным.

—  Ну и что?

—  А как же соединить? Лесть?

—  Опять лесть! Не лесть, а правда! На кой дьявол мне тебе льстить? Мальчишка!

—  Вот тебе раз!  — Дмитрий развеселился.  — То незаурядный, то мальчишка...

—  И мальчишки бывают незаурядные, и незаурядный может оказаться... Вот ты! Ты видишь одну сторону проблемы: надо побить татар!

—  Да! Надо!

—  И все?

—  Ну, для начала...

—  Для начала! А зачем?!

—  Как  — зачем?! Ты же только что согласился: обидно! Что бьют нас, топчут. И кто?!

—  Да, обидно. Но ты задумывался когда-нибудь, из-за чего мы под иго это страшное свалились? Или нет?

Дмитрий сразу не нашелся.

—  А-а! Молчишь? Да за гордыню свою! За то, что правыми себя всегда считали, умней других. Каждый  — шишка на своем месте. Развелось вас, шишек, на Руси, уж никто никого слушать не стал. Даже когда гроза встала на горизонте! Шишки в кучу не соберешь  — раскатываются. А самое хреновое  — каждая шишка себя главной считает, другие для нее  — тьфу! Вот и получили...

—  Ну что ж, получили,  — Дмитрий был сражен простотой и жестокой наглядностью нарисованной картины, он уже не собирался спорить, не находя и отчаявшись найти в дальнейшем слабости в аргументации собеседника, он хотел лишь выйти на спокойную оценку того, что произошло, ведь естественным образом начинало выходить, что восторгаться победе над татарами вовсе не само собой разумеется.  — Но дальше-то... выбираться-то надо как-то!

—  А зачем?

Дмитрий ошарашенно уставился на Павла:

—  А как же?!

—  Ты взгляни. Шишки наши какими были, такими и остались. Завоевали нас татары, землю нашу кровью залили, ограбили дочиста, голыми пустили, надругались несказанно! И что?! Шишкам нашим  — что? Как сидели, так и сидят! Как драли с нас три шкуры, так и дерут, а теперь еще и хозяевам новым! И главное: между собой так и продолжают кусаться, царапаться, кусок друг у дружки из глотки рвать, да собственную колту набивать. Мразь!!!

«Вот это да!»  — Дмитрий старательно отводил взгляд, боясь сбить, отвлечь собеседника от так понравившихся ему речей, шедших, видимо, из самых глубин души. Павел увлекся, сверкал глазами:

—  Кто из них о людях думает, о Руси, о том, чтобы из-под татар вырваться?

—  Ну уж ты... Я надеюсь, каждый думает.

—  Из простых, может, и каждый. А из шишек... Но теперь уже не о них речь. Черт с ними! А вот простых людей беда эта великая сплотила. Раньше, когда беды, врага не было, все одинаково смотрели: на все плевать, лишь бы мне хорошо. Сейчас  — нет! Заметил? Впрочем, ты литвин, ты наших бед можешь не понимать, но... Сейчас каждый друг с дружкой тесней сомкнулся. Дружней жить стали. Общая беда  — куда от нее? Вместе легче. И народ стал добрей! Помогают друг другу, поддерживают. Ведь татары  — это что? Это наказание Господне. В чистом виде! За грехи наши, за гордыню, за то, что погрязли в вожделениях: власти, денег, баб чужих, земель и прочая, и прочая  — так вот вам за это! Царь Навуходоносор! (Дмитрий содрогнулся: «И этот про Навуходоносора! Это же Алексия мысль, слово в слово!») Один к одному — и объяснять ничего не надо. И для того, чтобы избавиться от Навуходоносора, себя переделать надо. Добрым стать к ближнему, мысли мерзкие, грязные изжить... Человека перевоспитать! А это долгая история. И в Библии сказано: раз Бог послал Навуходоносора — терпи! Переделывайся, расти. И тут вдруг ты!

—  Я?!!  — Дмитрий чуть со ступенек не съехал.

—  Да. А что?

—  Ну... Как-то рядом с Навуходоносором, так, сразу...

—  А зря, что ли, я тебе говорил, что ты человек незаурядный.

—  Ну разве что не совсем уж заурядный...

—  А! Верно! А я только собрался объяснять тебе разницу. Бывают люди заурядные, не заурядные и незаурядные. Ощущаешь различие?

—  Между последними не очень.

—  Так вот. Заурядные сидят среди нас, едят, пьют (до потери образа вон) и не пробуют даже раздумывать о своем существовании. Не заурядные пытаются это существование осмыслить. Люди же незаурядные его не только осмысливают, но пытаются изменить. Причем они могут и не быть умнее не заурядных, но делают всегда больше тех, всегда. Вероятно, их ведет Бог, хотя...  — Павел перекрестился, помолчал,  — ... хотя это не значит, что ты будешь поступать правильно. По крайней мере с точки зрения людей...

—  Как же так?!

—  Ну, пути Господни... сам знаешь. А вот насчет людей... Вот ты теперь думаешь, что коль расколотил татар, то это безусловно хорошо.

—  Безусловно!  — у Дмитрия ожесточилось лицо, он с неприязнью подумал: «неужели могут найтись такие, кто увидят в его победе что-то отрицательное?!»,  — а как же иначе?

—  Возможно и иначе.

—  Не может быть.

—  Может.

—  Тогда объясни  — как.  — Дмитрий рассердился: «Выпендривается. Теперь, когда татар побили, можно и повыпендриваться. Засранец! Что ж мне, бежать надо было или как?»

—  Думаешь  — выпендриваюсь? Нет, я от Библии пляшу. Коли ты татар разбил, значит, разбил Навуходоносора. Значит, избавление не за горами. Люди еще проникнуться не успели тем, что вместе надо, что дружно надо, что нельзя завидовать, отнимать у слабого, обманывать и прочее, а надо стеной друг за друга! А от наказания уже избавились. Значит, можно все по-старому! Как только внешний враг исчезнет, люди сразу же перегрызутся между собой, и все вернется на круги своя. Понимаешь ли меня? Согласен ли?!

—  Понимаю, Павел, вполне понимаю. И согласен почти во всем. Только одно возразить хочу. Если я смотрю узковато, то ты, по-моему, слишком широко. Ведь татар побить, не поле перейти, и даже  — не жизнь прожить. Это так много, так надолго... что, может быть, только я один пока вполне это осознаю. Очень долго еще придется нам сплачиваться и помогать друг другу, прежде чем татары отвалятся от нас. Думаю, что ты быстрым своим умом перескочил сразу в конец проблемы: что получится в результате. Исчезнет враг внешний, начнутся свары внутренние. Опять! Но до того надо еще этого внешнего врага убрать. А для этого  — заметь себе: если мы уже сейчас начнем!  — потребуется столько времени, усилий, крови, значит и сплочения и сроднения, столько всего-всего, что они, победив, может, уже и не захотят больше между собой собачиться? А? Не допускаешь? А я на это надеюсь.

Солнце за Волгой поднялось уже довольно высоко. Вокруг них начали просыпаться и шевелиться люди. Некоторые поднимались, прислушивались, перебирались поближе. Видно было, как это не нравилось Павлу. Он замолчал, некоторое время неприязненно оглядывался и вдруг резко поднялся:

—  Я буду Бога молить, чтобы ты оказался прав. И вот скажи мне теперь; когда я назвал тебя человеком незаурядным, разве я был неправ?

Дмитрий улыбнулся, пожал плечами.

—  Ну вот. А ты  — лесть, лесть. Прощай. Дай тебе Бог.

—  До свиданья. Как тебя найти, ежели что?  — Дмитрий понял, что это единственный, пожалуй, человек в Нижнем, с которым ему хочется встретиться еще и говорить, долго говорить обо всем на свете.

—  По утрам здесь. А так  — спроси любого,  — Павел повернулся и пошел неспешно, высокий-высокий и тонкий, как засохшая ель.

Они не встретились больше ни разу. Только разговор этот Дмитрий помнил всю жизнь.

—  Митя, можно к тебе?  — Люба бочком высунулась из-за двери и загадочно, заговорщически улыбнулась брату.

—  Сестренка! Иди, иди!  — Дмитрий приглашающе замахал рукой, смотрел весело-выжидающе.

—  Ты один?  — Люба знала, что он один, но этим вопросом настраивала на конфиденциальный лад.

—  Один, один! Да входи ты! Садись!  — Дмитрий выскочил из-за стола, схватил ее за руку, потащил к лавке, усадил, заглянул в глаза жадно.  — От него?!

—  Не-ет...

—  А что же?

—  А если я к тебе так, повидаться зашла? соскучилась?

—  Я всегда тебе рад,  — Дмитрий обнял ее за плечи, поцеловал в щеку,  — только не лукавь. ТЫ так просто никогда не заходишь. А могла бы...

—  Вот я и зашла.

—  Врешь ведь! «Ты один?»  — это что?

—  Вру,  — засмеялась Люба,  — а весть все же не от него. Отсюда, но важная очень, — и понизила голос,  — смотри, не выдай меня отцу Алексию, а то я пропала.

—  Ну-ну!

—  Данило Феофаныч намекнул мне, чтобы я Митю помогла поскорее из Нижнего возвратить.

—  Да ну-у! Аи, мудрецы! Почуяли все же, что жареным запахло!  — Дмитрий ударил в ладоши и крепко потер их друг о друга.  — И как же он намекал?

—  Сказал: боюсь, как бы теперь Константиныч не загордился. Вдруг начнет татар пуще задирать. А из Сарая, сама, мол, знаешь, как аукнуться может. А то, не приведи Господь, к зятю претензии начнет предъявлять. Я, говорит, даже с дядей по этому поводу поспорил.

—  С дядей?! Значит, Алексий не хочет Дмитрия возвращать?!

—  Не то чтобы не хочет. Но вроде как считает, что ничего особенного не произошло, что нет никакой причины для беспокойства.

—  Данило беспокоится, а Алексий нет? Что-то тут не то... Алексий всегда опасность раньше других чует. Иван Родионыч сказывал, как он и Данилу одергивал, когда тот рискнуть пытался. Не-ет, не то что-то. А что?

—  Мить, а не сам ли митрополит через Данилу действует?

—  Во! Вот это похоже! А ты быстро соображаешь, однако.

—  Приходится. С кем поведешься...

—  Та-ак. Алексий не хочет показать... И как же нам тогда повыкобениваться с тезкой, чтобы позиций побольше у него выбить? А?!

—  Это с ним бы посоветоваться.

—  Хорошо. Пиши ему письмо и  — быстро по своим каналам. Как будто я ни сном, ни духом. А с ответом  — ко мне. Что-то он надумает, а что-то и мы добавим. Вот так, святой отец! Против НЕГО,  — он закатил глаза вверх,  — не попрешь! Господи! Вижу, что помогаешь мне! Значит, прав я и правильно делаю! Благодарю тебя, Господи!  — Дмитрий оглянулся в передний угол и широко перекрестился.

Ответ не заставил себя ждать:

«Милая Аня, хорошо, что письмо твое успело вовремя. Потому что я совсем собрался домой и уже приготовил послание брату твоему, чтобы он под любым предлогом вызвал меня к себе.

Здесь такое творится, что в письме не расскажешь. Я заключил одно: делать здесь больше совершенно нечего. Хотя карьера моя после победы над Пулад-Темиром пошла сказочно: Дмитрий Константиныч объявил меня главным воеводой княжества и подчинил мне не только все свои войска, но принудил то же сделать брата, Бориса Городецкого. Так что в княжестве Нижегородском положение мое установилось гораздо выше, чем положение Василь Василича в княжестве Московском. Я это, конечно, никак серьезно не воспринимаю, а вот бояре московские и даже сам митрополит должны воспринять. И устроишь это ты. Брата держи в курсе полностью, чтобы он не волновался, но вмешиваться не давай. Если он начнет активно настаивать на моем возвращении, то может спугнуть Алексия, и тот решит отказаться от моих услуг. Тогда и Дмитрий, боюсь, ничего не сделает.

Ты сама должна пожаловаться Даниле Феофанычу, что я подумываю остаться в Нижнем. А тебе хотелось бы жить в Москве. Но меня в Москве не очень жалуют, видно, не очень нужен, значит будут держать на вторых ролях. А он, мол,(то есть я) считает, что лучше быть носом у мухи, чем хвостом у коня. И вот когда они станут гадать (если станут, конечно), на что бы я мог согласиться, пусть уже Дмитрий им подскажет: обучать и воспитывать брата Владимира. А заодно и за Окским рубежом присматривать.

Такой расклад должен устроить всех. Митрополита успокоит то, что я не рядом с Дмитрием, Вельяминовы обрадуются, что меня из Москвы опять долой. Тогда я и вернусь. Не сам, а по просьбе. Не бездельником  — зятем великокняжеским, а хозяином Окского рубежа».

После получения Любой этого письма и последовавшей затем недели невиданной активности Данилы Феофаныча, мотавшегося от митрополита к Василь Василичу, от того к казначею княжескому Петру Иванычу Добрынскому, от него к Великому князю, а от князя опять к митрополиту, самому Даниле было поручено немедленно звать князя Волынского из Нижнего Новгорода обратно в Москву для воинского воспитания брата великокняжеского Владимира Андреича.

Составленная им соответствующая грамота была отправлена в Нижний.

* * *

Бобер, когда грамота была получена и предстояло объявить князьям, почувствовал что-то вроде угрызений совести. Дмитрий Константиныч после победы полюбил его великой любовью (тем более, что с самого победного дня так и не вышел окончательно из запоя), постоянно превозносил нового воеводу до небес и при каждой встрече обещал ему все, что тот только пожелает. Бобру совестно было разочаровывать его и разрушать так вроде бы крепко наладившиеся отношения.

Но реакция князя ошеломила. Конечно, он удивился, заахал, но нисколько не огорчился, а как будто бы даже с облегченьем глянул, словно сбросил с плеч тяжкий груз.

«Вот тебе раз! Неужели я был ему в тягость?! Требования мои... Стало быть, с отъездом моим все заведенное прахом, что ли, пойдет?! Это было бы очень жалко...»

Младшие князья тоже особо не огорчились, хотя выглядели озабоченней отца. Рассудительный Василий (он не совсем еще оправился от ран и оставался в Нижнем) вздохнул:

—  Жаль. Боюсь, тот порядок, что с тобой навели, не удержится.

—  Да ведь еще не навели, Вась! Его еще наводить и наводить! Ты хоть Суздаль-то свой не упускай.

—  Суздадь в сравнении со всем княжеством невелик...  — и опять вздох.

Иван без улыбки похлопал по плечу:

—  Ну что ж... Я знал, что ты у нас долго не задержишься. Там, конечно, дела поинтересней. Но и на том спасибо. За помощь, за науку. Уж чему научились, теперь не разучимся!

—  А чему не успели?

—  А чему?

—  Стрелять не научились. Стрелков как не было, так и нет. Ты, как самый боевой и напористый...

—  Ну уж...  — Иван смутился.

—  ...Не «ну уж», а слушай: как самый напористый  — возьми подготовку стрелков в свои руки! Дело важнейшее! Без него битв не выигрывать, а кроме тебя не справится с этим никто. Так что смотри, придет через год еще какой Пулад, не останься перед ним голеньким. И не подумай, что это от меня тебе благие пожелания и все. Когда-нибудь нам вместе на татар пойти придется. И думаю, что скоро, так что...

—  Ладно, постараемся.

Семен крепко пожал руку, несмело улыбнулся:

—  Что ж, прощай, князь. Спасибо за помощь.

—  Помощь помощью, а сами не плошайте. Мы с тобой давно решили: в нашем деле что главное?

—  Не бздеть?

—  Это шутка. А всерьез если, так ты тогда правильно сказал: разведка! Гришкин двор, вся разведка в твоем конце города. Но люди непростые, необычные  — сам понимаешь. Возьми это дело полностью на себя. Иван вряд ли этим будет заниматься, да и другие кто... Так что вся надежда на тебя! Гришка  — разведчик толковый, с ним поладь, он тебе...

—  Но Гришка ведь за тобой собрался!

—  Что-о-о?!!

—  А ты не знал?

—  Не-е...  — Дмитрий, ошарашенный такой необычайной преданностью атамана, подумал сразу о Дарье: «Господи! Она, что ли? Еще один камень на шею!»

—  Так что не Гришка, а без него я и не представляю, как с разведкой управляться.

—  Я с ним поговорю. Он останется. По крайней мере, пока тебя во все тонкости не посвятит. Или замену себе не найдет. Но если найдет, ты в стороне от разведки останешься, они так и будут там по себе «шу-шу!», а перед тобой, как перед обычным воеводой  — и все. Я бы так не хотел.

—  Я бы тоже. Если его остаться не заставишь, пусть меня в дела посвящает  — во все!

—  Вот это слова настоящего воеводы! Рад за тебя, Семен, и уверен, что разведка у тебя сохранится. Настоящая!

После разговора с Семеном Бобер вскочил на коня и помчался к Григорию. Двор сиротливо мок под осенним дождем. Ни души. Вошел в сени. С лавки испуганно вскочила девушка, кинулась в горницу с криком:

—  Хозяйка! Князь!

Навстречу выскочила Дарья, вроде и улыбающаяся, но вся в слезах, схватила за руки, прижалась:

—  Ой, князь, тебя как Бог послал!

—  Где он?

—  Да вон, в горнице. Пьет второй день и плачет. Не знаю, что и думать!

—  Пьет?!

Гришка сидел спиной к двери, подперев ухо кулаком, чуть раскачивался и негромко выл что-то низким утробным басом.

—  Эй, хозяин! По какому случаю пир?

Гришка повернулся резко, чуть не свалился с лавки. Со стола полетели миски. Он зыркнул на князя и сразу потупился:

—  Случай есть. Князь мой уезжает, а меня  — опять чертям на съеденье.

—  Ты чего бормочешь?!  — Дмитрий подошел вплотную, Гришка встал, огромный, всколоченный, взял князя за грудки и бережно поднял на уровень своего лица:

—  Уезжаешь?

—  Уезжаю,  — Дмитрий легко висел на Тришкиных ручищах и чувствовал, как болтаются ноги.

—  Я с тобой!

—  Зачем?!

—  Ни зачем! Я с тобой!  — и отчаянно страдая и труся заглянул Дмитрию в глаза. И не обжегся! И сразу понял! И расплылся в улыбке. Но сразу опять нахмурился обиженно.

—  Да к чему тебе?! У тебя теперь дом какой, дело важное, народу сколько под рукой! Князья с тобой советуются, среди первых людей в городе! А со мной? Кто ты?! Кем ты? Ты о жене, о детях подумал?!

—  Подумал. Если с собой не возьмешь, я назад в лес уйду. Дашка повесится. Дети сиротами останутся.

—  Очумел?! А ну пусти!

Гришка покорно опустил его на пол, а сам сел.

—  Даша, что он говорит? Дарья плакала:

—  Он без тебя не может, князь. Присох. А я... Если он в лес опять, я с ним не пойду. Я лучше вправду удавлюсь.

—  О Господи!  — Дмитрий садится рядом с Гришкой и беспомощно оглядывается на Дарью. Та бросается к нему, садится с другой стороны, хватает руку и жмет, жмет ее к своей груди так, что в нем начинает шевелиться желание.

—  Да что же это? Да вы с ума посходили! Тут у вас все есть, что человеку надо. И все это бросить?! Ради чего?!

Дарья улыбается, плачет и все сильнее жмется грудью и клонится к нему. «Ну ты-то, положим, понятно, но этот-то дуралей несусветный!»  — и тут он слышит Дарьин шепот (она трогает губами его ухо):

—  ТЕ ДВОЕ, которых он не успел! Тут они, в городе. Дмитрий растерялся. Кажется, ему стало страшно.

Почему, за кого? За Гришку? За Дарью? Или за тех двоих? Но ведь не за себя же! Он как-то не смог сразу сориентироваться и не захотел лезть в дебри:

—  Ну ладно. Если ты такой дурень... Гришка вскинулся как пес на ласку:

—  Берешь?!

—  Не вот.

—  А как?

—  Пока князь-Семену всю разведку до тонкости не передашь или себе равноценную замену не подготовишь, отсюда ни-ни!

—  Зачем это тебе? Теперь.

—  Не мне, а нам. Нам всем! Дорогого эта разведка мне стоила, и в будущем пригодится. Нельзя ее по ветру пустить.

—  К князь-Семену люди из лесу не пойдут.

—  И не надо. Для леса у тебя должен другой (свой!) человек найтись. Чтобы они ему верили, как тебе. А князь Семен самой разведкой распоряжаться будет.

—  Сложное дело... И долгое.

—  Тогда останься! Проще некуда.

—  Э-э, нет. На слове не поймаешь!  — счастливо посмеивается Гришка.  — Все сделаю, будь спокоен. И Семен будет доволен. А нас к Рождеству встречай в Москве! Только расскажи  — куда?

—  Куда. Чудаки! На голое место! Не в Москву, а на Оку куда-нибудь, в Серпухов или в Каширу. Там ведь по сравнению с Нижним глухомань. И все снова, от первого бревна!

—  Ничего, мы привычные,  — Дарья обняла мужа за шею, тот покойно ткнулся носом в ее грудь и посмотрел на Дмитрия как преданный пес, так что тот почувствовал себя добрым волшебником.

* * *

Москвы Дмитрий опять не узнал. Город стоял, окруженный несуразной веселой беленькой оградой. Великолепные мощные башни соединялись меж собой низенькой (в полбашни, а где и ниже), хилой, на первый взгляд вполне преодолимой, стенкой. Он был неприятно поражен. «Неужели как говорили, так и вышло? Камень на башни порастаскали, а на стены не осталось. Куда ж ты смотрел, князь Великий?! Ну ладно, ты молод, неопытен, не смог расчесть. Тогда куда ж Иоганн смотрел? Он-то как допустил?!»

Это был первый взгляд, издали, от яузского устья. Когда же подъехали поближе, пригляделись, оказалось не так уж, вроде, и страшно. Стена по берегу шла высотой сажени в три. По склону холма  — поменьше, но кто же полезет на штурм по склону. Понял и почему стены не гляделись. Дело было в пропорции, в соотношении с башнями. Он привык к немецким замкам со стенами, огораживающими небольшое пространство и кажущимися еще выше, оттого что башни выступали над ними несильно, обычно на треть. Здесь же огородили целый город, Дмитрий вспомнил расчеты Иоганна  — без малого две версты.

Хотя стены надо бы повыше! Но теперь уж сделано. И то сказать  — за год, и такое! Нет, москвичи не разочаровывали, не то что нижегородцы. Москвичи оправдывали пока самые смелые надежды.

Что же до надежд личных и тайных... Дмитрий скучал. Ехали не быстро, не тайно. Все знали, все готовились встречать. Торжественно и пышно  — победителей. Потому в Балашиху просто так заскочить (хоть на час! хоть на минутку!) было никак нельзя. Сразу начнется: к кому? зачем? почему сюда? Нет, нельзя! А именно ее хотелось ему сейчас. Хотя бы увидеть!

«Вот дьяволово семя! Который год тянется, а не надоедает. И не устаю, и не хочу остановиться. Э-э, хочу! Да не могу. И привыкнуть, успокоиться  — тоже не могу! Может, оттого, что случается редко? Ненадежно? Ведь с Любой-то я на... на четыре года меньше живу, а как-то обвык, не тянет так уж, с разбегу. Разве что после долгой разлуки. А к этой... Да что там говорить! И ведь сколько баб красивых вокруг. А она все ж желанней!»

Дмитрий с самого отъезда своего из Нижнего заметил за собой новую странность: он стал замечать красивых женщин. И с каждым днем все больше. «Что за черт?! В чем дело?  — он искал причину в себе.  — Что с тобой? Женщин, что ли, не хватает? Так вроде даже лишку. Нет, отношение как-то... меняется... Возраст, что ли? Но причем тут возраст?» Только в последнюю очередь и как самое пустяковое, но выплывало: «Может, девки в Москве краше?» Стал вспоминать, сравнивать. Теперь он уже мог сравнивать. «А ведь действительно краше девки в Москве. Господи, о чем я?! Даже до девок московских добрался. Тогда оцени уж и нижегородских. Те... нет! Толще, мощней, круглей лицом... а значит, и глупей. Хоть и краше луцких, а с московскими не сравнить. А Дарья? Дарья, конечно! Но ведь она не совсем и нижегородская. Ой, дурень! Без баб у тебя забот мало? А, собственно, что за заботы? Пока, пожалуй, и мало. Нижегородская история, считай, закончилась. Серпуховская еще не началась. Приехать домой, вздохнуть, да хорошее-енько оглядеться. Вникнуть! Воткнуться в московскую жизнь. Догонять придется, вон как они меня зимой огорошили. Но все это не к спеху. Потому и отвлечься можно, отдохнуть, и в Балашиху как-нибудь...»

Ни о каких серьезных, тем более срочных, неотложных делах не думалось. Не потому, что он чувствовал себя завершившим (и очень удачно!) большое дело и нуждающимся в спокойной обстановке для его осмысления, для подготовки разбега к новым делам. Это были его чувства, эмоции, мысли личные, внутренние, которые любыми внешними чрезвычайными обстоятельствами сразу отодвигались в сторону. Просто и внешних чрезвычайных обстоятельств пока не наблюдалось. Да и не предвиделось, кажется. Ни с востока, ни с запада тучи не наползали. В Сарае грызлись между собой, в Вильне оглядывались на Орден. Тверские князья, правда, передрались в очередной раз, и одни просили помощи у Москвы против других. Но вряд ли это могло стать для Москвы большой проблемой, да к тому же от внутренних разборок Бобер перед тезкой давно открестился. Так что Балашиха становилась тем значимей, чем ближе подъезжал он к дому.

«А стены все-таки малы. Безобразно малы!»

* * *

Помня о зимней своей ошибке, Дмитрий, ввалившись в дом, осмотрев новорожденную, которая сразу деловито вцепилась в его длинный ус, и перецеловав родных и домочадцев (увидел  — Юли нет, но не поинтересовался), сразу спросил, где князь Дмитрий, и услышав, что у себя, засобирался к нему.

—  Вы по дороге, что ли, сговорились?  — Люба почти обиделась.

—  А что такое?

—  Тот мне все уши прожужжал: как приедет  — сразу ко мне! И ты вот вспотычку.

—  Ань!  — Дмитрий схватил ее за плечи, притиснул к себе, чмокнул в нос.  — Помнишь, зимой, когда к нему только наутро пошел, знаешь, как он обиделся! Зачем нам такого парня еще раз обижать? Я там быстренько, а потом уж мы с тобой...  — он так посмотрел, что Люба смутилась,  — наговоримся!

—  Ладно уж, быстренько... Знаю я вас. Его. Замучает расспросами. Да и быстро хорошо не живет.

—  Верно, умница моя. Ты пока Ефима за бока, стол подготовь хороший. Давай сегодня без серьезных разговоров, семьей отдохнем.

* * *

—  Тезка!  — Дмитрий вскочил из-за стола, чуть не опрокинув скамью.  — Ох, как ты кстати!  — и пошел на него медведем, раскрыв объятья. Но во взгляде была не только радость, но и забота, тревога даже.

«Кажется, стряслось что-то,  — уныло догадался Бобер,  — плакала моя Балашиха». Дмитрий обнял, стиснул ручищами действительно по-медвежьи, похлопал по спине, получилось гулко: бум! бум-бум! Отпустил.

—  Ты не представляешь, как мне тебя расспросить хочется  — смерть! Но сначала все-таки послушай меня. Чтобы в тебе вариться начало. Мне Любаня рассказывала, если тебе задачку задать, ты ее внутри варить начинаешь, независимо от того, что делаешь  — рассказываешь, слушаешь, спишь или веселишься. Так это?

—  Может быть,  — Бобер пожал плечами. Он сейчас впервые слышал это, но какова Любаня!

—  Так слушай. Задачка важнейшая! Я мало тебя информировал о кутерьме в Твери, памятуя о том, что ты во внутренние свары ввязываться не желаешь. Но теперь...

Бобер скривился.

—  ... Не кривись. Все в делах наших грешных взаимосвязано, и теперь внутренняя свара перерастает во внешнюю.

—  Вот как!

—  Вот так. Но дай мне чуть издали, чтобы ты вник. До позапрошлого года в Твери было семь (аж!) князей. Всеволод, Михаил, Владимир и Андрей Александровичи (родные, как понимаешь), Семен и Еремей Константиновичи (тоже меж собой родные, а тем четверым двоюродные) и седьмой, самый старый, старший, дядя им всем, родной брат ихних отцов, Василий Михайлович. Уразумел?

—  Уразумел. Он, стало быть, и был Великим князем Тверским.  — Бобер нарочно валял дурака перед шурином, чтобы показать полное равнодушие к внутренним делам.

—  В том-то и дело, что нет!  — Дмитрий или не понял, или не обратил внимания.  — Брательнички Александровичи снюхались по-братски и дядю задвинули в удел, в Кашин, он там и сейчас сидит, нам на племянников жалуется. А братья посадили на Великий стол старшего, Всеволода, князя Холмского. В позапрошлом году мор у них начался (от нас перекочевал), и за год князей померло сразу трое... нет, четверо: Всеволод, Владимир и Андрей Александровичи и Семен Константиныч. Дядя их опять рыпнулся на Великий стол, но его опять обошли. На Великий стол сел Михаил Александрович, а дядя так в Кашине и остался. Получилось так...

—  Да черт с ними, как получилось, у меня от них уже голова кругом! Дальше-то что?

—  А! Ну да! Так вот, самое несправедливое случилось с наследством Семена. Он, умирая, отказал (подозревают, что его принудили) свой удел не брату Еремею, не дяде Василию, а братаничу Михаилу, который Великим сел. Чуешь? Василий с Еремеем с жалобой к владыке тверскому, архимандриту Василию. А тот дело разобрал и сказал: все правильно, удел положен Михаилу. Дядя с племянником обиделись, приехали в Москву, к митрополиту. Тот попенял отцу Василию, мы начали давить на Михаила, чтобы удел отдал, по крайней мере дяде. Тот уперся. Дальше  — больше, войной запахло. Нам князь-Василья не поддержать никак нельзя, он в Твери самый верный союзник наш. А у Михаила то ли силенок мало оказалось, то ли тверичи его не шибко поддержали (ведь не по праву сидит!), то ли духу не достало  — не знаю. Только сбежал он этим летом к зятю в Литву.

—  К Олгерду?!

—  Ага.

—  А-га... Ну и?..

—  Ну а позавчера мне донесли, что Михаил вернулся в тверскую землю с литовскими полками, как там у него сложится с дядей и братаничем, еще неизвестно, а вот по дороге (попутно!) литвины взяли Ржеву.

—  Эйх! Разнесчастная эта твоя Ржева! Сколько ее уже брали и те, и эти?!

—  Черт ее знает, не считал. Только Ржеву надо немедленно брать обратно! И наверняка, не споткнуться, иначе Михаил нам покажет со своими литвинами. Потому никому, кроме тебя, Ржеву поручить не могу. Готовься, собирайся и... ну и все, что положено. А я, если хоть вот такая (показал кончик ногтя) возможность будет, с тобой пойду.

—  Это еще зачем?

—  Ты когда первый бой принял?

—  Я-то? Это как считать... — Бобер стал гладить усы, вспоминая, — в 56-м (1348)? Да, мне тогда десять лет было. Но это не бой, сам-то я не бился, конечно, но... участвовал. А вот бился...  — перед ним живо встал «Олений выгон», Юли, ее крик «возвращайся!», стрела в боку и ночь. ...Ночь!! А причем тут первый бой? Да, это ведь был первый мой бой, я там поляка еще стукнул. Бедняга!  — ... Да, тезка, понял я тебя. Ведь ты еще не...

—  В том-то и дело, что «НЕ»!

—  Да, перерос ты, крепко перерос, обычный небывалец из тебя выходит, а это для князя худо.

—  Вот и я гово... А почему худо?!

—  В первый бой надо лет в четырнадцать. Когда еще мал, не соображаешь, что к чему, не боишься. Тогда как-то естественно въезжаешь, бой скорее привычным становится, хладнокровным в драке остаешься.  — Бобер вспомнил свою дрожь в животе и подумал, что ведь, пожалуй, врет он князю. (Ну, не совсем... Хотя и не совсем правда. Ну и Бог с ней!)  — А взрослый небывалец в бою (а ты уже взрослый  — куда денешься!)... суетится, боится, храбрится, в общем  — бестолочи много, а хладнокровию научить тяжко, почти невозможно. То есть сопляка  — можно, а вот взрослого... Тут уже способность нужна.

—  Неужели, думаешь, не потяну?!

—  Ну почему. У тебя силы много, это уже в твою пользу. Сильный человек в бою всегда спокойней, уверенней держится. Ну а дальше все от тебя... Только это все не главное. Тебе теперь с каждым годом, да что годом  — с каждым днем трудней будет до битвы добраться.

—  Почему?!

—  Ты князь. Над тобой с самого твоего рождения, хотя нет, может, не с рождения, но со дня смерти отца точно, простерлась десница судьбы  — ты обречен властвовать.

Ты стал символом, средоточием и прочее, на тебя работает все государственное устройство, твоим именем принимаются решения и прочее, то есть таким случайностям, как нечаянный бой (тем более первый бой! в котором могут и убить!), в твоей жизни уже нет места. То есть все эти случайности твое государственное окружение будет усерднейшим образом устранять.

—  Ну, знаешь! Мне тогда лучше в петлю!

—  Ну-ну, не горячись. На то ты и князь, чтобы цыкнуть на любого и сделать по-своему.

—  А митрополит?

—  Хм! На него, конечно, нет. Но ведь не всегда он рядом... Кстати: а не слишком ли часто стали мы с тобой говорить о митрополите как о препятствии? Ведь он больше нас знает, а значит, и видит дальше. Нам его слушать да исполнять...

—  Кто спорит?! И разве мы не слушаем, не исполняем?! Но что же мне, так небывальцем до седых мудей и оставаться?! И куклой позади войска сидеть?!

—  А ты хочешь впереди?

—  А как же!

—  Ну и дурак.

—  Спасибо на добром слове! Но если и не впереди (Ну как ты не поймешь!), ну как я могу командовать, не зная, что такое бой?!

—  Да понимаю, понимаю, успокойся. И не останешься ты не у дел. Как дед мой говорил: намашешься еще  — надоест. А на Ржеву тебе нельзя.

—  Почему?

—  Потому, о чем я сказал, по статусу твоему и авторитету. Узнает Михаил Тверской, узнает Олгерд, что Ржеву выручать пошел сам Великий князь. Что они подумают? Что скажут? Во-первых, что Ржева очень для Москвы важна (а это не так). Стало быть, тем более надо ее оттягать (а это нетрудно). Во-вторых, что сил у Москвы очень мало, если на какую-то Ржеву собрали войско с князем во главе. Стало быть: тьфу эта Москва, так себе, можно с ней и спорить, и драться, и побеждать ее можно. Верно мыслю?

Дмитрий долго молчал, глядя в пол, вздохнул тяжело:

—  Да-а... Звание, титул... Чего все князья так к нему рвутся?! Как камень на шее! Одни обязанности, пальцем лишний раз не пошевели!

«Ах, мальчик ты мой, как замечательно говоришь! Осознаешь! Не забыл бы ты все это потом, когда привыкнешь, да покрикивать начнешь...»  — Бобер поймал себя на желании потереть руки и удержался, а к Дмитрию обратился как только мог более проникновенно:

—  Этот камень на тебе  — до конца жизни. Вспоминай о нем чаще. Во-первых, конечно, чтобы дров не наломать, но и не для того, чтобы сесть, сложа руки. Надо все время ждать, выискивать и не упускать момента, когда можно сделать что-то по-своему.

— Несмотря на камень!  — Дмитрий бешено-весело выкатил глаза.

—  Несмотря!!

Заржали, от души, и хлопнули друг друга по плечу.

—  Ну а теперь расскажи! Как ты их?!

—  Ну как... Обыкновенно... Как мы с тобой и говорили, рядили, планировали. Все сыграло: и разведка, и арбалеты, и подготовка, а главное — организация войска. В нужное время, в нужном количестве, и, конечно, достаточно боеспособное. Знаешь, тезка, я ведь приехал только что. Любаню обнял  — и к тебе, даже детей не видал. Ты меня угощать, надеюсь, будешь?

—  А как же! Сегодня вечером пир! Всех, с кем возвратился  — ко мне. Ну и всех твоих здешних, кого считаешь достойным  — всех!

—  Спасибо! Вот там я уж тебе все-е-е расскажу. А сейчас...

—  Понял, понял! Иди.

—  Ты мне только вот что скажи: почему стены такие низкие?

— А-а-айх!  — Дмитрия перекосило, как от зубной боли, он махнул рукой.  — Знаешь что! Не порть настроение. Давай, я тоже тебе на пиру все расскажу. Что  — совсем плохо?

—  Ну-у, не так уж чтобы... — Бобер помялся, подумал и махнул рукой, — плохо! Надо на лето обязательно нарастить.

—  Много?

—  На треть. Тогда нормальная крепость будет. По немецким меркам. Они в крепостях толк знают. Разве Иоганн тебе не говорил?

—  Говорил.

—  А что же? Силенок не хватило? Денег?

— И того, и другого, а главное — ухх!  — Дмитрий опять скривился и ахнул кулаком по столу,  — растащили ведь камень со стен! Себе на башни. Козлы безрогие!

—  Все готово, все готовы, но я думала  — ты у него дольше просидишь, — Любаня сама поливала ему из ковша, умывала перед застольем.

—  Вечером сегодня насидимся, пир устраивает в нашу честь, а сейчас что же, только самое главное. Мне и того хватило.

—  Вот тебе раз! Не иначе как Тверью озаботил?

—  Почти. Ржевой.

—  Аа-а...

—  Ну ладно, пойдем за стол.

В переходе перед трапезной навстречу ему поднялись только двое (он даже оторопел): Иоганн и Корноух.

—  А где ж остальные?

—  А все. Кого ты хотел?

—  Ну... монах, Юли...

—  Монах в Серпухове с князь-Владимиром безвылазно. Кремль устраивают. Юли отдельно теперь живет, тут особый разговор.

—  Та-ак... Константин, конечно...

—  На Оке. А Гаврила и Алексей с ним. Чехи сюда носа не кажут, видно, там дел хватает, так что...

—  Ефим?

—  Вот разве что Ефим. Сейчас тебя встретит. Лично собрался угощать.

—  Да-а... ну что ж... Так ведь это хорошо! Значит, все при деле?! А, Андрюшка?! Значит и нам без дела никак.

— Никак, никак, — весело скалится Корноух,  — ты хоть отоспись дома с недельку, а то не успел приехать, а уже опять  — «без дела никак». Оглянуться бы да расслабиться. Кажется, заслужили.

—  Все заслуги, каковы бы они ни были, всегда в прошлом. И ничего с этим не поделаешь. А жить приходится теми, которых от тебя только ожидают,  — Бобер обнимает выскочившего из трапезной Ефима,  — верно, Ефим?

—  О! Еще как верно, княже, верней не скажешь!

—  А для будущих заслуг на всю катушку вертеться надо.

—  Потому с тобой и не отдохнешь никогда толком,  — вздыхает Корноух,  — да я уж привык. И не в претензии.

—  А то ты в Нижнем не отдохнул,  — Дмитрий увидел, как улыбка Корноуха из веселой превращается в испуганную, усмехнулся и повернулся к Ефиму:

—  Ну что? К столу?

За столом рядом с княгиней воздвиглась новая личность  — бобровская Люба.

—  Ты как здесь оказалась?!  — весело вытаращился на нее Бобер, пытаясь заглянуть в глаза.

Люба смутилась ужасно, пунцово покраснела, опустила голову, прошептала чуть слышно:

—  Княгиня велела...

Княгиня склонилась к ней, потрепала по плечу  — не робей, мол, и князю:

—  Не смущай женщину. Чего тебе? Она мне давно верная помощница, еще с Литвы. А мне без Юли одной никак, вот и...

—  Да ладно, ладно! Уж и спросить нельзя. А ты чего краснеешь? Видишь, как мне из-за тебя досталось. За этим столом нельзя смущаться, чай не первый раз сидишь.

—  Первый...  — Люба еще сильней краснеет, до слез, совсем склоняет голову, все смеются, а княгиня досадливо машет на всех рукой, обнимает ее, успокаивает, и Дмитрий, чтобы отвлеч от них внимание и разрядить обстановку, спрашивает:

—  А что же Юли, насовсем или заглядывает?

—  Не заглядывает, разругалась с нами. У нее теперь свои дела. Важные. С Вельяминовыми она завязалась. В друзья и партнеры.

—  Какие еще партнеры?!

—  Вельяминовы с купцов много имеют. Самые богатые, сурожане, все с ними темные друзья. Юли свои деньги через Василь Василича отдала им в оборот. Они ей меньше чем за год такой барыш накрутили  — никто сосчитать не берется. Дом себе отгрохала у Ризоположенских ворот, да за городом, в какой-то Балашихе (далеко) еще дом. Словом, богатая стала женщина. И важная. Нашим хозяйством некогда стало заниматься.

—  Ну и ну!  — Дмитрий ограничился только этим, поймав напряженный Любин взгляд. — А хозяйством, значит, Люба теперь? Ефим, как помощница-то?

—  О-о, князь, и не рассказать уже, как хороша. Толковая, исполнительная! А шустра  — все в руках так уже и горит.

—  Что ж, лучше чем Юли?

—  Не могу сказать плохо о Юли....  — Ефим замялся, — но ты ж знаешь, какая она... Как командовала... Она ж могла и полком скомандовать...

—  А теперь командуешь ты?

Корноух с Иоганном хохотнули, даже Люба, слегка уже отошедшая от смущения, улыбнулась, а Ефим замахал руками:

—  Как такое можно говорить, князь! Разве я могу переложить все на эти хрупкие плечи! Просто у нас с ней хороший контакт.

—  А как Любин муж смотрит на этот контакт? Ефим отнесся к вопросу легкомысленно и быстро и весело ляпнул:

—  А смотри-не смотри, из Серпухова все равно ничего не увидишь!  — и услышал такой хохот, что вскинулся и заметался глазами. Люба, хотя тоже смеялась, была аж багровой. Корноух почти сполз с лавки, и даже серьезный Иоганн закрылся рукой и чего-то там поправлял у себя в усах. Ефим запоздало кинулся оправдываться и корить насмешников в том смысле, что «кто сам грешит, тот в другом видеть спешит», а Бобер, отсмеявшись, окончательно осознал (и замету себе сделал), что идея таких вот, за столом, больших «семейных» советов, с серьезным разговором, какими он их себе представлял в начале своего житья в Москве, себя не оправдала, кончилась. Да и с самого начала была неверна. Но хотелось ведь сохранить возле себя очаг, близких, с которыми тепло и уютно, которых давным-давно знаешь и любишь. А они уходят и уходят, и место их заступают другие, их все больше, и с каждым годом, днем, часом будет становиться все больше. Вот и Юли ушла... Кто знает, как дальше сложится? И хотя он был в ней абсолютно уверен и знал, что сделано все это для него... но ведь никогда уже не обожжет она своим ведьминым взглядом из-за плеча Любы, не подскочит на зов с напряженной улыбкой и радостным вскриком: «Я, князь!» Жаль!.. Ах, как жаль! Неужели действительно ВСЕ проходит?! Эх-хе-хе... Проходит. Незаметно иногда, но проходит ВСЕ. И безвозвратно!

* * *

Он смотрел на Иоганна: «И ты изменился уже, Ваня, и... уходишь. Посолиднел, осознал свою значимость. Но что же ты со всей своей значимостью допустил в строительстве такой перекос?!»

—  Иоганн, расскажи про кремль.

—  Что же рассказывать?  — Иоганн посмотрел, как показалось Дмитрию, даже печально.  — Сам все видишь.

—  Вижу! Но почему ж так получилось?

—  Как видишь, получилось. Можно было даже голову об стены эти проклятые разбить, и все равно бы лучше не вышло. И так уж забутовку всякой дрянью делал, а то бы и того не натянули.

—  Что такое забутовка?

—  Середка. Снаружи стены камень, а внутри кирпичный бой, черепки гончарные, просто глина  — забутовка. Так-то... Тут не Мальборк, князь.

—  Иоганн! Ты  — и о Мальборке пожалел?!

—  И пожалел. Чем тупорылые сильны? Дисциплиной! Ведь их, если присмотреться, мало совсем. Горстка! А колотят всех соседей почем зря! Потому что один кулак железный! Если что Магистром сказано, ни один ни на вот столечко в сторону не вильнет. А тут... С самого начала уже! Везут и везут камень к башням. По всем расчетам  — для башен уже  — во! под завязку! А они все везут! Свиблу сказал, всем боярам, кто за башни ответственны, сказал  — хоть бы хны! Везут! Великому князю сказал. Тот кулаком по столу  — бац! Вроде перестали. Навели кое-какой порядок, стали вдоль стен сваливать, кто к башне завернет, того чуть ли ни в кнуты, стражу к башням поставили княжескую! Своя у бояр сразу была. Все, к башням перестали. И что ты думаешь?! Возить перестали, так по ночам от стен и друг у друга таскать начали! Князь взбеленился, приказал найти мерзавцев, грозился стражу перевешать. Стали разбираться, смотрим: стража утром пьяная спит, а кучи убывают. Поймали десятка два воров. Нищие, полунищие — голь перекатная! Спрашиваем  — зачем? На хлеб, говорят, с голоду чтоб не подохнуть. Кто нанимал?! Они и сами толком не знают, один на другого кивнул  — и нет никого. Так ничего и не добились. Я сообразил, да поздновато: стражу от башен перевели к стенам, да стали людей ставить не московских, менять их чаще. Поутихло, да уж поздно.

С начала Иоганнова рассказа Дмитрий начал поглядывать на жену, которая, сразу же это заметив, сделала слишком равнодушное лицо и занялась гусиной ножкой.

—  Послушай, Иоганн, а почему снизу стали разбираться, а не сверху?

—  Вначале-то и стали сверху! Князь собрал бояр, накричал, начал спрашивать. Те  — глаза в пол, губы поджали, морды постные  — тьфу! Ни дать, ни взять  — монахи католические, святоши, мать их!.. Ничего не знаем, ничего не ведаем  — хоть ты лопни! Князь побушевал, побушевал  — и все на том.

—  Ну, князь  — ладно, но ты-то?! У тебя ведь с некоторыми ответственными за башни поближе отношения. Вот насчет Боровицкой башни, например. Я слышал, ее уже не Боровицкой, а Бобровицкой называют...  — Дмитрий упорно смотрел на Любаню, которая так же упорно смотрела в миску. Иоганн как-то замялся, и наступила неловкая тишина, которую решительно и довольно сердито нарушила княгиня:

—  Ну и чего ты замолчал? (Это Иоганну.) Говори, не бойся, ты и тут за крепость радел, а меня нечего выгораживать.

Но Иоганн молчал, а Дмитрий чувствовал, почти физически ощущал, как уходит, улетучивается из-за стола легкое, веселое настроение, радость встречи, и сгущается тянущая, вяжушая неловкость.

—  Э-эй, бобры! Я ведь не ругать вас приехал, не скандалить. Чего вы?! Рассказывайте спокойно, чего психовать.

—  Спокойно...  — Люба вздохнула и как-то тряхнула головой, что перед глазами у Дмитрия возник дед (как живой!) и запершило в горле, — и так уж с башней этой хлебнули. .. И между собой все пересобачились, и с другими, а ты приехал  — и туда же...

—  Это куда ж это  — туда?! Же! Странные вы люди! Тут новость самая главная  — Кремль! Вон чего отгрохали, невиданное дело! В лесу, где про камень и не слыхали, где даже храмы каменные, и те наперечет, закатили каменный город. За год, почитай! А начинаешь расспрашивать  — «и ты туда же»!

—  Да ладно тебе! Зубы заговаривать. Понятно же... Ну да, и я камень к себе от стен стаскивала, может, даже и больше других. Потому что хватилась поздно! С честностью своей... А не хватилась, так... Она и так-то у нас самая, почти, низенькая вышла, а без краденого камня и вовсе бы уродиной  — недомерком осталась. Стены бы от этого выше не стали, а на наши с тобой головы насмешек и позора  — воз и маленькая тележка.

—  Аи да княгиня!  — Дмитрий смеялся восхищенно.  — И как же ты, сама додумалась или подсказал кто?

—  Ну ты уж меня совсем за дуру считаешь?  — Люба заулыбалась, и напряжение за столом спало.  — Как Иоганн стал про безобразия эти рассказывать, я и задумалась.

—  А! Так значит вы с Иоганном?!

—  Да ну что ты, князь!  — чуть не плача взмолился Иоганн, и всем стало его жалко, только с нижнего конца стола послышалось позорное: хи-хи! Тут уж князь с княгиней переглянулись весело и доверчиво, а Дмитрий заметил нарочито громко:

—  Иоганн! А ведь главный-то вор от тебя недалеко уселся. Как их там князь хотел? Кнутом? Или лозой?

—  Ну зачем это вот уже  — кнут! лоза! Что мы, дикари какие или как?  — философски вопросил Ефим, и весь стол грохнул хохотом.

* * *

—  О-о-ой, Митенька... Ну хватит, хватит. Господи, как я устала! Ты после Нижнего совсем какой-то бешеный стал. Ненасытный.

Дмитрий, в меру хмельной после княжеского пира, на сильном взводе, но не перебравший, чувствовал в себе столько энергии, а еще больше желания, что мог бы донимать жену всю ночь. Но Люба, тоже долго и с жаром ласкавшая его, к утру сомлела, обмякла, перестала отвечать на ласки, а теперь вот и пожаловалась. Дмитрий с сожалением оторвался от нее, откинулся на подушки и сразу вспомнил Юли.

«Как она там теперь, бедняжка? Ведь знает, что я приехал. Мечется, поди. Может, и сейчас не спит, о тебе, кобеле, думает. Хотя нет. Поздно уже, очень поздно. Или уже рано... Но как мне к этому вопросу подступиться?»

—  Митя, я тебе о Юли так и не досказала...  — Дмитрий сильно вздрогнул и возблагодарил Бога, так кстати отодвинувшего его от жены, а то она конечно бы почувствовала!  — ...ты завтра же, если спешишь в Серпухов, то не откладывай в долгий ящик, должен с ней повидаться. Тайно.

—  Зачем? И почему тайно?  — его бросило в жар.

—  Я ведь сказала: она с Вельяминовыми завязалась накрепко. Не знаю уж, как сам Василь Василич, а сына его, Ивана, она намертво посадила на крюк. В открытую за ней бегает, грозится все бросить, даже от жены отделаться, только бы Юли себе взять. Хоть в жены! Ну, она подыгрывает. А Вельяминовы очень против тебя настроены. Василь Василич видит, что князь готовит тебя в главные воеводы. А ведь сейчас это, практически, в его руках. Тысяцкий прежде всего за войско московское отвечает, а, стало быть, и всем другим воеводам голова. Юли сразу поняла: если у нее с нами прежние отношения останутся, Вельяминовы будут ее опасаться. Вот она с нами и «поссорилась». Мастерски, надо сказать. И теперь мы с ней общаемся сложно, через верных людей, окольно, кучу всяких хитростей выдумали. И Вельяминовы, кажется, перестали ее опасаться, даже Василь Василич. Ну и сведений у нее, конечно... Она со мной не распространялась, да я и не хочу, чего зря время тратить. А уж тебе завтра наскажет  — только запоминай.

—  Та-ак... А как же...

—  Ой, Мить, завтра! Дай хоть часок поспать,  — Люба чмокнула его в щеку и зарылась носом в подушку.

«Господи! Как будто слышишь! И сразу  — на тебе! Как в доброй сказке! Значит?..»

Система связи у Любы с Юли была довольно сложной, в три гонца, не знавших друг друга, подсказанная и налаженная Иоганном. Когда возникала необходимость встречи, ее назначала Юли в условном месте и приезжала всегда сама, со стороны же княгини ездил либо Иоганн, либо (в особо важных случаях) сама княгиня в сопровождении Иоганна. Мест было три, далеко за городом, в маленьких охотничьих приютах, сделанных еще Алешкой.

Наутро гонцы переведались очень быстро, и князю было указано ехать в Занеглименье. Сопровождал его Иоганн, один знавший дорогу.

Дмитрий ехал на свидание с тяжелой головой. Трудный вчерашний день, бессонная ночь, похмелье... Сперва ему хотелось даже отложить. Но чем ближе к месту встречи, тем собранней он становился, без усилий, как-то само собой обострялось восприятие, яснело в голове, а внутри где-то все отчетливей начинало вибрировать: сейчас, сейчас увижу тебя! стерва моя родная! чем порадуешь? или озаботишь?

Да, не только чувства заставляли напрягаться и настраиваться. Рядом с ними соседствовали, собирались, сосредоточивались и готовились двинуться, как войско в бой, мысли о той опасной игре, которая завязалась у Юли в Москве, о своем месте в этой игре, о возможном исходе.

По тому, что успела рассказать ему жена, Вельяминовы вырисовывались главными, самыми серьезными и, что было самым тяжелым и неприятным, совершенно непримиримыми противниками ему самому, а стало быть, и всей его деятельности. С ними не выходил контакт, не получалось договориться, найти хоть какой-то компромисс. Тут следовало очень внимательно разобраться и определиться. И не дать маху! Ни в коем случае!

И все-таки первой мыслью сейчас вертелось в голове: Юли! «Вот подъедем, выскочит, кинется... Или нет? Ведь Иван  — мужик сильный, видный. А ну как улестил, ублажил, успокоил? О, Господи, Господи! И ведь дрожу опять, как мальчишка».

Но когда подъехали к избушке, никто их не встретил. Калитка была заперта на засов изнутри. Иоганн достал из-под пня и подал князю специальный крюк  — открыть. Дмитрий недоуменно оглядывался, но Иоганн успокоил:

—  Она всегда позже является. На всякий случай. Вдруг посторонний кто... Так что сначала мы, мужики, а потом уж...

—  Одна?

—  Одна.

—  И не боится...

—  Когда она чего боялась?

—  Это верно. Но вот теперь-то следовало бы и побояться.

—  Она и боится. В тайну наших сношений лишних людей посвящать. И это действительно главное. Потому что узнай про то Иван...

—  Да, завязались вы тут, ребята, крепко. По-моему, даже чересчур.

—  Поеду я, князь. Теперь не заблудишься, а тут...  — Иоганн вежливо улыбнулся.

—  Поезжай.

Оставшись один, Дмитрий завел коня во дворик, прикрыл калитку, осмотрелся. Избушка была срублена недавно. Крепко, уютно, почти красиво. Слева у забора переплескивал через край аккуратненького сруба родник.

Вошел. Печка с трубой!  — он снаружи-то и внимания не обратил. Стол. Широкая лавка, взглянув на нее, Дмитрий мгновенно представил, как это будет, и даже прикинул, как половчее расположиться.

Конь за дверью гоготнул коротко. «Приехала!» — Дмитрий выскочил на крылечко, увидел всадника, ладно сидевшего на коне невысокого парнишку в большой шапке, и остановился, оторопел. Парнишка лихо перебросил правую ногу через холку, положил ее на левую по-татарски, пяткой на колено и громко вздохнул:

—  Хоть бы кто помочь догадался с коня сойти.

—  Юли! Чертовка!  — он кинулся к ней с крыльца.  — Ведь не узнал!

Только протянул руки, она уже упала на них, обхватила своими за шею, прижалась, но вдруг отстранилась, взглянула со строгой улыбкой:

—  Эх, бродяга. Думала, уж и не дождусь,  — поцеловала нежно, бережно, осторожно, а потом вдруг вцепилась, прижалась, впилась, стала целовать часто, бешено, безумно. Это была та же сумасшедшая Юли, но и какая-то совсем другая, новая, странная, удивительная.

Впрочем, после каждой разлуки она была новой, странной и удивительной, и он уже не только не удивился, но и не стал разбираться, что в ней появилось нового, а жадно схватил и отдался ощущениям минуты. Узнавание было впереди, оно происходило в процессе общения и само по себе доставляло дивную радость и сознание неправдоподобного, сказочного счастья.

—  Неси в избу.

—  Дай, лошадь привяжу.

—  Не надо, она тут привычная.

—  Тогда моего отвязать...

—  После. Позже. Между делом!

—  Ах ты, ведьма!

—  Ах ты, мой колдун! Правильно все-таки я придумала.

—  Что?

—  А вот так отдалиться от вас, на расстояние отойти. Ты неси, неси, а то держать устанешь.

—  Тебя  — никогда!

—  Ведь врет — а приятно! Устанешь. Я теперь женщина в теле, солидная. Даже дородная.

—  Какая дородная?! Ведьма из огня! Ну ладно, пошли, коли так настаиваешь.

—  А! Устал! Уже устал! А говорил, грозился... Врал! Все вы так, мужики. Стоит чуть подольше поласкать  — уже надоела, устал.

—  Неужто все?  — он дотянулся носом ей за ухо, сбросил с головы шапку, зарылся лицом в холодные, пахнущие лесной сыростью и хвоей волосы.

—  Все. Только один есть на свете  — не такой. Колдун.

—  Ну вот видишь... — и он понес ее в избушку.

В избушке все завертелось как обычно, а отличалось от обычного лишь тем что Юли, впервые, пожалуй, за все время их любви, не сдерживалась, никого и ничего не опасаясь. В секунды экстаза она заходилась в крике чуть не до визга так что за дверью всхрапывали и перестукивали копытами лошади. Те, видимо, вполне понимали, чем занимаются хозяева, потому что когда в коротком перерыве между ласками Дмитрий выскочил к родничку, то увидел, как его Карий рвется как бешеный с привязи, потому что кобыла Юли явно и нагло его соблазняла. Дмитрий отвязал его и бросился назад в избушку, и с этого момента любовь внутри и снаружи пошла каждая сама по себе, уже не обращая внимания друг на друга.

Продолжалось это часа полтора. В конце концов, Юли перестала кричать, только стонала, да и то тихо, а Дмитрий стал увядать.

Юли вдруг как будто вспомнила о чем-то, отпустила, замерла, отвернулась, вздохнула, а потом неожиданно неуловимо скользнула в сторону, оказалась рядом, а он ткнулся носом в скомканные одеяла.

—  Мить, а если я ребеночка смогу, ты как?..

—  Ребе... — Дмитрий вскинулся, поперхнулся,  — как?! Ты ведь... Давно ведь, и все никак... Или знахаря нашла?!

—  Не я. Иван Вельяминов намекнул, что есть у него старушка в лесу. Стра-а-ашненькая...

—  Почему он?

—  Угодить хочет.

—  Так крепко взяла?

—  Крепко, Митя, крепко, сама удивляюсь.

—  Не мужик, стало быть? Тряпка?

—  Нет. Нет и нет! Крутой мужик. Резкий, властный, напористый. Жесткий, жестокий даже. Чей воспитанник! Василь Василич сам наследника готовил. А наследник, по-моему, уже дальше отца метит. Но вот со мной... Странные вы все-таки, мужики...

—  Что значит  — дальше отца метит?

—  В свои дела князя вообще не пускать. Но это Василь Василич уже, считай, осуществил. А вот князя оседлать, заставить его делать по-своему...

—  Ну, и этого у отца не отнимешь. Да и каждый, кто возможность имеет, норовит князю на шею сесть.

—  Этот, Митя, хочет расширить права тысяцкого.

—  Куда ж еще? И так прав у него немеряно.

—  Вширь. Ну, как бы... тысяцким не только московским, а всего княжества. Чтобы все тысяцкие подчиненных городов подчинялись не своим князьям, а ему. Так я поняла из его откровений.

—  Откровенничает?

—  А как же. Иначе на черта бы он мне сдался, хвастун проклятый.

—  Хвастун? Значит  — глуп?

—  Опять нет! Как ты сразу на общее скачешь! Это он передо мной. Грозится: вот стану тысяцким, я то и то, я тебя выше княгини подниму, я так и этак, я им покажу...

—  А что  — то и то?

—  Бояр в кулак. Многие бояре его сейчас в упор не видят. А действительно  — кто он пока такой? Сын тысяцкого  — что за звание? А ему обидно, и если станет тысяцким, обязательно всем припомнит. Купцов всех подгрести мечтает. Сейчас у Василь Василича только сурожане прикормлены и прижаты, а Иван хочет и ордынцев, и новгородцев.

—  А сам Василь Василич что же? Не понимает, не может или не жаден, не хочет?

—  Хочет, да не очень может.

—  Не понимаю.

—  У сурожан положение самое сложное, хоть и самые богатые они. Товар дорогой, а тащить его из Сурожа приходится мимо татар. Кто с Ордой торгует, пайцзу имеет, да и товар попроще, не каждый решится из-за него через пайцзу переступить. У новгородцев путь чистый, татар нет, только от своих лихачей отмахнуться. А сурожанам постоянно и конвой нужен нешуточный, и с большими татарами дружба. Все это в руках тысяцкого. В этом и вся причина великой дружбы и взаимного интереса.

—  Так-так. Здорово. А правда, что Иван тебя на сурожской торговле обогатил?

—  Не могу сказать. Он говорит, что на сурожской, а там кто его знает... Дает мне денег, драгоценностей  — мешками. Говорит  — заработала. Может, обдирает кого, а может... Я не вникаю — зачем? Не узнаю, если бы и захотела, а полезешь  — смекнет еще неладное... Верно?

—  Да-а, брат. В твоих способностях я не сомневался, но чтобы так!... Такого человека и так с ума свести...

—  Чего для моего колдуна не сделаешь,  — она приподнялась на локте, заглянула в лицо, ткнулась носом в щеку, начала быстро, горячо целовать, а левой рукой скользнула по груди, животу, нащупала его корень, моментально вставший дыбом, крепко сдавила в пальцах. Он легко приподнял ее и положил на себя, а она, ловко шевельнувшись, уже приняла его в себя, все глубже, глубже, по-змеиному выдыхая: хха-а-а... словно намереваясь втянуть его всего. Ему тоже хотелось проникнуть как можно дальше, он сильнее и сильнее прижимал ее к себе, но такого эффекта, как когда он был НА ней, не получалось. И тогда он не долго думая перекатился на бок, а потом оказался сверху. И тут уж схватился не за нее, а за края лавки возле ее бедер и изо всех сил притянул. Кажется, он выдавил из нее весь воздух.

—  Хаакк!  — Юли задергалась сильно и часто, тихо подвывая:  — Ав-вава-вава!  — и обмякла, откинув назад голову и широко в стороны ноги, так что они съехали с лавки и стукнули пятками об пол.

—  Оо-охх!  — она сладко потянулась.  — Невозможно же серьезно разговаривать.

—  А ты не разговаривай.

—  Да-а! А Любе что расскажешь? Как какую-то старую дуру на лавке раздавил?

—  Не прибедняйся. Ты моложе их всех.

—  Знаю. Иначе бы молодые так передо мной не петушились. Только я-то помню, сколько мне лет.

—  Ты помни главное: для меня твои годы  — ффу!

—  Вот это действительно главное!  — Юли вцепилась ему в плечи, отодвинула от себя на вытянутые руки, глянула почти грозно:

—  Ребенка  — только от тебя!

—  Юли, да ради Бога! Я всю жизнь только над этим и тружусь,  — а сам вдруг струсил: «А ну действительно родит?! С желтыми глазами! Тогда уж Люба... Сейчас-то она только догадываться может... и делает вид, что ничего,.. А тогда уж и вид делать не получится. Боже, пронеси!»

—  О чем задумался, храбрец?

—  Представил, какой он будет...

Юли длинно в упор посмотрела, как копьем проткнула:

—  Не бойся, я ей не покажу.

«Ведь и смотреть на меня научилась»,  — Дмитрий был раздосадован тем, что она проникла в его мысли:

—  Неужели так хочешь? Мне казалось... Времени столько прошло... Думал  — ты привыкла, смирилась...

—  Хочу  — не то слово. Я только этого всю жизнь и хочу! Я и тебя-то полюбила сначала как... как...  — она вдруг всхлипнула и отвернулась. Он схватил ее лицо, с усилием повернул к себе, хотя она отчаянно вырывалась, и увидел (впервые!) ее слезы. То есть вот так, чтобы они не там, в глазах, а пролились! Как чудно, сильно и как дивно изменили они ее облик! Дмитрий почувствовал, что уже не может дотрагиваться до нее как до любовницы. Неловко приподнялся, отодвинулся, потом повернулся и сел, прислонился к стене, прикрылся одеялом, подтянул колени к подбородку, обхватил их руками.

Она по-кошачьи извернулась, села рядом, ткнулась плечом в плечо, пригнулась, заглянула в глаза:

—  Мить, ты это в голову-то крепко не забирай. Я тебя не как ребенка, ты не подумай. Да ты ведь сам видишь, знаешь!  — в последнем вскрике послышалась нотка отчаянья.

—  Юли, — он нежно тронул ее волосы, — что ты, о чем? Ты ведь видишь, как я люблю тебя. Наверное, нельзя любить больше, а меньше я не хочу.

—  Тогда что ж ты?!

—  Что?

—  Отскочил, сел, замерз.

—  Юли, дай опомниться. Сама подумай: когда тебя ласкает мать, а ты начинаешь хватать ее, тискать, насиловать — нехорошо ведь... Да?

—  Да, да! Ха-ха! Миленький мой!  — она гладила его по лицу, терлась щекой о коленку и все заглядывала влюбленно в глаза.  — Вот за это-то я тебя больше всего и люблю!

—  За что  — за «это»?

—  Ну разве может кто-нибудь еще так чувствовать и понимать?! Ох и счастливая я все-таки! А если бы еще и сына Бог послал, я уж и не знаю... Да еще от тебя!!

—  А ты не думала, что его не только Люба распознает, но и этот твой... Ведь он, наверное, надеется сам?

—  Конечно. Но это уж мои заботы.

—  Мои, мои... Очень мне это не нравится. Не многовато ли ты на себя взвалила? Унесешь?

— Попробую. А как по-другому? Тут, в принципе, ничего не поделаешь. И от тебя, от всех наших помощи ждать нельзя, невозможно. Просто таковы условия.

—  А этот Иван... Ты его так расписываешь. И умен, и решителен, и напорист. Не оторвет ли он тебе однажды голову, когда догадается и поймет. Ведь рано или поздно...

—  Ох, не знаю, Митя, не знаю. Одно чую: добром мы с ним, конечно, не разойдемся. Либо он меня, либо я... Но я так просто пропадать не собираюсь, ты меня знаешь.

—  Но ты соображай, с кем тягаешься. Дело ведь не в том, что он  — сын тысяцкого и у него за спиной пол-Москвы и мощь влиятельнейшей в княжестве семьи, а в том, что ты  — ОДНА! Кстати, кто тебя теперь окружает? Ведь это все москвичи, поди?

—  Разумеется.

—  Так как на них положиться? Ивану же ничего не стоило подсунуть тебе кого-то из своих.

—  Не так просто. Всех, кто сейчас со мной, я сама отличала. Я их от нищеты и голода спасла. Всех! А кого, может, и от гибели.

—  Как это?

—  А после пожара. Знаешь, что тут творилось? Кто голым из огня выскочил, разом нищим остался, а кто и не выскочил, только детишек вышвырнуть успел. Детишки сиротами остались. Вот таких я и насобирала. Как думаешь, дадут они теперь меня в обиду?

—  И что ж, все только такие? Других нет?

—  Нет.

—  Это, конечно, хорошо, но знаешь ведь, и на старуху бывает проруха.

—  Бывает... Бывает, и змею пригреешь.

—  Вот-вот!

—  Ну... на то воля Божья. А так... Не дура же я у тебя полная, посматриваю, их друг за другом посматривать, ревновать заставляю.

—  Дай Бог, Юли, дай Бог! Но как же с Вельяминовыми? Очень не хотелось бы мне с ними идти вразнос. Нельзя ли все-таки как-то?..

—  С Василь Василичем и Иваном нельзя. Они успокоятся только тогда, когда совсем удалят тебя от князя, когда ты окажешься где-нибудь в глуши, на десятых ролях. Если это не получится, тебя попытаются просто убить. Как Босоволкова Алексей Петровича.

—  Но ведь это риск какой. В случае неудачи они теряют все! Ведь тогда, с Алексей Петровичем они ж еле выкрутились. Разве это разумно?

—  Не так уж и неразумно. Они считают, что если тебя не сомнут, то все равно все потеряют. Так что им выбирать не приходится.

—  Если так думают все Вельяминовы, шансов у нас с тобой мало.

—  В том-то и дело, что не все! Тимофею Василичу, например, зачем такие крайности? Он большущий воевода, окольничий, сколько власти в руках. А не выгорит у них тебя ссадить  — слетит вместе с братом. А за что? И второй сын Василь Василича, Микула. Ему старший брат совсем не в радость: Ивану за место тысяцкого биться, Микуле же тысяцким не быть никогда. Так какой ему резон за другого голову подставлять? И потом: парень-то уж очень хорош: умница, красавец, а уж скромник...

—  И этот, что ли, к тебе клинья бьет?!

—  Нет, этот только смотрит. Глянет  — и покраснеет!

—  Ох, Юли, с тобой разговаривать стало невозможно.

—  Да я-то тут при чем? А уж тебе что не нравится, и вовсе непо... Митя! Да ты не ревнуешь ли?!  — Юли смотрит весело-удивленно.

—  Так не посторонний ведь.

—  Ты — меня?! Такую-сякую?! И все еще ревнуешь?!  — она бросается ему на шею, целует в нос, щеки, глаза.  — Родной ты мой! Милый мой! Хочешь, я в лесу спрячусь, одна буду жить, ни на кого смотреть не стану, только тебя дожидаться, только о тебе думать! Хочешь?! Я там состарюсь, согнусь, сморщусь, поседею, зубов не останется,  — Юли корчит рожи, показывая,  — ты приедешь, а тебе навстречу Баба-Яга с клюкой: Ждраштвуй, шокол мой яшный, жаходи, я тя обойму, рашчалую! Ах-хо-ха!!!  — она хватает его за шею и валит на себя, оба хохочут, возятся, распаляя себя, и он снова оказывается на ней и в ней, и снова заверчивается их адская карусель, и еще с полчаса они не разговаривают, лишь стонут и вздыхают, но теперь весело, легко... Наконец Дмитрий увядает, а Юли успокаивается, грустнеет.

—  Пора тебе, Мить.

—  Наверное.

—  Теперь опять на полгода?

—  Нет, перед отъездом обязательно еще раз! Здесь! Мне здесь понравилось.

—  Перед каким отъездом? Куда? В Серпухов?

—  Да. Рассиживаться не выходит.

—  А что теперь?

—  Князь озадачил  — Ржеву у литвин отобрать.

—  Та-ак. Опять, значит, драка?

—  Ну а куда ж от нее.

—  Мить, ты только себя береги. Теперь ведь тебе в самую кашу лезть не обязательно?

—  Да, Юли, не волнуйся. И потом, Ржева, это так, пустяк. Разве что для воспитания молодого князь-Владимира пригодится, тут уж мы с монахом постараемся. Меня Вельяминовы гораздо больше заботят. Больше всех.

—  Ну-так думай, голова. На мой взгляд, самое разумное сейчас: Тимофея Василича, других братьев  — Федора, Юрия, а пуще всего Микулу, отодвинуть от Ва-силь Василича. Озадачить их большими делами и под руку непосредственно Князеву подвести. Чтобы они почувствовали самостоятельность, что сами многого могут добиться, без своего главы. А то что ж, они сейчас вместе, в одной упряжке, за семью свою горой. Как у всех москвичей принято.

—  Родись ты мужиком, цены б тебе не было в щекотливых делах.

—  Мне и так цены нет. И не только в щекотливых.

—  Верно! А ведь много ты, поди, у Кориата подсмотрела? А?

—  Подсмотрела, раз смотрела. Только и своя голова на плечах чай имеется.

—  Я о том и говорю, а ты обижаться.

—  Я не обижаться, я грустить. Опять одна, опять к Ивану этому... Бр-р-р!

—  Через неделю здесь!

—  Хорошо. Поди, пока я себя в порядок приведу, кобылке моей сбрую поправь.

—  Думаешь, сбилась?

—  Не думаю, знаю. Кобылка у меня  — сучка, потаскуха. Вся в хозяйку. Ни одного жеребца не пропустит. Так что ты, может, пока и нет, а вот Карий твой нынче точно папочкой стал.

Люба не позволяла себе думать о связи мужа и Юли. А так как думы эти все время вились около, теперь она очень переживала. Не столько о том, что там произошло или нет, а о том, чтобы не подать виду, когда он вернется, не оскорбить подозрением. Но увидев его лицо, забыла обо всем, бросилась навстречу:

—  Что, Мить, плохо?!

—  Ну-ну, не очень уж. А что, у меня на морде написано?

—  Да. Что там? Вельяминовы?

—  Ну а кто ж... Ты мне, Ань, вот что...  — и умолк. Люба ждала долго, не выдержала:

—  Да что?!

—  Ты мне все, что знаешь о Тимофее Василиче, братьях его младших и этом, втором сыне Василь Василича...

—  Кольке, что ль?

—  Да-да. Да не волнуйся ты так. Страшного нет ничего, а вот вникнуть, разобраться мне срочно надо. И тебя озадачить: какую линию здесь провести. Ведь мне уезжать через неделю. Опять все на твои плечи.

—  Ох, да уж я привыкла,  — Люба вздохнула облегченно, почти радостно, все ее дурные мысли Дмитрий смахнул одним своим видом: не мог же он с таким лицом, за такими-то заботами, да еще и с глупостями к женщине приставать!

* * *

Через неделю Бобер, получив обширные полномочия распоряжаться серпуховскими, можайскими и звенигородскими войсками на предмет освобождения Ржевы, со всей еще не очухавшейся от восторженной московской встречи Корноуховой братией отбыл в Серпухов. Неделя эта показалась ему по времени кратким мигом, а по количеству дел  — вечностью.

Люба напичкала его информацией о московской жизни, Ефим нагромоздил гору хозяйственных проблем, требующих незамедлительного решения. Он имел две длительных беседы с глазу на глаз с Великим князем, где затронул вопрос о месте для Микулы Вельяминова, и одну, тоже долгую, часа два, с митрополитом. Встретился с Тимофеем Василичем, познакомился с Микулой, который и на него произвел прекрасное впечатление, поговорил с самим Василь Василичем, очень вежливо, уважительно, всячески подчеркивая, что вполне понимает его значение и положение на Москве. Речь же шла о том, чтобы подбросить в Серпухов к Рождеству снаряжение дня собирающегося на Ржеву отряда.

Перед самым отъездом он еще раз увиделся с Юли, которая так измочалила его перед разлукой, что, прощаясь с ней, подумал (в первый раз!): пожалуй, да, будь она его женой, даже нет, а встречайся почаще, то давно бы замучила и надоела. И впервые понял отца.

Ранним утром, в холодной тьме, когда караван тронулся к Тайницким воротам, а женщины всплакнули и махнули вслед платочками, рванул гривы коней и полы кафтанов лютый с морозом ветер, громко заскрипели под копытами замерзшая грязь и сыпанувшая с вечера белая крупа. Осень кончилась. А на северо-западе вытянула узкий длинный хвост неярко, но отчетливо светящаяся странная звезда, суля глядящим на нее людям неведомые, но совершенно неотвратимые беды.

8

Все не так уж сумрачно вблизи...
В. Высоцкий

Серпухов встретил гостей холодом, застывшей грязью, густыми белыми дымами костров и печей и великой строительной суетой с визгом пил и звоном топоров.

Кремль вполне обозначился и, хотя и был деревянным, выглядел гораздо более ладным, чем Московский. Все дело было опять же в пропорциях: стены выше, башни пониже, огороженная площадь гораздо меньше. Поэтому и смотрелся он как большой крепкий кулак, к которому подступаться  — страшновато.

«Вот! Вот это форпост! Тут мы и встанем, и попробуй нас сшиби!»  — это было первое, что подумалось, и само по себе порадовало: «Значит, все правильно! И хорошо!»

И вообще на душе стало как-то покойно, далеко на край сознания отползли сложные московские заботы, потому что здесь его встретили благополучно улыбающиеся, радостные рожи, у которых (по всем признакам) дела шли на лад.

Огромное пузо монаха, «рваные ноздри» Алешки, молодецкая улыбка Гаврюхи, лоснящиеся физиономии чехов, преданно-озабоченный взгляд Константина моментально растопили все льдинки в душе, разогнали все тучи в голове: «Все совсем неплохо, черт возьми, коли здесь растет крепость, опора твоя, и не она  — главное, а те, кто ее возводят и укрепляют, семья твоя, люди, прекрасные и любимые люди, связанные с тобой одной веревочкой до самой смерти».

И этот мальчик, главная надежда, ставка в большой игре, смотрел весело-испуганно-вопрошающе: ну как, командир? как мы тут? неплохо?! или плохо? и что дальше?!

Монах полез целоваться:

—  Дай обойму тебя, сыне, поздравлю!

—  С чем?!

—  О-о! Перво-наперво, что цел возвратился! Что этих вот архаровцев корноухих-криворуких всех живыми-невредимыми домой привез. Разве мало сего?

— Каких это криворуких?! Каких криворуких?!  — вскинулся Корноух.

—  Цыц, не залупайся, балбес, с тобой после! Не видишь  — с князем говорю!

—  Ну говори, говори,  — Бобер смеялся.

—  Второе, что насовсем приехал, теперь за дела по-настоящему возьмемся! Ведь дел важных кучу привез, поди?  — монах подмигнул незаметно, скосившись на князя Владимира, который, поедая Бобра глазами, жадно выдохнул монаху эхом:

—  Привез?!

—  Привез, привез.

—  Вот видишь!  — монах расплылся еще шире, хотя казалось  — дальше уж некуда.  — Ну и с тем, что татар стукнул, не последнее же, кажись, дело! (Тут все встречающие восторженно взревели.) Правда, пока без нас...

—  Да, отче, без вас, без вас! Но не без нас! Ххе! Кхе!  — ехидно хихикая, снова влез Корноух.

—  Э-эйх, язва!  — монах, как выстрелил, выбросил свою лапищу, вцепился Корноуху в воротник, дернул его к себе, так что у того голова мотнулась и шапка слетела, и без всяких видимых усилий оторвал от земли.

—  Скажи мне, баранья башка, когда ты научишься не перебивать старших?

Корноух только хрипел и взмахивал руками  — лапа монаха придавила ему горло. Монах, хорошенько встряхнув как котенка, опустил его на ноги, дал глотнуть воздуха:

—  Обещай исправиться, а то второе ухо оттрясу!

—  Нет, прости, отче! Отпусти душу на покаяние!  — просипел потрясенный Корноух.  — Сдохну, с кем останешься татар бить?!

—  Ну, кобель! Совсем зазнался! Без него уж и татар не одолеть!  — монах небрежно отшвырнул его на Гаврюху  — тот чуть не упал  — и величественно повернулся к князю.

Все это породило неописуемый гогот и гвалт. Дмитрий блаженствовал. Обнимая, пожимая протянутые руки, получая и сам расточая ласковые слова, он ощущал сейчас главное, что делает человека счастливым: он нужен! Очень многим. Всем им. С ним им хорошо. Без него будет хуже. И это порождало такие ощущения!

—  Рехек! Иржи! А вы-то как тут оказались?! Дела в стукарне не идут?

—  Тай почему ж? Идут. И неплохо.

—  А как же без вас? Вы ведь стукарню без присмотра никогда не оставляли!

—  А той же решили оставить немножко.

—  Что так?

—  Аи же ж можем мы встретить своего князя с победой или нет?

—  Так вы  — встречать?!

—  Аи, княже! Уж мы не люди?

—  Так тогда уж в Москву бы приезжали, там Ефим с Иоганном скучают.

—  Не... Туда долго и... А тут  — дома!

«Дома!  — Дмитрия обдало радостным теплом. — Уж если чехи здесь  — дома, то не может дело не сладиться».

Встреча гремела-грохотала два дня, но уже в первый вечер, перед главным пиром, Бобер, уединившись ненадолго с князем Владимиром, несколькими фразами заставил его почувствовать себя совершенно другим в сравнении с тем, кем он был до этого.

—  Князь Владимир, я привез тебе очень важные вести от брата. Великого князя Московского и Владимирского. Он назначил тебя командующим войском, которое пойдет на Ржеву и отберет ее у литвин.

—  Меня?!!  — Владимир растворил глаза дальше некуда и привстал за столом.  — У него что, воевод опытных мало? Да как я?! А-а!!!  — он догадался, что-то там себе сообразил, усмехнулся и снова сел.  — Значит, меня в командиры... Но тебя-то в советники?!

Дмитрий живо вспомнил, как он сам когда-то кричал: «Но дед-то со мной?!» и тоже усмехнулся:

—  В советники.

—  Ну тогда что ж... Тогда ничего, тогда понятно. Но все-таки!

—  Что?

—  Как-то сразу. Круто уж очень.

—  А чего тянуть? Так и надо. Сразу и вперед. Все равно когда-то начинать.

—  Не знаю. Боязно, Михалыч,  — Владимир впервые назвал его так, неофициально и несколько фамильярно, и Дмитрий отметил себе, что это заработало уже, отложилось в мозгах мальчика новое его положение.

—  Не бойсь, Андреич!

—  С чего же начинать?

—  Начнешь с войска. Собери и посмотри, кто на что способен.

—  Всех?

—  Нет. Дальние уделы не трогай. Радонеж там и все, что далеко. Тех, кто вокруг Серпухова только, пожалуй.

—  Много?

—  Не знаю пока. Когда разведка подскажет, какой во Ржеве гарнизон, тогда решим. Но пока самых близких, и то тихо, чтоб молва не неслась. У нас с тобой в случае чего, есть полномочия на можайские и звенигородские полки.

—  А как отбирать?

—  Э-э, ты, брат, все выспросить собрался. Сам решай. Только искусных воинов. Такие, кого самих защищать надо, нам не нужны. А как отбирать  — сам придумывай, сам и делай. У меня своих забот  — во!

* * *

Константин и разведчики, рассказывая за столом об обустройстве окского рубежа, когда дошли до расстановки застав и стали излагать свои соображения насчет оптимального расстояния между ними, неожиданно спохватились все вместе:

—  Да-а, князь, надо же тебе Филю нашего показать!

—  Зачем?

—  А он нам связь между заставами наладил. Без всяких гонцов.

—  Ну это что, дымами, что ли, огнями?

—  Нет, князь,  — Алешка скалился азартно,  — дымы мы с тобой с Волчьего Лога помним, ими много не скажешь.

—  Как же скажешь?

—  Свистом!

Дмитрий моментально вспомнил жуткий свист на муромской дороге: «Эх, черт! Это надо с Гришкой. Но кто этот Филя?»

—  И это ваш Филя придумал? Кто он? Где?

—  Вон, в конце стола сидит. Филя, иди, князь зовет!

С дальнего конца поднялся высокий чернявый парень. Круглое лицо его, очень красивое, озаряла простодушная, даже, может, чуть глуповатая улыбка. Он подошел.

—  Как зовут?  — Филипп.

—  А по батюшке?

—  Кого? Меня?!  — Филипп растерялся, покраснел, но справился, проглотил комок.  — Батюшку Матвеем звали.

—  Ну здравствуй, Филипп Матвеич, садись-ка. Нет, вот тут, рядом,  — Дмитрий взял кружку, кивнул стоявшему сзади слуге, тот наполнил ее из кувшина,  — давай выпьем да познакомимся.

—  Здрав будь, князь,  — Филипп совсем засмущался, не зная, как быть, отхлебнул, оторвался, глянул на князя (тот пил), приложился опять, поперхнулся, закашлялся и, наконец, отставил кружку.

—  Мне вон ребята говорят,  — князь ничего не замечал, обращался к нему как ни в чем не бывало, — свистишь ты здорово?

—  Есть малость, княже.

—  Сам придумал?

—  Не вот чтобы... Мальцами в ночном пересвистывались, сам, поди, знаешь.

—  Мы не пересвистывались.

—  А мы крепко. Ну а тут...  — Филя жалобно улыбнулся,  — лень мне стало каждый божий день туда-сюда мотаться.

Порхнул смех. Дмитрий оглянулся недовольно  — упала тишина.

—  Лень?! А почему мотаться? куда?

Филипп, видя серьезность князя, приободрился, стал объяснять:

—  Воевода Константин такой порядок установил: каждый день переведываться с соседними заставами, узнавать  — что у них, передавать  — что у нас. У нас застава маленькая, на глубоком месте стоим, а слева и справа соседи  — на бродах, им ухо востро держать, людей от службы отвлекать не след. Вот нашим и приходится каждый раз и туда, и сюда. До одного соседа почти пять верст, до другого три с гаком, а я на заставе самый молодой. Вот и... Я ладно, коня жалко. И вспомнил я про ночное. Переговорил с ребятами там и там, условились, как свистеть, когда нет новостей, как  — когда есть, какую новость как обсвистеть. В общем, знаки разные. Ну и... вечером, когда все утихнет, и утром пораньше. Утром вообще слышно Бог знает как далеко. Через заставу слышно! Илья Федорыч, командир мой, сначала чуть ни в кулаки, лентяй, мол, стервец и обманщик. А когда разобрался, проверил, так скорей к воеводе. А тот меня к себе, да послал по заставам вдоль всей Оки других учить.

—  Так у вас это уже по всей Оке действует?!  — Бобра даже в жар бросило.

—  Не очень четко пока, но...  — Константин смотрел петухом.

—  То есть я сейчас вот, в одночасье, смогу узнать, что творится в Лопасне?

—  Запросто!

Все пять дней, обследуя пограничное хозяйство, Бобер не удосужился серьезно переговорить с монахом. Разговор состоялся уже перед самым отъездом в Можайск и касался, конечно, формирования полка для похода и воспитания молодого князя.

—  Смотри внимательней. И незаметней. Он не должен чувствовать, что за ним наблюдают.

—  Само собой. Только я не пойму: если ты говоришь, что хочешь обойтись минимумом, зачем тебе Можайск, Звенигород? Трата времени!

—  Времени у нас  — целая зима. А ты дальше смотри. Я их пошевелю. Соберу, посмотрю, проверю. А потом возьму и скажу: слабаки! Это не можете, то не умеете  — в поход не годитесь, такие мне не нужны. Знаешь, как завозятся! Или думаешь — нет?

—  Завозятся. Только надолго ль их хватит?

—  Может, и не хватит. Но все какая-никакая подвижка. На следующий раз уже лучше будет.

—  А если сразу себя покажут?

—  Тогда возьму. Кобениться и притворяться нельзя, все должно быть реально. И люди должны к реальности привыкать. Только вряд ли будет нормально. Насмотрелся я на нижегородских, да и на московских...

—  Говорят, звенигородский князь Федор Андреич  — мужик дошлый.

—  Тем лучше. Только не в отдельном человеке дело. Верно? Система не годится, систему надо ломать. Только тогда толк будет.

На посещение Можайска и Звенигорода ушло три недели. К рождеству Бобер, осунувшийся, но веселый, вернулся в Серпухов и с порога, словно и не прерывал разговора, начал выкладывать монаху о том, что увидел, чего не увидел, чего не захотел, а чего захотел, да не смог.

—  Ты был прав, звенигородский князь Федор  — молодец. Но и я прав оказался.

Монах вытаращил глаза.

—  ...Дружина у него хороша. А остальное как везде. Я сказал  — он понял. И согласился. Молодец мужик! По-настоящему согласился. Не стал канючить, отмахиваться, жаловаться, что возможностей нет, а от души сказал: да, надо менять, по-старому не отсидимся. Он и сам уже подумывал, да не знал, как к Великому князю с разговором подступиться  — перед Дмитрием такая стена! Зато в Можайске  — болото! Ни черта ни думать, ни шевелиться не хотят. Пришлось честолюбивых воевод искать.

—  Нашел?

—  Нашел кое-кого. Там-то я дольше всего и возился. Но в конце концов всех обидел, от услуг отказался, ну и... все, как я тебе перед отъездом и говорил. Набычились. Насупились. Не знаю, как будет, но после похода  — жив буду  — поеду посмотреть. Обещал.

—  Ну и у нас то же самое. Собрали мы с князь-Владимиром местных воинов. Слезы!

—  Сколько собрали-то?

—  Полторы тысячи. И дай Бог треть на что-то сгодится.

—  Пять сотен?

—  Ну, может, шесть. Не больше.

—  Ну и ладно. Собери этих, способных. Я посмотрю. Из них выберем, да и в путь.

—  Еще и из них выбирать?! Сколько ж ты на Ржеву взять думаешь?

—  Ну все, чай, сотни три наберем. Или нет?

—  Чтой-то ты уж совсем лихо.

—  А что? Ты думаешь, там гарнизон большой? Станет тебе Олгерд много дармоедов в таком месте держать. Ржева больше трех сотен сама не прокормит, а он из своих запасов нипочем не даст. Ты Олгерда, что ли, не знаешь?

—  Ну пусть и три сотни, но чтобы город брать (а городок-то, говорят, крепок!), какое-никакое преимущество надо иметь!

—  Это если брать...

—  А что же, не брать?!

—  Сами отдадут.

—  А-а...

—  Пока мы тут снаряжаемся... Кстати, прислал Василь Василич снаряжение?

—  Прислал. Снаряжение доброе.

—  Вот и хорошо. Пока снаряжаемся, к Ржеве надо Гаврюху с Алешкой послать. С отрядом человек в двадцать. Засиделись они без дела, небось уж и навыки стали терять. Филю этого со свистунами захватить. Надо, чтобы к нашему приходу они обосновались в городе, внутри. Кто там свой и где живет, мне в Москве сказали. Подкрадемся, свистнем...

—  Подкрадешься! С тремя сотнями, да по белу снегу.

—  Поглядим. Чегой-то ты, отче, разосторожничался?

—  А чего это ты распетушился, как кочеток молоденький?

—  Ладно, ладно. Ты к нашему возвращению кремль закончи.

—  Чего?!! К ВАШЕМУ?!!

—  А что? Чего это ты медведем ревешь?

—  А то! Без меня опять?!

—  А зачем ты мне там? Ты мне здесь нужнее.

—  Ну вот что, сыне! Как уж ты там ни рассуждай, а я пойду с вами! Тут Яков Юрьич всему голова: и хозяйствовать, и строить лучше всех может. Ты ж его прежде всего обидишь, коли меня оставишь! А потом: мне тоже навыки терять ни к чему. Два года (да уж больше!) без драки  — это разве дело?! Жиром заплыл, коростой покрылся! В кои веки что-то подвернулось, а он  — на тебе! А князь Владимир как же?! Ведь я при нем должен быть! Ты что, забыл враз все наши придумки, планы?

—  Ну ладно, ладно. Крику-то сколько, Боже ты мой, будто прищемили тебе эти самые...

—  Нет, ну обидно же!

—  Да ладно, успокойся. Пошли, коли тебе так уж приспичило.

—  И приспичило! А то ты не понимаешь!

—  Я-то понимаю, но честно говоря, мне самому бы с Владимиром хотелось потесней пообщаться. А то ты его от меня вроде бы как отгораживаешь.

—  Ничего, пообщаешься, я стушуюсь как-нибудь. Но кости размять должон. Не могу больше!

* * *

Из шести сотен бойцов, выставленных для отбора, Бобер безжалостно забраковал почти половину, оставив готовиться к походу только 320 человек, и тем вверг князя Владимира в задумчивость и уныние. Понаблюдав, дав помучиться и видя, что тот не решается и вряд ли решится спросить, он начал разговор сам:

—  О чем задумался так сильно, Андреич?

—  Не знаю, Михалыч, может, я совсем дурак, но разве с таким войском города берут?

—  Как тебе сказать... А что, слишком большое? Но Владимир на шутливый тон не откликнулся:

—  Так-то полка не наскребли, но и с того половину забраковал. А там какие ни есть, а все же стены, ворота...

Дмитрий согнал с лица беззаботное выражение и только на миг уставил на мальчика свои тяжелые глаза. Тому стало тошно, показалось, что качнулась земля и сейчас произойдет что-то ужасное.

—  Князь, ты понимаешь, что этот поход для тебя самый важный в жизни?

—  Важный  — да. Но почему самый?

—  Хха! А ведь и я когда-то почти так же спрашивал. Да потому что первый! Потому что как он сладится, так все и дальше пойдет, и всю жизнь будет так! Понимаешь?!

Владимир подождал, пока перестанет качаться земля, и упрямо набычился:

—  Понимаю. Но что от меня в этом походе зависит?

—  Это неважно, Володь,  — Бобер постарался сказать это как можно душевней, а сам обрадовался: «Думает! Соображает!», — важно, чтобы это произошло, удачно произошло. Примета у меня, понимаешь, такая...

—  Как бы это ни произошло, тебя от этого не убудет, потому ты можешь рисковать и вольничать. Делать будешь все ты, а результат упадет на меня. Так ведь? По твоей же примете.

—  Эх, парень... А я-то уж совсем решил, что ты меня понял.

—  А чего глупого в моих словах?

—  Ты, вижу, все о себе. А мог бы и обо мне подумать.

—  Я и думал.

—  Не вижу. Ты помнишь ли о том, что я тут пока новичок, чужак? И для меня это тоже ПЕРВЫЙ поход. Здесь!

—  А Нижний, татары?

—  То не в счет, то в Нижнем было! Посуди, провалю я этот поход, кто позволит мне что-то делать дальше в Москве? Ты бы позволил?!

—  Тогда тем более почему ты не хочешь подстраховаться?

—  Чем?

—  Да войском! Количеством. Ну ладно, мои тебе не понравились, но уж по три-четыре сотни мог ты наскрести и в Можайске, и в Звенигороде.

—  В Можайске и Звенигороде нисколько не лучше народишко, а возьми я их, какой бы удар вышел по твоему престижу. Сказали бы обязательно: у князь-Владимира своих бойцов нет, чужими пробавляется.

—  Ну своих. Чем тебе эти были плохи? Уж выбирал, выбирал! И не один, а с отцом Ипатом. Три сотни или шесть  — шутка?!

—  Плоховато ты у меня пока считаешь, давай посчитаем вместе. Идет?

—  Считай-не считай...

—  Нет, посчитаем. Вот оставил я три сотни вполне боеспособных, могущих принести пользу в бою воинов. Сила моя так и будет исчисляться: триста, вернее  — триста двадцать мечей. Вроде мало, но они есть, реально. Те, которых я забраковал, в бою пользы никакой не принесут, в лучшем случае, проболтаются мертвым грузом. Стало быть, реальная моя сила так и осталась в триста двадцать мечей. Так?

—  Та-ак... — лицо Владимира выражало смущение, удивление, еще что-то, но прояснилось.

—  Но это в лучшем случае! А ведь из них чуть ни каждый не только сам ничего не сделает, но защиты потребует. Живой человек, наш, как бросишь его на погибель?! Как детям его, жене в глаза посмотришь? Значит, если ты более-менее толковый воевода, то об их защите позаботишься. Так? Ведь небывальцев в первом бою толковый воевода всегда прикрывает, охраняет.

—  Ну-ну!  — Владимир смотрел уже во все глаза.

—  Вот и ну. Если к каждому неумехе для защиты по одному толковому приставить, сколько у меня свободных останется? А?! Не слышу!

—  Сорок...  — растерянно, но восторженно пробормотал Владимир.

—  О! А кто-то мне тут недавно про шесть сотен говорил. Вот как, брат, считать надо.

* * *

Как только ослабли крещенские морозы, двадцать человек разведчиков под началом Гаврюхи ушли к Ржеве. В первый раз Дмитрий официально поставил Алешку под начало Гаврюхи, сильно опасаясь, как бы он не обиделся. Но Алешка воспринял все как само собой разумеющееся, не любил он и не умел командовать, и уютно себя чувствовал, лишь когда был один, сам по себе, за себя только отвечая. Тщеславия же не имел никакого.

Войско тем временем быстро заканчивало сборы, выступить Дмитрий хотел сразу же, как только получит что-то от Гаврюхи. Командовать приготовлениями приходилось Владимиру, потому что и Бобер, и монах предупредили всех сразу же: командир  — князь Владимир, все вопросы решаются через него, и чтобы в обход ни к Бобру, ни к Константину, ни к монаху никто не совался. Разумеется, Дмитрий с монахом не отходили от подопечного и подсказывали, что нужно, но распоряжаться Владимиру приходилось самому, отчего он быстро заскучал и на всю жизнь возненавидел предпоходные сборы.

Конечно, Бобру было его жалко, и он вполне понимал, что мог испытывать парнишка, которому страх как хотелось скорей подраться, а приходилось заботиться об овсе, подводах, ковке коней, подыскании лекарей  — хорошие были стары и слабы для зимних походов, а молодые и здоровые мало умели, и прочее, и прочее.

Владимир с утра до ночи выслушивал то просьбы о лишних санях в обозе для какой-то сотни, то ругань между собой снабженцев, не могущих договориться, как поделить подопечные сотни, то жалобы кузнецов на то, что с конями к ним не торопятся, ждут последнего дня, а там навалятся толпой, и что это за ковка будет в спешке. Сатанея от кошмарных предпоходных проблем, молодой князь бился, как пойманная птица, добросовестно старался во все вникнуть и все успеть, но ничего не успевалось, вываливалось из рук, расплывалось киселем и уходило из-под контроля. В конце концов, отчаявшись, он пришел к Бобру, уселся напротив и хлопнул ладонью по столу:

—  Все, Михалыч, лопнуло мое терпение, не могу больше. Нельзя же на части разорваться! А они как с цепи сорвались: князь, то надо, это надо... Тьфу!!

—  Не успеваешь?

—  Не то слово! Я думал, ближе к выступлению дел убавится, все переделаем, а тут...

—  Не убавляется?

—  Тебе смех, а у меня уже мозги набекрень, голова кружится. А дел все больше и больше! Сейчас Иван  — Левша, сотник, подошел. Пшено неочищенное ему для каши подсунули. Во всех мешках с лузгой, с камнями! Сволочи! Узнаю  — кто, испорю плетью как собаку!

—  За такое стоит. Но почему сам?

—  А как же?! Ты же сам сказал...

—  Но ведь не успеваешь?

—  Не успеваю.

—  Так поручи кому-нибудь. Ты же командир. Так командуй! Только потом проверить не забудь.

—  Да?!  — Владимир почесал затылок и сидел некоторое время неподвижно, веселея на глазах, что-то про себя соображая. Потом ахнул кулаком по столу:  — Ага!  — встал и вышел, ничего больше не сказав.

А через час к Бобру заявился монах и с порога начал рассказывать, гогоча во всю глотку:

—  Князь-то наш командовать взялся, едрить его в корень! Всех озадачил! А сам уселся у себя в горнице и мед ложкой хлещет!

—  Мед?!! Как это?! Как можно в таком возрасте мед, да еще и ложкой?!

—  А-ах-ха-ха!  — монах закатился хохотом:  — Да не тот! Пчелиный мед, обыкновенный, сладкий!

* * *

Владимир досадовал, что отыскал столь эффективный, а главное  — легкий способ преодолевать трудности предпоходной подготовки так поздно, когда подготовка, собственно, уже закончилась. Сорок пять саней были нагружены овсом, мукой, пшеном, сухарями, солониной. Кони подкованы, и самый сноровистый кузнец с двумя учениками-молотобойцами и всеми атрибутами походной кузни собрался в дорогу вместе с отрядом. Кроме 320 серпуховчан в дорогу собрались 30 человек Константиновых воинов  — Бобер все-таки не захотел идти совсем уж без единого знакомого, с кем раньше ходил в бой. Самое удивительное, что не у дел остались арбалетчики. Ни одного не взял с собой Бобер, даже самого Корноуха, как тот ни возмущался.

Небольшая свита князей: бараши, повара, отроки-гонцы, лекари да возницы  — это было еще около 70 человек. То есть весь отряд лишь немного перевалил за четыре сотни. Двенадцатого января, не дождавшись вестей от Гаврюхи, князь Владимир Андреевич выступил с отрядом в направлении Ржевы. Путь его лежал в обход Москвы через Можайск на Зубцов. От Зубцова до Ржевы было уже рукой подать.

В Можайске отряд встретили Гаврюхины разведчики, Иван и Глеб. Гаврюха передавал, что в город проникли незаметно, осмотрелись. Литовский гарнизон невелик, не больше 300 человек, живут плотно в усадьбе наместника и в домах вокруг нее, городские ворота сторожат крепко: внимательно и большими силами.

—  Ворот-то сколько?

—  Двое всего. Одни на волжский берег, другие напольные, в сторону Новгорода смотрят. Вообще, князь, крепость, посмотришь  — оторопь берет.

—  Страшно, что ль?

—  Не смейся. Там стрелка, в Волгу речушка какая-то впадает, Холынка, кажись. Берега крутые и высоченные, настоящая гора! А на горе  — кром. По Холынке стена глухая, по Волге посреди стены башня воротная. Дорога туда  — лошадь сани пока завезет, в мыле вся. Эти стены, значит, напольная стена соединяет, она повыше, покрепче, ворота, конечно, на торжище выходят, над ними башня мощная, самая мощная из всех, в три яруса, человек сорок вместит.

—  Высота стен? Ворота какие?

—  Стены сажени в три, башни в пять. Ворота обычные, дубовые, железом обиты. Изнутри закладываются на два бревна, одно снизу, у земли, другое на уровне плеча. Открыть можно в момент, только бревна мощны, браться надо не меньше чем впятером. Я сам видел, как стражники вечером верхнее бревно закладывали. Вшестером!

—  А подобраться изнутри к каким воротам легче?

—  К напольным, конечно. Там по дороге лавчонок всяких, закуточков...

—  А снаружи?

—  Снаружи тоже. Посад же. Дома, заборы.

—  Та-ак... А от Зубцова до Ржевы как далеко?

—  Верст пятнадцать.

—  Всего?!

—  Не больше.

—  Так-так-та-а-ак! Ну что ж... Назад не возвращайтесь. Будете проводниками.

Дальше все покатилось очень быстро и как будто независимо ни от чего. Когда дела начинали складываться именно так, Бобер успокаивался и практически переставал задумываться над ближайшими планами, уверенный, что они пойдут (до определенного момента) по намеченной дороге, и к какому-то времени произойдет то-то и то-то, и сложится именно так, а не иначе. Откуда бралась эта уверенность, он бы не смог никому объяснить, но когда она возникала, все всегда выходило, как он задумывал, он к этому привык и не пытался копаться в причинах. Достаточно было того, что это происходило. Теперь это произошло, и он перестал следить за отрядом и за походом. Он следил только за Владимиром, и то не из необходимости (хотя и понимал, что это необходимо), а из легкого любопытства и из-за приятных воспоминаний, возникавших при наблюдении мальчика.

Он вспоминал свой первый поход. Неизвестность, страх, желание узнать, приобщиться к этому жуткому и притягивающему действу, называемому войной. И выглядеть спокойным, уверенным, как они все, кто шел в поход в пятый, седьмой, а кто и двадцатый раз. Постоянная неуверенность, беспокойство: так ли ты все делаешь, не выглядит ли это смешно или, хуже того, жалко.

И грязь, духота, изнурительные часы чавканья по болоту, усталость, тяжелая, как камень на шее, и бесконечная, как болото. Редкие блаженные минуты у костра после ужина и ужасные минуты пробуждения с одной мыслью: опять! И комары!

Сейчас, разумеется, комаров не было. Так же как и грязи, и духоты. Был мозглый, пронизывающий, даже с сыростью, холод, какой бывает от сильного ветра при малом морозе.

Ветер дул спереди, чуть вразрез, в левый глаз, швырялся мелкой колючей крупой. Кони с наветренной стороны покрывались белой коростой, недовольно отворачивались от ветра. Дорогу приходилось пробивать в изрядных сугробах. Хотя для саней проблем не было, после тысячи копыт путь становился гладок, передовые кони проваливались по колено, а то и по брюхо, быстро утомлялись, их приходилось то и дело менять. Это приводило к толчее и задержкам. Светлого времени было мало, а тучи и буран съедали и его, потому за день проходили всего верст двадцать.

И тут Бобер сознательно ничего не делал для ускорения похода (хотя мог бы!), давая Владимиру до конца прочувствовать все прелести черной ратной работы.

Правда, и объективно спешить было нельзя. Не только для того, чтобы сохранить в хорошей форме коней, главное  — чтобы осторожно и незаметно подобраться к Зубцову, занявшему в задумке Дмитрия неожиданно главное место.

Когда он узнал, как близок Зубцов к Ржеве, в голове его вяло и без особой охоты кружившиеся наметки операции сразу вдруг связались и слились в короткую и простую формулу.

Только к формуле этой сбоку цеплялась совершенно посторонняя, но веселая, задиристая и в общем-то очень детская мыслишка, которой он в конце концов поделился с монахом. Тот заржал, как жеребец, шарахнул кулаком по луке седла:

—  А что?! Очень даже интересная штука! И я разомнусь, члены свои убогие расправлю! Главное  — очень воспитательная! Аах-ха-ха!

—  Ну чего ты ржешь-то?! Жеребец!

—  А я тот городишко вспомнил! С нужником. Как его? Городло, кажись.

—  Да? А у тебя пенная трава с собой?

—  Это зачем?!

—  Ну... вдруг молодого князя отмывать придется.

—  Аах-ха-ха! Нет, не должно!

За один переход до Зубцова воевода Константин, получив самые подробные инструкции, принял на себя командование отрядом. Князь Владимир, Бобер, монах и один из проводников, Глеб, сопровождаемые двадцатью всадниками, взятыми только для того, чтобы торить дорогу, в санях уехали вперед к Зубцову. С этого момента благодушные наблюдения для Бобра закончились. Наступил жесткий, по минутам просчитанный, не допускающий никаких сбоев и отклонений режим выполнения задуманного. Это хорошо знал монах, замолчавший и насторожившийся в одночасье. И хотя Владимир знать ничего такого не мог, перемену почувствовал сразу. Тоже насторожился, напрягся, закусил губу: подошло время настоящего дела.

* * *

Сытая длинногривая лошадка равнодушно пофыркивала на редкие понукания, трусила абы как, явно понимая, что хозяева не спешат. В санях сидели четверо: молодой шустрый возница; просто одетый, но глядевший властно и важно купец; двое нищих, одетых в лохмотья,  — молодой, почти мальчик, обутый в полуразвалившиеся лапти на босу ногу, и старик, огромный, пузатый и мордастый, этот был вообще босиком. Старый заботливо укрывал мальчика и свои ноги меховой полостью, подшучивал над собой и над купцом:

—  Ну что, торгаш, как себя чувствуешь?! В чужой шкуре, да с нищими рядом? Небось, спрашивать начнут  — растеряешься.

—  Ты сам-то гляди бороду не потеряй,  — отшучивался купец,  — а то как возмешься трепаться...

Лошадка долго и тяжело одолевала подъем со льда реки на крутой и высоченный берег. Когда поднялись, оказались сразу перед воротами, однако возница в них не сунулся, поехал влево вдоль стены, в посад, к торжищу. Путники умолкли, возница попетлял среди лабазов, остановился у какой-то лавки, окликнул:

—  Дядя Егор, ты тут? Высунулся парнишка:

—  Дядя Егор дома, гостей дожидается.

—  А, стало быть нас. Тогда мы поехали. Стража-то там как, своя? Пропустят?

—  Пропустят, кому вы нужны. Может, спросят чего...

Поехали к посадским воротам. Ступив под своды башни, лошадка перешла на шаг и остановилась, видно, порядки знала. Тут же из полумрака их окликнули:

—  Эй, шустряк, куцы прешь, кого везешь?

—  Из Зубцова мы. Я Глеб, ты меня не помнишь, что ль? К дяде Егору, меховщику, гостя вот везу.

—  Всех вас, что ли, упомнишь. А что за гость?

—  Купец из Твери.

—  Где же твой товар, купец? Мыт надо платить.

—  Товар следом,  — усмехнулся купец,  — сперва сговориться надо. А то ну как не сговоримся.

— Сговоритесь, Егор у нас покладистый. А это кто с вами?

—  Это калики, убогие, — заспешил возница, — старик слепой, да мальчишка-поводырь. По дороге подобрал, закоченели они. Вишь, дед аж совсем босой.

—  Босой?! В такой холодище? Блаженный, что ль?  — стражник подошел к саням, откинул полстину.  — Эге! И впрямь! Как же ты так терпишь, божий человек?

—  Привык уж,  — смиренно улыбнулся старик,  — Вовку вон жалко, еще не приноровился. Дак ведь добрых людей много кругом. Как видят беду нашу, так и укроют, и помогут. Вот и Глебушка, храни его Бог...

—  И куда ж вы?

—  Мы к церкви поближе, сынок, к церкви. Там и помолимся, и с голоду не помрем...

—  Эх, бедолаги. Погодь, Глеб,  — стражник потопал в караульню и вынес краюху хлеба с куском сала, сунул парнишке,  — вот, пожуйте, да словечко перед Господом за меня, грешного, замолвите.

—  Спасибо, сынок, спасибо. Как звать-то тебя?

—  Михась.

—  А?! Не русский что ль?

—  Русский. Только с других краев.

—  Это откель же?

— Из Литвы. Ну поезжай, Глеб. Да попроси Егора, пусть хоть приобует убогих. Неужто у такого купца обувки лишней не найдется?

—  Я и сам подумал,  — заулыбался возница,  — найдем чего-нибудь. Но, ми-лая!

—  Э-эй! Погодь! А нового чего в Зубцове?

—  Тпруу! Да так, все по-старому. Только вот...  — возница помялся, глянул на купца (тот моргнул),  — .. .если вам интересно... Когда я сюда поехал, к Зубцову отряд московский подошел. Конный, сабель двести...  — (купец, уже поприглядевшийся во мраке башни, увидел, как у стражника отвалилась челюсть).  — Говорят, в Новгород идут, помочь от немца. Но кто их знает...

Стражник стоял столбом.

—  Ну, мы поехали?

Молчание. Возница возвысил голос:

—  Я говорю  — поехал.

—  А! Да-да, езжай.

Глеб хлестнул лошадку вожжей. Та, никак не ожидав такого оскорбления и сильно обидевшись, так дернула с места, что седоки повалились друг на друга и, то ли от этой неловкости, то ли от чего другого, громко заржали, как хорошие жеребцы.

* * *

Не успели приехавшие привести себя в порядок и оглядеться у купца Егора, как в городе поднялся великий шорох. Несмотря на то, что смеркаться только начинало, торг на посаде мигом опустел, вымер, а ворота в крепость захлопнулись. В сгущавшихся сумерках на башнях и по стенам замелькали факелы. По улицам пошло непонятное движение.

Егор и обалдевший от столь неожиданного (оба князя! да еще с монахом!) визита Гаврюха объясняли: в городе, столь часто переходящем из рук в руки, сложились две партии, промосковская и пролитовская, которые в период тишины спокойно сосуществовали, одна возле власти, другая, говоря современно, в оппозиции, и каждая занималась своим делом. Когда же наступал кризис, то есть к городу подступали войска противоположной стороны, тогда внутри стен начиналась драматическая возня, сводившаяся к следующему. Сторонники власти, сидящей пока в городе, оповещали оппозицию, чтобы они запирались в своих дворах и сидели тихо, не рыпались. Делалось это не столько для того, чтобы помочь «своим» удержаться в городе (потому что обычно раз уж к городу подступало войско, оно было достаточным, чтобы его взять), а чтобы не дать этим «своим» сгоряча перебить внутри стен противников, спасти невинных людей, а в будущем заработать право надеяться на такую же помощь от противоположной партии, когда к городу подступятся свои «свои».

Теперь Егора предупредили одним из первых: мол, на улицу не лезь и двери никому не открывай. Егор вяло со всем соглашался. Он, вопреки всем рассказам о нем как мужике энергичном, скором на слово и дело, выглядел растерянным и беспомощным. Но и было с чего. Таких важных персон никогда не приходилось ему привечать. Ну ладно  — разведчики, с этими постоянные дела. Ну посол какой московский  — тоже не раз бывало. Но чтобы сразу два князя во двор, да тайно, да совсем одни! Что ж это за отчаянный народ завелся на Москве?! А ну как сцапают их тут, да пришьют  — кому отвечать?! Хозяину, конечно.

Разведчики москвичей, околачивавшиеся на подворье Егора, были Гаврюхой предупреждены и князей «не узнали». Люди Егора, таким образом, ничего не подозревали: приехал к разведчикам командир, ну и все. Один Егор отчаянно страдал и трусил, и молился: Господи, сохрани дураков, неизвестно чего ради сунувшихся к черту в пасть!

За ужином собрались в подклете, теперь их было 24 человека. Пришел хозяин, выпроводил двоих подававших еду, сел в нижнем конце стола, ел глазами троих вновь прибывших, сидевших напротив, во главе стола этого. На главном месте  — мальчик! Мальчик, однако, помалкивал и слушал очень серьезно и внимательно, как впрочем и все остальные, пышноусого безбородого «купца» (бороды и он, и «слепой» толстяк содрали с себя, как только въехали на Егоров двор). Ясно было, что главный  — он, безоговорочно главный. Говорил «купец» коротко и веско:

— Ну все, парни, дело пошло. Теперь только исполнять! Четко и быстро, как в Бобровке. Сейчас поужинаем, и собирайтесь. Прогуляемся к посадским воротам. Двумя ватажками, разными дорогами, чтобы глаза такая орава не мозолила. Егор Иваныч, долго теперь караулы по улицам будут шастать?

—  Теперь всю ночь.

—  А как с ними разговаривать, если столкнемся?

—  Ну, вы ведь к Посадским воротам? Это недалеко. Если что, говорите, что вы Афанасьевы, те на самой стрелке живут. Если спросят, зачем так далеко забрели, отбрешитесь смелей, не ваше, мол, собачье дело. Но тогда уж сразу домой сворачивайте, в спор, тем более в драку не лезьте. Шум великий вспыхнет.

—  Хорошо. Поведут Гаврила и Алексей. Отец Ипат с Гаврилой, я с Алехой. С кем пойдешь, Владимир Андреич?

—  С Алексеем,  — сразу и твердо проговорил мальчик, не поднимая глаз. Егор заметил, что толстяк поднял брови и усмехнулся. «Это что?»  — но он, конечно, и не пытался понять. В голове у него прыгало несметное количество вопросов, из которых он мог решиться лишь на один, да и то при удобном случае.

« Зачем приперлись? Как смогли так быстро и незаметно подвести войско к Зубцову? И самое главное: зачем было поднимать (самим, нарочно!!) шум, когда стояли у Зубцова, в одном переходе?! Идиотство какое-то! И как теперь? Когда?! Что же, сейчас пойдут, перестукают стражу (это они смогут! шустры, аж мороз по коже!), но дальше-то что?! Войско у Зубцова, они тут...»

—  Ребята, вы простите дурака, но мне ведь знать надо, что вы делать собираетесь. Чтобы себя, своих подготовить, да, может, и помочь чем...

—  А что знать?  — главный недоуменно огляделся.  — Я думал, ты знаешь все. Гаврюш, вы что же, хозяину  — и не рассказали. Это невежливо как-то.

Гаврюха пожал плечами:

—  Все рассказали. Только ведь мы и сами... Откуда нам было знать, что ты сам явишься? И что затеял, я, например, пока не понимаю. Зачем столько шуму?

—  Шуму? Шум пригодится. В свое время...  — главный усмехнулся,  — ты об этом спросить хотел, Егор Иваныч?

—  Да Бог с ним, с шумом, Митрий Михалыч, это ваши расчеты. Мне бы знать  — когда? И чего делать: бечь прятаться, али бечь вам на подмогу? Неужто вы сейчас башню возьмете, откроете ворота и будете их держать до подхода своих? Вас же всех перебьют к чертям!

—  Ну что ты, Егор Иваныч! Неужели мы на самоубийц похожи?  — главный улыбнулся невесело и оглядел своих.  — Плохо дело, ребята. Дураками выглядим. А?

Теперь все заулыбались, сдержанно, вежливо, боясь обидеть хозяина, который и без того отчаянно смущался.

—  Нет, Егор Иваныч. Сейчас мы сходим примериться. Оглядимся, дорогу посмотрим  — запомним. Вернемся  — и баиньки. Тебе советую тоже хорошенько выспаться, потому что завтра спать не придется. Совсем.

Владимир аккуратно, след в след, ступал за Алешкой. Позади него так же аккуратно, бесшумно шел Бобер. За ним остальные разведчики. У каждого угла, где темнел, намечался проулочек, Алешка останавливался и осматривался.

Так дошли до привратной площади, где юркнули между навесиками разбросанных тут и там торговых лотков и затаились, озираясь. Площадь была пуста, до башни довольно далеко, и навесики застили  — хорошо не разглядеть. Но и там, у ворот, было темно и тихо. Светло и шумно было выше, на самой башне. Галереи, устроенные в три яруса, ярко освещались факелами. На каждой галерее моталось не меньше десятка сторожей. Они громко разговаривали между собой и часто перекрикивались с другими этажами, особенно часто выспрашивая у самых верхних, не видят ли те чего. Те не видели и весело и громко отбрехивались от нижних.

Владимир напрягался, пытаясь разобрать что-нибудь, кроме нарочито веселой матерщины, но не мог и даже вздрогнул, когда услышал над ухом легкий, как вздох, шепот Бобра:

—  Чуешь, как трусят? Сейчас свистни кто с той стороны  — половина обоссытся.

Владимир фыркнул, сразу и ярко почему-то представив мокрые штаны и каково в них сейчас на морозе.

—  Тсс!  — зашипел спереди Алешка. Бобер сжал ему плечо, и Владимиру стало легко и весело: «Все со мной, все за мной смотрят, не дадут в обиду в случае чего! Да ведь еще и не бой!»

Алешка противно мяукнул, немного погодя слева, не менее противно откликнулась другая кошка. Значит, ватага Гаврюхи тоже выбралась на площадь. Теперь предстояло ее преодолеть. Это оказалось и вовсе легким делом: бесшумно скользя между барьерчиками и прилавками, разведчики через три минуты оказались перед открытым пространством у башни, всего в десятке саженей от ворот.

В самой воротной нише никого не было, только чуть просвечивали щели двух дверей слева и справа, ведущих одна в караульню, а другая наверх, на галереи. Куда какая дверь вела, Алешка не знал.

—  Чего ж ты, разведчик?!  — выдохнул, как плюнул, на него Бобер.

—  Ну ты уж!  — обиженно огрызнулся тот.  — Как я с моей-то рожей к сторожам полезу?!

—  Ладно, у Егора спросим. В общем, мне ясно все. Пошли спать.

«Это и все?!» — Владимир был явно разочарован, хотя и обрадовался возвращению в безопасность и тепло. «Стоило ли рисковать? Дорогу ребята ведь знают. Что неизвестно  — все равно у хозяина спрашивать... Зачем такой огород? Ладно, ему видней. А вот мне спросить надо, не постесняться. Но один на один».

За ночь ничего не случилось. И утро наступило спокойное. К тому же и погода разгулялась: ветер поутих, тучи поднялись и расползлись, обнажив чистые куски неба.

Измученные тревогами, бессонной ночью, холодом, а большинство и наступившим похмельем защитнички разошлись с башен и стен и попадали кто где  — спать. Однако отдохнуть не пришлось. Прискакавшие от Зубцова разведчики оповестили: идут! Теперь начался переполох уже настоящий. Посадские прятались. Литвины и их немногочисленные сторонники, невыспавшиеся, злые и напуганные, побежали к башням и на стены. Снаружи у ворот, которые никто и не подумал с утра хоть ненадолго открыть, столпились желающие укрыться в крепости. Им не открыли. Посадские, мигом превратившись в злейших врагов литвин, начали жестоко оскорблять тех, кто стоял на стенах, и грозить, что помогут московитам и вот тогда уж «всем яйца поотрываем и голыми в Литву пустим!» И с той, и с другой стороны стали налаживать луки.

Тут и подоспели москвичи. Их заметили с верха Стрелочной (обращенной к Зубцову) башни и истошно завопили сторожа. Посадские кинулись врассыпную, и торжище вмиг опустело.

Отряд шел руслом Волги спокойно и на вид вполне мирно. Опытный глаз мог сразу определить походный порядок: по четыре в ряд плотно, следом сразу впритык обоз, воины не в шлемах, а в теплых треухах и малахаях. Это сразу подняло настроение на стенах. Тем более когда отряд приблизился и москвичей пересчитали. Их оказалось действительно не больше двух сотен, и лезть на стены, даже не такие внушительные, как здесь, в таком числе никто в здравом уме не решился бы. А когда спала тревога, проклюнулся стыд: чего напугались? кого? сами себя, выходит, застращали? Ай-яй-яй!

Хотя ворот, конечно, открывать никто не собирался. Глазели. Отряд с высокого берега казался маленьким и вовсе не опасным. Москвичи остановились у взъезда на берег, полтора десятка всадников поскакало по дороге наверх, к воротам. Подъехать близко, увидев, что все заперто, остереглись, закричали весело:

—  Эй, землячки, чего затворились?! Открывайте, угостите бражкой!

—  Ехай-ехай! Земляк нашелся, — не совсем уверенно отозвались со стены.

—  А вы чего?! Никак боитесь? Так это напрасно. Нам бы запасов кой-каких подкупить.

—  Запасов. Вы куда собрались-то?

—  Мы-то в Новгород. А что?

—  Вот и топайте в свой Новгород. Ишь, запасов ему! Всего-то до Новгорода  — и запасов ему не хватило.

—  Тю, дурни! Неужто думаете, мы на вас вдесятером воевать кинемся?! Отважные ж вы ребята, как я посмотрю. Жалко некогда, да приказа княжеского нету. А то б уж мы вам показали.

—  Показал один такой  — неделю отмывался!

—  Таким воякам, как вы, и показывать ничего не надо. На вас только крикни погромче  — сразу полные штаны навалите! И как воевать? Или думаете вонью отпугнуть?!

—  Ну попробуй, попробуй, говнюк!  — на стене оскорбились.

—  Ладно. Вот назад пойдем через месячишко, ужо попробуем. Лучше сразу пятки смазывайте!  — и москвичи повернули коней.

Со стен и башен с разрастающейся радостью смотрели, как посланные вернулись к отряду, поговорили, помахали руками, построились опять в походный порядок и тронулись дальше вверх по Волге. Для наблюдавших отряд быстро превратился в длинную гусеницу, резко черневшую на кипенно-белом снегу, а вскоре и вовсе исчез за очередным поворотом берега.

В крепости возликовали. Командиры литвин вздохнули облегченно. Сразу открыли ворота на торжище, и некоторые из башенных охранников рванули в посад разыскать и посчитаться с горлопанами, обещавшими помочь москвичам. Посад мигом ожил, торжище заполнилось веселой толпой, там не столько торговали, сколько обсуждали минувшее происшествие. Мед пошел в расход во все возрастающем количестве. Пропорционально возрастал шум, а в одном месте уже и до драки дошло, видно, кто-то отыскал-таки кого-то из грозивших.

Литвины, измученные бессонной ночью и пережитыми волнениями, позволили себе расслабиться. Тем более что разведчики, посланные вслед москвичам и далеко проводившие их, к вечеру вернулись с совершенно всех успокоившей вестью, что московиты без остановок, хотя и медленно, ушли вверх по Волге, никак больше не интересуясь ни Ржевой, ни окрестностями, так как, судя по следам, ни назад, ни по сторонам разведчиков не высылали.

К вечеру дошло до песен. С охраной города, разумеется, поступили как положено: заперли ворота, запалили, где надо, факелы в башнях, сменные начальники самолично развели первую ночную стражу по этажам, наказывая смотреть в оба, но делалось это по инерции и совсем с другим настроением, чем вчера. И приказывающие, и слушающие отлично понимали, что в оба смотреть не на кого, разве что друг на друга. Все были здорово навеселе, а остающиеся на башнях с удовольствием ощупывали спрятанные у кого под полой, у кого на груди благословенные штофчики и кувшинчики, припасенные «для сугреву». Это не только казалось, но и действительно было нужно, потому что небо вызвездило, ветер окончательно утих, и мороз принялся за дело во всю январскую свою дурь.

На стены стражу ставить не стали, посчитав напрасным лишний раз мучить людей после вчерашней ночи. В напольной башне отдыхающая смена, пока старшина разводил по этажам стражу, быстро устроила в караульне обильнейший стол. Пятеро вратарей, занимавшихся непосредственно пропуском проезжих и прохожих в ту и другую сторону в течение дня и теперь закончивших свои дела, вместо того, чтобы уйти отдыхать по домам до открытия ворот, соблазнились предстоящей пирушкой и остались в караульне. Башенных в смене было 9 человек (по трое на этаж), а помещение не очень просторное, потому такая лишняя орава не обрадовала стражников, но когда вратари вывалили на стол конфискованные за день запасы, караульщики взревели от восторга и усадили воротчиков на лучшие места.

Начальник стражи, спустившись с башни, застал своих подчиненных уже чинно сидящими за столом с налитыми кружками.

—  Что-то вы рано,  — нахмурился было старшина.

—  Да ну, Фомич, ты глянь, чем нас воротчики угощают! Жареные грузди со сливками! А рыбец какой! А ветчинка! Садись, тебя одного ждем.

—  Ну ладно, авось Бог милует...

—  Милует, милует! Выпьем, чтоб до лета вот так-то все мимо нас ходили!  — подхватил старший вратарь.

И понеслось! Пили, ели, опять пили и радовались, что пронесло. Мерзнувшие на башне по одному стали заходить погреться и старались задержаться подольше. Старшина сначала покрикивал на них, чтобы не рассиживались, и прогонял, потом ему это надоело, он распорядился оставить по одному на этаже, остальным спуститься в помещение, только менять стерегущих почаще. Очень быстро, несмотря на тесноту, всем стало уютно и хорошо. Начался пьяный треп, заговорили о московитах. Решили, что бояться их и сначала не стоило, не те вояки. Разве что летом большое войско пришлют, а так... Давайте лучше про охоту. Мы тут на прошлой неделе на кабанов ходили...

В какой-то момент старшина, зорко (по его мнению) следивший, чтобы сторожившим не дали замерзнуть, послал очередную смену наверх. Посланные нехотя ушли. Прошло довольно много времени, но смененные не возвращались. Старшина рассердился, понимая, что стражники либо поснули, либо ужрались и померзнут. Громко ругаясь, он заявил, что сейчас разберется с ними сам, ушел и... пропал.

Оставшиеся спохватились не скоро, но как-то все сразу, вдруг. Разговор замер, упала неприятная тишина. Дверь противно заскрипела, и все вздохнули облегченно, обернулись на скрип: «ну, слава Богу», но вошел не старшина, а закованный в доспехи невысокий человек, бедбородый, с пышными длинными усами, свисавшими по углам рта пушистыми беличьими хвостами ниже подбородка:

—  Здорово, мужики! Хорошо сидите. Хлеб да соль!

Весь день, пока в городе шла связанная с москвичами суета, разведчики Бобра спокойно отдыхали в подклете Егорова дома. Поздно проснулись, долго умывались-одевались, не спеша не то позавтракали, не то пообедали. Долго проверяли и примеривали доспехи, разложили все аккуратно, разлеглись по лавкам, потом уселись играть кто в «казанки», кто в «расшибец»  — ждали вечера.

Все были собранны, сосредоточены, но спокойны. Регулярно заходил хозяин, выкладывал новости. Его выслушивали внимательно, вопросов не задавали, только Бобер иногда уточнял какую-нибудь мелочь.

Маялся и нервничал один князь Владимир. А монах на протяжении дня безуспешно пытался отвлечь и развлечь его, рассказывая разные поучительные истории из своего богатого прошлого. Князь слушал плохо, на лице его часто рисовались недоумение и досада: чего так много трепаться перед боем? Разведчики, все люди опытные и потому в таких вопросах деликатные, прекрасно изображали, что ничего не замечают, в то же время как могли, незаметно помогали монаху отвлечь мальчика от предстоящего боя. Оно и себе время скоротать... Но как бы ни были выдержанны воины, день всем показался очень длинным, и когда свет угас и Бобер приказал потихоньку собираться, все завздыхали как застоявшиеся лошади, а Владимир сразу повеселел. Бобер, тоже затомившийся за день, заметил в поведении князя нечто, не соответствующее его собственным представлениям, и решил понять  — в чем дело, а заодно и провести воспитательную работу. Он отозвал Владимира в уголок:

—  Ну как самочувствие?

—  Да затомился ждать, Михалыч. Скорей бы уж!

—  Теперь скоро. Как там сердечко, трепыхается?

—  Да ничего там не трепыхается!

—  Да ну?! И не страшно?

—  Ничего не страшно! С чего ты такие вопросы задаешь?!

—  А вот мне первый раз страшно было. Только я стыдился. А зря. В первый раз должно быть страшно. И каждый раз немного страшно...

—  А мне нет!

—  Ишь ты какой! Ну вот что, храбрец, в первом бою надо крепко двух вещей опасаться. Запомни их.

—  Двух?! Это каких же?

—  Во-первых, чтобы тебя не убили.

—  Да?! А я и не знал.

—  Это ты знал,  — терпеливо улыбнулся Бобер, — а вот что для этого делать  — вряд ли.

—  Ну а что?

—  Старших слушать. И приказы этих старших исполнять. Быстро и беспрекословно. Мгновенно!

—  Да? Ну, об этом я, положим, тоже знал. Отец Ипат все уши прожужжал. И теперь вон жужжит...

—  Отец Ипат зря ничего не делает.

—  Да ладно. Второе-то что?

—  А второе  — чтоб над тобой не смеялись. А для этого что?

—  Что?!

—  Еще пуще старших слушать! И исполнять! Без суеты и быстро.

—  Значит, помнить о двух, а делать одно?  — Владимир ухмыльнулся уже без злости.

—  Правильно понял. Это половина дела.

—  А слушать  — тебя?

—  И меня. Но главное  — Гаврюху. Сегодня он поведет, сегодня и я его буду слушать. Тут он мастер, каких мало. Скоро сам увидишь.

Полностью изготовились к концу первой стражи. Егоровых людей собрали всех, заставив вооружиться по возможности. Они должны были на улице прикрыть Бобру тыл от наскока случайной пьяной шайки. К воротам двинулись ходко по разведанному вчера пути точно в том же порядке.

Когда остановились перевести дух перед воротной площадью, Владимир оглянулся на Бобра:

—  Тихо как.

— Подустали. Дрыхнут. Понимаешь теперь, зачем нужно было постращать?

—  Да.

—  Зато в башне, послушай, что делается. Из башни явственно доносился пьяный гвалт.

—  Пьянствуют,  — нерешительно констатировал Владимир.

—  Еще как! Такая гора с плеч, я бы на их месте тоже загулял. Видишь, как все оборачивается?

Спереди недовольно цыкнул Алешка:

—  Тихо!  — и негромко, отвратительно противно мяукнул. Слева послышался не менее противный ответ, и они двинулись к башне. У последнего навеса перекликнулись еще раз и бесшумно кинулись к воротам. Первой туда подскочила ватажка Гаврюхи, который встал посередине и внятным шепотом стал командовать:

—  Мои — наверх слева! Алешка — направо! Блокируй караульню! Только тихо. Внутрь не соваться, ждите, когда сами начнут выходить.

Гаврюхины ребята кинулись в башню по левой лестнице, Алешкины по правой. Владимир дернулся было направо, но почувствовал на локте тяжелую руку Бобра. Тот шепнул:

—  Наверх не ходи. Главное тут будет,  — и показал в сторону караульни. Сам же встал неподвижно рядом с Гаврюхой в нише ворот, прислушиваясь. Владимиру ничего не оставалось, как задержаться. Он услышал наверху топот, невнятную возню, тихий вскрик и уже с самого верха недоуменное:

—  Э-эй, вы чего, мужики?! Эймк! Эйхм! — и дальше только быстрая, уже без опаски, дробь по лестнице, и почти вслух над самым ухом удивленный голос:

—  Там всего шестеро было! Они в караульне все!

—  Хха!  — Гаврюха дернул плечами.  — Михалыч, разберись с караульней, а мы ворота!..

—  Стой! Сначала посвистите.

—  Антон где?!

—  Тут я, командир!

—  На башню! Свисти.

Через минуту сверху донесся свист, и тут же из посада ответ.

—  Вот теперь отворяй! Кажется, все в порядке и легче, чем я предполагал,  — Бобер тронул Владимира за локоть.  — Пойдем, князь, пьянь утихомирим.

* * *

—  ...Едим, да свой. А ты кто такой?  — нашелся как-то ответить только один из вратарей, остальные же очумело молчали, разинув рты.

—  Я-то? Я земляк ваш. Литвины за столом есть?

—  Литвины все на подворье. Русские мы, с под Витебска...

—  Ну, коли русские, значит повезло вам. Не тронем, если дергаться не станете.

Сторожа, осознав наконец, что произошло непоправимое, попытались (именно дернулись) вскочить или схватиться за оружие, или просто что-то сделать, неосознанно, инстинктивно.

—  Сидеть!  — громко, повелительно и так грозно рявкнул усатый, что сидящих мороз продрал по коже. Он неуловимым движением скользнул влево, щелкнув пальцами, и из дверного проема, мерзко зыкнув, вырвались три стрелы и впились в стену, лишь на ладонь выше чьих-то лбов, заставив всех невольно пригнуться.

Больше шевелиться никто не пытался. За усатым в караульню втиснулись скуластый узкоглазый татарин и долговязый безбородый юноша. Татарин начал распоряжаться:

—  Оружие  — в угол! Вставать по одному, ты первый. Меч отстегивай! В угол! И выходи. Теперь ты. Без глупостей.

Какие там глупости?! Караульщики покорно вставали, сбрасывали оружие и выходили на мороз, где их ловко связывали по рукам и друг к другу и ставили к стене.

* * *

Выбравшись из караульни, Бобер и Владимир увидели, что привратная площадь уже ярко освещена факелами, а в ворота вступают всадники Константина. К Бобру подскочил Глеб:

—  Гаврила ушел к речным воротам.

—  Монах с ним?

—  С ним.

—  Так. Скажи Алексею, как тут управится, оставит пленных Константиновой страже и за нами, к наместникову подворью. Где Константин?

—  В конце площади.

—  Мы к нему. Быстрей оборачивайся и за мной. Константин стоял с подручниками у начала улицы, ждал, когда весь отряд втянется на площадь. Бобра увидел издали, поднял руку:

—  Привет!

—  Привет. Поубавь-ка свету. И шуму. Не время еще.  — А ну, хлопцы, факелы в снег! Оставить один тут, один у ворот. И тихо мне! Цыц!

Зашипели в снегу факелы. По массе всадников прокатился шорох и затих.

—  Не догадался ты коней оставить! Ни к чему они в улицах. Узко, тесно.

—  Я думал, да куда их бросишь. За стенами? Присмотр оставлять  — и так мало нас.

—  Ладно. Человек двадцать оставь, заодно и за воротами присмотрят. Остальных — с коней! Приготовь для пешего боя, построй, сейчас пойдем.

Самым удивительным, даже Бобру (а уж Владимиру тем более!), казалось то, что город мирно спал. А может, притворялся?!

Но не могли же притворяться даже собаки! А ведь и они, когда воины проходили мимо двора, взлаивали на скрип снега под множеством ног спокойно и как-то лениво, не заражая лаем даже соседских, некоторые из которых откликались-таки, но без всякого энтузиазма, а как будто с перепугу, и тут же умолкали. Может, мороз действовал?.. А может, вчерашняя суета умотала...

Словом, пока война выходила на удивление спокойной, и Бобер уже начал подумывать, что так все и кончится, вот только еще наместниково подворье взять... но поймал себя на мысли, что забегает вперед, по опыту и приметам понял: так не получится, какой-нибудь крючок, да вывернется. И когда оказались на центральной площади, сразу увидел: примета как всегда сбылась  — поспешил он.

Наместниково подворье было освещено, за забором угадывалась большая суета. Значит, кто-то ускользнул и предупредил. Запахло большой кровью. Успей литвины сорганизоваться, драка выйдет нешуточная, тем более, что сил поровну, а может и того хуже, так как еще неизвестно, успел ли вернуться ушедший по Волге отряд.

—  Не все спят, Михалыч.

—  Да, Володь, где-то мы маху дали. Константин, окружи подворье, чтоб ни одна собака не проскочила, у ворот оставь полсотни. И лестниц штук пяток... Егор! Лестниц сколько у нас?

—  С собой одна.

—  Бл...! А дома?!

—  Штук семь.

—  Волоки скорей! Скорей!!

Егор кинулся исполнять, а Бобер, забрав в горсть усы, пробормотал, так что Владимир едва расслышал:

—  А мы сначала попробуем все-таки тихо.

—  Чего?!

—  Сейчас,  — Бобер подождал, пока воины разбежались вдоль забора и с ним осталась только полусотня во главе с Константином.  — Значит так. Сейчас подходим спокойно, у ворот не толпиться, ближе к забору, поплотней встать. Молчать всем, что бы ни происходило. Говорить буду только я. Один факел, больше не зажигать. Все! Пошли.

Подходя к воротам, Бобер увидел: справа вдоль забора к нему потекла цепочка из семи теней, и узнал Гаврюху. Тот подскочил, выдохнул:

— Ворота наши. Но негладко получилось, пришлось подраться. Трое раненых.

—  С реки отряд пришел?

—  Нет еще. Свистели верстах в двух.

Бобер тихо выругался и приложил палец к губам. Подошли к забору. Воины поприжались к нему вокруг ворот, сразу приставили лестницу. Бобер поманил факельщика к себе поближе, дернул из ножен меч и рукояткой трижды, редко и сильно стукнул в ворота.

Бешено залились лаем псы, и за забором откликнулись сразу:

—  Кого черт принес?

—  Почему же черт? Плохо гостей встречаете!  — Бобер продолжал говорить, но уже по инерции, он понял, что со двора наблюдали, что хитрость его ничего не даст и надо срочно делать что-то другое, но вот что  — сообразить пока не мог, и поэтому говорил, выгадывая время.

—  Гости по ночам не шастают.

—  Як тебе не меды жрать, а по делу. У меня грамота от князя Олгердаса.

—  Ишь ты! Литвин стало быть?

—  Литвин.

—  А чего ж ты по-русски толкуешь?

—  Я могу и по-литовски. А ты поймешь?

—  Там поглядим.

Дмитрий, возвысив голос, крикнул по-литовски:

—  Откроют, наконец, ворота послу Олгерда, или я так и буду мерзнуть здесь всю ночь?!

Повисла тишина и длилась так долго, что Бобер уже вновь занадеялся и показал Константину: приготовиться. Но тут со двора раздался рассудительный спокойный голос:

—  Мне не нравится твой литовский. Мерзни дальше. Дмитрий в досаде ударил кулаком о кулак. Надо было штурмовать. Но лестниц еще не поднесли, а заборище стоял  — две сажени! Тогда он решил пригрозить и рассказать, кто он такой  — из литвин обязательно кто-то его вспомнит.

Но тут произошло невероятное. Стоявший рядом и видевший все затруднения своего воеводы Владимир ни с того, ни с сего метнулся вдруг к лестнице, взлетел по ней вверх и свалился на ту сторону. Послышался бешеный собачий лай, сразу же перешедший в предсмертный визг, и зазвенели мечи.

Рванувшись к лестнице, Дмитрий как во сне, со стороны будто услышал свой запоздалый крик:

—  Цыц! Назад!!!  — и увидел, что у лестницы, тоже что-то отчаянно крича, его опередил Гаврюха. Тот молнией мелькнул вверх и исчез. Только вскочив на забор, Дмитрий опомнился и взял себя в руки. Огляделся.

Во дворе, став спиной к забору, отчаянно и ловко отмахивался от четверых князь Владимир. Сбоку на помощь ему уже подоспел Гаврюха. Из глубины двора к воротам с отчаянными криками катилась толпа, но в ней было больше страха, чем решимости.

«Сопляк! Щенок! А ведь пожалуй выгорит дело-то!» — Дмитрий рявкнул своим: Быстро за мной!  — и спрыгнул во двор. Здесь он оказался очень кстати. Отразив несколько ударов по Гаврюхе, которому, не успей Бобер, был бы точно каюк, но который совершенно забыл о собственной безопасности и с собачьей безрассудной преданностью оберегал от ударов мальчишку-князя. А тот, почуяв собственную неуязвимость, вертелся бесом, раздаривая такие тяжелые удары, что один из противников уже выронил меч и упал на колено, а второй только прикрывался щитом, на глазах слабея.

Бобер подоспел вовремя. Впрочем, как и в любой драке в меньшинстве, тут каждый лишний удар был как нельзя кстати и вовремя, не говоря уж о лишнем мече. Так что когда орущая толпа накатилась на них, Дмитрий чувствовал себя уже вполне уверенно, потому что следом за ним во двор спрыгнули еще пятеро. Они встали полукругом, удерживая «плацдарм», на который с забора ежесекундно валились все новые и новые бойцы. Вскоре их стало уже достаточно, чтобы двинуться вперед.

—  Оттирай их от ворот!  — громовым голосом гаркнул Дмитрий, и первым кинулся выполнять это молодой князь, да так бешено, что первый из заслонявших дорогу рухнул, а трое шарахнулись в стороны.

«Слышит, чертенок! Ориентируется! Как бывалец, как тут и был!  — изумлялся Бобер. — Будет толк! Если сразу не ухлопают».

Пробиться к воротам, однако, не вышло. Возле них сгрудилось уже человек сорок, которым было просто некуда двинуться, а из середины этой толпы какой-то командир закричал:

—  Не пущай их к воротам, не пущай! Откроют ворота — нам п....ц!

—  Вам и так п....ц!  — с новой силой взревел Дмитрий.  — Я Бобров внук, вспомните меня! Сдадитесь  — отпущу, нет  — всех положу тут к е....й матери!

—  Бобер, Бобер тут, колдун,  — зашелестело в толпе,  — всех положит, пропали, колдун...

—  Бросай оружие, мать вашу! Вам говорят!

И, кажется, тот же голос, что только что призывал «не пущать» к воротам, откликнулся:

—  Не тронь, мы сдадимся!

—  Не трону, бросай,  — Бобер почувствовал: гора с плеч!

Но только опустили мечи и вздохнули облегченно у ворот, как из терема послышалась грязная ругань по-литовски и по-русски с поминанием «русских свиней», и с крыльца (и из окон, кажется) сыпанули стрелы. Прежде чем успели понять, что к чему, и прикрыться щитами, несколько человек у ворот упало. Послышались стоны и возмущенные вскрики, получалось  — бьют своих.

И опять первым отреагировал Владимир. Завопив: Бобры, за мной!  — он кинулся на крыльцо. Гаврюха, как пришитый, летел за ним след в след.

«А ведь он один его охраняет! Ни я, ни монах не догадались хранителя к князю поставить,  — только и успел подумать Дмитрий, как из-под конька фигурной крыши над крыльцом вывалилось что-то непонятное, только на вид очень тяжелое, и рухнуло вниз. Среагировать не успел никто. Лишь Гаврюха умудрился столкнуть князя вперед  — тот упал. Сам же отскочить не смог. Это тяжелое  — потом выяснилось  — дубовая бадья с водой  — шарахнуло его вскользь по голове и в левое плечо, и Гаврюха рухнул снопом, даже не вскрикнув.

—  Гады!!!  — взвизгнул Владимир и кинулся к двери. Но дверь была, конечно, заперта, а двор перед крыльцом под прицелом, и он остался один в «мертвой зоне», громыхая в дверь, мечась по крыльцу и неумело еще, по-детски, ругаясь.

Вся толпа во дворе была уже заодно. И против тех, кто заперся в тереме. Больно уж подло выглядело их поведение, особенно стрельба по своим. Но и сунуться на хорошо освещенную и простреливаемую площадку у крыльца никто не решался.

Так они и оставались какое-то время: Владимир метался у двери, Гаврила без признаков жизни валялся на ступенях, а толпа, прикрытая спереди щитами, волновалась и топталась саженях в двадцати от крыльца.

Наконец, из этой толпы протолкался вперед и вышел на свободную площадку человек, прикрытый узким длинным щитом. Это был Бобер. Он поднял руку и зычно крикнул:

—  Эй, в тереме! Разговор есть!  — и пока в тереме собирались ответить, обратился негромко к Владимиру:  — Стой, где стоишь, никуда не дергайся.

Тот, хотя и так никуда не собирался, согласно облегченно кивнул и устало прислонился к двери. Кажется, он начал остывать, осознавать, и на него уже накатывала «послебойная» оторопь.

—  Не о чем нам разговаривать, проваливай!  — донеслось из ближнего к Владимиру окна (тот даже вздрогнул и отодвинулся).

—  А может, подумаете? Запалю ведь сейчас дом с трех сторон, зажарю как поросят, никто живым не выйдет. Сами сдохнете  — черт с вами. Детишек, баб жалко. Чего ради? Или Олгерд вас так настращал? За какую-то Ржеву зачуханную, и так пропадать...

В тереме молчали. Похоже, что пропадать не хотелось никому, но и ослушаться своего старшего не решались. Опять все повисло в неприятной тишине.

И тут появился монах. Дмитрий вспомнил, что с Гаврюхой его не было. Значит, задержался зачем-то у ворот (встречал отряд?). Сейчас он пододвинулся к Дмитрию сзади, используя его и его щит, как частичное прикрытие, ибо своего щита на такое чрево не хватало по ширине:

—  Коригайло, старый хрен, отзовись! Это я, отец Ипат! Помнишь меня?!

Коригайло, старый, умудренный воевода Олгерда, начинавший карьеру еще при Гедимине, сидел здесь наместником от Литвы, это москвичи знали от Егора. Отец Ипат в пору своих литовских «шалостей» не раз встречался с ним и в набегах на немцев, и за пьяным столом. Теперь он надеялся на крепкий здравый смысл бывшего товарища.

—  Ну, чего тебе?

—  Богом тебя прошу... хотя ты в Бога не...  — Перкунасом твоим заклинаю  — чуть подумай. Ты ж из нас самым рассудительным был всегда! В город мы вошли, ворота все наши. Население тебе  — не подмога. Подворья твои сдались. Одно это осталось, но и тут все люди с нами. Ну начнем драться, остервенимся, подожжем дом (ведь подожжем!), наваляем народу, и твоих, и наших, тут ведь все знакомцы, чуть ни родня!  — один ты виноват будешь, истинный Христос! То бишь  — Перкунас.

—  Мне Олгерд за Ржеву так и так голову снесет.

—  Зачем?! Такими воеводами бросаться?! Разве что сгоряча. Так мы тебя для порядку в плену подержим, пока он не охолонет...

Последовало долгое молчание, от которого у всех, слушавших разговор, сжались кулаки и подвело животы. Наконец послышалось:

—  Главное хреново, что не обо мне одном речь. Бестолку народ губить жалко. Слышь, Ипатий, будь по-твоему. Только глядите, на слово ваше надеюсь, твое и Бобренка. Не дайте своим безобразничать.

—  Ты нас знаешь.

—  Все! Выходи, ребята. Бросай оружие у факелов и налево отходи.

Услышав это, на дворе радостно загалдели, а князь Владимир кинулся на ступеньки к Гаврюхе. Бобер, сделав знак монаху, чтобы тот распоряжался сам, тоже кинулся к крыльцу.

Гаврила был, на первый взгляд, мертв. Владимир обхватил его за плечи, приподнял голову, оглянулся беспомощно, увидел Бобра:

—  Как же так, Михалыч?! Он же меня спас! Я их всех, сволочей, за Гаврюху!..

—  Тихо, тихо! Придержи. За плечи, а голову повыше! Сейчас я бармицы распущу,  — Бобер схватил горсть снега, провел по неподвижному лицу, заглянул в глаза...

И как тогда, давным-давно, на опушке у разворошенного хунгарского лагеря, ресницы Гаврюхи дрогнули. Бобер вспомнил сразу и все: «Если бы не он тогда — меня бы тут не было! И для него все бы по-другому... А теперь?! Если бы не он, Вовке бы  — п....ц! А я  — у разбитого корыта! В ангелы-хранители, что ли, его ко мне приставили? На ангела-то он не очень, а вот хранитель отменный. И плечо подставил то же... Или нет? Нет, другое. Память ему о спасенных  — с обеих сторон...

—  Жив, Михалыч! Жив!  — завопил Владимир.  — Ну, их счастье! Иначе б я им, гадам!..

—  Да тише ты. Жив  — слава Богу, могло быть и хуже.

А ты помни теперь, кому обязан. Ох, надрать бы тебе задницу, паршивец! Ну, мы с тобой еще поговорим...

Утром город проснулся с новыми хозяевами. Удивление было немалым и непритворным, если принять во внимание, что вчера, по причине появления, а потом ухода московского войска, кто с радости, а кто с горя нахлестались медов так основательно, что действительно все на свете проспали. «Все на свете» означало возможность под шумок посчитаться с теми, кто тебе когда-то, пусть не обязательно при литвинах, чем-то насолил.

Один Егор смотрел орлом. Он все успел. Ночью в городе сгорело-таки три двора, все, как нарочно, тверских меховщиков. Бобер, узнав это, лишь весело переглянулся с монахом.

Спать действительно не пришлось никому. Всю ночь разоружали и сводили в наместничье подворье пленных. Обошлось все как нельзя более удачно, тихо. И почти без крови. У литвин оказалось трое убитых (одного уложил князь Владимир, свалившись с забора, а двоих свои же, стрелами из терема) и десяток раненых. Москвичи обошлись без трупов, было лишь девять раненых. Правда, Гаврюха обеспокоил всех не на шутку. Не говоря о сломанной ключице, его то и дело рвало, а главное, он смотрел на всех крайне удивленно, никого не узнавал. И молчал. Ни словечка!

Старик-лекарь хмурился:

—  Может и обойдется. Шутка  — бадьей по тыкве. Некоторые и копыта отбрасывают. А некоторые маму родную так до смерти вспомнить и не могут. Мозги у него набекрень съехали от такой колотушки. Попробую поправить, есть у меня одно средство, должно помочь.

Владимир выражал решительные намерения не отходить ни на шаг от своего спасителя, но Бобер лишь спросил тихо:

—  Ты забыл, кто тут командир? Владимир опустил плечи и вздохнул:

—  Ну а что надо-то?

— Надо власть организовать  — раз! Узнать, кого в плену оставить  — два! А остальных до захода солнца выпроводить из города к чертовой матери, от греха. Это три!

—  От греха? Думаешь  — взбунтуются?

—  Нет. От своих подальше. Жители, боюсь, полезут поквитаться. Те, кого обидели.

—  Но обиженным-то надо бы как-то возместить?

—  Точно! Вот для этого и следует кого-то для плена выбрать. Как думаешь  — кого?

—  Кого побогаче.

—  Конечно! И кто тут больше всех нахапал, купцов и прочих обижал. В общем, ты сам все понимаешь, так что пошли. Дел у нас и без Гаврюхи воз, а его надо на лекаря оставить, это лучше всего.

* * *

К вечеру все командование московского отряда едва держалось на ногах. Но сделали все, что наметили: с помощью Егора выволокли на свет Божий и посадили на прежние места разбежавшихся, попрятавшихся или просто замкнувшихся в домашних делах, прогнанных литвинами старых московских администраторов. Они почти все сохранились, не хватало лишь наместника да двух-трех набольших чиновников, которых литвины похватали и отправили в Вильну. Обязанности наместника пришлось временно, до прибытия постоянного из Москвы, возложить на Константина, а все остальное на Егора, который таким неожиданным возвышением оказался весьма недоволен  — ему тут предстояло жить еще долго.

Монах с помощью купцов весь день выяснял, кто больше всех из литвин наделал зла ржевцам, кого нельзя было отпускать в Литву, и набрал таких больше двух десятков. Сам новый наместник весь день снаряжал обоз и конвой для выпроваживаемых из города литвин. Его главной заботой было  — не переборщить. Дашь слишком много, не покажется ли это реверансом в сторону Вильны, дашь мало  — передохнут по дороге от холода и голода, а это тоже никак не в пользу Москвы. Константин замучился рассчитывать и сделал так: обоз дал довольно приличный  — тридцать подвод, груженных основательно, снабдив даже некоторым количеством оружия для защиты от волков и разбойников, а самих литвин отпустил пешком.

Энтузиазма это у них, конечно, не вызвало, многие уходившие завидовали остававшимся в плену. Но не тяжести пути опасались: максимум через неделю они должны были добраться до Витебска. Это была чисто Литва, там они пропасть уже не могли. Вот только приходили-то побитыми и знали  — за такое по головке не погладят. Даже если всю вину свалить на Коригайла.

Провожал их сам Бобер:

—  Не поминайте лихом, ребята, мы свое слово сдержали. Но больше не дай вам Бог сюда сунуться! Так легко уже не отпустим,  — и прибавил, усмехнувшись:  — А Олгерду, если увидите, передайте от меня привет. Так и скажите: кланяется, мол, тебе племянник твой, Дмитрий Кориатович, и в Ржеву просит больше не соваться. А сунется, по носу получит. Бо-ольно!

Только поздно вечером, когда остались одни за столом (Владимир, измученный бессонной ночью, боем, терзаемый угрызениями совести из-за Гаврюхи, свалился в угол и заснул богатырским сном, Бобер, монах и Константин смогли слегка обменяться по поводу завершенной кампании.

Монах, по своему обыкновению, рассуждал с набитым ртом:

—  Не, Мить, все ты хорошо расчел, иначе и быть не могло. Все нормально!

—  Нормально? Константин, он ведь не видел, как мы на подворье ворвались. Ты-то, надеюсь, заметил? Что скажешь?

—  Заметил. А что тут скажешь, что изменишь? С этим ничего, говорят, поделать нельзя, уродился человек  — и все тут. Лучше б оно сгорело, это подворье!

—  Вы чего, мужики?!  — монах даже перестал жевать.  — Вы часом не того?  — и покрутил пальцем у виска.

—  Да нет,  — вздохнул Константин, — просто князь наш молодой шибко храбрым оказался.

—  Разве ж это плохо?! Радоваться надо!

—  Не надо,  — хмуро буркнул Бобер,  — он не понимает, что такое страх. Таких еще называют как-то  — абсолютно храбрый, абсолютно смелый... нет. А! Вот: абсолютно бесстрашный. Слыхал о таких?

—  Слыхать  — слыхал, но видеть  — никогда не видел.

—  Ну так полюбуйся, вон он в углу дрыхнет.

—  Неужто?! Ну а что такого?

—  А то ты не понимаешь! Ухлопают! Не на лето, так через год. Такие долго не живут. Его бы уже сегодня ухлопали, если б не Гаврюха. Но где я на него Гаврюх напасу на всю жизнь его непутевую?! А он нам хоть какой: хоть чокнутый, хоть отмороженный,  — все равно какой, но живой нужен! Вот послал Господь заботу!..

—  Да-а-а...  — протянул монах и крепко почесал за ухом.  — Бог нас, сами видите, не оставляет никогда. Но и сатана все время рядом. На каждом шагу  — что-нибудь да подсунет!  — он залпом выхлебнул все из кружки и наполнил снова до краев. Ну а что поделаешь? Ничего не поделаешь, будем хранить нашего храбреца, мать его... беречь, как сможем. Давайте за это и хлебнем. Авось и тут нас Бог милостью своею не оставит.

Никто из московских политиков, и прежде всего сам Бобер, если причислять его к политикам, не подозревал, как быстро и какими тяжкими последствиями откликнется им этот изящный в сторону Литвы жест.

Олгерд был взбешен. Ему передали-таки привет от племянника, слово в слово. «Сопляк! Опять ты у меня под ногами путаешься. Ну смотри». Но бесился он не столько от мальчишеской выходки Дмитрия, сколько от того, КАК отобрали у него Ржеву. Ведь случалось такое и раньше, и сколько раз. С драками, с кровью и потерями, обидами и жалобами, хитростями и подлостями. Но не так!

А тут как будто взрослый дядя взял тихонько за ухо нашкодившего мальчишку, прищемил, чтоб почувствовалось, погрозил пальцем, шлепнул по попке и сказал: больше не балуй, а то ремня получишь. Они не удосужились даже повесить кого-нибудь для острастки, а именно как с неразумным ребенком: осторожно, чтоб не зашибить, взяли и вышвырнули.

Это была пощечина, и уже не ему только, а всей Литве, и здесь, если отбросить эмоции, прорисовывалась очень неприятная для Вильны картина, игнорировать которую было просто недальновидно. Москва, которая до сей поры осуществляла свое влияние на соседей, в том числе на главного конкурента, а стало быть, естественного союзника Литвы  — Тверь, только экономическими мерами, теперь не только грозит Твери вооруженным вмешательством, обещая военную поддержку Василию Кашинскому, но открыто (и нагло!) дает понять самой Литве, что ее не боится.

В Москве должно было произойти что-то гораздо более важное, чем приезд туда этого выскочки, мальчишки, чтобы она решилась так поменять политический курс. И на этот факт Олгерду приходилось смотреть, уже отбрасывая всякие эмоции, это требовало ответственных решений, взвешенных действий, и тут выступили вперед совсем другие черты могучего правителя Литвы, отодвигая на время в сторону болезненные укусы самолюбия и заставляя голову работать над подробнейшим и как можно более объективным анализом происшедшего.

Что произошло в Москве, Олгерд не знал. Но это было сейчас и не важно. Важен оказывался сам факт московской перемены, и ясно было, что Литва должна немедленно реагировать. Как? Это тоже просматривалось довольно ясно: надо было мощно поддержать Тверь. А там посмотреть, на что окажется способной Москва.

Так начал закручиваться новый виток литовско-московских отношений, о котором Москва пока совершенно не подозревала.

* * *

По возвращении из Ржевы Бобру пришлось задержаться в Москве, и довольно надолго. Не то чтобы оказались непредвиденные обстоятельства, но от всех проблем понемногу набралась опять куча дел. На первый план выпирал кремль, необходимость летом нарастить его стены, хотя бы деревянными заборолами. Великого князя в этом убеждать было не надо, а вот тех, кто должен был обеспечивать материально... Тут больше всего работала дипломатия Юли, следовательно, Юли нуждалась в постоянных наставлениях, потому лесная сторожка в Занеглименье не пустовала.

Второй заботой оказался восторг Великого князя перед новой победой и его неудержимые детские порывы стукнуть еще кого-нибудь как-нибудь, все равно кого, только бы стукнуть, но обязательно при его личном участии. Потому что рассказы о «подвигах» братанича не только возбудили зависть и сильнейшее желание тоже попробовать, но усилили беспокойство о том, что самому ему чем дальше, тем все труднее станет до этого добраться, а то и вовсе подраться не дадут.

И третьей, главной и самой сложной оказалась проблема уклониться от разборок с соседями (на этот раз с Тверью), в которые затягивали его не только все наиболее значительные московские персоны, но сам уклад, весь естественный ход событий в городе и княжестве. Все еще стараясь оставаться в стороне, он вполне уже сознавал (на примере той же Ржевы), что не удержится, и где-то там, внутри, уже с этим смирился. А до конца разрушил его надежды остаться независимым от политики большой разговор с митрополитом, последовавший сразу по приезду в Москву. Дмитрий почти уже привык, что Алексий общается с ним через племянника Данилу, и когда был позван к «самому», понял, как высоко оценил тот отобрание Ржевы, и не столько как военный успех, а политический. Алексий, принимая его у себя в Крестовой келье, начал с благодарности за то, что он сохранил много жизней христианских, сумев обойтись без голой силы и кровопролития:

—  За спасенные души христианские много тебе зачтется.

—  Потому и постарались, отче, что христианские. С басурманами я бы уж так изворачиваться, ясно, не стал.

—  Всяк человек — Божье создание и достоин пощады и сожаления. Только своих-то уж больно жалко,  — как-то не по-пастырски вздохнул Алексий.

—  Ну так и я о том же,  — не скрываясь, улыбнулся Дмитрий. Алексий взглянул, тоже усмехнулся, погрозил пальцем шутливо:

—  Ты не то же, ты озорник, притворщик. Небось, начни они сопротивляться, не стал бы смотреть, христиане там или кто, навалял бы кучу со своими арбалетниками...

Дмитрий, видя такое настроение, развеселился, поддержал тон:

—  Арбалетчиков-то со мной как раз и не было. Но ты прав, отче, навалял бы.

—  Все-таки сие не по-христиански...

—  Видно, кровь предков, отче. Деды оба были язычники. Да и отец  — почти,  — он усмехнулся уже невесело,  — а если серьезно, так еще раз повторю о своем видении войны: если уж до нее дошло, нельзя оглядываться назад, о жизнях христианских (или нехристианских там) задумываться. Думать надо только о том, как быстрей цели той достичь, ради которой в драку полез. Всеми силами, всеми средствами, которые только найдешь. И как можно быстрей! И всегда оказывается, что тогда и потери наименьшие. Стало быть, и души христианские...

—  Э-хе-хе... Что тут возразишь? Да только война войне рознь, и когда она меж своими затевается... Вот и теперь. С Тверью у нас всегда нескладно было, а сейчас вовсе к серьезному конфликту дело. Что в прошлом году получилось, ты знаешь, но тем дело не кончилось. Опять там свара, и князь Еремей Константиныч приехал жаловаться на Великого князя, Михаила Александровича, уже мне, потому что тамошний владыко Василий его не поддержал. Мне его, как союзника Москвы, не защитить нельзя, поэтому...

Алексий сделал короткую паузу, то ли желая подчеркнуть значимость того, что за этим последует, то ли просто подыскивая нужное слово или переводя дух, и Дмитрий не удержался, вставил:

—  Сейчас, отче, ты рассуждаешь не как митрополит всея Руси, а как москвич.

Алексий поджал губы и даже пристукнул ладонью о подлокотник кресла:

—  А ты куражишься, как маленький мальчик перед старым воспитателем, которого поймал на ошибке. И радуешься показать, какой ты умный, а он дурак. Неужели и тебе объяснять надо, что с точки зрения «ВСЕЯ РУСИ» мне надо быть москвичом и только москвичом, и очень еще долго москвичом.

Дмитрий покраснел:

—  Прости, отче.

—  Ладно. Ты не перебивай, а слушай. Мне придется Михаила Тверского прижать. Послушать-то он, может, меня и послушается, но надолго ли? Тут ведь все теперь зависит от его взаимоотношений с Олгердом, а если проще и честнее  — от одного Олгерда. Так?

—  Так. Насколько я информирован, полки Олгерда, как только узнали о потере Ржевы, из Твери ушли. Показатель важный.

—  Почему я тебя и позвал.Ты знаешь Олгерда. Расскажи, на что он способен, как может повести себя в данной обстановке?

—  Увод полков означает, что он за них встревожился. То есть забоялся Москвы. Потеря Ржевы, вероятно, насторожила его больше, чем мы предполагали. Не знаю уж почему, но он увидел с нашей стороны реальную угрозу. А Олгерд не такой человек, чтобы терпеть чужой кулак у себя за спиной.

—  То есть, если Михаил к нему обратится вновь, он ему безусловно поможет?

—  Это зависит только от Олгердовых обстоятельств. Будь у него прочные отношения с Орденом и Польшей, он бы и без Твери нашел повод ударить по Москве.

—  Даже без Твери?  — Алексий помрачнел.

—  Несомненно. Это мужик хваткий. Умнейший и расчетливый. У него одна дума  — расширить свои границы. А сделать это проще всего, а может, и единственно возможно сейчас  — за счет русских княжеств. Часть их он уже подмял, так о чем же тут гадать? Так что помощь его Твери будет зависеть только от отношений Литвы с Орденом. В меньшей степени  — с Польшей. Если там более-менее, то...

—  Да-а... Как же быть-то?  — но этот вопрос был, конечно, не к Дмитрию, а к себе, и не вот появившийся, а давний, больной, сложный.  — А что ты можешь сказать: что подвигает его на решительные действия? Необходимость, опасность, слабость противника или его сила?

Дмитрий пожал плечами:

—  Ну как тут определенно сказать? Конечно, слабость прежде всего. Что плохо лежит, то его. Но и сила тоже. Потому что понимает, если усиливающегося соперника сразу не свалить, то он тебя свалит. Вон с рыцарями как дерется  — вдрызг! Хоть и не везет ему с ними  — просто кошмар, хоть и не победил их ни разу, сколько народу угробил, а лезет и бьет, лезет и бьет. И добился-таки, немцы его побаиваются и уважают, и договоры имеют, и что главное  — выполняют. Но сильно рисковать Олгерд не любит. Даже не то что не любит, а глупостью считает. Чтобы все, что собирал много лет, налаживал, до ума доводил, и даже не сам, а еще отец, и сразу поставить на кон и положиться на случай  — этого он не делал и не сделает никогда.

— Хм, — Алексий сделал неопределенный жест рукой,  — любой опытный государь не поставит на кон свою землю, если его не принудят к тому крайние обстоятельства. А Олгерд  — не любой. Это мудрец. И храбрец. И делец...

—  ...и на дуде игрец!  — с улыбкой закончил за митрополита Бобер.

—  Да, и на дуде,  — тоже улыбнулся Алексий,  — но вся эта игра против нас оборачивается. И нам крепко надо подумать, чтобы под ту дуду не заплясать. Как бы ты повел себя в таких обстоятельствах?

— Я?!!  — Дмитрий почувствовал жар, перед ним встал берег Синюхи, когда Олгерд спрашивал у него совета, так это почему-то показалось похожим: «Советуется! И кажется — без дураков. Значит!..» Он быстро взял себя в руки:  — Если исходить из сказанного, то нельзя дать почувствовать ему свою слабость. И возврат Ржевы в этом отношении очень кстати. С другой стороны, нельзя его задирать, дразнить. Потому что в личном плане человек это крайне самолюбивый, злопамятный, мелко обидчивый, даже, по-моему, тщеславный.

—  Ну-у, при таком-то уме?

—  Да, при таком-то уме. Я сам всегда удивлялся.  — Дмитрий заметил, как смотрит на него Алексий, понял, что тот думает, и не смутился, а немного возмутился:  — Отче, ты не подумай, что я клепаю на него из-за себя, своих обид. Хотя меня он отодвинул отовсюду, обидел, оскорбил и все прочее  — сильнее некуда.  — Алексий приподнял руку как бы защищаясь.  — Нет-нет! Я не о наследстве, тут как раз все не так обидно, даже где-то хорошо... Нет, я о Синей Воде. Синяя Вода мне ничем не аукнулась, потому что я его еще раньше обидел. Но не обо мне речь. Он сына своего старшего, законного наследника, от себя отодвинул, потому что тот с ним однажды не согласился. Если ему хоть раз кто досадил  — все! Запомнит и отомстит.

—  Старший у него, кажется, Владимир?

—  Первый раз слышу. Я считал  — Андрей.

—  В чем же надо было так не согласиться, чтобы он главного, по твоим понятиям, наследника  — и отринул?

—  В религии.

—  Что-о-о?!

—  Ну да. А разве Любаня тебе не описывала? Я ей все рассказал тогда, может, и нарочно, чтобы вы тут узнали и запомнили.

—  Нет, сыне, нет, этого-то она и не описала. Ну-ка, рассказывай!

—  Андрей убеждал его креститься, принять христианство не формально, как до сих пор делают это литовские князья, а по-настоящему, причем обязательно православие. А тот уперся  — и ни в какую!

—  Ах ты, Господи, как же это мимо меня прошло! Ведь этот Андрей так нам полезен! С ним контакт нужен, с ним работать надо!

—  Не вот. Он ведь почему убеждает отца в православие... Если, говорит, окрестишься, половина русских княжеств сразу под твою руку отвалится. Ты сильный и самостоятельный, от татар можешь уберечь, не то что Москва. Но многие тебя не хотят лишь потому, что ты язычник. Даже боятся, потому что ты христиан гоняешь. Даже вон замучил троих. Зачем тебе эти хлопоты? Олгерд же расчел по-своему. Так вот и поехали врозь. И все дальше.

—  Да-а,  — Алексий потух,  — и ведь прав он, этот твой Андрей. Не тесни он христиан, сколько бы народу к нему качнулось. Так что, пожалуй, оно и лучше, что Олгерд... Эх, сыне, а ведь если рассудить непредвзято  — какая разница, под кем Русь в кулак соберется?! Лишь бы собралась! Да укрепилась! Да стукнула всем по зубам, чтобы брызги полетели, и начала жить самостоятельно. А?

—  Да, отче. Но тогда все, что сделано тут, тобой, придется бросать. А что будет там  — это еще вилами на воде...

—  Да, сынок, да. Надо уж в одну точку. И все-таки этот Андрей... В определенных обстоятельствах он нам очень может пригодиться. У тебя с ним как?

—  Мы с ним, в общем-то, друзья.

—  А там у отца ему действительно ничего не светит?

—  Он сам мне об этом сказал.

—  Тогда, может, поагитируешь его к нам?

—  Отче, у меня ни возможностей, ни времени. Да и не умею я. Если что подсказать насчет него  — пожалуйста. А уж агитируйте вы.

—  Хорошо. Это обсудишь с Данилой.

—  Ладно. Но не надо забывать: Олгерд уже стар. Пока он жив, Андрей будет нашим союзником, но никогда не порвет до конца с Литвой в надежде после смерти отца сесть на его место. Когда Олгерд умрет, драка за литовский престол будет лютая. Почище, чем после Гедимина. Претендентов много. Не только Олгердовичей. Там еще Кейстут, если брата переживет, а за ним Кейстутьевичи. Если Андрей сможет там сесть, для нас он станет опасней Олгерда, а не сможет, тогда ему деться некуда будет, только к нам. Потому, думаю, надо не только его к нам привлекать, но и в Литве против него интриговать, чтобы...  — Бобер умолк, ощутив на себе взгляд Алексия, тяжелый, оценивающий, изучающий. Он давил, и Дмитрий чувствовал, что бороться с ним нельзя, невозможно, потому и своих глаз не поднял. «Вот это да! Ведь если он захочет, задавит любого. Но почему он на меня-то? Ведь я все по его, ему на пользу!»

— Вижу, сыне, много пользы Москве от слов твоих, тоже обсудишь это с Данилой. А ты, кажется, еще больший москвич, чем я! Вижу, что и в государственных хитростях противник ты сильный, не хуже чем на поле брани, и рад, что ЗА Москву, а не ПРОТИВ. От души говорю  — рад!

Дмитрий с опаской поднял глаза и увидел прежний глубокий, безмятежный и бесконечно добрый взгляд. И облегченно перевел дух.

В тот же день Бобра удивил личным посещением Данило Феофаныч. Заговорил он сразу об Андрее, чем подтвердил всю важность для Москвы подсказанной Бобром темы:

—  Митрополит сильно опасается Литвы. Я тоже. У меня есть, конечно, и задумки, и дела кое-какие делаются... Но вот то, что ты подсказал насчет Андрея, это... Этого нельзя упустить. Как нам с ним связь наладить?

—  Понятия не имею.

—  Подумай. Тогда можно будет ба-альшую игру затеять с Литвой.

—  Затей. Ты на эти штуки мастер.

—  Начать не с чего. Тут мне без тебя не обойтись.

—  Но чем же я?..

—  Вы были друзья. Значит, можешь к нему по-простому обратиться. Посоветоваться там, или посетовать на что... Поделиться! Ведь можешь?

—  Ммм-могу, наверное...

—  Так вот и поделись!  — на лице Феофаныча нарисовалось лукавое выражение, он был в ударе.  — Ну, скажем, так... Что в Москве ты разочаровался. Что силенок у нее маловато, что драться она не умеет и не хочет, а тебя только гоняют туда-сюда. И не прочь бы ты назад...

—  Ну это уж ты перебрал.

—  Постой-постой! Да, назад при Олгерде, конечно, никак. Но Олгерд не вечен, а вот после... И конечно после Олгерда тебе хочется видеть первым его. Не только как естественного наследника, но прежде всего как друга и единомышленника. Который поможет и прочее. И не ты один желаешь видеть его во главе Литвы, но и многие влиятельные люди Москвы. Короче, ежели что, Москва тебя поддержит и так далее. Понял? Вот так как-нибудь.

—  Что ж... Это неплохо, пожалуй. И натяжек не видно. И причина вполне естественная... Ох, Феофаныч, тянешь ты меня опять в трясину эту! Ведь тут только начни! И не умею я, и удачи мне не будет, и от главного дела оторвешь.

—  Пойми, чудак, никуда ты от этого не денешься! Это главная часть государственной деятельности, война и на треть от нее не потянет и (кстати!) полностью, с потрохами в нее входит. Если войной по-твоему заниматься, это получается  — только приказа ждать. Подойдет дядя-начальник, скажет: поди и разбей вон тому морду. Ты идешь, разбиваешь и опять приказа ждешь. Ты сам-то так вытерпишь? Сможешь?

—  Ладно уж тебе. Понимаю я, давно понял. Только неохота  — знал бы ты как!

—  Э-э, брат... Если бы можно было делать только то, что охота...

* * *

Все чаще Дмитрий ловил себя на том, что разбрасывается, слишком за многое хватается, слишком во многом не добирается до намеченного рубежа. И вместо того, чтобы планомерно закрывать одну проблему за другой, чтобы остаться наедине с главной  — организацией войска, он только открывает новые. Так после этих двух разговоров появилась новая сложнейшая область  — Феофаныч с его иностранными делами. При этом, правда, как обычно и бывает, не оказалось худа без добра: он смог, наконец, основательно и вполне официально ввести освободившегося от строительства Кремля Иоганна в окружение Данилы и нагрузить его, так сказать, «по специальности», делами Орденскими, а заодно повесить на него и налаживание связей с Андреем Олгердовичем.

Самому же пора было приступать к реорганизации войска. Все для этого было готово, главное же  — созрел князь Владимир, который после Ржевы стал заметно шустрей, разговаривал и командовал уверенно, без опаски ошибиться или обидеть, но Бобра и монаха стал слушать гораздо внимательней, соглашался с ними беспрекословно, во всем.

И когда Москва-река вошла в берега, березки и осинки покрылись зеленой паутинкой проклюнувшихся листьев, откурлыкали пролетевшие на север журавли, а в Москву с очередной жалобой на братанича и Тверского владыку Василия приехал князь Еремей Константиныч, Бобер с монахом сказали Владимиру «пора» и снарядились в самые дальние его уделы, на северо-восток: в Радонеж, Черноголовль и даже в не совсем еще свой, но зависимый, Ярославль. Главный воевода Владимира Акинф Федорович ко всем этим планам, а следовательно и путешествию, привлечен не был, на что и обиделся, может, и не насмерть, но очень сильно. И не замедлил поделиться своими обидами с давним сотоварищем своим по многим походам и стычкам Дмитрием Мининым. Ничего не остается без последствий на этой земле, и припомнит еще Бобер Акинфовы обиды как одну из самых серьезных ошибок своих. А пока...

Тяжело и скучно писать о делах неинтересных, нудных, мелких, трудоемких и бесконечно неблагодарных, какими занялся князь Волынский в уделах своего воспитанника. Владимиру больше всего были непонятны те пыл и энергия, с которыми Бобер наваливался на столь скучные проблемы. Делить уделы на куски, способные поставить примерно одинаковое количество бойцов. И не просто одинаковое, а около тысячи человек  — полк. Подбирать «полковника», который отвечал бы за постоянную готовность этого полка, то есть снаряжение, наличие коней и корма этим коням, оружие, а главное  — за людей. И не просто чтобы эти люди были, вооружились и собрались в нужный момент. Важнее всего было людей тех учить, заставлять готовиться к предстоящим дракам, внушать, что рано или поздно драться придется, а, значит, драться надо учиться, постоянно и непрерывно, и, хочешь-не хочешь, вплести всю эту подготовку в свой устоявшийся быт, в ритм жизни так, чтобы он стал не только привычным, но необходимым, чтобы без этого не мыслилось ни одного начинания, ни одного дела  — не мыслилось житье.

Внушать, втолковывать, вбивать это в мозги и души было тяжко. Сразу такого воспринять не мог никто. Но Бобер того и не ожидал. И он, и монах вполне представляли, как долго и упорно придется внедрять новые порядки, и внушали это Владимиру. Первым они наметили вооружить (для начала хоть как-то) всех привлекаемых к боевой подготовке. Затем организовать обучение. Для этого наместникам и «полковникам» вменялось четырежды в год: после уборки урожая, перед Рождеством, на масленицу и после посевной, перед сенокосом делать боевые сборы и на них проверять не только как снаряжен и готов к походу воин, но и что он умеет и чему научился.

Подразумевалось, что снаряжение будет улучшаться как за счет внутренних резервов, так и при помощи князя. Обговаривалась система подмены неожиданно выбывших, снабжения, оповещения в случае нападения и прочее, и хотя количество необходимых дел и решаемых вопросов разрасталось как снежный ком, от чего Владимир приходил иногда в ужас и трепет, Бобер упорно и безоглядно разрешал их все, не отбрасывая и не пропуская ничего.

На реорганизацию северо-восточных уделов они убухали почти все лето, лишь к началу августа прочесали все владения, сделали все, что наметили, и, пообещав «полковникам» приехать проверить их после уборки на первых сборах, возвратились в Москву.

* * *

И снова Москва удивила. Она напоминала растревоженный улей, и хотя именно это было не ново, смотрелось страшновато, потому что причина беспокойства, возни и гудежа была важной и скверной: пахло войной с Тверью.

Вести о летнем скандале в Москве дошли до Дмитрия в Радонеже. Теперь же он все узнал из первых рук, потому что прямо по прибытии не только Люба высыпала на него ворох неприятных вестей, но сразу пригласил к себе Данило Феофаныч и стал длинно и, как показалось Дмитрию, виновато объяснять, как нехорошо вышло с князем Михаилом.

—  Ну а почему все же именно вот так?! Я удивляюсь Алексию! Такой авторитет! Пообещал неприкосновенность, безопасность  — и вдруг!.. Ну как это?! Ведь это все равно, что самому насрать себе в карман! Не так, что ли?

—  Выглядит так.

—  Выглядит! А было как?

—  А было... Он, стервец, даже выслушать до конца не удосужился. Когда Алексий стал разбирать дело, изложил жалобу Еремея, потом...

—  Погоди! Почему Еремея, а не Василия? Не по старшинству?

—  Нету Василия, потому и не по старшинству. Помер Василий.

—  О Господи!

—  Ну так вот... Потом стал перечислять Еремеевы права на отцовский удел (а их много!), он послушал, послушал, да и говорит (митрополита перебил, сволочь!): это я уже знаю, а по десять раз выслушивать одно и то же мне недосуг, дел много. Встал и вышел (поклонился еле-еле! так, кивнул!), и кликнул бояр  — домой собираться. Ну и что тут делать? Так и отпустить, когда он, почитай, самому митрополиту в лицо плюнул?! Василь Василич хотел ему вообще башку снести, так оскорбился. Я и сам, честно говоря, осатанел. Да и остальные... Даже Алексий осерчал. Ну и... Оттерли его от бояр, отвезли к Гавше на подворье, это далеко, за Кучковым полем. Заборище высоченный. И узнаешь  — не достанешь. Начали вразумлять. Нам уж не до Еремеевых претензий, хотя бы митрополиту должное уважение оказал. Так нет! Тут уж он совсем как баран уперся: только и трастил, что заманили, предали, ну и прочее. А тут как на грех (ну все одно к одному !) татары эти.

—  Может, не случайное совпаденьице-то? Может, оттого он и обнаглел так?

—  Хм, вряд ли. Они ведь даже не от Мамая, который с Литвой перешептывается. Но тут уж не важно  — откуда. Им только повод дай, оглянуться не успеешь  — и тебя, и противника обдерут. Что делать? Тут уж не до тонкой дипломатии, «толстая» в ход пошла.

—  Это как же?

—  Василь Василич поговорил с ним с глазу на глаз, вышел (красные пятна по всей морде!), плюнул, ни слова не сказал и ушел. Я к князю, гляжу  — он аж зеленый сидит, икает. Кружку с квасом в клешнях зажал и прикладывается то и дело. «Что надумал, князь?»  — спрашиваю. «Надумал,  — говорит,  — ведите к митрополиту. Уступлю Ере-мею удел, пусть подавится!» Не уступит, конечно, назад отберет. Но хоть какие-то нормы соблюли, расстались законно. Да и припугнули, такое нелишне, может, когда и поостережется.

—  Непохоже. Если он на самого митрополита плюет. Только это хоть и важно, но уже другое. А вот то, что ты мне все это выкладываешь, выдает ваши с Алексием опаски насчет Литвы. Думаешь, опять туда убежит, если прижмем? Или уже?

—  Нет еще. Но побежит, куда ж ему деваться. На Орду у него денег не хватит, а в Литве  — зять.

—  Так чего ты от меня хочешь?

—  Квалифицированного совета. Я должен знать...

—  Когда Олгерд попрет на Москву?

—  Да! И при каких обстоятельствах.

—  Я же говорил Алексию! И тебе повторю: дело прежде всего в Ордене. Если там уладит  — жди! И эти его обстоятельства ты лучше меня должен знать. Это же твоя епархия. Одно могу посоветовать, причем настоятельно: усильте охрану рубежей со Смоленском и, если можно, организуйте в ту сторону дальнюю разведку. До самой границы с Литвой. Василь Василичу внуши. Пусть ответственного назначит и следит. А то Олгерд очень сторожко ходит. И быстро! Не успеешь рта раскрыть.

—  Ох-хо-хо, тяжки слова твои, Дмитрий Михалыч, но делать нечего. Надо свои меры брать. Да на Орден надеяться.

—  На Орден надейся, а сам не плошай.

* * *

Пока Москва встречала и провожала татарских послов, князь Михаил, как и предполагал Данило Феофаныч, нарушил договор и выгнал Еремея с его надела. Московское правительство при самом активном участии Василь Ва-силича и полной поддержке митрополита, к удивлению Бобра, очень быстро собрало внушительное войско (в самой Москве, ближайших окрестностях и северных уделах) и двинуло его на Тверь под руководством опытного воеводы Дмитрия Минина. Великий князь рванулся было с войском, но политическая обстановка была нехороша (все в связи с татарским посольством), намерениям его воспротивился не только митрополит, но даже Василь Василич, и Дмитрию пришлось остаться в Москве, как он ни дергался и ни психовал.

Михаил, опять не сумевший приготовиться к самостоятельному отпору, бросил все и убежал к зятю в Литву. Жестоко пограбив южные и восточные уделы Тверского княжества, Минин вновь посадил Еремея в Городке и, пожалев людей на штурм хорошо укрепленной Твери, вернулся к концу августа в Москву.

К тому времени Великого князя уже не было в столице. Увидев, что на Тверь ему пойти не дадут, он навалился на Бобра, выпытывая все подробности его поездки по северным владениям князя Владимира и с таким жаром интересуясь новым устройством войска, что Бобер лишний раз уверился в успехе своей деятельности. В конце же концов все разговоры пришли к естественному (главному для Великого князя) моменту: надо бы где-нибудь подраться! Самому! Возразить Бобер не мог. Да и не хотел. Действительно надо. Пора! Где? Тут и думать особенно не приходилось. И повез Бобер шурина на Окский рубеж.

—  Почти от Каширы свистят,  — Филя напряженно вслушивался в утренние звуки над Окой. Бобер, Дмитрий, Владимир и Миша Бренк вторую неделю встречали рассвет рядом с Филей, надеясь услышать что-нибудь о приближении татар. Свист сейчас ясно слышали и они, только не понимали, что он означает.

—  Хоть от Рязани, да толку что?  — сонно проворчал Дмитрий.  — Каждое утро свистят, а...

Филя резко взмахнул рукой — тише, мол!  — и князь прикусил язык, а все остальные в дозоре встряхнулись и замерли. Филя слушал, коротко отсвистывался, снова слушал, снова отсвистывался, лицо же его выказывало все больше и больше возбуждения. Когда пересвист закончился, глаза его, широко открытые, круглые, как у кота, горели огнем. Он стукнул кулаком о землю:

—  Татары! Четвертая застава отсюда. Пока за рекой. Много!

—  Много  — это как?!  — вскинулся князь. Филя беспомощно пожал плечами:

—  Много.

—  Да как же так!  — Дмитрий рывком приподнялся и сел на пятки.

—  Свистом не передашь, — виновато понурился Филя.

—  Так гонца надо! Скорей!  — князь возмущенно оглянулся на Бобра. Тот тоже приподнялся на колени, но смотрел спокойно:

—  Не горячись, князь. Гонец уже в пути. Через час, а то, гляди, и раньше будет здесь. Только его перехватить надо,  — он глянул на разведчиков, те зашевелились подниматься,  — а то промчит мимо, в Лопасню. Тогда все и узнаем. А ты, Филя, свисти в Лопасню: в городе  — тревогу, а всю дружину на конь  — и сюда.

* * *

Дмитрий в ожидании гонца извелся. Ему казалось, что надо скорей что-то делать, но и глупым мальчиком показаться не хотелось. Тем более, что не только Бобер, но и брат, вели себя слишком, на его взгляд, спокойно, посматривали как будто даже и сочувственно.

«Этот-то сопляк чего важничает?! Вот что значит  — в деле побывал! Уже свысока смотрит. Не-ет! Мне без драки дальше никак!»  — он примечал в окружающих чего и не было и уж тем более не мог догадаться, что спокойствие Владимира проистекает лишь от абсолютного доверия к Бобру, от неколебимой уверенности, что тот всегда все сделает как надо и когда надо, и нечего над этим зря голову ломать.

Хорошо  — гонец примчал скоро, и часа не прошло. Он рассказал, что вчерашний разъезд, посланный за Оку, когда расположился на ночевку (верстах в 30-ти от реки), заметил на горизонте огоньки. Поехали, узнали. Татары, человек 300 — 400. Никаких кибиток, все налегке, по-боевому. Ну, разъезд назад рванул, к утру вернулись и вот...

—  Верст тридцать — сорок, говоришь?  — Бобер хмурился, покусывал губу.  — Тогда неизвестно еще, где они на берег выйдут. Попрут вдоль по бестолковой к Лопасне. Хотя... С четырьмя сотнями сабель на город?.. А переправа путевая только перед вами.

—  Да, князь, от нас ни вправо, ни влево... Хотя татарину, да еще налегке, переправа нигде не страшна.

Дмитрий ел Бобра глазами, даже рот приоткрыл  — так слушал. Владимир смотрел спокойно, ждал решения.

—  Следить-то  — куда пойдут, оставили кого? не забыли?

—  Обижаешь, князь! Чай не первый год замужем.

—  Ну ладно, ладно. Ты вот что... Возвращайся.

—  А Лопасня?

—  Зачем теперь? Возвращайся. Скажи, чтоб приготовились сматываться. Все убрать, спрятать. Пусть Федор гонцов пару пошлет в ближние деревни. Чтоб разбегались и прятались. Если именно к вам подойдут, сыпаните стрел через реку, может, остановятся, подумают. Если же с ходу начнут переправляться  — уходите. Сюда, в эту сторону. Следов постарайтесь не оставить, исчезли  — и все. Узнаете что насчет их продвижений, сразу сюда весть. Хотя... мы сейчас за тобой следом,  — и когда гонец пошел садиться на коня, весело обернулся к князьям:  — Ну, братья-разбойники, кто тут хотел подраться? Дмитрий заулыбался и сразу успокоился.

—  Хотя, впрочем... Вдруг они через реку забоятся? Дмитрий взвился:

—  Тогда самим надо за реку!

—  Можно и самим. Только мечей у нас для этого маловато,  — и Бобер не на шутку забеспокоился: «Если и этот как брат смелый окажется, впору бросать все к чертям  — и в монастырь».

Татары не успели подойти к реке, когда князья с Мишей Бренком, своими девятью отроками и почти всей Филиной заставой (еще 17 человек) подошли к переправе. Потому разведчики на броде, а здесь располагалась самая крупная застава  — 39 человек, самостоятельно ничего не предприняли, лишь успели подготовиться к бою: снарядились, замаскировали дорогу к заставе, да стащили с подворья и попрятали по укромным уголкам свое нехитрое добришко на случай, если заставу все-таки обнаружат.

Татары оказались разбойниками опытными. Они шли прямо к переправе и, очевидно, знали не только ее расположение, но и то, что она охраняется. И это было вовсе неудивительно, потому что переправа была самой мелкой и удобной на всем расстоянии от Каширы до Лопасни, а охранялась она и до Бобра, правда, не постоянно, а наездами, но вполне регулярно, и было это заведено с незапамятных времен, во всяком случае, задолго до татар.

Всадники появились на противоположном высоком берегу сразу в большом количестве, в полной боевой готовности: шлемы с бармицами, щиты на руке, луки наготове,  — и сразу широким веером сыпанули через реку. Когда разведчики, помня приказ, приготовились обстрелять гостей, Бобер, чего-то там себе решив, остановил их. На недоуменные взгляды отозвался тихо:

—  Черт с ними! Спокойней пойдут. Нет резона их настораживать. Они сразу вглубь наладятся, к добыче. А мы за ними. Пока дружина не подойдет.

—  А подойдет?

—  Посмотрим на переправе, сколько их. И в зависимости от этого либо сразу... Либо вечера придется подождать.

* * *

Налетчиков оказалось около трех сотен, у каждого на привязи вьючная лошадь. То есть это был обычный мелкий грабительский набег, рассчитанный на внезапность и безнаказанность. Чтобы не столкнуться с ними, Бобер не стал высовываться из удобной чащи на порядочном расстоянии от переправы. На этом берегу татары шире развернули свой веер, привычно выискивая, нет ли чего подозрительного с флангов, но, наверное, ничего подозрительного не углядели, так как быстро съехались в плотную группу и помчали прочь от реки.

—  Федор, останься здесь с парой-тройкой человек, встреть дружину. И поглядывай, чем черт не шутит, не появится ли еще кто с того берега. А мы  — за ними.

Бобер подъехал к Дмитрию и тихо, но чтобы слышал и Владимир, проговорил:

—  Ну, князь, смотри! Первый бой  — не шутка, потому не зарвись. Слушай меня. Только слушай и исполняй! Сможешь это  — сможешь и биться, и командовать. Не сможешь  — не обессудь. А то были тут у нас храбрецы...  — и зыркнул на Владимира (тот покраснел и потупился).

—  Постараюсь, тезка,  — севшим голосом ответил Дмитрий.

«Кажется, волнуется. Ну и слава Богу!»

* * *

Татары пошли вперед очень ходко. Разведчики едва поспевали за ними, так что о том, что подошедшая дружина догонит, не могло быть и речи. Пока Бобер надеялся, что первая попавшаяся на пути деревня задержит налетчиков. Однако ни первая, ни вторая их не остановили. Увидев, что они невелики, да к тому же совершенно пусты (успел Федор предупредить!), татары даже поджигать их не стали (вероятно, чтобы не будоражить окрестности), а, разметав по улицам пух и перья обезумевших кур, без остановки помчались дальше.

Становилось очень неуютно. Кони разведчиков выбились из сил. Сменными конями запастись не догадались, да их и не было. Да и чем они могли помочь? Сделать что-то серьезное можно было, лишь дождавшись дружины. Разбойники же, не снижая скорости, летели и летели вперед, проскочив без остановки еще две деревни. Бобер ловил на себе укоризненные взгляды и подумывал уже: «Черт! Не лучше ли было на переправе их задержать? Ведь не мало нас было. Хотя тогда бы пришлось рисковать князем. А это  — нельзя!»

День клонился к вечеру, татары не останавливались, а кони совершенно выбились из сил. Делать ничего не оставалось, у первого подходящего водопоя Бобер скомандовал привал.

—  Не потеряем? — Дмитрий смотрел сочувственно.

—  Куда им деться. От них след теперь широкий пойдет. Огненный, да кровавый. Отдохнем. Коней жалко, куда без них. Татарам ночевать, хочешь-не хочешь, а где-то придется. И у них кони не железные, да и не поскачут они так до самой Москвы.

—  Набат слышишь?

—  Слышу, уже давно.

—  Значит, село? Верстах в десяти.

—  Да. Ребята, что там за село впереди, кто знает? Большое?

—  Палицыно. Большое.

—  Уж там-то, чай, остановятся,  — Великий князь отдал коня отроку, присел и встал, разминая ноги, потянулся с хрустом,  — ффу! Досыта в седле накачался.

—  Верней всего, они там заночуют. Там их и надо достать. Чтобы больше не напакостили.

Пока обиходили коней и располагались на ужин, их догнала, наконец, дружина во главе с Константином. Но у дружинников кони выглядели совсем плохо, ведь им пришлось скакать от самой Лопасни и догонять.

—  Да-а, ребята...  — только и мог сказать Бобер. Ребята выглядели не лучше своих коней, особенно юные подручники арбалетчиков.

—  Что, отвыкли, гляжу, от походов?

—  Что ты, князь!  — бодро отозвался монах, выглядевший свежей и веселей всех.  — Мы что! Коней жалко, надо им вздохнуть. Загоним, нам же хуже будет.

Бобер огляделся. Здесь были все: монах, Алешка, Гаврюха, Корноух со своими арбалетчиками. «Давно такой компанией не собирались. Тебя-то, старый толстяк, откуда принесло?»

—  Сколько вас, Константин?

—  С арбалетчиками за две с половиной сотни.

—  Сколько народу на переправе оставил?

—  Своих никого. Там соседние заставы все перекрыли.

«Если отбросить подручников, так и будет  — две с половиной сотни. А если из засады с арбалетов садануть, то и подручники поработают. Пойдет!»

—  Ладно, ребята, отдыхать. О конях хорошенько позаботьтесь. А часика через два, как темнеть начнет... Слышите набат?

Все затихли, прислушиваясь. Набата не было. Дружинники недоуменно переглядывались.

—  Да,  — вздохнул один из разведчиков,  — хорошее было село Палицыно. Большое. Дворов пятьдесят...

И все опустили глаза.

* * *

Через два часа в путь отправились двое разведчиков. Бобер приказал не спешить и действовать осторожно. Их задачей было лишь убедиться, что татары в селе, и возвращаться, встретить с вестями подходящий отряд.

Еще через час поднялась и вся дружина. Двигались шагом, давая прийти в себя лошадям.

—  До темноты не придем,  — осторожно полуспросил Владимир.

—  До темноты и не надо,  — отозвался Бобер.

—  А что сделаешь в темноте?  — поинтересовался Дмитрий.

—  Ничего не сделаешь. Разве что Корноух вон на стражников поохотится. А, Андрюш?

—  Это к рассвету ближе. Чтобы шуму лишнего не наделать. А то начнется галдеж  — не обрадуешься.

И князья поняли, что настоящее дело откладывается до утра.

* * *

Разведчики встретили их на полпути и подтвердили: да, татары остались ночевать в селе. Удивительно, но ни одного дома пока не спалили. Видно, поуютней хотят переночевать, да и добришко поворошить, а уж потом... Одной искры хватит: после сухого лета и бабье лето стояло сухое и теплое. И сейчас ясно и очень тихо, но уже и холодно, и к утру должно было заиндеветь.

—  Что ж, тогда попробуем село сберечь. Андрей, паклю отставить.

—  Отставить, так отставить,  — Корноух равнодушно пожал плечами. До села добрались совсем впотьмах, луна была на ущербе и вставала около полуночи. Остановились и спешились в версте, где показали разведчики. Бобер приказал: ни одного костра! Арбалетчикам передать коней дружине, самим же быть готовым пешком обойти село и там устроиться.

Распоряжаясь и осматриваясь, Бобер, непонятно для князей, несколько раз странно усмехнулся. Очень уж выходило похоже! И безлунная ночь, и ненужная, мешающая тишина, и кони, способные подвести своим ржанием. И этот паренек, его первый бой...

И хоть это получалось глупо и совершенно по-детски, он все-таки не удержался: нашел полянку, мощное дерево, велел развести маленький костерчик, чтобы ниоткуда его не было видно, и уселся, прислонившись спиной к дереву и подобрав под себя правую ногу. Сделал приглашающий жест.

Константин, три его сотника, Гаврюха с Алешкой, Корноух уселись полукругом напротив. Монах долго морщил лоб, наконец весело взбулькнул (может, тоже вспомнил что) и, потянув за рукав Владимира, уселся позади Константина. Дмитрий растерянно огляделся и опустился в траву рядом с ними.

—  Ну, господа командиры, что делать будем?

—  А что делать,  — сразу выскочил Корноух,  — на рассвете перещелкать их всех из арбалетов к чертовой матери, да и дело с концом.

—  Ишь какой шустрый!  — крякнул монах, но больше ничего не добавил.

—  А что?!

—  Тихо, тихо,  — Бобер вроде бы и прицыкнул на Корноуха, а вроде бы и одобрил. Тот приободрился, победно огляделся, но замолчал, потому что сейчас должен был заговорить САМ. САМ же долго молчал, потом спросил:

—  Ты откуда их щелкать-то собираешься?

—  Так известное дело  — из леса, из засады.

—  Из засады... Так и полезут они в твою засаду. Село большое, они сами в нем, как в засаде. Их оттуда вытащить надо. Чтобы или вперед кинулись, или назад побежали. Для этого надо силы делить, а нас и так с гулькин нос.

—  Раньше ты делить не боялся.

—  Я и сейчас не боюсь, но будет ли толк? Помни, Андрюха, это совсем не те люди... Сыпанешь ты по ним из арбалетов, они на конь  — и врассыпную, и лови их по полям, по лесам...

—  Ну а не сыпанешь, так ударишь. Тогда, что ль, врассыпную не кинутся?

—  Кинутся. Вот и надо что-то...

—  Коней надо бы как-нибудь...  — пробубнил монах.

—  Точно, коней надо отбить!  — громко, как проснулся, внезапно проговорил Великий князь. Наступила длинная пауза, во время которой он перебрал про себя множество вариантов ответов на свой вскрик и успел покраснеть, побледнеть, вспотеть и проклясть последними словами быстрый свой язык.

—  Трудно,  — нарушил, наконец, молчание Константин, и у Дмитрия отлегло,  — они коней на походе при себе постоянно держат, даже на ночь табуном не отпускают.

—  Тогда бы взбаламутить,  — подал голос Алешка,  — коней распугать, чтобы заметались. А когда начнется суматоха...

—  Тогда и шарахнуть!  — чуть ни в один голос выпалили Корноух и Великий князь.

— Ну держись, Михалыч,  — под общий тихий смех пророкотал монах,  — шарахалыциков у тебя развелось! Только, как ты говоришь, штаны бы не потерять.

—  Без шарахалыциков тоже не обойтись,  — усмехнулся Бобер,  — лучше уж перебор, чем недобор. Слишком ретивым-то можно и руки к штанам привязать.

— Ага, привяжите, привяжите,  — запальчиво огрызнулся на общий смех Корноух,  — особливо, когда стрелять понадобится!

—  Да не лезь ты в пузырь! Прямо как Станислав, ей-богу. Того вечно успокаивали, так и не успокоили, теперь ты. Слушайте все,  — Бобер отвалился от дерева,  — мудрить много не будем. Зайдем с той стороны, все! На рассвете ударим мощно, как Алексей сказал: сперва Корноух поработает, распугаем коней, чтоб забегали, потом ворвемся в конном строю, покажем, что мощный отряд подошел, из Москвы или откуда, в общем  — с севера. Тогда они кинутся прямехонько назад, к переправе.

—  Здесь бы тогда хоть немного моих посадить,  — замирающим голосом пропел Корноух,  — ох и наваляют!..

—  Не надо!

—  Ну почему?!

—  Подумают  — окружены, рассыпятся, разлетятся кто куда. Собирай их, лови! Сколько еще пакостей тогда по мелочам натворят — подумал?! Пусть кучей бегут, нам спокойней. А ты, Константин, сейчас же отправь гонца предупредить переправу, хорошенько пусть приготовятся.

—  Добро, князь.

—  А теперь всем спать. Здесь. Обходить село, занимать исходный рубеж будем, когда луна засветит. Часа три у нас есть, этого достаточно. Вопросы есть?

Вопросов не оказалось даже у Корноуха. Все поднялись, дружно встали вокруг костра, по-мужски загасили его (это была примета) и разошлись. Только князья с монахом остались сидеть возле Бобра, озирались с интересом.

—  Ну а мы тут, пожалуй?  — Бобер привстал.  — Отче, распорядись.

Через минуту отроки принесли седла, попоны, плащи, и они улеглись рядком: монах, Владимир, Дмитрий и Бобер. Последний, услышав, как монах что-то шепчет Владимиру, и вспомнив свой первый бой, приклонился к Дмитрию:

—  Не думай ни о чем, вряд ли утром биться придется. Постреляет Корноух, и они сбегут. Так что спи.

—  Да я уж и так,  — неожиданно сонным голосом откликнулся Дмитрий,  — странно, может, бой завтра. Первый бой. Обдумать бы... А сил нет — спать хочу. Устал, тезка, признаюсь, как собака устал.

—  Ну и хорошо. Спи!  — Бобер, однако, был обескуражен. Подождав немного и услышав ровное дыхание сначала Дмитрия, а потом и Владимира, с досадой подумал: «Толстокожи парни, как медведи, мать ихнюю... Спокойствие, оно, конечно, хорошо, признак силы. Только и тупости, черт возьми, тоже!»

* * *

Старый месяц блестел так ярко, что рассвета можно было и не ждать. Выход на исходный рубеж проделали быстро и без шума. Задача облегчалась удачным расположением села, у которого западные концы всех четырех улиц, пересекавших главную, упирались и даже въезжали в лес. Впрочем, все русские села и деревни той поры были устроены и расположены так, чтобы как можно быстрей, ловчей скрыться от внезапного татарского налета. А укрытием, главным и единственным, был лес. Если б можно, строились бы в самой чаще, чем глуше, тем безопасней, да крестьянину так нельзя. И скотине какой-никакой, а простор (луг, пастбище) требуется, да и поле далеко не оставишь, за ним глаз нужен.

Потому и располагались по опушкам, оборудовали в лесу тайные ямы и завалы, главные свои запасы хранили там. А когда налетал лихой татарин, исчезали в лесу вместе со скотиной, в чащу степняк ой как не любил соваться.

Вот и тут лес облегал Палицыно с запада полукругом, подступал к самым огородам, а крайние дома стояли уже среди деревьев.

Корноуховы стрелки растянулись цепью по всей опушке, конные же во главе с князьями сосредоточились на северном ее конце, ближе к московской дороге. На нее выходила главная улица, и неплохо было б, если бы и там был лес, но...

Когда устроились и приготовились, Бобер уточнил:

—  Когда начнется шум, выбираемся из леса сначала на дорогу. По ней неспешно (на галоп не срываться!) въезжаем в село. Смотрите больше налево, там невредимых больше останется. Корноух справа будет бить, оттуда в панике побегут, без ума, прямо под наши мечи. А слева очухаются быстро, стрельба пойдет. Щитами прикрываться не забывайте.

Бойцы сосредоточенно слушали, молчали. На лицах начало нарисовываться нетерпение. Бобер тронул князя за руку:

—  Помни, что я тебе говорил. Не мечись, не зарывайся. От меня не оторвись. И постарайся за братом последить, он в драке дурной совсем. Понял?

—  Понял, посмотрю. Скорей бы уж! Холодно что-то. Продирает!

—  Это хорошо, что продирает!  — Бобер похлопал его по колену:  — Ничего, сейчас погреемся.

Тем временем монах шептал на ухо Владимиру:

—  Смотри, Володь! Парень ты умный, на одной кочке два раза не споткнешься. Не зарывайся, а главное  — за братом последи: у него первый бой, как бы не вляпался. Прикрой его вчистую, чтобы ни одна тварь ни сбоку ни сзади к нему не подступилась. Уразумел?

—  Уразумел. Но что ж мне, так весь бой его и пасти?! А самому?

—  Чудак! Жизнь брата разве не важней жизни двух-трех татар? Но так ты их гораздо больше наваляешь. Меня слушай, я ведь кое-что в этом смыслю. По обстановке посмотрим, но его из виду упустить не смей.

Меж тем Бобер, наверное, чтобы взбодрить людей, обратился к Корноуху:

—  Ну как, Андрюш, не темно стрелять, не промахнетесь?

Однако Корноух не взвился на явную подначку, а озабоченно покачал головой:

—  Мы-то не промахнемся, да вот ребята мне доносят: что-то коней в селе мало совсем.

—  Черт! А что ж ты молчал?!

—  Дыть только сказали.

—  Только!... Сказали!.. Алексей!

—  Я, князь!

—  Как думаешь, куда они их могли?

—  Чудно что-то. Если только за околицей слева, там луг. Но что-то сомневаюсь я... Надо поглядеть.

—  Ну так гляди!

—  Сей миг, князь!  — Алешка слетел с седла и исчез слева в темноте. Прошло полчаса. Бобер по привычке закусил кончик большого пальца на левой руке и застыл. Великого князя явно начало колотить. Подбирался рассвет. Напряжение сгорбило ожидавших, придавило к седлам. Алешка вынырнул слева как призрак:

—  Нет там коней! Бобер встрепенулся:

—  Тогда где же?!

—  Значит, на площади, вокруг церкви. Они так тоже делают: кони и под охраной, и под рукой.

—  Тьфу! Андрюха! Давай к своим, и начинайте. Но поаккуратней! Постарайтесь по-тихому охрану положить, чтоб не сразу развопились. И побыстрей до коней доберитесь!

—  Там как получится,  — Корноух с напарником метнулся вправо и исчез в кустах.

—  Ну, теперь слушайте,  — прокряхтел монах.

Вслушивались недолго. Уже через четверть часа все явно почувствовали, что что-то происходит. Шорох какой-то, шелест. Но то ли от внутреннего напряжения это выходило, то ли от ожидания, то ли от знания, что Корноух сейчас там кого-то... всем казалось, что им чудится, все боялись ошибиться, потому что внешне все было совершенно спокойно, тихо и неподвижно.

И вдруг все до одного ясно услышали единственный на всю-всю спящую округу высокий, тонкий, непередаваемо жалобный и совсем не татарский:

—  О-ойй!!!

Бобер метнул взгляд на князей, увидел, как бешено-испуганно округлились глаза Дмитрия, шепнул:

—  Спокойно, ребята, спокойно. Скоро наш черед.

За вскриком быстро вскипел шум, заржали, застонали, заплакали раненные лошади. Громко заверещали татары.

—  Ну что ж, пора, пожалуй. Пока выберемся...  — Бобер оглянулся на Гаврюху, кивнул ему на князя, присмотри мол, но тот как-то странно отмахнул головой, в сторону, и Бобер увидел Бренка... такого... что с этого момента он перестал заботиться о безопасности Великого князя.

—  Давай за мной, парни! Только чур  — не спешить! Дружина выбралась на дорогу и рысью пошла в улицу.

При лунном свете это смотрелось внушительно, страшно. Попавшиеся по дороге к площади десятка два пеших татар, тоже бежавших к церкви, в ужасе метнулись в проулки. Сотники тут же вскрикнули строго: Не отвлекаться!

И вся дружина плотным строем ворвалась на центральную площадь.

Вот где было весело! Площадь была забита конями, которые бесились, падали, обрывали привязь, ломали вереи. А в центре ярким факелом, хорошо освещая все вокруг, пылал большой и богатый (судя по тому, что от него еще оставалось) татарский шатер. Людей, бестолково суетящихся меж безумно пляшущих коней, казалось очень мало.

— Руби!  — коротко рявкнул Бобер и направил коня прямо к костру. Бренк, монах и Гаврюха сзади к князьям как прилипли. Князья же, посматривая друг на друга, рванулись за Бобром.

Однако движение застопорилось очень быстро, еще до шатра. Через весь этот ад было просто не пробиться, не разогнав коней, а кони...

В общем, дружинники уложили самое много с полсотни татар и еще не пробили и полдороги к шатру, как на противоположной стороне площади уже больше сотни человек сели на коней. И пусть, может быть, они не успели как следует облачиться в доспех, татарин на коне  — это было уже серьезно.

Бобер сразу увидел это и понял свою ошибку:

—  Плотней! Ко мне плотней! Прорубайся вперед, скорей вперед, черт вас всех возьми!  — взревел он что есть мочи и оглянулся. И Дмитрий, и Владимир, и Бренк перехватили его взгляд и не то чтобы поняли, а почуяли, что от исполнения этого его приказа зависит очень многое, если не все.

Они переглянулись и ринулись вперед. И сразу обогнали своего командира. Это надо было видеть! Могучий конь князя буквально смял и растоптал все, что попалось ему на пути, а огромный меч, свистевший перед мордой коня, сильно облегчал тому задачу. Рванувшиеся в образовавшийся след Владимир и Бренк, а за ними монах и Гаврюха, расширили его до величины просторной дороги, по которой устремилась вся дружина. Мощный клин развалил бурлящее конское месиво надвое, и князь стремительно вырвался на открытое место перед пылающим шатром. Так уж получилось, что по ту сторону шатра все успевшие сесть на коней татары готовы были кинуться в бой, но не знали  — куда, не видели противника, и когда князь вылетел на открытое место, его враз заметили, над площадью взлетел душераздирающий гортанный визг, и татары бросились на него как псы на медведя.

Лучше бы они этого не делали. Князь, не раздумывая и не колеблясь, с размаху врезался в кинувшихся на него всадников. Первый же удар его меча снес полчерепа попавшей под него лошади, та кувыркнулась под ноги остальным, заставив их хоть чуть, но замяться и попасть под следующие удары и князя, и намертво прицепившихся к нему Владимира и Бренка, и не отстававших монаха и Гаврюхи.

«Аи да мальчик!» — только и успел подумать Бобер, как клин русичей рассек волну налетевших на него всадников, и те сразу же, не попытавшись завязать сечу, с тем же истошным криком повернули коней. В две минуты татары исчезли с площади, и князь, а за ним и все остальные осадили, завертели головами, отыскивая Бобра: что дальше? Тот вывернулся откуда-то сбоку, вымахнул вперед мечем:

—  За ними, за ними! Обозначьте погоню! Дружина с радостным воплем пустила коней в галоп.

Гнались, однако, недолго. Татары утекли, и всем стало ясно, что их просто не догнать. Бобер первым понял это и остановил всех:

—  Нечего коней мучить, пугнули  — и ладно. Что и требовалось доказать. Ну как? Все целы?

—  Здесь-то целы,  — Константин подъехал ближе, — а в селе с десяток осталось. Получили по стреле кто куда.

—  Ладно, не без того. А ты, Великий князь, молодцом, крепко им врезал! С первым боем тебя! С первой победой. Теперь и дальше так должно пойти. Если б не ты, замялись бы мы на площади. Молодец!

—  Да ладно,  — Дмитрий краснел и смущался,  — я ведь главного-то не выполнил.

—  Чего это?!

—  Ну, за тобой держаться, ну и... прочее. Не удержался.

—  Ты, главное, приказ выполнил. Да еще как! А, ребята?

—  Здорово, князь, здорово, молодец!  — зарокотал Ипатий.  — Не метался, не суетился, а делал что надо. Не знаю уж, соображал ли, но то, что все видел и слышал  — уже здорово. И ты, Володь, молодчина! Не то, что в прошлый раз... Что надо делал, что задумано. Это главное.

—  Ну вот видите. Отец Ипат зря никого не похвалит.

—  Нет, здорово, здорово,  — заговорили, засмеялись, задвигались все,  — с победой тебя, князь, с первым боем!

Князь краснел, пыхтел, благодарил, а Владимир  — видно было  — малость ревновал. Бобру пришлось несколько раз выразительно посмотреть на монаха, пока тот, наконец, не понял, в чем дело, и не взялся за своего подопечного, разбирая с ним прошедший бой. Бобер же поднял руку, требуя внимания:

—  Ну, будем считать так: главное сделано, осталось главное.  — Смешок прокатился по рядам и смолк.  — Константин, забирай полсотни ребят, возвращайся. Наведи там порядок, проверь село хорошенько, чтобы не осталось никакой нечисти. Корноух там сейчас, конечно, метет, но сам понимаешь... В село будешь входить, остерегись, без нас их там на конь много могло сесть. Это без коня татарин  — тьфу, а на коне он даже без доспеха  — сила.

Пока Константин выводил из общего строя полусотню, Дмитрий, пододвинувшись поближе к Бобру, спросил вполголоса:

—  Не слишком ли ты о татарах уважительно? Ребят бы не запугать. Неужели ты действительно так к ним относишься?

—  Ххых! Они вас больше сотни лет бьют. Так как прикажешь к ним относиться?

Это «ВАС» срезало Великого князя чище сабли. Он понурился, увял и  — ни слова. Бобер, увидев такую реакцию, ободряюще постучал его по колену:

—  Ничего, сильного противника одолеть, чай, почетней, чем шантрапу какую. А?  — и повернулся к дружине:  — Ну, ребята, теперь ноги в руки  — к Оке!

* * *

Никого они, разумеется, не догнали, а к реке успели к самому вечеру, когда там уже все было кончено.

Татар перестреляли почти всех, устроив засаду на узкой дорожке. Даже те, кто смог прорваться к воде, до другого берега не добрались. Живыми удрали человек тридцать, вовремя сообразившие кинуться назад и рассыпаться по лесу. Искать и ловить их было бесполезно, а опасаться вряд ли стоило, поэтому ужинать сели хотя и поздно, но с размахом, с большими кострами и с медами.

Дозорные пересвистывались и перекрикивались, а у костров пошел нешуточный пир. Радовались, хвастались. Великий князь был тих и благостен, и как-то размягченно счастлив. Он ничего почти не говорил, только улыбался блаженно, когда отрывал взгляд от пламени. Когда же смотрел в огонь, Бобру очень ясно было, что не об утреннем бое он тогда вспоминает, хотя это самый важный пока в его жизни момент, не сегодняшние картины встают у него перед глазами, а смотрит он вперед, дальше, и видит, как погонит поганых за Оку, в степь, за Дон, до самой Волги и за Волгу, и разнесет вдребезги этот гребаный Сарай, и развеет в пыль по степи ненавистные мерзкие тучи... Сегодня что ж, сегодня, конечно, он выдержал свой первый бой, неплохо выдержал, но главное не это! Главное — что стукнули-то кого!

Дмитрий посматривал на Мишу Бренка, и тот каждый раз встречал его взгляд, чуть заметно кивал и так же блаженно улыбался. Вот уж кто больше чем кто-либо понимал сейчас Великого князя. Ведь с детства вместе о том только и думали, о том только и мечтали! Пусть это еще не ласточка, а первая муха, даже блоха, но она есть! И он на ней не остановится, а погонит их дальше, за Оку, в степь, за Дон, до самой Волги и за Волгу, и разнесет вдрызг этот гребаный Сарай...  — и снова сказочные видения поворачивались перед его взором тем же порядком, возникали и пропадали в пламени костра, и он с неизъяснимым наслаждением всматривался в них, доводил до счастливого финала. И оглядывался на все понимающего Мишу, на Бобра, брата, пирующих ребят, и благостно улыбался, и ох как не хотел, чтобы вечер этот когда-нибудь закончился.

Владимир выглядел спокойней, а на брата посматривал вроде бы даже и с усмешкой. Он много расспрашивал, рассказывал сам, посмеивался, азартно показывал, как отмахивался от татар, и в конце не выдержал, придвинулся к Дмитрию, спросил:

—  Ну а скольких ты нынче... того... Тот равнодушно пожал плечами:

—  Не помню... Человек пять, кажись, попадало. Как коню голову снес, хорошо помню, а остальных... Да и не важно это.

—  Вот те раз  — не важно! Слышь, Михалыч? Скольких снес  — ему не важно!

—  Верно, тезка, верно!  — Бобер хлопнул Дмитрия по плечу.  — Важно, как мы их шуганули! Только клочья полетели!

— Во-во! Клочья! Мать их... Всех бы их до самой Волги и в ней перетопить к чертям собачьим!

Взрыв хохота и возглас монаха о том, что до Волги добежать можно только без штанов, нисколько не отрезвили князя. Он пропускал шутки мимо ушей, он с надеждой глядел на Бобра:

—  Ну а теперь-то что, тезка? Как дальше-то будем?

—  А теперь что ж, теперь так дальше и пойдем, к следующему свисту. Они всю осень наскакивать будут, пока трава у коней под ногами не пропадет.

—  Вот здорово!  — и Дмитрий так вмазал кулаком в ладонь, что отдалось звоном, как от колокола.

Бобер хорошо приметил разницу между братьями и в восприятии первого боя, и в отношении к татарам. И собрался хорошенько над этим поразмыслить для извлечения наибольшей выгоды. Только сделать этого сразу не удалось. Наутро о татарах засвистели уже из-за Каширы, наутро вернулся Константин с табуном татарских коней и пошла потеха  — настоящий поход, целая кампания. Бобер решил дальше не хитрить на своем берегу: и времени уходит много, и жители страдают. Сил было, он считал, достаточно, коней для быстрых передвижений  — тем более. Он здесь же, в самом удобном месте, переправился через Оку и пошел правым берегом в направлении Коломны, заставив разведчиков работать на износ.

За Каширой татарскую ватагу удалось подстеречь так же, утром, сжечь лагерь и разметать ополоумевших гостей в пух по степи. А следующий отряд, небольшой, около сотни сабель, встретили днем лоб в лоб и уничтожили в горячей сабельной схватке.

Оно все бы очень хорошо, да владения пошли уже рязанские, и как бы ловко ни складывалось, а хозяев стоило предупредить. Бобер, посчитавший, что разговаривать с рязанцами (а именно с князем пронским, потому что до него было ближе и проще) должен человек как достаточно представительный, так и рассудительный, умный, обратил было свой взор на Бренка, но неожиданно натолкнулся на стеснительный, робкий, но решительный отказ.

Миша по-мальчишески вытер нос тыльной стороной кисти, потупился, чуть покраснел и покачал головой:

—  Нне-а.

Это было настолько удивительно, так не вязалось со всей его манерой пассивного повиновения, что ни Бобер, ни Дмитрий не нашлись сначала, что и сказать. Первым опомнился Бобер:

—  А в чем дело?!

—  Пока Великий князь в бою, я не отойду от него ни на шаг.

—  Во как!  — ничего больше не придумал Бобер, а Дмитрий, начав злиться, произнес уже грозно:

—  А если я приказываю?

—  Приказывай. Хоть режь.

Дмитрий остолбенело уставился на верного своего дружка, не зная, что говорить и делать.

—  Это кто ж тебя надоумил?  — в голосе Бобра послышалась издевка.

—  Сам...  — Миша поперхнулся,  — не важно,  — потупился и тут уже явно густо покраснел.

—  Да ты ж мне так всю дисциплину в войске развалишь!  — вспылил Дмитрий.  — А ну кто другой услышит! Как он себя поведет!

—  Я же не при других,  — опять очень тихо, но твердо проговорил Михаил (они действительно стояли втроем),  — при других я бы помолчал.

—  Ну и что с ним делать?  — Дмитрий оглянулся на Бобра в поисках поддержки, но тот усмехнулся неожиданно мягко:

—  Ладно, князь. Видно, нам его не сбить. Найдется у меня другой гонец.

И в Пронск поскакал Константин.

* * *

Владимир Дмитриевич Пронский (сын князя Дмитрия Ярославича) сам занимался похожим делом, а именно: с помощью разведки пытался выяснить: будет ли этой осенью сколь-нибудь крупный набег и реально ли попытаться от него отбиться (он сосредоточил севернее Пронска около 2 тысяч бойцов) или следует уводить и войско, и всех, кого возможно, в леса и болота, а только потом, вдогон, как это делал Олег Рязанский, попробовать ударить по грабителям.

Он очень обрадовался нежданно-негаданно свалившейся подмоге, но и встревожился не на шутку: что там у них на уме, у москвичей этих? не разинут ли рот и на его добро?

Все свое войско поднимать пока не стал, а с дружиной из 300 человек прямо с Константином отправился к Великому князю Московскому. Владимир Пронский был всего на три года моложе Бобра и достаточно уже искушен в междукняжеских отношениях, чтобы не заподозрить корысти в столь неожиданной помощи. Однако характер у него был легкий, для князя и княжеского положения неподходящий, он никогда не предполагал заранее подлости в другом человеке. Это уже аукнулось ему несколько раз в отношениях и со своими боярами, и со старшим своим, Олегом Рязанским, да и с Москвой тоже, потому и отнесся он к визиту Константина настороженно.

Но когда приехал в лагерь москвичей, сомнения его как-то сами собой размылись, расплылись и испарились. Лагерь удивил порядком, аккуратностью, деловитой тишиной. Князья (столько князей, и каких!) встретили его уважительно, как истинного хозяина этих мест, извинились, что не смогли вовремя известить, осведомились о количестве его воинов, наличии свободных подменных коней, и поскольку таковых у Владимира, естественно, не оказалось, предложили полторы сотни татарских из своих запасов.

Князья  — все четверо  — понравились друг другу. Главным образом, за открытость, которой в пронском князе (Бобер заметил это себе с удовольствием) было даже больше, чем в московских. Когда же Владимир Дмитриевич узнал данные московской разведки, то кроме симпатии проникся к гостям, или к хозяевам (с какой стороны смотреть) удивленным уважением: эти ребята знали о его княжестве и разбойничающих вокруг него татарах такое, чего не знал и он сам.

Быстро договорившись о совместных действиях, пронцы и москвичи разгромили две крупных шайки татар и собрались даже поглубже в степь, когда 20-го октября из Каширы примчал гонец. Митрополит требовал Великого князя срочно, немедленно в Москву.

Бобер разговаривал с разведчиками, когда его кликнули к князю.

—  Что за срочность?

—  Гонец из Москвы.

Внутри шевельнулось недоброе. Он попытался себя успокоить: «Опять, небось, Тверь зашевелилась», — но с разведчиками даже договаривать не стал:

—  Погоди, ребята, узнаю, в чем дело, тогда и планировать станем,  — и отправился к князю.

Вытянутые лица братьев, у Дмитрия растерянное, а у Владимира и вовсе испуганное, сказали ему все раньше слов.

—  Что?! Литва?

—  Литва.

Ничего конкретного гонец не привез. Тем более, что это и не был истинный гонец, тот метался где-то там, по Окскому рубежу, не имея возможности так быстро добраться до князя, а здесь (через свист, загнанных коней, не спавших сутками отроков) всего лишь сама весть: ЛИТВА!

Бобер, узнав, как-то сразу успокоился. Принял все как данность. Иначе и нельзя было: Олгерд есть Олгерд. С Олгердом можно было только так: быстро, жестко, без скидок на его возможные ошибки (потому что их не могло быть), с расчетом на самое худшее.

Одно только травило душу: что ж там Данило?! Ведь предупреждал его! Прощелкал? Или не смог ничего? Прощелкал вряд ли  — не тот человек. А вот не смог  — такое против Олгерда было вовсе неудивительно, и это тоже приходилось принять как данность и из того исходить.

Сразу пригласили Владимира Пронского, обрисовали ему картину и, не обинуясь, попросили помощи. Сколько сможет. Потому что сейчас, когда все войско (да что там все, даже половину!) отмобилизовать и выставить к сроку не удастся, дорог будет каждый лишний полк, каждый лишний воин. Москва, разумеется, в долгу не останется.

Пронский князь, сразу полюбивший московских братьев за прямоту и пылкий настрой против татар, пообещал сделать все, что можно, даже Олега привлечь, и ускакал в Пронск.

Бобер же с князьями, наказав Константину собрать все имеющиеся силы в Серпухове, снарядить и ждать приказа к выступлению, ускакал в Москву.

Одновременно гонцы Великого князя помчались в Коломну, Можайск, Звенигород, Рузу, Волок Дамский, то есть в те города, в которые отсюда было быстрей добраться, чем из Москвы, с наказом: срочно собирать все имеющиеся силы и гнать их к Москве.

Через сутки князья были в Кашире, а еще через сутки, так и разминувшись с гонцом, взлетели на Боровицкий холм. И только тут узнали новость во всех (пока очень скудных) подробностях.

* * *

Олгерд двинулся из Смоленска десять дней назад. Об этом известила разведка со Смоленской дороги. То, что он шел не просто от Смоленска, а ИЗ Смоленска (Бобер еще переспросил дважды), говорило очень о многом. Значит, со смолянами у него был не просто мир, а союз, и к армии самого Олгерда, бывшей несомненно большой (в столь серьезные походы с малыми силами Олгерд никогда не ходил), следовало прибавлять не только армию Твери, но и смоленские войска, мало в чем уступавшие (и по численности, и по боевым качествам) тверичам, и это было настолько серьезно, что уже не позволяло рассчитывать и даже рассуждать о том, чтобы остановить Олгерда где-то в открытом поле: сил для этого даже в спокойной обстановке было не набрать.

—  Вовремя ты, тезка, кремль сгромоздил,  — криво усмехнулся Бобер.

—  Ты... А ты?! Если б не ты...  — но страшный смысл сказанного, дошедший до князя после похвалы и всплеска скромности, как гром после молнии, как громом и поразил. Дмитрий запнулся на полуслове и почти шепотом закончил:

—  Думаешь  — придется так?

—  Думаю  — придется.

В первую неделю ноября обстановка прояснилась. Олгерд во главе примерно 30-тысячного войска не очень и стремительно (что очень удивляло Бобра) приближался к Москве, основательно вычищая захватываемые территории. Кейстут был с ним.

«Стало быть, и вся семейка при них. А идут медленно  — награбленного, видно, девать некуда. Интересно, идет ли Андрей? И вышел ли уже на него Иоганн? Вот бы с кем словечком перемолвиться. Через него можно бы и замириться попробовать. Хотя... Ты сам при таком раскладе стал бы мириться?  — Бобер чувствовал, что мечется мыслью в поисках выхода, хоть какой-нибудь щелочки, даже такой, как Андрей, эфемерной, и не находит.  — Мириться он пойдет, только если по зубам получит, а такое сделать  — не вижу  — как».

Не видел этого и никто из московского руководства. При возвращении князей в Москву тут же сели в узком кругу советоваться. Вельяминовы, Бобер, митрополит с племянниками, да Великий князь с братом. В этот высший круг вершителей московской политики из менее значительного боярства был допущен лишь один, Петр Иваныч Добрынский, великокняжеский казначей (скотник), без которого, понятное дело, решаться ничего не могло.

После того как Василь Василич доложил обстановку и рассказал все, что на данный момент было известно о действиях Олгерда, а митрополит, как старший и главный, высказался в том смысле, что нужно немедленно принять жесткий план и строго его придерживаться, заговорил, несколько неожиданно для всех, Великий князь. Решительно, жестко, коротко. Он не советовал передать, а прямо властью своей передавал все военные полномочия князю Дмитрию Волынскому и приказывал слушаться того беспрекословно. Самому же князю приказывал высказать свои соображения о предстоящей кампании и поставить задачи всем, в части, их касающейся.

Главным в этот момент для Бобра было увидеть и понять реакцию Василь Василича. Тысяцкий взглянул без зависти, но и без сочувствия  — разгребай, мол, а мы поглядим. Бобер все понял в его взгляде и был удовлетворен. Хотя бы тем, что назначение не вызвало зависти (хотя чему тут завидовать?! но все же!), и если Бог даст  — как-нибудь вывернемся, то все самое сложное останется позади, к нему привыкнут в этой роли, привыкнет и сам Василь Василич.

Он поблагодарил за честь и стал излагать свой взгляд на предстоящее:

—  Войско у Олгерда большое, сильное. Ходит он стремительно, если ему не помешать, через две недели будет здесь (митрополит перекрестился). Мы к войне не готовы. Почему, можно кого-то спрашивать,  — Бобер посмотрел на Данилу Феофаныча, тот только плечами пожал,  — но теперь это никакого значения не имеет. Отбиться мы не сможем — нечем! Надо попробовать хотя бы защититься.

—  Отбиться нечем, а защититься есть? — пробормотал Плешей.

—  Есть! Эти стены зря мы, что ли, строили? Только сейчас и эти стены не спасут, если не успеть приготовиться.

—  Что же надо?!  — голос Великого князя напряженно зазвенел.

—  Закончить заборолы на южной стене. Сейчас она самая слабая. Свезти в кремль запасов тысяч на десять бойцов месяца на два. И вывезти из города женщин, детей, стариков,  — все лишние рты, бесполезные в обороне.

—  И все за две недели?! Это нереально.  — Василь Василич прихлопнул ладонью по столу:  — Где столько леса взять на заборолы? Как столько провизии подвезти, разместить? И куда отправлять детей, женщин?.. Впрочем, куда  — понятно: в Радонеж, Переяславль, Кострому, хоть в Нижний. А вот как? На это тоже нужны лошади, телеги, или уже сани.

—  За две недели  — конечно. Но мы попробуем Олгерда задержать. Хоть на неделю.

—  Что даст одна неделя?

—  Ну-у... А сколько ж ты хотел? За три недели запасов можно приготовить вдвое больше, чем за две. Согласен?

Василь Василич промолчал.

—  Войск тоже, может, вдвое подойдет. Так? Опять молчание.

—  Ну и стену успеем.

—  А вот стену все одно не успеем,  — с сомнением покачал головой Тимофей Василич,  — сейчас по такой грязи столько материала из лесу не вытянешь.

—  Нет, конечно. Но зачем из лесу, когда материала вон  — целый посад.

—  Посад?!  — ойкнул Данило.

—  Ну да. Его ж все равно жечь придется.

—  Зачем?!

—  Зачем, зачем!  — заворочался Василь Василич.  — Чтоб литвину не достался!

—  Да. Чтобы негде было от мороза прятаться, нечем приметы делать, греться... да мало ли.

—  Опять весь город псу под хвост,  — вздохнул Дмитрий.

—  Не до жиру!  — сурово насупился Алексий.

—  Не до жиру,  — еще тяжелей вздохнул Дмитрий.  — Ну а как задерживать будем?

—  Необходимо бросить навстречу Олгерду хороший конный отряд. Тысяч пять — семь хотя бы. Чтобы ударил и отскочил в сторону, к югу.

—  Или к северу...

—  К северу  — нет, там тверичи. Мало ли... Олгерд может клюнуть, погнаться, чтобы добить. Тогда нам хорошая отсрочка выйдет. Но если и не клюнет, сюда пойдет, все равно с опаской, оглядываться станет, а стало быть медлить. Так что неделю мы в любом случае выиграем.

—  А тот отряд? Его что же, на убой?  — осторожно, но с закипающей злостью спросил Иван Вельяминов.  — Ведь сейчас мы кого послать можем? Только своих, самых быстрых, лучших. А это что ж? С кем тут останемся?

—  На убой баранов только гоняют.  — Бобер медленно поднял глаза на Ивана и в первый раз взглянул на него в упор ( «Козел ты безрогий! Юли мою трахаешь, так тебе того мало?! Еще и на меня пасть разеваешь, сопляк! Я те разину!):  — Воевода с головой должен быть. А бойцов лучших не обязательно, бойцов лучших беречь надо пуще глаза.

Ивану мгновенно стало жарко и тошно. Он с трудом, но все-таки смог оторваться от уставленных на него желто-зеленых фонарей и стал шарить у горла, расстегнуть ворот. Бобер, однако, уже опомнился и подосадовал на себя: «В такой-то момент  — и про свои обиды. И почему сопляк? Он на два года всего тебя моложе. Сам ты сопляк!» Тряхнул головой, возвращаясь к разговору:

—  Отряд поведу сам. Думаю, сделаю все как надо.  — И налетел на жесткий взгляд митрополита. Тот выпрямился в своем креслице, приподнял руку:

—  Князь Волынский не забыл, что ему переданы чрезвычайные полномочия? Ведение всей войны. И неужели он не доверяет ни одному из своих воевод?

Бобер еще раз обозвал себя сопляком, приложил руку к груди, склонил голову:

—  Прости, отче! Действительно, я несколько забылся. Потому что самые ответственные дела привык делать сам,  — он взглянул мельком на Ивана и пожалел, там, кажется, была беда  — Иван, оборвав ворот рубахи, грузно отвалился на спинку лавки, смотрел тупо вниз, лицо его было мокрым от пота,  — но в данных обстоятельствах, разумеется... Только хочу подчеркнуть, воевода должен быть очень опытен.

—  Тогда Минина Дмитрия, опытней у нас нет, — Василь Василич взглянул с вызовом, собираясь отстаивать своего человека, но Бобер, против всех его ожиданий, согласился сразу:

—  Об этом воеводе слышал много и только хорошее. Последний поход на Тверь  — лишнее тому подтверждение. Где он сейчас?

—  В Коломне.

—  Вызываем. Когда он придет (приведет с собой сколько-то), будем уже знать примерно, сколько сможем отрядить в поход и на что надеяться при осаде. Ну а нам,  — Бобер прихлопнул ладонью по столу и оглядел сидящих (Иван, вроде, очухался, ну и слава Богу),  — каждому своим делом надо заняться. И очень проворно.

Когда обговорили все до последней мелочи и поднялись расходиться, Бобер сманеврировал так, чтобы оказаться рядом с Данилой, шепнул ему на ухо:

—  Потолковать бы.

Данило, не повернув головы, спокойно откликнулся:

—  А давай ко мне заглянем.

Совет происходил в Крестовой келье, а у Данилы тут, при дяде, видать для быстроты и удобства общения, был свой закуток. Так что они лишь отвернули в обширных сенях направо за угол.

Бобер, усевшись на лавке, тяжело вздохнул, не зная, как начать пенять хитрой лисе за такой провал в литовской политике.

—  Не пыхти, знаю наперед, что сказать хочешь.

—  А что я хочу?  — Дмитрий даже повеселел.

— Что прощелкали, прозевали, не сделали ничего. Хотя знали, говорили, а ты предупреждал...

—  Ххых! Не я предупреждал, а ты сам спрашивал, советовался.

—  Советовался. И много пользы из того извлек.

—  Так где же она?! Олгерд у порога  — вот это польза!

—  Хе-ге! Вот оно и выходит... Верно, не дипломат ты, хоть и умен, и умом быстр. Для наших дел  — слишком быстр.

—  А вы только по стеночке? Или ползком? Доползались!..

—  Не егози. Средства у нас с тобой разные. Как я могу действовать? Разговорами, убежденьями, угрозами, лестью, посулами да подачками  — все! Правда, рассказать вот еще могу кое-кому кое-что такое, чего кое-кому другому очень бы не хотелось.

—  Ну и?!.  — Бобер затряс головой от запутанной фразы, — ...рассказал?!

—  Рассказать-то рассказал, только результатов этого рассказа ждать еще надо.

Бобер все еще не догадался:

—  Так кому рассказал-то?

—  Немцам, конечно.

—  А-а-а!  — наконец как молнией осветилось все в голове у Бобра.  — Ты думаешь  — не упустят?!

—  Уверен.

—  Князь знает?

—  Нет. Зачем ему лишние надежды?

—  А митрополит?

—  Конечно.

—  Так-так-так! Ну что ж, прости, Данило Феофаныч, за упреки. Порадовал ты меня. Как ты сам выразился  — лишней надеждой. Но в моих заботах это ничего не меняет.

—  И не должно менять! Не дай Бог!

—  Понимаю. Тогда что ж, каждый по своим делам?

* * *

И завертелась тяжкая работа. Жители с великим плачем рушили собственное жилье, укрывая добришко кто в кремле, а кто в лесу. На стенах достраивали мощные заборолы. С севера и востока бесчисленные обозы везли в кремль муку, пшено, мясо и сало, увозя в обратном направлении детишек и баб.

И вновь, в который уже раз, удивлялся Бобер москвичам. Хотя крику, суеты и бестолковщины хватало, не было паники и безнадеги. Все делалось как-то привычно и спокойно, обыденно. Мол, все в порядке вещей, и ничего страшного, переживем и это, перетопчемся.

Поведение москвичей поднимало настроение, со сбором войск было хуже. Совсем плохо. В течение двух недель к Москве из всех ее обширных владений подошли только два полка: дмитровский  — 2 тысячи  — и коломенский  — чуть больше трех тысяч. Коломенцы произвели хорошее впечатление: конями, оружием, снаряжением. И воевода Дмитрий был хорош: рассудителен, соображал быстро, распоряжался толково. Хотя смотрел на Бобра настороженно и неприязненно, и даже (как иногда казалось) презрительно.

Дмитровцы же были плохи  — скорее толпа наскоро вооруженных мужиков. Их воевода Никита так и отрапортовал по приходу:

—  Вот, князь, все, что смогли и как смогли в такой-то спешке. Нам сказали: главное — быстро! Вот мы и... В общем  — командуйте.

Бобер поблагодарил его за скорость, а порядок, какой возможно, приказал навести воеводе Дмитрию.

Посылать такой отряд навстречу Олгерду было бессмысленно, но ждать дальше тоже никак нельзя  — пришла весть о поражении и гибели стародубского князя Семена Дмитриевича. И как ни тяжело было Бобру это сделать, пришлось усилить Минина тремя тысячами москвичей и спешно отправить его навстречу литвинам.

Когда встал вопрос о командире московского подкрепления, на место это (неожиданно с большим жаром) попросился главный воевода князя Владимира Акинф Федорович Шуба. Владимир было запротестовал, Великий князь удивился, но одобрил, а Бобер задумался. Оно, конечно, здорово, если отряд поведут два таких воеводы (ум хорошо, а два...). Но почему он так рвется? В чем дело? Уж не доказывать ли собрался, что он лучше меня? Это в конце концов тоже неплохо, только не наломал бы дров. Будем надеяться, что дров наломать ему Минин не даст. Уравновесит.

И Бобер согласился. И, как оказалось,  — зря! Но об этом речь впереди.

* * *

На третий же день после ухода передового отряда Минина и Шубы к Москве стали подходить и подходить войска. Бобер, вспоминая, как мал ушедший отряд, досадовал, злился, даже про себя матерился: ведь идут и идут! и слава Богу! Но чтоб вам подойти хоть кому-нибудь тремя днями раньше!

А тремя днями раньше, провожая Дмитрия и Акинфа в поход, он долго и тщательно проговаривал им все детали, добросовестно рассказывал все, что знал об Олгерде, его манерах ведения боя, похода, разведки.

—  Главное (и тут разведка должна сработать!), не нарвитесь на них вслепую. И ни в коем случае не ввяжитесь в драку! Сами понимаете, что тогда с вами будет. Налететь, обозначить себя и уйти к нему за фланг. Все! Дело будет сделано. Либо он погонится за вами (а это нам больше всего надо! Верно?!), тогда не давайте себя догнать: местность ваша, отряд меньше, легче, мобильней! Либо он пойдет дальше, тогда вы пойдете преследовать, начнете клевать его в спину  — опять инициатива у вас!

Воеводы согласно кивали, не перебивали, иногда переспрашивали что-нибудь важное. Их вниманием и поведением Бобер остался доволен. Он был почти уверен, что они сделают все, как надо. Почти! Потому что в груди опять появился «червячок». Он мучительно пытался понять — откуда?! Откуда идет это безотчетное чувство опасности? И не находил!

Когда стали подходить войска, когда их стало много и даже очень много, он решил, что тревога шла от малости посланного отряда. Но обычно, когда он верно находил причину беспокойства, «червячок» уползал, исчезал. Это была черта, унаследованная от деда (хотя он, конечно, не мог этого знать) и дававшая ему, вместе с настроением перед битвой и даже той дрожью перед атакой, довольно ясное представление (предчувствие!) о том, что будет. Она никогда его не подводила. И теперь, когда он вроде бы выяснил причину, а «червячок» не исчез, Бобер понял, что произойдет непредвиденное и очень скверное, и с удвоенной энергией взялся за укрепление кремля.

Знай он о разговоре, происшедшем между двумя командирами сторожевого полка сразу после встречи с ним, может, и объяснился бы его «червячок». Но узнать о нем он не мог (свидетелей не было), а предположить, что такое может быть задумано, тем более. Настолько это показалось бы, с его точки зрения, да и вообще здравого смысла, чудовищно и нелепо.

А разговор на эту тему был меж ними, конечно, не первый, недаром же Акинф так охотно взялся командовать московским полком.

От Бобра (дело происходило в великокняжеских палатах, где сейчас жили и оба воеводы) вышли молча и направились в горницу Акинфа  — она была в дальнем, самом тихом конце терема. Вошли, сели, повздыхали. Акинф кликнул слугу, приказал принести выпить, закусить. Когда слуга все исполнил, Акинф отпустил его и запер дверь на задвижку.

Выпили, похрустели солененьким огурчиком.

—  Ну, как тебе инструкции?  — прервал молчание хозяин.

— Инструкции толковые, а что ж...  — проворчал Дмитрий.

—  Будешь следовать?

—  А ты?

—  Я второй. Первый ты...

—  Юлишь? На меня все переложить хочешь?

—  Боже упаси! Был бы я первый, я б тебе приказал.

—  Ну что ж, тогда и я тебе прикажу.

—  Добро, Дитрий Минич, другой дороги у нас с тобой нет. Либо разбивать литвина, либо костьми ложиться.

—  Костьми лечь несложно. Сложно и важно  — победить. Мы с тобой что решили? Из-за чего бьемся? Ведь он у нас хлеб отбивает, язва! Пришел, поглядел, сказал: все не так! и начал все делать по-своему. А князь только в рот ему глядит и ничего боле знать не желает. Сколько мы на обустройство московских дружин сил положили! И все это по боку?! Какие дружины сколотили! И что нам за это? Хоть спасибо сказали?! Да хоть проверил бы, каковы они, на что способны!

Акинф, державший жбан в руке, стукнул им о столешницу, вылетели брызги:

—  Какое там спасибо?! У меня Владимир весь Окский рубеж забрал! Да еще как красиво! Вежливо, уважительно так: тебе, мол, такими мелочами некогда заниматься, тебе всем моим войском распоряжаться, так я тут помощника тебе подобрал... Чтобы только рубежом занимался. Чуешь?! Разве сам он это удумал?

Пятнадцать лет сопляку! До его появления он только и делал, что бегал за мной, да в рот заглядывал: да, дядя Акинф, ага, дядя Акинф! А тут... И все! Ока вся от меня уплыла! А дальше? Куда мне податься?! Полки эти задумал в каждом селе! Все, что я придумал: сильную дружину, мобильную, быструю  — по боку?

—  А мой!  — перебил Минич.  — Тоже от наших расчетов нос повернул. Мало  — говорит. Да как же дружина расторопная, быстрая  — разве может она большой быть?! А ему такую  — не дружину, целую армию подавай. Ну мысленное ли дело?! И как ни убеждал, у него один ответ (он же и вопрос)  — а как же татары? У них так. Говорю: татарин  — кочевник! У него все добро на коне и в повозке. Русский не может по-татарски жить! Дом, хозяйство, пашня! Нельзя всех воевать заставить, кто-то должен и землю пахать. Ответ один!!

—  Знаю. И у моего ответ один: так татар не одолеть.

—  Точно! А кто им это внушил?

—  Понятно кто...

—  И все! Сложилось отношение, политика уже складывается. Вооружить и научить воевать всех!

—  Бред! Я даже допускаю, что он всех вооружит  — деньги на Москве завелись. Но воевать! Вот соберет он огромное стадо баранов, вооружит и поведет против литвин или татар. Как баранов их всех и порежут! И что сзади останется?! Бабы и дети, беззащитные, голые!.. Я даже думать о том боюсь! А Бобер так не считает. А мальчишки вслед за ним! И сам понимаешь  — почему.

—  Да. В Литве татар побил. В Нижний поехал  — там побил. Выходит  — он прав?! Вот и ...

—  Везучему жить легко. Только всякое везенье  — до поры, до времени. И как бы не отвернулось оно от него в САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ момент.

—  Хха! А если и пора  — время придет? Не подфартит? Он молодой (сопляк! ему тридцать-то есть?), он литвин  — завернется обратно в свою Литву, и поминай, как звали! А нам с тобой расхлебывать, головешки от Москвы собирать!

—  Расхлебывать  — как водится. Только крепко он уже князя на крючок посадил. Ну удастся нам наша затея (тьфу-тьфу-тьфу!), ну шарахнем мы Олгерда. А князя переломить сможем?

—  Знаешь, Акинф, князь, конечно, парень простой. Но не дурак. И если ему в нос победу, да над таким врагом, сунуть... Задумается! Твой еще проще, но тоже не балбес. Аргументы очень сильные должны быть. Тогда переломим.

—  Аргументы... Нам с тобой лет до х.., а не покажемся мы с тобой тому же Бобру сопляками несмышлеными, когда с шестью тысячами на такую армию полезем?

—  Я себя не низко ценю, ты знаешь. Да и ты, сколько я о тебе могу судить. Великий Святослав, предок наш, один на десять ходил.

—  То Святослав. Да и времена какие были...

—  Да, времена не те, богатырским порывом сейчас не возьмешь. И если кинемся на Олгерда в лоб  — о чем говорить?.. Ты сам-то прикидывал  — как половчей?

—  Половчей выходит, как Бобер говорит.

—  Да. Если бы Олгерд свою армию в кулаке держал. Но он этого не сделал. Пока! Сопротивления не видит. Он идет на Москву из Смоленска, прямо. А вот тверичи с ним пока не соединились, идут от Зубцова севернее (мне донесли из-под Гжатска), прямо на Москву, и не видно, чтобы они чего-то опасались. У них около десяти тысяч. Их-то мы и прищучим. А?!

—  Ишь как! Да ты, Минич, стратег нисколько не хуже хваленого нашего Бобра. А сведения верные?

—  Это моя разведка, не княжеская. Так что  — вперед.

—  Вперед! Да еще как вперед!

* * *

Благими намерениями вымощена дорога в ад, и в подтверждение этой, всеми постоянно игнорируемой истины судьба решила поучить мудрого, опытного, собаку съевшего в расчетах предбатальных хитростей воеводу Дмитрия Минина, когда он встретил только что переправившихся через речку Тростну тверичей, ударил им во фланг, прижал к болотистому берегу Тростенского озера и стал уничтожать.

То ли связь у тверичей с Литвой хорошо сработала, то ли разведка московская недоглядела, то ли случай какой непредвиденный (теперь этого не узнает уже никто), но в тот момент, когда прижатые к речке и болоту тверичи решили, что им конец, и многие уже творили молитву, с юга, прямо из болота за озером, на них вывалился большой конный отряд во главе с сыном Кейстута, молодым князем Витовтом.

От войска москвичей ничего практически не осталось. Все князья, воеводы, бояре погибли. Сложили свои буйные головы и командиры, лучшие московские воеводы Дмитрий Минин и Акинф Шуба.

* * *

Когда весть о разгроме прилетела в Москву, Бобер не очень и удивился: «червячок» давно предсказал ему похожий исход. «Значит, не клюнул дядюшка на нашу уловку. Или сам как-то наших заманил. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь. Свое дело Минич с Акинфом все же сделали. Не так, как хотелось бы, но все-таки... Припасы кое-какие собраны, заборолы кончены, войска в кремле затворится под десять тысяч. Хрен Олгерд сунется, а сунется, так получит, что больше не захочет».

Главное: «червячок» с приходом этого ужасного известия сразу угас, умер, и Бобер понял, что самое плохое позади. Потому и рассуждал почти спокойно.

Зато всех остальных, особенно Великого князя, весть о поражении на Тростне повергла в шок. Дмитрий ходил как потерянный, с остановившимся взглядом, плохо реагируя на обращенные к нему слова. В черном унынии пребывали и все бояре, кроме, пожалуй, лишь Данилы Феофаныча. Бобру пришлось вновь собрать важнейших сановников, включая и митрополита, чтобы энергично одернуть и принудить к действиям:

—  В чем дело. Великий князь? Почему у всех такой похоронный вид, бояре? Что случилось?

—  Случилось...  — мрачно вздохнул Василь Василич,  — а что, ничего не случилось? Лучших бойцов положили  — шутка?! А главное  — лучших воевод. Куда теперь без них?! Через два дня (вон, разведка доносит) Олгерд будет здесь!

—  Ну и что?

—  Как что?

—  Что, пойти и утопиться? Я очень удивлен! Разве мы не к этому готовились? И разве не подготовились?! Мы все успели: укрепления, запасы, войско. Лишние рты спровадили. А отряд... Да, жалко. Особенно самих воевод  — сильные были мужи, мудрые. Таких кем попало не заменишь. Но война без потерь не бывает! Настоящая война, а не это ваше улюлюканье. Привыкать надо! И не сметь после первой же неудачи руки опускать! Не забывайте, главное  — впереди!

Повисло короткое неловкое молчание, потом послышался голос Данилы:

—  Да, бояре, так сразу носы вешать, это как-то... Стыдно, по-моему.

—  Да кто вешает?!  — взорвался Великий князь.  — Что за разговор! Разве время сейчас оглядываться? Вперед надо смотреть!

—  Вот и давайте смотреть, а не о потерях вздыхать,  — Бобер тем не менее вздохнул, но удовлетворенно,  — теперь нам надо Олгерда у стен на морозе подержать.

—  Да! А ну как не станет он у стен топтаться?  — в голосе Великого князя не осталось ни печали, ни досады  — один жгучий интерес.

—  То есть сразу на стены?  — Бобер подзудел нарочно.

—  Да!

— Вряд ли, но не исключено.  — Разговор свернул в нужное, деловое русло, и Бобер успокоился на счет боевого духа собеседников:  — Вот к такому обороту и надо быть готовым прежде всего. Дров побольше заготовить. Хоть горючие запасы в осажденной крепости  — плохо, но ничего не поделаешь, кипятку много понадобится. На стенах костры опасно, заборолы деревянные, значит, сходни крепкие  — кипяток снизу таскать, да чтоб самим не обвариться. Людей приучить каждого к своему месту на стене. Чтоб в любом положении знал, что делать. Но все это мы уже обговорили не раз. Теперь только подчиненных гонять без передыху. Главное, чтобы без дела ни часу не сидели. Тогда и не заробеют, и не расслабятся. Тогда и штурм отобьем с таким уроном, что он... Но я думаю, на штурм он не решится. Слишком сильна крепость. И не любит он крепостей, штурмовать их не может.

—  А Ковно? Я слышал, он Ковно мастерски взял у немцев. Лет пять назад...

Данило смотрел строго.

—  Хм. Ковно  — да, мастерски. Это еще при мне было. У него там в стенах свои люди остались. Ворота ему тайно отворили, вот и все мастерство. Думаю, в Москве у него таких помощников не найдется. Нет. Штурм  — это всегда риск. И огромные потери! А Олгерд рисковать не любит.

—  Твоими бы устами, да мед пить, сыне, — вздохнул митрополит, — но тогда осада. Сколько мы продержимся?

—  Дольше чем он, отче. В любом случае! Запасы у нас есть, и мы в тепле, дома. А он на морозе, в чистом поле. Так что срок (когда сбежит!) только от погоды будет зависеть. Ну и еще, может, от каких обстоятельств.. .  — Бобер почти весело оглянулся на Данилу, что не ускользнуло от митрополита, который тоже посмотрел на племянника, потупился и промолчал.

—  В том, что мы его пересидим, переломим, я не сомневаюсь,  — продолжал Бобер,  — тем не менее тебе, отче, настоятельно советую город покинуть. На всякий случай.

—  Значит, ты не уверен,  — митрополит остро уколол его взглядом.

—  Нет, уверен. Но война есть война: осада, обстрел, драка, случайная стрела (тьфу-тьфу-тьфу!), пожар, ну... ну мало ли чего!

—  Да за кого ж ты меня принимаешь?!  — Алексий смотрел обиженно, оскорбленно и даже, кажется (Бобер впервые это видел), сердито.  — Как же я, ваш духовный отец, в самый трудный час  — и вдруг сбегу. Что обо мне подумают! Но ладно  — обо мне. Все же сразу решат  — раз я сбежал, значит крепость не удержать, и в панику ударятся. Нет, сыне, тут ты не подумал.

—  Я подумал,  — медленно безнадежно покачал головой Бобер,  — подумал о тебе как человеке, держащем сейчас в руках все нити и ниточки (до последней!) управления государством, которого некем будет заменить в случае чего, и которым мы ни вот столько, — Бобер ковырнул ноготь, — не имеем права рисковать.

—  И-и-и, сыне, и тут ты не прав,  — взгляд митрополита смягчился,  — все в руках Божьих. Я уже стар, и он в любой момент может призвать меня к себе. И что тогда? Жизнь на Москве остановится? Да ни за что!

—  Не остановится, — невесело усмехнулся Бобер,  — но без тебя Москве будет хуже. Много хуже и долго хуже, и пока мы можем, должны тебя оберегать крепко, крепче всех, — Бобер обернулся к Дмитрию,  — прости, Великий князь, но больше даже, чем Великого князя.

—  Не извиняйся, я полностью согласен, — громко откликнулся Дмитрий.

—  И все-таки,  — мягко, но решительно проговорил Алексий,  — причины, повелевающие мне остаться, намного перевешивают те, что требуют отъезда. Поэтому я останусь. А в делах... Каждый из сидящих здесь в своей области заткнет меня за пояс.

—  И все-таки, отче,  — не удержался снова Бобер,  — я согласен, что Василий Василич и Великий князь справятся с делами внутренними, что мы с Великим князем управимся с делами военными. Но кто в случае чего вытащит без тебя дела иностранные?

—  А это вот он!  — встрепенулся Алексий, указывая пальцем на племянника, и неожиданно благодушно, по-старчески хихикнул:  — Хе-хе! Вот его-то и поберегите. Отправьте... куда-нибудь в Кострому.

—  А я вовсе не против!  — весело подхватил Данило.  — Больно мне тут облокотилось под литовскими стрелами торчать! С удовольствием где-нибудь в Костроме или Ростове посижу, бражки попью, пока вы тут с Олгердом разберетесь.

И весь совет облегченно рассмеялся.

Олгерд подошел действительно через два дня. Москва встретила его еще дымящимися пожарищами посада, пустотой, тишиной.

Внушительные стены и башни крепости смотрели на пришельцев совсем не грозно, а как будто даже весело, словно в гости приглашали. Так действовал цвет камня, белый, удивительно свежий даже в соседстве со снегом, потому что снег изрядно подкоптили пожары.

Однако настороженная тишина была вовсе не веселой, а холодной и мрачной, а черные пятна одетых в железо ворот, последние из которых захлопнулись лишь каких-то полчаса назад, поглотив последних разведчиков, глядели уверенно и грозно.

Первые разъезды литвин, показавшиеся из леса за Неглинкой, по пожарищу рыскать не стали (чего там найдешь?), а потянулись к речке, взглянуть на невиданную крепость. Самые беззаботные, легкомысленно выехавшие на правый берег, жестоко поплатились. На стенах, за заборолами зыкнули арбалеты, и все пятеро выскочивших на открытое место, свалились с коней. Видевшие это другие разведчики с громкими предупредительными криками живо отскочили на безопасное расстояние, прикрылись щитами.

А Занеглименье уже заливало выплеснувшееся из леса литовское войско. Оно растекалось по посаду вправо и влево и как полая вода перехлестывало через Неглинку и севернее кремля, и на лед Москвы-реки, и за нее, обволакивая кремль с юга.

Воинов было много, так много, что защитников, никогда не видевших ничего подобного у родных стен, брала оторопь: сколько же вас, мать вашу?! когда ж вы кончитесь? Но они все не кончались и не кончались, продолжали вытекать из леса через дыру Смоленской дороги.

Однако конец бывает всему, и когда литовское войско вывалилось в конце концов из леса и равномерно окружило кремль, оказалось  — не так уж и много, не так уж и страшно. А опытные воеводы, стоявшие на башнях, все почти одинаково называли число 35 — 40 тысяч, что москвичей еще больше успокоило, ведь в стенах было собрано чисто воинов 8 тысяч, а оставшихся горожан, да сбежавшихся из окрестностей тянуло еще тысячам к десяти. «Сверху-то мы не то что двоим, пятерым рыла посворотим!»  — поплевывая в кулаки, подбадривали друг друга москвичи.

Бобер с Великим князем обходил стены, посматривал, коротко распоряжался, спрашивал, уточнял. Вид главного воеводы был совершенно невозмутим. Уверенность и сила, исходившие от него, мгновенно передавались всем, с ним соприкасавшимся, и настроение на стенах оставалось очень боевым.

Бобер нечасто, но останавливался и перед простым воином. Спрашивал, что тот делает сейчас, что должен делать при штурме и что думает, доберется ли до него литвин. На что получал (всегда почти!) довольно обстоятельные ответы: доберется вряд ли, а если доберется, дальше стены не пройдет  — кишка тонка.

—  Точно  — тонка! Но вы все-таки в оба смотрите!  — Бобер посмеивался в ус, а с командиров башен постоянно требовал:  — Постреливайте! Валом бестолку стрелы не швыряйте, а старайтесь наверняка, чтобы они поняли и привыкли: мы стрел на ветер не бросаем. Знаете, как это сковывает? Они уже боятся! Видите  — ни один поближе не рискует сунуться. Так что прежде чем на стену кидаться, каждый крепко задумается.

Литвины действительно призадумались крепко. И первым задумался Олгерд, лишь только взглянул на стены.

«Дохлый номер. Такие стены взять, столько крови прольешь  — в Вильну не с кем будет возвращаться. А зачем мне это? Михаилу ярлык добыть? Так стоит ему только ярлык этот взять, не начнет ли он сразу против меня же и ерепениться? Это вопрос, да еще какой. А уж все по-моему он никогда делать не будет. Потому мои интересы у этих стен кончаются. Припер я их здорово. Блокирую в крепости и вымету все окрестности дочиста. Добра тут, небось, по лесам до черта напрятано. Да и городков, сел вокруг Москвы тьма. Наберем, сколько дотащим, и потащим. Они ведь догонять не станут. Побоятся».

И Олгерд приказал звать на совет Кейстута и детей.

* * *

Совет был как всегда у Олгерда: он говорил, остальные помалкивали, редко что-нибудь вставлял Кейстут. Постановка задачи всех сильно удивила, но и обрадовала: ни слова не было сказано о штурме. Каждому указано место у стен, подробно обговорены действия на случай вылазок осажденных, отряжены большие силы на прочесывание окрестностей, о приступе же  — ничего. Князья тверской и смоленский (Михаил Тверской больше всего!) почувствовали себя обманутыми. Война вроде бы уже к концу, Литва набирает добычу и собирается восвояси, хотя князь московский не разбит. Литвины уйдут, а они останутся. С чем? И перед кем?!

Михаил все-таки попытался заикнуться о штурме, на что получил простой вопрос в лоб:

—  Ты у нас в таких делах опытный. Скажи  — как?

—  Что — как?!

—  Крепость взять. По лестницам карабкаться или приметы делать и по ним лезть, или пороками ворота долбить? Конкретно  — как?

—  Ну, конкретно  — решить надо. Я пока не знаю...

—  Вот и я не знаю. А главное, не знаю, зачем это надо! У таких-то стен... Воинов своих штабелями складывать  — нет! Если тебе своих не жалко  — пожалуйста, давай. Я тебя поддержу. Стрельба будет, демонстрация, шум. Только впереди ты, а я следом. Согласен?

Михаил оскорбленно замолчал, стиснул зубы, катая желваки, а литовские воеводы отвели глава и спрятали в усах оскорбительные ухмылки.

Все всё поняли, в том числе и Михаил со Святославом, и кинулись шарить окрестности. К крепости близко не совались. Опасно было и жутко. Вокруг стен все выгорело, было ровно и голо. И каждый, кто оказывался к ним ближе полутораста сажен, получал арбалетную стрелу, кто поудачливей  — в коня или щит, а невезучий  — в грудь, в бок, в шею, а то и прямо в лоб.

Для осажденных стрельба была единственным развлечением, тем не менее стрел они зря не швыряли, били наверняка. Литвины быстро прочувствовали столь серьезное к себе отношение, и каждый из них подумывал с холодком в животе: а ну как на штурм придется? что тогда?

Базланить и ругаться с осажденными никто не лез. Послов тоже никаких не появлялось. Так прошли день, ночь и еще день.

Внутри крепости начал складываться определенный распорядок: кому когда вставать, когда ложиться, кто кого меняет и т. д. Успокоенные уверенностью своих командиров и осторожностью противника, москвичи готовились к долгой осаде.

Бобер все-таки опасался какого-нибудь подвоха, особенно по ночам. Поэтому ночь, по крайней мере первую ее половину, он всегда проводил на стене, высматривая и вслушиваясь, заставляя всматриваться и вслушиваться лучших своих разведчиков. Великий князь был с Бобром неотлучно.

«Интересно, сколько они так простоят? Данило обнадеживал насчет немцев, только соберутся ли те? Если и соберутся, то вряд ли скоро. Морозов больших нет, так что и с этой стороны для Олгерда терпимо. Будет стоять и вычищать окрестности, старый сквалыга. Тряпки старой не оставит, мерзавец, как метлой все повыметет. Долго после него отходить придется. Князю, пожалуй, об этом не стоит пока. Чтоб не расстраивался лишку. Ветерка бы сейчас с хорошим морозцем! Быстро б ему надоело. Хорошие морозы навалятся к Рождеству, стало быть, недели две-три, как не верти, ждать. Это не страшно. Не изобрел бы только гадости какой, на это он мастак. Хотя, может, и не мастак? Много гадостей ты от него видел? А на Синей Воде все гадости сам за него придумывал. Для крепости одна гадость страшна  — тайный ход. Но откуда он сможет узнать? Да и поглядываем с двух концов. Подкоп рыть? Замучается! Да ему и в голову не придет такая черная работа: долго, тяжко и без всякой гарантии... Ты сам-то стал бы? Нет, не стал. Ну а что еще? Ночью к стене где-нибудь за Беклемишевой башней подбежать, где стена пониже? Конечно, если общий штурм, тогда дело серьезное, это действительно будет гадость. Но к нему и готовиться надо серьезно, а того пока не заметно»,  — все это Бобер прокручивал в голове, обходя ночью стены, рассматривая хотя и на почтительном расстоянии расположившиеся, но грозные своей многочисленностью литовские костры.

По кострам о войске можно узнать многое. Надолго ли расположились, много ли еды, тепло ли одеты, какова среди воинов дисциплина, агрессивно или мирно настроены и прочее. Но не только это высматривал Бобер в красочной ночной мозаике. В самый отъезд из Москвы, уже садясь в сани, Данило поманил его пальцем, шепнул:

— Вижу, не успели мои гонцы. Теперь уж из-за литвин в город не прорвутся, теперь, пожалуй, только знак смогут дать. Ты дозорных предупреди, да и сам посматривай: три больших костра в ряд увидишь где-нибудь в Занеглименье, скажи о них митрополиту.

—  И что они будут означать?

—  Он тебе растолкует. Прощай. Удачи вам. С Богом! Что они могли означать, Бобер догадывался, потому и посматривал в Занеглименье внимательней, чем в другие места.

Тройной костер разведчики заметили уже на вторую ночь осады и кинулись к командующему. Тот сам вышел на стену убедиться. Действительно, костер отличался от обычных походных костров войска: был дальше, сильно отделен от остальных и полыхал ярче, вернее, полыхали три костра, близко в ряд расположенные.

—  Ну что ж!..  — Бобер крутнулся на каблуках (разведчики поняли — в хорошем настроении!) и несмотря на поздний час направился к митрополиту.

Тот пригласил к себе сразу (стало быть, спать не собирался), встретил не на официальном троне, а за столом, заваленном документами  — на харатье, пергаменте и на новом, пока непривычном еще материале для письма  — бумаге.

—  Ну что, сыне, хорошие вести никак?  — митрополит глядел весело, с хитринкой, сидел в креслице уютно, одет был во что-то бесформенно-теплое, на голове меховая шапочка, так что Бобру, пришедшему с промозглого холода, стало тепло и приятно и захотелось так же уютно усесться в креслице напротив и вытянуть ноги. На что Алексий сейчас же отреагировал:

—  Ты садись, устраивайся, озяб небось.

—  Не знаю, отче, хорошие ли, но вести, — он уселся и вытянул, как хотелось, закоченевшие уже в ступнях ноги.

—  Что?

—  Три костра.

—  Ага...

—  Данило Феофаныч велел тебя известить, как их увижу, а вот что они означать будут  — не сказал.

—  Означают они, сыне, очень важную и добрую для нас весть: немцы узнали об уходе Олгерда и собрались воткнуть нож ему в спину.

—  Что они своего не упустят, я не сомневался. Но когда это произойдет?

—  Уже произошло. Три костра означают, что они выступили.

—  Та-а-ак!  — хотя Дмитрий и предполагал что-то подобное, тем не менее настроение его резко подскочило. Он качнулся вперед, придвинулся поближе к Алексию, глянул прямо в глаза:  — Но как бы хороши ни были наши гонцы, у Олгерда есть не хуже. Значит, он сегодня же (ну максимум — завтра!) тоже будет знать!

Митрополит поспешно кивнул. Глаза его радостно блестели.

Бобер откинулся на спинку и стал созерцать собственные сапоги: «Узнает  — и что? Здесь ему делать больше нечего, а там...Там туча нависла такая!... А какая? Сколько их? Да уж наверное немало. Похоже, Олгерд минуты ждать не будет, кинется назад. Ты бы что сделал? То же бы и сделал! Стало быть... Будь у меня конница, ох и долбанул бы я тебя вдогон, дядюшка! Пух и перья бы полетели, — перед глазами его встала атака на рыцарей там, у озера Вигры,  — ох и полетели бы... Но конницы нет. Коней в кремле... Больше двух сотен не наберу. Эх-хе-хе... И все-таки!»

Митрополит пристально смотрел ему в лицо, многое, очевидно, понимая. Но молчал, давая додумать, дорассудить, дорешить. Только когда Дмитрий подобрал под себя ноги и поднял глаза, Алексий тут же спросил:

—  Что сделает Олгерд?

—  Уйдет, конечно. Думаю, сразу.

—  А ты?

—  Я-то?  — Дмитрий твердо взглянул Алексию прямо в глаза, ощутил в них мучительную тревогу и понял. Впрочем, понял он еще раньше, когда смаковал возможность «долбануть» и прочее. Вспомнил тезку, осознал себя мальчишкой и догадался, чего ждет от него сидящий напротив мудрец:

—  Я со стен порадуюсь. Богу помолюсь, поблагодарю Его, тебя с племянником за мудрость вашу, да пойду потери считать, раны зализывать, тех несчастных, кто остался, спасать.

—  Хорошо, сыне, хорошо. А что захочет сделать Великий князь, представляешь?

—  Представляю.

—  Удержи.

—  Удержу, это несложно.

—  Мне уже сложно. Повзрослел, перестает слушать. На тебя надеюсь.

—  Спасибо, отче. Но тут все просто. Не с кем догонять и бить. Некем.

—  А было бы?

—  А было бы...  — Бобер спрятал хищный огонек в глазах, пожал плечами,  — было б, тогда бы и думал. А так — беспредметный разговор.

Митрополит вздохнул как-то сложно (кажется  — облегченно, а может, озабоченно?):

—  Ну что ж, сыне, с Богом. Действуй.

* * *

Бобер вышел от митрополита далеко заполночь. Вновь зашел на стену, долго смотрел на угасавшие литовские костры. Только костер-сигнал не слабел, ясно было, что вестники рисковали, но очень заботились, чтобы весть донести, сделать все, чтобы заметили, ни с чем не спутали, не пропустили, не прозевали.

«Каков поп, таков и приход,  — даже засмеялся про себя Дмитрий, — по-даниловски работают, основательно. Молодцы! Да-а, вот вам и польза, вот и результат. Что ты не смог сделать со всею силой московской, с войсками, стенами, оружием  — Феофаныч сделал с десятком своих помощников. Конечно, и денег тоже. Но разве тебя в деньгах ограничивали? Нет, ум и хитрость в государственных делах  — первейшее дело. Но что же я-то? Так совсем в стороне и останусь? Тем более  — митрополит того желает и требует. Нет, это несолидно как-то. Надо хоть чуть чего-то...»

Он хотел сразу разбудить Великого князя, но передумал, решив сперва сам поспать часика три. И только когда подкрепил силы сном, перед рассветом велел разбудить Дмитрия и уединился с ним в малой горнице.

—  Что случилось, тезка? Почему рано так?  — тот еще не отошел ото сна, зябко передергивал плечами, зевал.

—  Пока не случилось,  — Бобер надавил на слово «пока»,  — тебе дело сегодня большое предстоит. Успеть надо.

—  Ну!

—  До вечера всех коней, что есть в стенах, надо собрать, снарядить наилучшим образом (ковку проверить обязательно, если надо  — перековать!), посадить на них лучших всадников и полностью подготовить к бою.

—  Что?! Вылазка?  — Дмитрий восторженно понизил голос.

—  Возможно.

—  А мы?.. Я?!

—  Ну... Куда ж без тебя.

—  Ухх ты!!!

— Послушай. Я московских конников не знаю, сам подбери. Посоветуйся, с кем надо, но смотри  — от этого мно-ого жизней будет зависеть. В том числе и твоя!

—  Вот тут уж можешь не сомневаться!

* * *

Кони оказались средние  — и хороши не очень, но и не совсем уж чтоб из рук вон. Двести десять голов. Снарядили их роскошно. Всадников отбирал сам Великий князь вместе с Бренком и Свиблом. Выбранные понимали, что предстоит вылазка и отчаянная схватка, оглядывались друг на друга, робели. Больше, конечно, от неизвестности, потому что: куда?! когда?! как?!  — не говорил никто. Ни словечка!

Литвины тем временем стояли все так же спокойно, не выказывая намерений куда-либо двигаться. Суета по лагерю шла немалая, но к чему она, приступу или чему другому  — невозможно было определить.

Когда день пошел к концу, Бобер позвал к себе Гаврюху и Алешку с десятком самых толковых разведчиков. Усадил напротив себя, долго молчал, выжидая, когда те проникнутся важностью предстоящего дела. Разведчики, однако, сидели спокойно, ждали. Были они все людьми практичными и проникались ответственностью или наоборот, легкомыслием, или даже презрением к предстоящему, только в зависимости от поставленной задачи. Им нужно было узнать  — что делать, а уж потом...

Бобер вздохнул, заговорил тихо, внушительно:

—  По моим данным, сегодня-завтра Олгерд должен снять осаду и убраться назад в Литву...

—  Ну-у-у!!!  — выдохнули разом все, удержался лишь Гаврюха.

—  ...Начни он сниматься днем явно, ему не избежать арьергардных боев и массы мелких неприятностей, со всем этим связанных. Ему это совершенно ни к чему, он очень спешит в Литву. Мы его, конечно, преследовать не сможем, у нас конницы нет. Но Олгерд этого не знает, а у него пешцев полно, не говоря уже об обозах и пленных. Поэтому думаю, что снимется он по-тихому ночью и уйдет затемно без хлопот на безопасное расстояние. Нам предстоит узнать и упредить. То есть так: вам узнать, а мне упредить.

—  Если насчет начала, то чего проще,  — пробормотал Алешка.

—  Вот именно. Собирал бы я вас тогда целый десяток.

—  Что же еще?

—  Еще...  — Бобер потер ладонями щеки, — еще надо бы узнать, где они полон держат. Или хотя бы  — где его много.

—  Хорошенькое дело. Литвины вокруг всего города кишмя кишат. Черт их разберет. Да еще ночью! Да еще если собираться начнут! Тут не десяток, сотней не обойдешься,  — это уже засомневался Гаврюха.

—  Не могу.

—  Почему это?!

—  Ты за стены выбираться как собираешься?

—  Как...  — Гаврюха замялся.

—  Что? Через ворота неохота, поди?

—  Неохота.

—  Так вот. Вы тут самые надежные и верные мне люди. Только на вас я могу полностью положиться. Вы,  — Бобер предостерегающе поднял палец, и разведчики приоткрыли рты и уставились на него, никогда ничего подобного они от своего командира не слышали,  — из города и обратно пройдете через тайный ход, о котором знают  — пока!  — только три человека. Вас здесь двенадцать, стало быть теперь знать будут пятнадцать. Так вот: если после этой кампании от баб на базаре услышу про этот ход, я не буду разбираться  — кто, я выгоню сразу всех, вместе с командирами!  — он взглянул отдельно на Гаврюху, отдельно на Алешку, еще раз обвел взглядом всех, увидел непонятное смущение на лицах и удивился вслух:  — В чем дело?

—  Эх, князь,  — вздохнул Иван, он был из Бобровки, самый старший и самый рассудительный из всех, — а мыто думали  — ты знаешь.

—  Что?

—  Про ход этот. Ты нас тогда уж сразу выгоняй, сейчас. Про него и так уже вся Москва говорит.

—  Про какой ход?!  — Дмитрий не на шутку испугался, даже голос зазвенел.

—  Про тайный. Из Чешковой башни.

—  Ну, Иван,  — облегченно вздохнул Бобер,  — про тот ход я разрешаю тебе рассказать самому Олгерду. Если нынче ночью встретишь  — шепни.

Разведчики заулыбались с недоуменными физиономиями, еще не понимая, а Бобер жестко закончил:

—  Как стемнеет  — отправляйтесь. Договаривайтесь меж собой, ищите, шастайте  — не мне вас учить. Можете всю ночь искать. Но только в том случае, если они спать наладятся. Как только кто из вас увидит, что они собираются сматываться, немедленно все бросайте и ко мне  — я должен узнать об этом как можно раньше. Все!

Наклонился к Гаврюхе, шепнул:

—  Найди Иоганна. Скажи, я прислал.

Декабрьская ночь навалилась рано. Разведчики ушли, а Бобер, наказав Великому князю полностью подготовить конный полк к выступлению и ложиться вместе с воинами спать, сел с Иоганном в подвале Собакиной башни  — ждать. Он упрямо пытался додуматься, как поступит Ол-герд. Чтобы отреагировать соответственно.

«Что будет делать? Как? Сначала обоз, полон? Потом пехоту. В арьергарде конница. Она и мобильна, и мощна, отразит любой удар и на контрудар способна. Ладно, это по правилам. Но... Если он так сделает, обозы и полон загородят ему дорогу и принудят двигаться шагом. А ему ведь бегом надо! Олгерд так-то шагом ходить не умеет, а тут еще нужда великая. Нет, по правилам он не пойдет. Тогда как?! Думай, голова, думай! Полон он не бросит. Обоз тоже, старый скупердяй! Тут, похоже, выход один. И неслабый! Сам пойдет впереди, быстро пойдет, обоз оставит сзади идти как идется, а прикрыть его заставит Михаила со Святославом. Действительно, не пойдут же они с ним на немца. Да, так он и сделает. А мне что от этого? Да ничего! Ни так, ни так ничего не светит. Сколько у Святослава с Михаилом сил  — не знаю. Все тысяч 10 — 12 наберется. А это против моих двух сотен... тьфу! Как же быть-то? Может, и ну ее к черту? Единственный шанс  — ударить ночью, в начале отхода, навести шороху и попытаться разметать обоз и полон. Могут напугаться и все бросить. Но могут и задержаться. К тому же если бить сейчас, придется князем рисковать, он ведь ни за что не останется! И уж вот этого-то  — нельзя!»

Первый разведчик вернулся через час:

—  Они уходят, князь! Собирают монатки. Костров по-развели, но спать не собираются. Шатры разбирают, вообще  — сворачиваются.

—  Ты где был?

—  Тут, у Николиной церкви, за торжищем.

—  Ты понял, кто тут стоит?

—  Как кто?!  — разведчик растерялся.

—  Ну, тверичи, смоляне? Или литвины?

—  Черт их знает... Говорят по-русски!

—  По-русски... Даже у литвин, Савушка, все почти говорят по-русски! Как по-русски? Акают? Окают? Цокают?

—  Виноват, князь.

—  Раз виноват, то в разведку не годен. Зажирели вы в Москве, и нюх, и сноровку теряете... (Савелий в отчаянии опускает голову и плечи).  — Но раз сам понял, значит не все еще потеряно... Наверное.

Савва вскакивает, как пружиной подброшенный, ест князя глазами, ожидая приказания.

—  Чтобы от тебя я это слышал в последний раз.

—  Да, князь!

—  Иди, узнай  — кто, и куда пойдут.

—  Да, князь!  — разведчик со счастливым лицом ныряет под землю. Иоганн как-то странно шмыгает носом. Князь замечает:

—  Что, Вань?

—  Хорошо людей воспитываешь.

—  Как могу. А что?

—  Этот ведь из лучших. Неужели вот он сейчас еще чуть маху даст  — и выгонишь?

—  Теперь он маху не даст, в этом все дело. А если чуть-чуть, то можно не заметить. Ну а если уж, не дай Бог... то конечно выгоню. Иначе какой же я князь! Тем более — Бобер!

—  Так ведь он теперь главную тайну города знает. Вдруг обидится?

—  А вот тут тебе за науку спасибо. Прошлогоднюю. Помнишь?

—  Не очень,  — Иоганн сделал вид, что не понимает, а Бобер это увидел.

—  Ну не важно. Если я такого выгонять надумаю, то пошлю его к тебе, чтобы ты его той наливочкой угостил... Что строителей потчевали.

—  Однако!.. Недавно еще ты меня упрекал за слишком немецкое мышление. Но я смотрю  — мне до некоторых далеко...

—  С кем поведешься,  — стараясь казаться легкомысленным, откликнулся Дмитрий. В это время из подземного хода вывалился второй разведчик:

—  Они уходят, князь! Уходят!

—  Это мы знаем. Ты где был?

—  За Неглинкой! По берегу до Москвы-реки дошел. Уходят! Пешцы еще собираются, шатры там, барахло, а конница уже пошла.

—  Конница? Чья?!

—  Литовская.

—  А не тверская? Не смоленская?

—  Не-е. Безбородых много. И начальники многие не по-русски кричат.

—  О!  — Дмитрий победно глянул на Иоганна. Но торжество было только во взгляде. В голове вертелось прежде всего недоумение и вихрь догадок, с которыми он пока не мог справиться.

—  А за Москву-реку кто пошел?

—  Мишка. А Антон с Васькой по торжищу за Тимофееву башню.

Бобер хмыкнул с досадой: «Теперь по очереди будут прибегать и кричать: князь! они уходят! А тебе надо знать  — куда и в каком порядке. Впрочем, куда  — понятно. Хотя!..» Искоркой вспыхнуло: «А может?!! Зачем Михаилу уходить по Смоленской?», но он поспешил задавить, затолкать куда-нибудь подальше, забыть эту мысль, чтоб не сглазить.

—  Ты вот чего, Ваня...  — он надолго замолчал, потом махнул рукой,  — ... на Тверскую улицу кто пошел  — знаешь?

—  Когда Гаврила распределял, Васька Шило должен был...

—  О-о, этот обстоятельный. Пока во все дырки не влезет, не вернется. Ты давай-ка на Тверскую. Посвисти, найди его, вместе поработайте. Ну, если уж не найдешь, тогда один погляди.

—  Чего глядеть?

—  Не пойдут ли по той дороге. Коли пойдут...  — Бобер мысленно даже поплевал через левое плечо, — будете вдвоем, один мигом сюда. Ты сюда! А Шило пусть дождется и поймет, как пойдут. Где обоз, где пленные, а где пехота с конницей. И как пленные охраняются. Если разминешься с Васькой, тогда не спеши, сам все это узнай, а потом уж ноги в руки.

—  Понял, князь. Все?

—  Все. Вперед!

Иван исчез, и тут же (Бобер с Иоганном подумали, что он что-то забыл) вынырнул опять, но это был уже другой, Антон:

—  Князь, они уходят!

Даже Иоганн засмеялся. Антон удивился, пожал плечами, но жару в его словах это не убавило:

—  Уходят! Конница вперед, и не оглядываются! А пешцы шатры складывают.

—  И тут конница! Чья? Кто там стоял?

—  Литвины, князь! Все без бород.

—  Как идут, куда?

—  Вдоль стены, на тот берег Неглинки, а там на Смоленку.

—  Да, куда ж им еще... А Гаврила где?

—  Тут в буреломе сидит. Распоряжается, кого куда.

—  Иди, передай ему, что полон высматривать не надо. Пусть всех, кто есть, бросит на Смоленскую дорогу. Мне надо очень точно, очень хорошо знать, как, в каком порядке литвины пойдут. Где обоз, где полон, каков у полона конвой. Где пехота, а где конница. Где литвины, а где смоляне — это очень важно! Где тверичи. Понимаешь?

—  Как не понять!

—  Иди. Появится Алексей, его сразу ко мне. Антон скрылся, а Дмитрий пересел на скамье в угол, устроился поудобней, вытянул ноги, спрятал ладони под мышки:

—  Подремлю, Лешка теперь нескоро.

Кто-то тронул за плечо, и Дмитрий мгновенно вынырнул из сна, увидел близко Алешкино лицо:

—  Зачем звал?

Дмитрий сел прямо, передернул плечами:

—  Сначала расскажи, чего насмотрел.

— Насмотрел-то? Литвины ушли: конница, пехота, обоз, полон. Полон большой, очень большой. Охрана маленькая. Сейчас смоляне с тверичами уходят.

—  Где тверичи?

—  Ну, ты уж хочешь!.. Черт их знает! Скажи спасибо, что русских от нерусских отличили.

—  Васька Шило вернулся?

—  Нет пока.

—  Та-ак! Это уже лучше.

—  Чего лучше?

—  Ладно, дождемся его  — будем решать. Ты мне вот что... Коли окрестности московские хорошо изучил: можем мы обогнать смолян нашим отрядом где-нибудь по параллельной дороге? По волоцкой, скажем, или другой. Есть между ними где какая-нибудь перемычка?

—  Есть-то она есть, да далековато. Зима ведь, князь. Каково коню зимой по лесу...

—  Ну, снегу-то пока немного.

—  Коней все равно умотаем. Да еще как бы нам вместе с русскими и литвин не обогнать.

—  Ты что, не знаешь, как Олгерд ходит?

—  Конницей. А пешцев все время бегом бежать не заставишь.

Эту интересную дискуссию прервали Иван и Васька Шило, ввалившиеся в подвал вдвоем, очень возбужденные:

—  Отследили, князь! Верно ты подумал! Тверичи отдельно уходят, по тверской дороге. Но не спеша. Полон с обозом впереди, а потом уж войско.

—  Нну! Вот теперь все ясно,  — Бобер хищно подобрался,  — давай разведчиков всех внутрь. Иоганн, буди князя. Конному полку подъем и сбор.

* * *

Тверское войско, насчитывавшее около 10 тысяч и бывшее вполовину больше смоленского, еще не до конца втянулось в просеку Тверской дороги, и арьергард его находился от кремля не дальше теперешнего Моссовета, когда Боровицкие ворота бесшумно распахнулись и выплюнули прямо на лед Неглинки конный отряд. Быстро перемахнув речку, он по кратчайшему пути выбрался на Смоленскую дорогу и растаял в темноте за догоравшими литовскими кострами.

Такими темпами москвичи могли бы догнать смолян меньше чем за час, но у Бобра были совсем другие планы. В том месте, где сейчас речка Сетунь ближе всего подходит к Можайскому шоссе, дорога раздваивалась: одна (Смоленская) шла вдоль берега, отклоняясь южнее, другая (Звенигородская) уходила прямо на запад.

Почти нагнав смолян у развилки, москвичи не стали сворачивать за ними на Смоленскую дорогу, а бросились со всей возможной скоростью прямо, на Звенигород. Пройдя за ночь около 30 верст, до впадения в Москву-реку речушки Вяземки, отряд оставил Звенигородскую дорогу и по руслу Вяземки, сделав еще десять верст и вконец замучив лошадей, вышел к утру к Смоленской дороге.

Издали еще заметили костры. Бобер остановил полк, приказал спешиться, расседлывать, поить и кормить коней,  — отдыхать. Разведчиков послал узнавать, что за костры. Когда спешился сам, отдал отроку коня и пригласил князей присесть с ним перекусить и вздохнуть, то был неприятно удивлен, какая толпа бояр окружила их. Кроме Бренка (этот воспринимался уже как неотъемлемое) и ближних  — Свибла, Кошки, Белеута, молодого Черкиза, было еще с десяток, которых Бобер и по именам-то не знал.

«Неужели все в лучших конниках ходят? Что-то не верится. Засранец! В такую-то минуту не о бое, а о дружках. .. Скажу я тебе попозже словечко! Хотя просились все, конечно, из кожи вон готовы были,  — и это здорово (им в похвалу, не князю!), только вот ну как припрут?»

На душе стало просто гадко, потому что услужливое богатое воображение мигом подсунуло ему картинку, как их «приперли», и он (опять!) только сейчас сообразил, что князья-то тут ОБА, и если... не дай Бог!  — то Москва останется без князей ВООБЩЕ!

«Скверно! На будущее замета. Надо все-таки как-то их растащить, развести! А то...»

Великий князь пододвинулся доверительно:

—  Может, не стоило расседлывать?

Свету было совсем мало, чуть в сторонке от них воткнули в снег факел. То был единственный огонь во всем отряде. Но глаз у князя был зорок, да и не только по лицу, но по жесту, по позе он увидел, что Бобер недоволен. Им недоволен! И пожалел, что высунулся: «Что я мог напортачить? Ведь не делали еще ничего!»

—  Стоило,  — голос Бобра был жесткий, холодный,  — коням все равно надо хоть часика два вздохнуть, вымотались. А нам с теми разобраться,  — и качнул головой в сторону костров.

—  Как думаешь  — кто?

—  Что не литвины, почти уверен. За это время гораздо дальше ушли.

—  Но у них же пешцев сколько!

—  У них теперь такие запасы,  — Бобер вздохнул,  — он мог всю пехоту в сани посадить и...

—  Тогда обоз?

—  А вот обоз... Ладно, не спеши, поглядим. Сейчас ребята вернутся, скажут. Ты мне вот что объясни, — и Бобер так же, как князь только что, доверительно наклонился к нему, — эти пареньки вокруг нас, они действительно у тебя лучшие конники?

Слова были вроде и шутливы, но голос оставался жестким. Дмитрий вмиг понял, чем Бобер недоволен:

—  Пойми, тезка, не мог я им отказать. Да и конники они шустрые, никому не уступят.

—  Не уступят... А в деле-то хоть бывали?

—  Не все...  — Дмитрий совсем смутился.

—  Не все! Ухх!  — Бобер приклонился к самому уху, шепнул:  — Всыпал бы я тебе, не будь ты мой князь. От души!  — и не сильно, но очень больно ткнул кулаком под ребра.

* * *

Вернулись разведчики. Радостные. Докладывал Гаврюха:

—  Пленные. Похоже, что литовские. Мы литовскую речь слышали. Пришли недавно, толком еще не расположились, спать готовятся.

—  Стало быть и обоз?

—  Должен быть. Но что-то повозок мало.

—  Да, могли обоз к пехоте привязать,  — Бобер прикусил большой палец,  — он когда на немцев ходил, так делал. И пехоте быстрей, и обозу спокойней. В этом случае литовского обоза нам не видать, зато здесь гораздо легче. Много народу, полону-то?

—  Много! Навскидку тыщь пять, может, и больше.

—  И как они?

—  Мужики заколожены, а бабы так, с детишками есть. Разведены отдельно. Побаиваются, может, что бабы колодки помогут сбить. Одеты плоховато. До Литвы померзнет половина.

—  Ну, теперь уж до Литвы вряд ли. Саней, говоришь, мало?

—  Мало. Есть, но очень мало.

—  Чертовщина какая-то. Что ж они их, кормить не собираются?

—  Не знаю, князь. Может, не углядели? Может, они сзади где... Мы ведь только с этой стороны наскоротву пошастали.

—  Ладно, мудрить не будем. Дадим им улечься, задремать. Всю ночь шли, устали, угомонятся быстро. Вперед-назад по дороге-то чай не далеко расползлись?

—  Не-е, туда-сюда всего сажен по двести. Все к воде поближе. Прорубей понадолбили! Зато вдоль речки  — далеко.

—  Ну, что ж поделаешь, очень тихо работать придется. Сотники! Тимофей, Петр.

—  Слушаем, князь.

—  Вот смотрите: перед вами двенадцать человек разведчиков. Разделите своих каждый на шесть групп. По сколько там получается, по семнадцать? И каждую группу под начало разведчика. Пусть слушают их как вас. Разведчики знают дорогу, знают, как действовать, все знают. Коней в поводу, луки в руках, колчан открыт. Сами оба и все остальные: бояре и вы, князья, со мной, в центре, прямо по льду пойдем. В прорубь не свалитесь! Алексей, ты со своими слева берегом, сам крайний. Ты, Гаврила, справа крайний. Рассредоточтесь равномерно. Как выйдете на исходный, дайте знать. Сейчас, наверное, самое естественное  — по-волчьи?

—  По-волчьи, так по-волчьи.

— Кстати, мне-то кого-нибудь оставьте, кто взвыть сможет.

—  Не надо,  — подал голос Бренк,  — я умею.

—  Добро. Так вот, когда перекликнемся, начинайте. Тише, осторожней. Убирайте стражу. Сперва наружную, потом непосредственную, ту, что у костров. И двигайтесь не спеша, шагом, до тех пор, пока не начнется гвалт, пока не забегают. Тогда на коней, мечи вон и с ревом вперед. Тогда уж орите изо всей дурацкой мочи, за десятерых, чтобы подумали, что очень много нас. У пленных не задерживайтесь, с ними потом, да они и сами о себе позаботятся. Нам важно как можно быстрей просечь весь лагерь до того конца, разметать сторожей, чтоб разбежались и попрятались, а тогда уж заниматься полоном. Все!

—  А дальше?  — не выдержал Великий князь.

—  Доживем  — увидим.

* * *

Через час оседлали коней, разделились и разошлись. Четверть часа спустя слева, от Алешки, раздался тихий жалобный вой. Через пару минут вой послышался справа. Бобер оглянулся на Бренка:

—  Ну, Миша...

Бренк запрокинул голову и... Раздался такой громкий, заунывный, душераздирающий звук, что кони шарахнулись и захрапели, а вдалеке, за вражеским лагерем в трех местах откликнулись настоящие волки. Бобер передернул плечами:

—  Однако!..

Миша весело, самодовольно посмотрел на него:

—  Еще?

—  Нет уж, хватит, а то коней распугаешь. Все. Пошли! Двух сторожей, стоявших на берегах и услышавших непонятный шум, сняли тихо. Те успели лишь перекликнуться:

—  Эй, что там у тебя?

—  У меня тихо, это у тебя что-то...  — и дальше тихий стон. Первый, услышав стон и поняв, что случилось неладное, хотел крикнуть, но не успел  — четыре стрелы ударили его, а одна пробила горло.

Дальше они быстро продвинулись до больших костров, почти симметрично разложенных на том и другом берегах, вокруг которых вповалку лежали пленные: справа мужчины в колодках, слева женщины, многие с детишками. Вокруг этих людских муравейников медленно прохаживались сторожа. Когда те из них, кому не повезло, кто оказался между костром и рекой, попадали под стрелами, у мужского костра тихо, молча вскинулись головы пленников. Зато у костра женского моментально взвился истошный бабий визг, пленницы повскакали и бестолково заметались туда-сюда, закрыв собой всех оставшихся в живых сторожей.

—  Е..ные куры!  — безнадежно матюкнулся Бобер, вспомнив отца Ипатия.  — Все! Все на конь!

Шум, правда, пошел уже отовсюду, так что тихим делам пришел конец. И тут из-за спины князя раздался высокий, очень громкий вскрик:

—  Цыц, бабы! Ложись! Ложись, если жизнь дорога!

Бабы услышали и (самое странное!) моментально послушались: повалились, как скошенные, на свое лежбище у костра, прижимая к земле и прикрывая собой детей. Кричал Свибл. Бобер лишь изумленно отметил про себя: «Ишь как его бабы слушают!» и крикнул:

—  Вперед! Давай левым берегом!

Отряд прошил лагерь, словно борона пашню, всего минут за десять. Стража ничего не смогла, не успела. Кто лег под стрелами, кто притворился убитым, кто как мог схоронился на первый случай. Только человек двадцать самых шустрых, отдыхавших на московском берегу вблизи коней, позади лагеря, успели вскочить на них, неоседланных, и уйти в сторону Москвы. В сторону литвин, на первый по крайней мере взгляд, никто не прорвался, что очень порадовало Бобра и привело его в весело-боевое настроение.

—  Тогда не все еще, не все!  — несколько раз загадочно повторил он князю.

Полон повел себя толково. Пока конные гонялись за сторожами, женщины кинулись к колодникам, помогли быстро освободиться. Среди освободившихся нашлись рассудительные (может, тиуны или сельские старосты), которые прекратили суету и бестолочь, собрали женщин и детей в одно место, а часть мужчин отправили ловить коней и добывать сани. Переловили и повязали с сотню литовских сторожей. Так что когда освободители стянулись к центру, к самому большому костру, освобожденные были готовы уже и к походу, и к драке, а если надо, то и врассыпную.

Не мешкая ни минуты, Бобер отрядил командовать освобожденным полоном Гаврилу с тремя разведчиками, приказал грузить на подводы детишек и добычу, сани, которым не хватило лошадей, тащить на руках, быстро уходить по льду Вяземки на Звенигородскую дорогу, а по ней домой. И не дожидаясь, когда уйдет полон, повел отряд назад, к Москве.

* * *

То, что предстало перед их глазами через пять верст, не ожидал даже Бобер. Страшный крик, гвалт, неразбериха  — самый настоящий курятник.

Остановились. Постояли молча, озираясь. Бобер оглянулся на князей:

—  А?

Те пожали плечами.

—  Запрягают...  — проронил Владимир.

—  Запрягают,  — протянул Бобер и встрепенулся:

—  Шило! Поди-ка сюда. Скорей!

Шило подскочил, осадил резко. Бобер пошептал ему что-то. Тот хохотнул:

—  Авось не поймут!  — и пустил коня галопом в самую гущу суетящегося обоза:

—  Эй, мать вашу! Не суетись! Кто запряг, выводи вон туда, становись! Остальные к ним! Живей пристраивайтесь! Приказ воеводы!

«Приказ воеводы» подействовал неотразимо. У москвичей глаза на лоб полезли: его сразу послушались! И даже успокоились.

С десяток подвод выехало вперед и встало гуськом по дороге. К ним потащили поклажу. Лихорадочно запрягали остальные. А Шило покрикивал, торопил.

Отряд стоял в каких-нибудь ста саженях от передних саней, на белом снегу, плотной массой, но на него, похоже, никто не обращал внимания. Темень, правда, стояла сильная, на небе ни звездочки, низкие тучи, из которых временами начинал сыпать снег, и тем не менее не заметить отряд было трудно. Может, его и замечали, да думали, что свои?

Нашелся, наконец, один здравомыслящий, спросивший:

—  Зачем возы-то туда головой? Ведь они, чай, оттуда и...

—  Поговори мне, умник!  — взвился Шило.  — А то без тебя не разберутся!

Саней выстраивалось все больше и, наконец, откуда-то сзади к головке обоза подъехала группа в два десятка всадников, один из которых (главный?) сразу начал матерно ругаться в том смысле, что какой тут идиот распоряжается и почему поставил обоз головой к Смоленску. Не найдя разумных контраргументов, Васька не придумал ничего лучшего, как выхватить меч и шарахнуть ругателя по башке. Тот, не успев удивиться, рухнул с коня, а Шило кинулся один на десятерых, истошно заверещав:

—  Бобер, выручай!!!

—  Ну-так!  — Бобер дернул меч из ножен.  — Вперрред, мальчики! Выручай дурака!

Отряд обрушился на почти уже готовый тронуться обоз, со всеми вытекающими из такого обрушивания последствиями. Хотя все нападавшие и кричали возницам:

—  Сидеть в санях! Сиди  — не тронем!  — те в переполохе и панике конечно же разбежались за редким исключением. Конных, разумеется, побили. Пеших, попавших под горячую руку, разметали. Но когда отряд прочесал весь обоз и выскочил на стык с войском, Бобер мгновенно все оценил и остановил атаку. Множество костров и несуетливое уже движение около них конных масс показали всю безосновательность дальнейших претензий. Играть с огнем сейчас Бобер не желал. Права не имел!

—  Стой, ребята! Давай-ка назад. Обоз вяжи по несколько подвод на возницу. Где возниц не наберете, сами с седел прочь в сани, коня соседу! Уходим к Вяземке.

Через четверть часа обоз, а в нем насчиталось больше трехсот подвод, от забитых до отказа барахлом до почти пустых, потянулся в сторону Смоленска и, все убыстряя ход, исчез в темноте.

Через час, добравшись до Вяземки, подводы, слетев с берега, повернули по льду на север. И как на заказ, как занавес в театре, как прорвался, густо-густо на конных и на пеших, на лес и на берег, на лед, а главное, на дорогу, на следы повалил крупный, тяжелый снег.

* * *

Узнав о пропаже пленных и позорной потере смоленского обоза, Олгерд сразу вспомнил недоброе предсказание Любарта и нехорошо выругался.

«Встанет напротив, да тебя же и по морде». Хотя это еще не совсем по морде, но...  — в том, что это проделка Бобренка, он не сомневался.

«Может, и вправду стоило отдать ему Новогрудок? Да ну! Нет у них сил  — по морде давать. Нету! И не скоро будут. Однако, цепок. Нигде слабины давать нельзя. Хоть чуть, да укусил, стервец! Надо все время держать ухо востро, от начала и до конца. Как с немцами! Что ж... Будем держать, только и всего».

9

...посчитали  — прослезились.
Из пословицы

Громадная, на первый взгляд, добыча отряда, вернувшегося на следующий день к кремлю, изрядно приободрила (а поначалу просто привела в восторг) москвичей. «Вот мы вас как! Даже в таком положении! И мы кусаться можем!!» Не будь этого маленького успеха, совсем можно было бы приуныть. Особенно подавленным, когда стали выявлять и считать потери, оказался Великий князь. Опытные в таких делах бояре заранее прикинули убытки, смирились и уже пообвыкли. А он, по молодости и неопытности не задумавшись заранее, надеялся, что обойдется как-нибудь.

Не обошлось. Окрестности Москвы (в радиусе теперешней кольцевой дороги) были выметены начисто. Даже Бобер удивился такой сноровке  — ведь три дня всего простояли! Так что возвращенный полон (около 4 тысяч) стал казаться не столько добычей, сколько обузой: его надо было накормить, одеть и пристроить как-то зимовать.

От Костромы, Ростова, Владимира, Дмитрова потянулись эвакуированные  — их тоже приходилось обустраивать. Что же касается западных уделов: Можайска, Звенигорода, Волоцка  — там вообще камня на камне не осталось.

Все приходилось начинать с нуля. Бобер наблюдал это во второй раз и второй раз отметил: ни отчаяния, ни проклятий, ни обид на Бога. Москвичи посуровели лицами, подобрались, подтянули потуже пояса и взялись за дела. Все! От митрополита до последнего подмастерья. Великий князь реагировал на обрушившиеся испытания эмоциональней других, но гнев его был обращен на литвин, а больше на себя  — за то, что не смог предотвратить и как-то противостоять. Это в нем Бобру нравилось больше всего, но не удивляло. Это было свойство всех москвичей: надеяться только на себя, а потому и хвалить и ругать только себя.

Вновь, буквально в течение недели, Москва зашевелилась, завозилась, замельтешила растревоженным муравейником. Быстро вернулись из Сергиева монастыря семьи Великого князя, Бобра, Вельяминовых, родичи митрополита. Повалил народ из Ростова и Костромы, набежали мастеровые из ближних и дальних уделов в надежде на хорошие заработки. В западные уделы готовили целые караваны с помощью  — восстанавливать разрушенное и наводить порядок.

Всю хозяйственную деятельность взвалил на себя Василь Василич. Этот как никто умело мог распределять дела всем помногу и никому не в обиду. Работа на Москве привычно закипела.

Великий князь в ней участия не принимал, сразу занявшись формированием полков для ответного удара. Олгерду, конечно, после такого разгрома ответить было нечем, а вот тверичей и смолян (особенно почему-то рассвирепел на смолян) решил отдарить сразу же. На попытку Бобра отговорить его от этих (по его мнению) мелочей, Дмитрий, упрямо уставившись в пол и прикусив губу, промычал:

—  Не-ет! Я им, бл.. .м, яйца прищемлю! Особенно Святославу, суке рыжей!

Бобер понял: не отговоришь. Да и не надо! К необходимости ответного удара по Твери и Смоленску склонялись все бояре, начиная с Василь Василича. Нужны были средства для восстановления, а внутри княжества их не было. Бобер тоже это понимал, но участвовать, разумеется, не собирался и решил обратиться к повседневным своим делам: окскому рубежу, Серпухову, новой организации войска.

В самые первые суматошные дни после ухода литвин, пока не вернулась Люба, он сумел-таки исчезнуть ненадолго с глаз своего окружения и смотаться в Балашиху. Усадьба осталась цела, хотя и ограблена вчистую: в сараях ни курицы, в доме ни тряпки. Впрочем, все село было цело, и в некоторых дворах уже копошились возвратившиеся хозяева. Дмитрий нашел мужичишку пошустрей, спросил, знает ли он этого дома хозяйку, а когда тот сказал, что знает, и начал хвалить, сыпанул ему горсть денег, так что тот онемел и выпучил глаза, и попросил за домом присмотреть, чтобы не разломали и не сожгли. А хозяйка, как вернется, пусть даст знать.

—  Дыть кому ж?!  — мужик подобострастно заглядывал в глаза.

—  Ты ей лицо мое опиши  — она поймет.

—  Да, мил человек, личность у тя... Что усищи, что глазищи  — ни с кем не спутаешь!

Данило Феофаныч, не доехавший до Переяславля и командовавший во время нашествия своими подопечными из Дмитрова, вернулся в Москву вместе с князевой родней. Как бы во главе этого домашнего табора. На пиру, устроенном Великим князем при встрече, он демонстративно уселся рядом с Бобром и подчеркнуто у него одного очень подробно и обстоятельно повыспросил все подробности осады, из первых рук, так сказать. Настроение у него, в противоположность другим приехавшим, было очень приподнятое, боевое, он оценивал случившееся ни в коем случае не как поражение, а почти как победу, а если уж говорить о его дипломатии, то как полную победу. То, что удалось всерьез (и как он надеялся  — надолго) столкнуть лбами Литву и Орден, давало возможность управиться со многими внутренними делами и попытаться сделать главное из них: окончательно прищемить хвост Мишке Тверскому, без чего невозможно было решать никакие внешние дела, ни государственные, ни церковные.

Пользуясь таким его веселым и легким настроением, Бобер с помощью ковша и умелых заинтересованных вопросов вытащил Феофаныча на такой разговор, который запомнил надолго, а для себя осознал, наконец, в полной мере как сложность всей вершившейся вокруг политической жизни, так и щекотливость положения московских руководителей, а заодно и то, насколько не главной пока еще оказывалась его теперешняя деятельность по реконструированию московской армии на фоне тех грандиозных усилий, которые предпринимались москвичами, а особенно митрополитом и Данилой с его дипломатическим окружением, для того чтобы не дать утонуть, исчезнуть, быть раздавленным, растоптанным молодому и слабому московскому государственному образованию.

—  Вот уж не думал, что для устройства церковных дел надо бить Литву,  — Бобер подзадоривал Феофаныча осторожно, но тот не намеревался осторожничать, оценивать вопросы, он развивал собственную мысль, а так как был уже навеселе и побаивался сбиться, то следил больше за собой:

—  Хха! Церковные... Церковные у нас, да и не только у нас, стоят сейчас впереди государственных. Разве не так?

—  Может, и так. Но ведь они очень общие, и как их привязывать к конкретному месту и времени?

—  Людей объединяют и разъединяют идеи. Главная и самая могущественная идея  — религия. Христианин не пойдет защищать басурман от христиан, да и вообще от кого бы то ни было, а христиан от басурман  — пойдет! Христианин легко кинется бить басурман (просто так! просто за то, что он иноверец! смотри, что новгородские ушкуйники творят), а вот бить христиан  — крепко сперва подумает! И слава тебе, Господи, что дядя твой Олгерд  — такой упертый кретин! Крестись он и поддержи христиан, что бы тогда сказал Константинополь? Не посадил ли бы он тогда в Киеве угодного Олгерду митрополита и не подчинил ли Алексия ему? Ведь сил у Вильны поболее, чем у Москвы, да и вообще Москва под татарами, ее невозможно считать самостоятельной силой, а Константинополю  — и вот где съезжаются и сливаются дела церковные и государственные  — дозарезу нужна сила, помощь со стороны, потому что сами они уже не в состоянии справиться с наседающими на них турками. И почему они ставят на Москву и поддерживают Алексия, хотя он вынужден благословлять татар? Да потому, что язычнику Олгерду глубоко начхать, что сделают с Константинополем турки, а Москве (и подмятой, и зависимой)  — нет! Москва хоть как-то, да поможет. А если помочь ей подняться?! Отшвырнуть татар! Стукнуть, а еще лучше  — обратить в христиан язычников-литвин! Тогда и турок можно перестать бояться. Они ставят на нас, потому что им пока ставить больше не на кого. А для нас поддержка Константинополя — это сейчас все!

—  Ну уж, так уж...

—  Ну почти все. Ты понимаешь, сейчас то, что патриарх окорачивает ставленников Олгерда в Киеве и подвластных Олгерду епархиях, даже не главное.

—  Вот как! А что же?  — Дмитрий искренне удивился.

—  Главное, что мы сохраняем определенное равновесие с Ордой.

—  Но каким же образом? Я не вижу связи,  — Дмитрий действительно не успевал следить, размах расуждений Данилы подавлял.

—  Орда снова начинает стягиваться в один кулак, и если бы не два обстоятельства, нас уже бы так погладили по головке, что мало не показалось. Но Орда собирается под Мамаем. Это самый сильный там сейчас человек, и если Орда соберется, объединится, то (по моему мнению) только под ним. Я видел его в Сарае, слышал его разговор. Он умнее всех тамошних ханов и огланов, вместе взятых, так что... Но Мамай возрос на каффианских и сурожских деньгах. От взаимодействия с этими городами, с их купцами, он имеет больше, чем от всей причерноморской Орды. Я абсолютно уверен, что он никогда не пойдет вразрез с интересами причерноморских городов. А те, в свою очередь, ничего не могут без Константинополя. Ты представляешь Константинополь?! Все европейские товары идут на Восток, и прежде всего в Кафу и Сурож, через него.

—  Ты был там?

—  Был, конечно!

—  Что, впечатляет?

—  Да уж не то, что Сарай. О, Константинополь  — это потрясающий город! Он громаден, он прекрасен, он величествен, но главное  — там люди со всего света и там можно найти все! Представляешь, если Константинополь хоть малость обидится на Кафу? Пролив Босфор такой узенький! Кафа никогда и не подумает как-то конфликтовать с Константинополем, а Мамаю очень невыгодно ссориться с Кафой. И это очень обнадеживает! Но если он соберет и подчинит Орду...

—  Но если ее соберет и подчинит кто-то другой, нам будет только хуже.

—  Да, просто без него она бы могла еще долго или вообще не объединиться. Но теперь поздно об этом говорить. А в том, что Мамай поднялся и укрепился, велика и твоя с твоим дядюшкой заслуга.

—  Моя?!!  — Дмитрий был ошарашен, но сразу понял, куда клонит Феофаныч. И о чем он сейчас скажет.

—  А чья же?! Те западные царьки, которых вы разгромили на Синей Воде, составляли весьма сильную оппозицию Мамаю. Причем в самом Крыму, в сердце его владений. Он их сильно опасался, ведь там (я, правда, не знаю  — кто) были чингизиды. И тут вдруг вы!

—  Вдруг...  — криво усмехнулся Дмитрий. Дело, которое он считал главным из всего сделанного до сих пор, показалось — да что там! Оказалось — дешевым обманом, а это было отвратительно!

—  Ну конечно не вдруг. Я не очень давно получил верные сведения. Впрочем, я никогда не сомневался, просто тогда не знал наверняка.

—  Чего?

—  Что у Олгерда с Мамаем была в тот момент договоренность насчет Ябу-городка. Олгерд шел наверняка, зная, что Деметру Мамай не поможет.

Дмитрий живо вспомнил все подробности того сложнейшего для Литвы года, когда в разгар подготовки южного похода Орден трижды наносил Олгерду удар в спину, и тем не менее тот не отказался от этого предприятия, хотя потери и уступки Ордену могли оказаться вполне сравнимы с приобретениями в результате разгрома татар. Да, он просто не мог отказаться от уже обговоренных условий, потому что боялся Мамая больше, чем немцев.

—  Но стоила ли овчинка выделки? Ведь насколько я знаю, все южные области Литвы, подольские, киевские земли возвратились к выплате дани татарам.

—  Каким татарам! И какую дань!

—  То есть ты полагаешь, что уговор между Мамаем и Олгердом существует до сих пор?

—  Я не думаю, я знаю.

—  Но против кого же?.. Хотя понятно...

—  Да. Против нас прежде всего. Но это если слишком окрепнем. Мамаю нас в черном теле нельзя держать, ведь мы подданные Орды. Ему от нас деньги нужны. Потому для нас сейчас главная задача: показать себя Орде ограбленными дочиста Литвой. Что и нетрудно. И вообще, в принципе, правда. А Литве подставить ножку с помощью Ордена, что почти уже сделано. А в самой Литве поддерживать оппозицию Олгерду, Андрея прежде всего, но не дать ему сесть на литовский стол в случае смерти старого мерзавца. А Ордену не дать задушить Литву. А Орду не спровоцировать на помощь Твери. А Тверь придушить, но придушить так, чтобы Олгерд опять не влез, а там еще и немцам себя показать... В общем, видишь, что дел у меня, необходимых и срочных, всегда больше, чем возможностей их сделать,  — Феофаныч глядел весело, задорно и тянул к Дмитрию ковш  — чокнуться, а тот, придавленный и пришибленный развернутой перед ним картиной, не сразу даже и сообразил, что глава московской дипломатии просто хочет с ним выпить.

Продолжение этого разговора воспоследовало довольно быстро. Прошло всего с неделю, Юли все не давала о себе знать, и Бобер совсем было уже собрался в Серпухов, когда его вдруг позвал к себе Данило Феофаныч. «Опять насчет Олгерда чего-нибудь? Неужели он немцев стукнул? Это было бы удивительно. А может, они его?!»

Данило встретил как всегда  — радушно, но озабоченно:

—  Медку?

—  Нет, конечно.

—  Почему?!

—  Раз позвал, значит, задачка. Значит, не до меда.

—  Хм! Как ты меня... Но сегодня никаких задачек. Сегодня только слушать и запоминать. А потом исполнять.

—  Во даже как! А кто приказывает?

—  Ну, если тебя так заботит субординация...  — Феофаныч едва заметно усмехнулся (и Бобру стало стыдно),  — ...то митрополит.

—  Боже упаси!  — Дмитрий поднял руки, протестуя.  — Я подумал, если это князь...

—  Ладно, углубляться не будем. Дело важное. Очень! Помощнички у нас очень ретивые оказались.

—  Рыцари?

—  Да. Оказывается, они сразу и туда, и сюда поперли.

—  Сюда?!

—  Ну, не вздрагивай. Они как обычно  — Псков, Новгород... Расчет-то простой: мы ведь не поможем, ежели что. А там еще... В Новгороде несчастье. Пожар. Сегодня весть получили. Уверен, что Новгород официально запросит помощь Москвы. Существует старинный уряд, еще от 1267 года, по нему Великий князь идет либо сам, либо посылает старшего сына. Не меньше!

—  Господи! Как же нам сейчас не до них!

—  Не то слово. Но уклониться невозможно. Слабость показать нельзя! Вот и сообрази, зачем я тебя позвал.

—  Та-ак... Сам князь пойти не может.

—  Это уж точно.

—  Сына у него пока... ни старшего, ни младшего. Стало быть  — брата?

—  Больше некого.

—  Хм! Брат маловат, зато советник — хват. Все понятно, Феофаныч.

—  Ну так! А коли понятно  — вперед.

—  А с какими шишами?! Войска нормального полка не наберется! Ну люди  — ладно, в стенах кое-кого сберегли, слава Богу. Снабжение! Снарядить нечем. А там ведь не просто Новгород, там всю область надо прикрыть. А там Плесков! И у него тоже... Это тебе не Орден на Литву натравить. Тут реальная сила нужна.

—  Это твое дело!  — неожиданно жестко отрезал Данило.  — Если я дипломат, то ты полководец. И каждый из нас должен решать свои задачи своими средствами. Я свои решаю, ни у кого помощи не прошу. Реши свои сам. Я тебе сочувствую, но помочь не смогу ничем. В Новгород идти придется. И именно тебе! Ясно?

—  Ясно,  — Бобер поднялся уходить. Подумал: «обиделся дипломат-то?»

—  Погоди, не все.

—  Опять не все,  — Бобер сел.

—  КАК ты поможешь Новгороду, для Москвы не так уж и важно. Важно эту помощь ПРОДЕМОНСТРИРОВАТЬ. Показать и Ордену, и Литве, и новгородским котам жирным, что Москва стоит, крепко стоит и еще другим помогает! Конечно, очень не помешало бы еще немцев и стукнуть малость, но ты, думаю, это сможешь как-нибудь. Только там попутно другое выворачивается. Поважнее первого, пожалуй.

—  Черт возьми!

—  Ты об Андрее Олгердовиче не забыл? Письмо наше, как Иоганна подключили... Так вот: контакт с ним установлен. Он очень не прочь с нами общаться. Но прежде всего с тобой.Ты знаешь, что он отколол во время похода Олгерда на Москву? Я только вот узнал. Разорил две родовых волости Мишки Тверского  — Хорвач и Родню. «Случайно», конечно.

—  Ни х.. себе! Ну и шустряк!

—  Так вот. Поэтому когда расположишься в Плеско-ве  — кстати, Иоганна обязательно забери с собой,  — постарайся встретиться с ним лично, Иоганн тебе поможет, а мое мнение подскажет. И считай это своим главным делом.

* * *

«Вот это да-а!» Такого жесткого приказа в Москве Бобер еще не получал. Ни от князя, ни даже от самого митрополита. Но оскорбиться или обидеться ему даже в голову не пришло. Он только удивился решительному тону Фе-офаныча и призадумался: насколько же высоко, оказывается, стоит тот в принятии московских решений, если даже ему, Бобру (а ведь он лучше других знает и как никто понимает его отношения с Великим князем!), приказывает так безапелляционно! Именно сейчас очень ясно Бобер понял, какие мощные, совершенно независимые и не соприкасающиеся друг с другом силы живут и зримо, ощутимо действуют в Москве. А если вдруг силы эти наскочат, натолкнутся друг на друга?!

Нет! Такого не должно случиться никогда, потому что тогда-то и произойдет катастрофа, сравнимая разве что с Батыевым нашествием. Не случайно так страшно смело с московской дороги Алексея Петровича. ({1}Алексей Петрович Босоволков  — московский тысяцкий, погиб в 1356 г. при невыясненных обстоятельствах). Чиркнули жернова  — и нет человека! И какого человека!

На то и есть в Москве Алексий, чтобы жернова эти никогда не соприкоснулись, а двигались по собственным орбитам. И только тут, пожалуй, осознал Бобер во всей полноте значение для Москвы и для всей Руси этого человека.

Он не стал предупреждать Великого князя перед тем, как действовать, решив, что там без него улажено. Примерно в таком же тоне, как говорил с ним Данило, он поговорил с Владимиром. Тому это было вовсе не внове, потому он ни удивляться, ни философствовать не стал, а спросил только:

—  А кого возьмем? И сколько?

—  Ну, своих, серпуховских, конечно, да еще радонежских с ярославскими. Заодно и посмотрим, как наша новая система работает,  — Бобер, говоря это, уже спохватился: «Не посмотрим. Они ведь собраны уже, где-нибудь у Дмитрова стоят. А серпуховцев забрать  — окский рубеж оголишь. Вот тебе и задачка...»

—  А вдруг татары?  — несмело предположил Владимир.

—  Татары  — да, это помнить надо. Только держать твоих все время на рубеже  — не дело. Засидятся. Вдруг татары долго не сунутся? Мелкими шайками до осени точно не полезут. Только...  — и Бобер замолчал, подумав еще об одном: «А вдруг Дмитрий, собираясь на смолян, уже зачел какие-то его полки в свой актив?! Выпрашивай тогда, доказывай, а главное — жалуйся... Нет! Зря я с ним сразу не поговорил!» Однако опасался Бобер зря. Дмитрий и бровью не повел:

—  Не-ет, Вовкиными полками распорядись сам. Я на них не претендовал. И не буду! Учти.

—  Почему?

—  Тезка, ведь договорились. Это уже новое войско, ему по-новому и воевать. Его к настоящей войне надо готовить, против татар. А тут что я пойду? Опять, как ты говоришь, шуметь, да кулаками махать. Не будем развращать! Так?!

—  Так, тезка, так. Большой камень ты у меня с души снял.

—  Какой камень, дурень?! Ведь обговорили все давно, чего ж тебе еще?!

—  Да все! Все!

—  Ты сколько войска-то возьмешь?

—  Сколько снаряжу. Полка три.

—  Ну ты даешь! На немцев  — с тремя полками?!

—  Я их и одним бил.

—  Ну гляди, тебе видней. Раз бил...

—  Поглядим. Ты, тезка, без меня вот что сделай... Коломна без воеводы осталась. Я долго присматривался... Микулу бы Вельяминова туда. Парень он способный, думать умеет. По-моему  — справится. Только чтоб делал все по-новому. По-нашему!

—  А не молод?

—  Ну-у...  — и Бобер отвернулся, завозился, начал искать что-то у пояса, изо всех сил стараясь подавить, не показать рвущийся наружу дурацкий смех.

Из подошедших к Рождеству (1369 г.) в окрестности Москвы полков только Серпуховский отвечал почти всем Бобровым требованиям. Еще бы не отвечать  — его подготовил и привел сам Константин. И в придачу к нему были отсидевшие осаду арбалетчики, теперь уже полные четыре сотни, с подручниками  — 800 морд, еще целый полк!

—  Кто же на Оке-то остался?  — вздохнул Бобер, встречая Константина. Тот пожал плечами:

—  Гришку с его людьми от Каширы поближе потянул, больше некого. Небывальцев, конечно, понатыкал. Много! Но... сам понимаешь. Одна надежда, что и без нас пообтешутся как-то.

—  Да, маловато одеяльце. Хошь на голову, хошь на ноги  — как хочешь, а туда и сюда не хватает.

—  Не кручинься, князь. Прорвемся. Радонежский и Ярославский полки порадовали Бобра лишь хорошей справой и укомплектованностью. «Заработала, кажись, система-то»,  — усмехнулся он в усы. Но больше радоваться было нечему: все воины, кроме воевод, были небывальцы. На его недовольный вопрос один из воевод резонно огрызнулся:

—  А где я их возьму, бывальцев? Рожу? Их не брать, их делать надо. В бою!  — чем очень Бобру понравился.

—  Тебя как звать-то, умник?

—  А че, запомнить хошь, чтоб при случае башку снести? Аль в самое пекло сунуть? Эт я уж изведал. Митрием меня кличут.

«И этот! Кажется, на Москве одни Митьки».

—  Прямо так уж сразу... Зачем мне толковому воеводе башку сносить?

—  Кто тя знат. Никто не любит умней себя-то.

—  А ты считаешь себя умней?

—  Ну а чо...

—  Молодец! А где воевал, с кем?

—  Я с Акинф Федорычем лет десять по рубежам мотался. Царство небесное! Крепкий был воевода. Умный! Думал, прежде чем делать.

—  Да, жалко, не повезло ему. Или чего-то не додумал? Ты не знаешь?

—  Не знаю,  — резко опустил глаза «умник», и Бобер понял: знает. «Надо будет его когда-то как-то раскрутить».

—  Ну что ж, давай делать бывальцев. Настоящих наделаешь, спасибо скажу.

—  Из спасиба шубы не сошьешь, а из кажного сопляка бойца не сделать.

—  Вот как? Ну давай хоть из кого получится,  — Бобру почудилось что-то очень знакомое, он напрягся, припоминая,  — где же он это слышал? Кто это (недавно ведь!) говорил? Но так на сей раз и не вспомнил.

* * *

Грамота от новгородцев пришла на Крещение (1369 г.), и Бобру (а официально, конечно, Владимиру) осталось только отдать приказ о выступлении, так как полки были полностью готовы и уже маялись ожиданием.

Дорога через Тверь, самая короткая и удобная, была сейчас москвичам, разумеется, заказана. Чтобы не нарываться на неприятности, пошли через Волок Ламский, уцелевшую (как ни странно!) Ржеву, а дальше по Волге вверх до озер: Пено, Вселуг, Стерж, из Стержа по лесу с проводниками до речушки Стабенки, по ней уже без всяких проводников до речки Полы, а по ней до самого Ильменя. Ни о рыцарях, ни о литвинах в этих местах ничего слышно не было. Зубцовские к проходящим отнеслись исключительно мирно (даже торг не прервали, не то что запираться), если и дали знать в Тверь, то на отряде это никак не отразилось, и Бобер уже на 11-й день похода впервые увидел со льда Ильмень-озера изумительные купола церквей этого города, к которому относился с издевкой, но сейчас не мог не восхититься.

В морозной дымке, над волшебной бахромой инея, разукрасившего столпившиеся на берегу сосны, легко, как облака, парили белые стены, а над ними золотые, зеленые, синие и даже простые желто-серые деревянные купола образовывали в лучах неяркого, красного от мороза, недавно взошедшего солнышка дивную радугу.

Воины завздыхали, заохали, начали креститься на кресты куполов, и хотя были донельзя замотаны непривычно быстрым маршем, заулыбались и весело загалдели.

Бобер вел отряд с максимальной скоростью не потому, что хотел кого-то там упредить, перехватить или перегнать, ведь он не знал о немцах ничего. Просто решил посмотреть, кто на что способен в его войске. И понимал, конечно, что в данных обстоятельствах не очень-то разглядишь, потому что каждый будет стараться изо всех сил, никто не покажет виду (первый поход! он вспоминал свой первый поход), и все-таки... Под опытным взглядом сразу отделились: опытные от новичков, заботливые от беззаботных, исполнительные от неслухов, подтянутые от распустех, сообразительные и инициативные от пассивных исполнителей. Именно с этого похода Бобер начал выискивать, оценивать и запоминать будущих командиров своего нового войска.

Новгород встретил совершенно равнодушно. Даже неприветливо. Только что не враждебно. Люди на улицах оглядывались без улыбок, не заговаривали, не останавливались посмотреть на большую, грозно и красиво смотревшуюся рать.

Официально, правда, приветили хорошо: выехали навстречу, за стены, набольшие чиновники во главе с посадником и кончанскими старостами. Представитель епископа благословил. Князю отдали положенные почести. Войско разместили в городе. Для князя и его приближенных посадник устроил пир. Кончанские старосты вежливо, но настойчиво интересовались численностью войска, что не могло не насторожить Бобра. Когда Владимир сказал, что войско все здесь, что в нем 3 тысячи человек, и когда посадник, вновь вежливо и напряженно улыбнувшись, посомневался, не маловато ли на немцев, Бобер по наитию брякнул:

—  Мы могли бы привести и тридцать. Но сколько времени их придется здесь держать? Вы готовы кормить такую ораву?

И по кислым улыбочкам старост, да и по выражению лица самого посадника, понял: не готовы! Он попал в самую больную точку! Они и это-то войско рады были бы куда-нибудь спровадить.

«Так вот в чем дело, богатенькие мои новгородцы! Прижимистые мои новгородцы!!! За каким же ... тогда вы вообще нас звали?! Насколько можно судить, немцы не близко». И все больше Бобер укреплялся в мысли о том, что эта просьба о помощи была вызвана не столько угрозой со стороны Ордена, сколько желанием выяснить реальную силу Москвы. Новгород не хотел оказаться у разбитого корыта, поддержав «не того». Поход Олгерда потряс Москву. Но насколько?! Сможет она быстро распрямиться и вновь диктовать «низу» свою волю, тогда необходимо не только остаться ей верным, но хорошенько поддержать, подсобить, что даст громадную выгоду в дальнейшем. А если она надломилась? Не поднимется? А на первое место выйдет Тверь? Не выгоднее тогда отвернуться от Москвы?! И чем раньше, тем лучше! Как благодарен тогда будет Новгороду Михаил Тверской, и какую можно будет поиметь тогда от этого выгоду!

«Вот вы о чем заботитесь, толстозадые мои, а не о немцах вовсе!» — почти ласково посматривал на новгородских руководителей ублаготворенный северными медами Бобер:

—  Вань, как думаешь, собирались они воевать против немца?

Иоганн круглил на хозяев внимательный глаз:

—  По ним не видно.

—  А что ж они тогда хотят, как думаешь?

—  Нас поглядеть,  — равнодушно пожал плечами Иоганн.

—  По-моему — тоже! Князь,  — Бобер повернулся к Владимиру,  — а ведь нас сюда не воевать пригласили, а кулаками махать.

—  Да?  — Владимир улыбнулся неуверенно.  — Ну что ж, помашем?

—  Да теперь уж куда деваться.

* * *

Немцев у Новгорода не было. О каких-то их движениях вести шли от Плескова, и Бобер, не мешкая, не давая расхолодиться воинам, двинул полки на запад.

Пошли назад по Ильменю, дальше по руслу Шелони до Опоки, и тут встретили плесковских гонцов, торопившихся в Новгород с вестью, что Плесков обложили немцы.

—  Как мы вовремя, однако!  — от души удивился Бобер.  — И много их?

—  Много!

—  Ну сколько много-то? Пять тысяч, десять? А может, сто! Сколько?

—  Может, и десять. Черт их сосчитает, весь город обложили и за рекой стоят!

—  Охх! Есть среди вас хоть один (гонцов было пятеро), чтоб толком обсказал? Опытный!

— Есть,  — пророкотал сивый как лунь бородач,  — немцев тыщь пять, самое много  — семь. Конных меньше половины, да вообще мало.

—  Та-ак! А что это может означать? Серьезно намерены город брать? Или наоборот?

—  Какое там  — брать! Грабить пришли, сволочи! Народ напугают, загонят в стены, вокруг все почистят, да и назад. В первый раз, что ли.

—  Ага... Ты вот что... Как тебя?

—  Карп.

—  Ты, Карп, останься с нами, а вы поезжайте с Богом, известите Новгород.  — И когда гонцы уехали, повернулся к своему воеводе:  — слышь, Константин, а может, мы их?.. Тихонечко подкрадемся, да тюкнем как следует.

—  С удовольствием, князь!

—  Не подкрадетесь,  — решительно вмешался Иоганн.

—  Почему?

—  Коли они грабить наладились, то по своим правилам. Теперь по всем окрестностям знаете сколько шаек шныряет! А в сторону Новгорода особый присмотр  — ждут. И посматривают: когда те спохватятся и пошлют сильное войско. Тогда они не спеша свернутся и поминай как звали. Если же Новгород вообще не соберется, то нагребут, сколько смогут допереть, и уйдут.

—  Но Новгород, считай, уже собрался, ведь мы здесь!

—  Я о нас и говорю. Заметят и кинутся назад. Пока будешь осторожничать да красться, они сбегут.

—  Хм! Резонно. Тогда что ж? Вперед?!

—  Вперед!  — необычно резко отрубил Иоганн, и Бобер прищурился на него с интересом:

«Помнит! Ох, как он их помнит, гадов! Интересно вот, взять бы в плен парочку «белоглазых» да дать их ему допросить...»

* * *

Произошло именно так, как предположил Иоганн. Московские полки стремительно двинулись вперед и сразу наскочили на небольшую (человек 50) ватажку грабителей. Ватажка разбежалась, оставив в руках москвичей под завязку набитый награбленным добром обоз и пятерых, самых жадных и неповоротливых.

—  Иоганн,  — усмехнулся в усы Бобер,  — допроси.

—  На предмет?  — хищно поджал губы Иоганн.

—  Ну-у-у... чтобы все сказали, что знают. Сам понимаешь...

—  Понимаешь,  — эхом отозвался Иоганн.

Немцы были не простые солдаты, даже на первый взгляд. Они высокомерно поджимали губы, глаз не прятали, смотрели презрительно, на все вопросы цедили сквозь зубы: Nicht ferschtehen. Но Иоганн так сверлил их единственным глазом, что они отворачивались.

—  Есть кто из Мальборка? Немцы опустили головы.

—  Вас сейчас повесят. Оставлю того, кто из Мальборка. Немцы равнодушно пожали плечами. Судя по этому жесту, жизнь их нисколько не интересовала. И Бобер, и Владимир, и Константин, следившие за допросом, были заинтригованы, лишь Иоганн смотрел равнодушно:

—  Вы будете разговаривать?

Один из немцев, очевидно, более других интересовавшийся собственной жизнью, проворчал:

—  Вы не будете нас убивать. Мы дадим выкуп.

—  Мне ваш выкуп...  — тут Иоганн произнес некоторые звуки, которые по-немецки, вероятно, очень что-то интересное значили, потому что один из пленных крякнул, другой усмехнулся стыдливо, а третий, худой и долговязый, сильно оскорбился. Он ощерился и плюнул Иоганну под ноги. Тот укоризненно качнул головой: «Зря, мол, ты так», и оглянулся на отроков:

—  Ребята, возьмите-ка этого под руки.

Отроки схватили долговязого, вывели вперед и заломили руки за спину. Немец покорно согнулся. Иоганн выдернул из ножен кинжал, подошел. Дмитрию стало интересно: «Неужели зарежет?! А ведь может. Но это ж слишком просто! Для Иоганна!» — и он как простой любопытный пододвинулся поближе. О том, что может вмешаться и прервать это не очень уже нравившееся ему действо, Дмитрий начисто забыл. Тем более уж не думали о том остальные, которых подхлестывал только животный интерес (о счетах Иоганна с немцами все знали очень хорошо!).

—  Сень, бечевку дай,  — Иоганн спокойно оглянулся на отрока. Тот очень быстро нашел и подскочил с веревкой, а князья все еще не понимали, что Иоганн хочет и что же сейчас будет. Иоганн (в правой руке кинжал, в левой веревка) подступил к немцу с самым угрожающим видом. Тот испугался и, насколько позволяли держащие его за руки отроки, откинулся назад. Иоганн пододвинулся к нему вплотную, заглянул в глаза, отчего немец еще больше напыжился, отворачивая голову, и ни с того, ни с сего изо всей силы ударил его ногой в низ живота. Наверное, это было очень больно. Глаза у немца вывалились так, как будто вот-вот упадут под ноги, а рот отворился  — шире невозможно себе представить. Что, очевидно, и требовалось Иоганну, который спокойно вставил кинжал пленнику в зубы и почти незаметно махнул веревкой вокруг его головы.

Иоганн делал все размеренно, спокойно и как-то очень уж профессионально, будто занимался этим всю жизнь, так что всем окружающим стало не по себе. Веревка захлестнулась у немца на шее, и Иоганн потянул концы. Немец стал задыхаться. Лицо его темно побагровело, глаза выползали все дальше из орбит, но что было самым страшным и отвратительным  — язык его вывалился изо рта, как у запыхавшейся собаки, никто из присутствующих не мог до сих пор и подумать, что язык у человека так длинен.

Пленник задергался в руках отроков, отдавая, надо полагать, Богу душу, когда Иоганн неожиданно бросил веревку и резко выдернул кинжал у немца изо рта. В глотке у того громко булькнуло, заскворчал всасываемый воздух, а к ногам отроков шлепнулось (как кусок теста) что-то мягкое. Все невольно уставились на это мягкое и с ужасом увидели, что «это»  — язык! Длинный, толстый, фиолетовый — весь! Немцы вскрикнули от ужаса, а некоторые русские  — от омерзения. Иоганн же, выбрав среди пленных самое испуганное лицо, ткнул в него пальцем:

—  Теперь этого.

Немец позеленел, ноги у него подкосились, он рухнул в снег, истошно вопя:

—  Не-ет! Нет!!! Не надо!!! Я все скажу, что знаю, я дам вам выкуп! Я все вам отдам! Только не надо! Не это! Не-ет!!!

Иоганн грустно усмехнулся:

—  Вишь как... Жалко языка-то,  — оглянулся на князей и воевод, увидел их мрачные физиономии, что-то себе сообразил и махнул рукой отроку:

—  Сеня, давай этого в сторонку. Поговорим,  — а пленникам обронил что-то коротко по-немецки, и те бросились к своему изувеченному товарищу.

* * *

Пленный добросовестно рассказал все. Немцев под Плесков пришло около пяти тысяч. Из них рыцарей было всего 150 человек (это и были, собственно, настоящие конные), остальные (простолюдины, холопы) составляли их свиту и, говоря без околичностей, обслуживали и набивали (всем, что попадало в руки) обоз. «Войско» пришло из Кенигсберга и его окрестностей. Мальборкских никого не было, те все ушли на Литву.

Все, в общем, оказывалось обычным и привычным и упиралось в отсутствие в Плескове деятельного и энергичного князя, который (когда он был) успевал при таких набегах отмобилизовать дружину и собрать достаточно войска, чтобы дать отпор или просто отпугнуть такой вот, чисто грабительский набег. Сейчас князя не было, разведка прощелкала, дружина оказалась распущенной по домам, а об ополчении и разговора завести не успели. Поэтому спрятались за стены и стали ждать помощи от Новгорода.

Никакая это была не война! Бобер, а за ним и все остальные обозлились и прониклись крайним презрением как к немцам, так и плесковичам. Конечно, немцев требовалось проучить, но и из-за ротозеев-плесковичей рисковать своими людьми не очень хотелось. Так что Бобер не кинулся со всех ног вслед за убежавшей шайкой, а остановился, давая своим необстрелянным полкам, порядком подуставшим от быстрых маршей, отдохнуть и как следует подготовиться к бою: как бы ни был слаб противник (а это было еще вовсе не ясно!), его оказывалось чуть не вдвое больше, к тому же это была пехота (немецкая!), которую, встань она твердо, конным наскоком не сшибешь. Бобер сильно надеялся на арбалетчиков, но ведь арбалеты были и у немцев.

В общем, Бобер задержался на день, чего немцам вполне хватило. Когда отряд вышел к Плескову, тех уже и след простыл, а плесковичи высыпали из стен, радостные и пьяные, и кинулись благодарить своих освободителей.

Гнаться за немцами не было никакого смысла, и Бобер махнул рукой: отдыхаем! Тем более что плесковичи встретили не то что прижимистые новгородцы, от чистого сердца, радостно и щедро. Пир по всему городу пошел нешуточный. Во-первых, повод был важный; во-вторых, гостей оказалось порядочно; а в-третьих, и это, конечно, было главным  — очень быстро, удачно гости эти подоспели и не дали рыцарям много утащить. То есть угощать было кого и осталось  — чем.

Плесков был, конечно, совсем не то, что Новгород. Церквей намного меньше, и были они попроще, народу, дай Бог,  — половина. Зато стены мощней, под стать немецким! Но дело-то, конечно, было не в стенах. Народ в Плескове оказался куда как симпатичней: проще, щедрей, веселей. Даже богатейшие купцы не важничали, не надували щеки и не отмалчивались при любом повороте разговора. Может быть, помогал тому хмельной мед, не очень вкусный, зато очень крепкий, но нельзя же все хмелем объяснять. Ведь и с новгородцами пировали, а близко так и не сошлись.

Быстрее всех освоился здесь Иоганн. Он сразу разыскал мастеров, строивших кремль в Москве, и вытащил их за свой стол. Мастера эти, хоть и считались обычными ремесленниками, авторитет в городе имели большой и запросто садились даже за боярские столы. Ведь и в Москву их посылали от города, уверенные, что чести Плескова не уронят.

Начались воспоминания, знакомства с новыми людьми, так что уже через два часа в палатах посадника, где принимали командиров пришедшего войска, все друг друга так полюбили, что не желали больше расставаться, а князя Владимира, кто со слезами, а кто уже и в соплях, звали княжить во Псков. Владимир первый раз в жизни захмелел. Улыбался, кивал, слушал, но (молодчина!) помалкивал.

Дмитрий неожиданно почувствовал, что и сам немного «поплыл», чего с ним не было с того памятного пира в Мальборке, и страшно удивился. Он почти физически ощущал, что в нем (вот прямо сейчас, в этот самый миг) что-то странное происходит. Странное, но хорошее. Меняется что-то! Захотелось вдруг до боли в паху вон ту (совсем ведь и некрасивую) напротив сидящую боярыню. Почему?! Он уставился на нее, она почувствовала, взглянула... Глаза ее, как он и ожидал, раскрылись, остановились... Но она вдруг резко опустила голову и передернула плечами, отгоняя наваждение. «Неужели я так ослаб?» — Дмитрий встревожился, начал ловить ее взгляд, но она упорно смотрела под стол, и ему стало стыдно. «Зачем тебе? Ведь не тебя она будет любить, а глаз твой дурной. И какая тут твоя заслуга, какой интерес? И не лезь. А хочется!»

Да, ему очень хотелось ее, но как-то по-иному. Чем это было объяснить? Уж никак не привычным для воина долгим воздержанием  — две недели как из дома, из горячих Любиных объятий. Ничего другого не приходило в голову, да и что еще могло тут быть, в этом простом кобелином деле? И Бог с ним! И ощущая в голове сильный, но приятный хмель, Дмитрий невольно возвратился в воспоминаниях к тому пиру в Мальборке...

«Там Иоганн мне прислуживал, все на ухо шептал, а сейчас ишь как разговорился со своими каменщиками. А напротив отец сидел, как раз на том месте, где эта глазастая, а дальше рыцари... нет, наши»,  — он повел глазами влево и стал натыкаться на взгляды женщин. Их оказалось много (как он раньше не замечал?!), были они разные, за исключением двух-трех вовсе не красивые, но ему они сейчас нравились все, и каждую он хотел!

«Что за черт!» — он опять уставился на сидевшую напротив боярыню (та не выдержала все-таки, глянула на него, густо покраснела и улыбнулась, а он успел ей подмигнуть), опять перед глазами у него встал отец и ни с того, ни с сего всплыли его слова, сказанные как-то в пылу отцовского нравоучения: «Вот перевалит тебе за тридцать, взбесишься, начнешь бросаться на них, как жеребец, а опыта-то...  — не будет! Так и останешься кругами ходить, да меня вспоминать!»

«Почему именно за тридцать?! А ведь мне уж тридцать один вот-вот стукнет. Неужели прав был батя? Да не-е-ет... Что мне, Юли мало?! Нет, это просто хмель. Хотя... А почему бы ему и не быть правым? Ведь он сам все это прошел. Прочухал! И ведь ой как силен и опытен был в ЭТОМ деле! Стало быть, есть какой-то рубеж... И, может, как раз к нему-то я и подошел?»

* * *

Дальше он соображал сумбурно, потому что мозги заработали только в одном направлении. Дождавшись, когда боярыня вышла из-за стола по своим делам, он тоже поднялся, пошел следом, стараясь не потерять ее из виду в толпе слуг, нагнал где-то в плохо освещенном переходе, дернул за рукав. Она вздрогнула, остановилась, оглянулась испуганно и радостно. Он понял  — видела, знала, ждала!

—  Куда спешишь, красавица, как зовут тебя?

—  Матреной. Да зачем тебе, князь?

«Да-а, только Матрены мне не хватало. Хорошо, хоть не Фекла».

—  Красивая ты, Матрена, очень мне понравилась. Может, отойдем куда в сторонку, поговорим?

—  Ой, что ты, князь, грех какой! У меня муж сердитый, глаз с меня не спускает,  — и совсем уж неожиданно добавила,  — и пьянеет медленно.

«Аи да Матрена!»  — Дмитрий в восторге сжал ее руку:

—  Ну, это мы устроим! Кто он, где он?

—  Да рядом со мной сидит, где ж ему быть,  — Матрена усмехалась уже хитро.

—  Пойдем  — покажешь.

Вернувшись за стол, Дмитрий рассмотрел Матрениного мужа и поманил к себе Корноуха. Тот подскочил со встревоженным лицом:

—  Что, князь? Неужели пора?

—  Что пора?

—  Спать.

—  Спать? Почему?!

—  Нну-у, может, завтра выступать рано решил...

—  Тю, дурень! Слушай сюда, вон напротив сидит с рыжей бородищей. Видишь?

—  Ну!

—  Подсади к нему из своих кого покрепче, чтоб быстренько под стол его отправил. Оську-волчатника подсади.

—  Дыть...  — Корноух забегал глазами,  — Оська сидит уже... Подсаженный.

—  Как? Зачем?! А-а! Ах ты, кобель паршивый!  — Дмитрий уразумел, почему Корноуху не хотелось идти спать.  — Ну другого кого, сам сообрази! Давай-давай, шустрей!

Через минуту возле Матрениного мужа воздвигся здоровяк с такой же рыжей бородищей (этот уже новый, из Серпухова,  — отметил про себя Бобер), что-то спросил, что-то сказал, хлопнул того по плечу, чокнулся здоровенной чарой и присел рядом. Дмитрия сильно отвлекали плесковские начальники, пытавшиеся выведать его дальнейшие планы и подкатывавшиеся без перерыва с полными чарами, но он отвечал уклончиво, чокался охотно, но в вине только усы мочил (помнил, как упал в Мальборке, и держал в уме, что ему еще предстоит). Следил он и за Владимиром, наказал двум отрокам быть при нем неотлучно и в случае чего помочь добраться до постели. Вообще, он всех и все видел за столом, все замечал и чувствовал себя очень здорово, собранно, а через стол поглядывал все чаще и нетерпеливей. Много времени не прошло, когда муж Матрены начал клевать носом и трясти головой, пытаясь сесть прямо. Матрена весело стреляла глазами в Бобра, всем своим видом показывая, что скоро, что вот еще чуть, и когда новые друзья одолели еще по чаре и муж, подперев щеку кулаком, закрыл глаза и замычал негромко и жалобно, очевидно песню, она хихикнула и выскочила из-за стола.

«Та-ак!» — Дмитрий, чуть подождав, чтоб было не так сильно заметно, неторопливо поднялся, пошептав еще раз отрокам насчет Владимира, и пошел из залы, с трудом поспевая, чтобы не потерять ее из виду, но когда вывалился в сени, попал в такую кутерьму слуг, пьяных и трезвых, озабоченных и беззаботных, что сразу потерял в толпе ее синий сарафан и, протолкавшись по инерции к самому выходу, беспомощно остановился, совсем не понимая, что теперь делать. Тут его дернули за рукав, он оглянулся и увидел знакомый сарафан, снова уплывающий от него куда-то в боковой переход. Теперь он был смелее, потому что за ним никто не наблюдал, и решительно расталкивая путавшихся под ногами, двинулся следом, почти нагнал, но она снова юркнула вбок, где было темнее и почти безлюдно, он свернул за ней и снова почти нагнал, и снова она шмыгнула в сторону, и вот там было уже совсем темно и пусто, и он хотел еще прибавить шагу, схватить, но она остановилась резко, и он налетел на нее грудью, а она повернулась, придвинулась, цепко обхватила руками за шею и прижалась так горячо, умело и страстно всем телом: грудями, животом, лоном, бедрами,  — что он задохнулся от желания, впился в нее губами, руками, хотел прижать ее к стене, чтобы ловчее затискать и добраться до главного, но позади обнаружилась оконная ниша, низкая и глубокая, что оказалось очень некстати, и Дмитрий замешкался, соображая, куда же ее передвинуть, как она вдруг оторвалась от него, отодвинулась, хотя он очень крепко прижимал ее к себе, и повернулась спиной.

«Это еще зачем? Дальше куда потащит или...»  — только и успел подумать он, как она резко нагнулась, уперлась руками в подоконник и больно ткнула задом в его дыбом торчащий отросток.

«Да у нее все давно продумано! Аи да Матрена!»  — и он начал хватать и закидывать на спину ее юбки, которых было много, так что когда последняя улетела наверх, открыв ее круглую здоровенную задницу, он и со своими портами успел справиться, и ткнулся ей между ног, ни о чем больше не заботясь, а скорее обхватил ее таз руками и прижал к себе что есть силы. Она действительно все остальное сделала сама, ловко и быстро, а он был уже вне себя, когда, оказавшись внутри нее, почувствовал, как там просторно и неуютно. Хмель и кураж сделали свое дело, заставив его лишь немного потрудиться над ней, она же почти сразу засопела и замычала так страстно, что заставила его забыть все, и они вместе застонали в экстазе, а Матрена, не удержавшись, повалилась вглубь окна, рыча и скрипя зубами. Он повалился на нее, стал, как это обычно делал, оглаживать ее зад, живот, потянулся добраться до грудей, до которых еще не добрался, а ему очень хотелось узнать, какие они. Но Матрена уже поднималась, одергивалась и охорашивалась, отталкивала его руки, тихо, но решительно шептала:

—  Все, все, князь! Иди с Богом. Нельзя тебе надолго из-за стола отлучаться. Иди!

—  Да погоди, дай хоть чуть за тебя подержаться. И еще бы разок!

—  Нет! В другой раз. Пойми, не за себя беспокоюсь, за тебя. Иди!

—  А как же тебя найти?  — он спрашивал, уже понимая, что никогда больше искать ее не будет.

—  Я сама тебя найду, не беспокойся,  — и еще более настойчиво,  — иди!

«Ну и слава Богу!»  — он вздохнул с облегчением и пошел плутать по дому, сначала на свежий воздух  — оклематься, привести себя в порядок и умыться снежком, а потом назад за стол, и когда вернулся, ни Матрены, ни ее мужа в палате уже не было. Не было и князя Владимира, посадник возвышался во главе стола один. Он приветливо заулыбался Бобру, поднял чашу:

—  Освежился, княже? Вот и хорошо! На здоровье! А князь Владимир малость притомился.

—  И что?!  — вскинулся Дмитрий.

—  Нет-нет, все в порядке. Он с отроками ушел. Нормально пошел. Отдыхать.

—  Ну и слава Богу,  — Дмитрий глотнул из кубка и огляделся. Народу за столом сильно поубавилось. За счет мужчин, разумеется. Женщины же сидели как ни в чем не бывало, вертели головами, весело улыбались. Им явно не хватало общения, а ближайшая, сидевшая наискось, перехватила его взгляд, заулыбалась во всю физиономию и вопросительно подняла брови. Была она узколицая, востроглазая, чем-то напоминала Юли, но больше еще кого-то, ужасно знакомую, только он никак не мог вспомнить  — кого же! Внутри шевельнулось шкодное предчувствие, он глянул на посадника  — тот что-то оживленно обсуждал с Константином. Дмитрий вновь взглянул на женщину (та продолжала вопросительно смотреть на него), чуть мигнул и показал глазами в сторону выхода. Та перестала улыбаться, отставила кубок и поднялась.

«Е-мое!»  — только и подумал Дмитрий, оглянулся на посадника, который по-прежнему не обращал на него никакого внимания, и полез из-за стола. Теперь он уже ориентировался в теремных переходах и не упустил женщину из виду. Она, впрочем, не торопилась, шла тихо, но не оглядывалась, а когда он догнал ее в темном переходе, тронул за руку и шепнул:

—  Как звать тебя, красавица?  — то не оглянулась, не вздрогнула, руку, правда, отняла и дохнула еле слышно:

—  Тоня.

«Тоська! Не может быть, черт возьми! Вот на кого она похожа!  — мигом вспомнил Дмитрий монахову «економ-ку» и подумал:  — Вот бы Ипатия сейчас сюда! Но как же это так?! Ну разве может такое быть?!» Но размышлять и удивляться было некогда. Женщина завернула в глухой тупичок (он за ней), там взяла его за руку, провела еще несколько шагов и еще свернула куда-то, где было уж совсем темно и тесно, остановилась, прислонилась к стене и опустила руки. Он навалился на нее, впившись в губы поцелуем, а обеими руками в груди, которые оказались большими и крепкими. Она так и не обняла его, а сразу полезла искать главный предмет. И так быстро, мастерски развязала пояс и расстегнула крючки, что он и сообразить ничего не успел, как уже стоял спутанный упавшими портами, а она одной рукой гладила его отросток, а другой пыталась задрать свои юбки, которых тоже было  — целая пропасть, и она не могла никак справиться, и ей пришлось подсказать, сам он не догадался:

—  Помогай!

Он довольно долго копался в юбках, но это препятствие было в конце концов преодолено, она с кошачьим урчанием ввела его в себя и только тут (руки освободились) обняла, но не за шею, а за талию, и начала неистово дергать на себя. Внутри у нее было гораздо лучше, чем у Матрены, да и поведение сильно напоминало Юли, поэтому Дмитрий завелся не на шутку и стал терзать ее яростно и мощно. Она быстро вошла в экстаз, задрожала, часто и сильно задергалась, давя стоны, перебросила руки на шею и обмякла, повисла на нем. Он приостановился, огладил ее ладонями всю сверху вниз: шеки, шею, груди (и притиснул  — она тихо взвизгнула), талию, снова забрался под юбки, схватил маленький, круглый и твердый зад и с новой силой начал втыкаться в нее.

Она тут же ожила, задвигалась, быстро снова зашлась в экстазе и обдала его горячей сыростью, но не позволила себе обмякнуть и остановиться, изо всех сил продолжала помогать ему добраться до собственного удовольствия, и когда это, наконец, удалось, устало навалилась на него, нежно обняла за шею, поцеловала в ухо, шепнула:

—  Ох и силен ты, князь. Я такого еще не встречала. А когда он захотел еще потрогать и погладить ее, неожиданно, точь-в-точь как Матрена, всполошилась, начала одергивать свои юбки, приводить себя в порядок, нашептывая ему в ухо:

—  Все  — все! Побежала я. И так долго ты меня мучил. Нельзя тебе надолго от стола отлучаться. Иди! Иди скорей, ради Христа! Тут два шага и налево, там еще шагов пять и опять налево, там и свет увидишь.

—  Тось, а как мне тебя найти? Я еще хочу!  — эту он действительно хотел.

—  Я сама тебя найду. Иди!

* * *

Прежде чем возвратиться к столу, Дмитрию вновь пришлось во дворе умываться снегом. А когда вернулся в залу и огляделся победно, сильно удивился: народу, вопреки его ожиданиям, не убавилось, а, кажется, и прибыло даже. Он не стал ломать голову, отчего это, а осмотрел свой стол и увидел, что посадник, по-прежнему занятый важным разговором с Константином, бросил на него короткий равнодушный (слишком равнодушный) взгляд и опять заговорил с воеводой. Дмитрию стало неуютно, он начал догадываться, что посадник все видит и знает, и что не стоило бы так светиться и зарабатывать себе репутацию бессовестного кобеля, но с другой стороны — кто он здесь официально? Да никто! И потом, если они смотрят на это сквозь пальцы, то почему бы и не?.. Разве что потом припрут к стенке и шантажировать начнут? Но что они из меня выжать смогут? Из Володьки  — другое дело. Кстати! А не подложили ли они и под него какую-нибудь Матрену?! Не-ет, вряд ли. Неопытен он, пьян, да и отроки с ним, ребята шустрые, догадаются, чай, в случае чего... Однако проверить не мешает. Корноуха надо!

Но Корноух давно исчез из-за стола, а кому другому, кроме Константина, Бобер такое деликатное поручение дать не мог. Константин же был занят с посадником  — и слава Богу! «Самому, что ли?» Ему, честно признаться, не хотелось. Не хотелось уходить от этого благословенного стола, так ловко подставлявшего ему желанных красавиц. Он огляделся: Тоська, как и Матрена, исчезла. Зато почти на ее месте, чуть ниже (откуда?! когда?!) появилась настоящая красавица в лазоревом сарафане, затейливом белом, с синими узорами, кокошнике, с огромными синими, удивительно печальными, как у коровы, глазами.

Рядом с ней лежал мордой в стол богато и красиво одетый мужик. «Муж? Может, оттого и грустит?» Дмитрий уставил на красавицу свои глаза. Она сидела, печально глядя прямо перед собой, но Боброво внимание, видно, почувствовала и подняла на него взгляд. С ней случилось то, что случалось со всеми женщинами: глаза ее остановились и широко раскрылись. Она выпрямилась, готовая кинуться к нему, только он мигни. Дмитрий осторожно указал ей глазами на выход и, ошалевший от валившихся на него сегодня приключений, заворочался из-за стола в третий раз.

Она шла как сомнамбула, высоко подняв голову, не оглядываясь, и, кажется, ничего перед собой не видя, а он за ней, чуть отстав, не пытаясь приблизиться или окликнуть, или тронуть за руку  — он по-настоящему боялся ее спугнуть.

Она привела его к тому самому окну, где он был с Матреной. Прислонилась к стене и вытянула вперед руки. В темноте Дмитрий не мог видеть, но знал, что она сейчас смотрит сквозь него, сквозь тьму и стены куда-то очень далеко и зовет. Он подошел, взял тихонько ее руки и положил себе на плечи. Она по-детски легко обняла его, выдохнула еле слышно: Господи, прости!  — и прижалась, совсем уже не по-детски, сильно, страстно.

Он дважды довел ее «до изумления». После второго раза она, отхрипев и отдергавшись, затихла, осторожно положила голову ему на плечо, прошептала:

—  Боже, как же хорошо! Неужели это грех? Неужели ты не простишь мне, Боже?!  — и тихо расплакалась.

— Успокойся, милая, — Дмитрий погладил ее по щеке,  — конечно, ОН простит. Разве можно такую не простить! Как зовут-то тебя?

—  Феклушей,  — всхлипнула она.

* * *

—  Как?!!  — сраженный Бобер даже на улицу не пошел. Оставив ее плакать в нише окна, он вернулся за стол, плюхнулся на лавку, плесканул себе от души из кувшина, глотнул как следует и хищно огляделся. За их столом женщин не осталось, и он стал смотреть дальше, выбирая новую жертву. А сам все шептал очумело:

—  Фекла, Феклуша... только Феклы нам с тобой и не хватало, только Феклы...

—  Э-эй, князь! Чегой-то ты все один как сыч,  — легко окликнул его посадник,  — поди поближе, разговор есть.

—  Какие уж теперь разговоры, на пьяную-то голову,  — неохотно отозвался Бобер,  — давай завтра.

Ему вовсе не хотелось к посаднику, ему хотелось поскорей схватить первую попавшуюся бабенку и отвести ее к окну, а охотничий азарт стучал в висок: «А сколько я успею их к окну перетаскать, а?! Поздно ведь уж, наверное. .. Или не очень? Еще двух-трех успею? Ах ты, Господи, Боже мой, вот так дела! Фекла!»

—  Ничего. Где мне завтра тебя искать, тем более послезавтра. Ты вот что,  — посадник деловито поманил его рукой, а когда Дмитрий невольно подчинился, пересел и склонился к нему, пробурчал на ухо:

—  На другие столы не гляди, налететь можешь...  — и отвернулся к Константину.

«На что налететь?»  — не понял Бобер и сразу почувствовал себя тупым и пьяным. Переспрашивать было неловко, нельзя, а самому сообразить  — не получалось. «На мужа? Как? Все под столами валяются. На ее претензии? Но как она посмеет... Или там такие, как Тоська, сидят?»

Но посадник заметил его мучения, еще раз наклонился к уху:

—  За нашим столом только чистые бабы. А за другими могут оказаться и не очень. Так что...  — и глянул значительно.

Дмитрия сначала бросило в холод, потом в жар, потом он обиделся, оскорбился даже, а потом уж подивился плесковской обстоятельности: «Ишь, хомяки чертовы! Все разочли, все предусмотрели, даже какую бабу под кого подкладывать, мать вашу!»  — Дмитрий потрезвел и расхотел продолжать охоту.

* * *

Проснувшись наутро, первым, что он ощутил, было неистовое желание женщины. Чтобы вот тут, сейчас, схватить, потискать, воткнуться! И только потом почувствовал тяжелую голову и сильную похмельную жажду.

«Господи! Что ж это со мной? Или север так действует?» Но это был не север, а кое-что другое. Только понял он это позже, возвратившись домой, «на юг». Сейчас же, поудивлявшись недолго и пожалев, что под боком никого нет, отдался заботам дня. Заботы его «текли» в сторону Изборска.

Изборск был надеждой, гордостью и главной «головной болью» плесковичей. Изборск был форпостом на границе с Орденом, первое и главное препятствие для рыцарей. О нем Дмитрий много чего слышал. И вчера на пиру, да и сразу при встрече плесковские начальники просили прежде всего обезопасить Изборск. Ясно, что город этот торчал костью в глотке псов-рыцарей, и не проходило года, чтобы они не пытались сокрушить его. Однако Изборск стоял. Что и было Бобру удивительно. «Что же это за городок такой, коль даже рыцарям не по зубам?!»  — такой вопрос посещал его еще на Волыни. И теперь он, наконец, должен был увидеть, узнать, познакомиться.

И хотелось, и требовалось быстрее, а требовалось потому, что Плесковская разведка предупреждала об угрозе Изборску с двух сторон: с севера, от Чудского озера, и с юго-запада. Угадать, откуда опаснее, не зная театра и замыслов противника, было невозможно, значит, следовало просто поспешить к городу и там, на месте разбираться.

По прямой до Изборска было около 30 верст, немного, но хорошей ледовой дороги не было, потому на один переход рассчитывать не стоило. Москвичи простояли в Плескове три дня, приводя в порядок себя, коней, снаряжение и всем показывая и рассказывая, что останутся здесь надолго. Кипевшее у стен города голосистое, многоязыкое торжище должно было моментально разнести вести о московитах во все концы, и какими те вести окажутся, Бобру было не все равно.

А задолго до рассвета четвертого дня московская рать бесшумно, быстро свернулась и исчезла. И поздно вечером появилась под стенами Изборска, изрядно напугав горожан, ожидавших со дня на день появления немцев и дождавшихся ни с того, ни с сего совсем не того, а непонятно чего.

Пока разбирались, уже в полной темноте, что к чему, на город, на стены смотреть было особенно некогда. Только наутро, когда стали проступать в редеющих сумерках окружающие предметы, Дмитрий смог спокойно оглядеть и оценить Изборск. И полюбить. Насовсем, до конца дней своих.

Небольшой (это по загибу стен угадывалось) городок дышал такой мощью, что у рыцарей, а уж у кого другого, так тем более (это Дмитрий тоже враз понял, почувствовал) от одного его вида рождалось чувство бессилия  — не взять!

Тем беззащитней казались все дальше и дальше раздвигавшиеся с отступлением мрака ночи величавые окрестности, на которые высота и мощь изборских стен  — увы!  — не распространялась. Ведь все приходящие мерзавцы (немцы, поляки, литвины, свей), прежде чем упереться в неприступные стены и испытать то самое чувство бессилия (не взять!), проходили эти окрестности с мечом и огнем, все выжигая и руша на своем пути. И отступали, уходили. Но что оставалось после них?!

И именно об этом задумался горестно Бобер. «Как же вы хороши, стеночки. Но как же вас мало! А эта краса? Разве всю ее стеной огородишь? Нет, не стены надо, не защищаться, а вперед идти. Бить, гнать! Только тогда краса эта цела останется». Ожесточенно проговорил вслух:

—  Вот сволочи!

—  Кто, князь?!  — оторопел случившийся рядом Сенька.

—  Да эти...  — князь неопределенно махнул рукой на запад.  — Своей разве земли мало?

—  Знать, мало,  — вздохнул Сенька.

—  Может, и так,  — тоже вздохнул Дмитрий, вспомнив одно давнее рассуждение отца, объяснявшего ему неизбежность войн. «Недостаток места порождает войну захватническую, избыток  — войну оборонительную, и никогда не сладится так, чтобы всем места хватало. Потому война будет всегда, от нее никуда не денешься. Потому и надо учиться воевать, уметь воевать и уметь побеждать. Только побеждая, ты будешь иметь достаточно места и тогда будешь вести войны оборонительные, и сами боги будут за тебя, ибо оборона  — это справедливо».

И хотя в конечном пункте Бобер усматривал некий изъян, теория отца убеждала, давила неумолимой логикой. «Ну что ж, попробуем побеждать. Попробуем показать вам, тупорылым, где раки зимуют».

Впрочем, рассуждать долго было недосуг. Изборцы, несказанно обрадованные, принявшие москвичей с распростертыми объятьями, засыпали их своими опасениями и сведениями о приближающихся бесчисленных немецких отрядах. Самое угрожающее (и наиболее достоверное, потому что их видели близко прибежавшие в город рыбаки) было известие о большом (человек пятьсот) отряде, идущем с северо-запада по замерзшим болотам за речкой Пиузой, в обход Изборска, может, и прямо на Плесков.

Бобер сразу же послал в указанном направлении Гаврюху со всеми разведчиками, а сам, оставив у стен Константина с Ярославским и Радонежским полками в готовности двинуться в любом направлении, в зависимости от обстоятельств, захватив с собой Владимира, во главе Серпуховского полка со всей возможной скоростью поспешил вслед за разведчиками. Это было 12 февраля.

Во второй половине дня он наткнулся на них, возвращавшихся с вестями о немцах. Их отряд, действительно около 500 человек, не жег, не грабил (да тут и грабить-то было некого), а в походном порядке с большим обозом двигался сейчас им навстречу. Разведку они видели, но не обеспокоились, погоню не послали, очевидно посчитали ее передними дозорами горожан.

—  Далеко?

—  Если раньше на ночлег не остановятся, через час будут здесь.

Бобер недовольно огляделся: просека была узкая  — не развернешься.

—  А там, впереди, ничего попросторней нету?

—  Есть малость, верстах в трех. Так что если хочешь половчей, поспеши.

Дмитрий скомандовал арбалетчикам вперед и приготовиться, прикрытию прижаться плотней к стрелкам, а сам, жестом пригласив Владимира, поскакал вперед. Начинало темнеть, и спешить следовало не только из-за позиции.

Когда через полчаса, ведомые Алешкой, продрались на поляну, то увидели, что она уже занята. Немцы, подошедшие какими-то минутами раньше, уже рассыпали строй. Они явно собирались здесь ночевать.

Бобер не успел рта раскрыть, как дорвавшийся, наконец, до дела, все видевший и замечавший, завертевшийся от нетерпения в седле Корноух уже начал командовать:

—  Антон влево, Василий вправо! Живо расходись! Мальцы, от отцов не отставать  — головы поотрываю! Становись! Начинай!  — и тихонько князьям:  — А вы, отцы-командиры, подвиньтесь-ка за строй, не мешайте.

Совет был дельный, и не совет даже, а приказ, и Бобер, не говоря ни слова, быстро отскочил под деревья, потянув за собой и Владимира, и Алешку, и отроков  — все они на поляне стали совершенно лишними. Арбалетчики споро, без заминок растекались по краю поляны, на ходу готовя к стрельбе арбалеты.

Немцы, кажется, растерялись. Заметались между саней (саней было очень много), кто полез обратно в седло, кто схватился за меч, кто начал вытаскивать на свет божий и налаживать арбалет.

И несмотря на решительный и громкий покрик (очевидно, командира), слышный из их рядов, ни какого-то плана, ни признаков его исполнения не замечалось. Пока.

Пока была только суета. И в эту суету порхнули первые стрелы. Послышались громкие стоны, и люди, как тараканы, стали деловито разбегаться.

Среди Корноуховых стрелков взлетел веселый гомон, гогот и даже смех, как вдруг совершенно для них неожиданно из этого тараканьего мельтешения вырвался небольшой конный кулак (всадников 20 или 30  — темно уже стало, не разобрать) и бросился на стрелков прямо по центру, по дороге.

Смех-то смехом, но немудрено было и растеряться  — дистанция оказалась очень короткой. Однако сказалась выучка (для многих еще Бобровская), да и сам Корноух, стоявший как раз в центре, остался поразительно хладнокровен. Он громко, но спокойно, гаркнул что-то, понятное только его молодцам, и стрелки, как пух от ветра или вода от лодки, откатились, да не просто назад, а грамотно, в стороны, и немцы остались на голом месте перед открывшимся сомкнутым строем русской конницы.

И тут (новое дело! никто не успел и удивиться) князь Владимир, ни слова не говоря, сделал губами поцелуй (именно так посылал он вперед своего Сивого) и выхватил из ножен меч. Сивый послушно понес его на переднего, огромного, в латах, рыцаря.

—  Да куда ж тебя!!!  — вскрикнул первым опомнившийся Гаврюха и рванулся следом.

Бобер, матерясь про себя, рявкнул:

—  Вперед!  — и опытные серпуховцы мгновенно сорвались с места, в короткой жестокой схватке посшибали с коней смелых немцев и бросились на лагерь. Там сразу заголосили о пощаде, и в два счета все кончилось: половина разбежалась, не успевшие удрать сдались, и серпуховцы, запалив факелы, стали сводить пленных вместе и разбираться с добычей.

Остывая и успокаиваясь от схватки, Бобер завертел головой, отыскивая князя. Не найдя его поблизости, дважды громко окликнул. Владимир не отозвался. Дмитрий вспомнил, как здоров был головной рыцарь, не на шутку встревожился, повернул коня к опушке, спрашивая громко каждого встречного  — где князь. Наконец, откуда-то спереди-слева послышалось:

—  Тут он, князь, иди сюда.

Кажется, голос был Гаврюхин, у Бобра нехорошо тукнуло в груди, мигом вспомнился дед.

—  Где?!!  — он так ткнул шпорой коня, что тот, рванувшись, обиженно гоготнул.

—  Тут, тут,  — уже совсем рядом, где-то слева отозвался Гаврюха,  — схлопотал-таки по соплям.

Смысл услышанного дошел до Бобра как-то частями и наперекосяк. Сначала то, что о покойнике так не сказали бы и, стало быть, князь жив (Слава Богу!), а уж потом, что схлопотал и, значит, ранен, может, и тяжело.

—  Да где ты?! Эй, ребята, огня сюда!

Когда подвезли факел, Бобер уже нашел их, спешился. Владимир валялся на снегу без шлема, безразлично хлопал глазами, никого не узнавал.

—  Ты видел, что и как случилось?

—  Не очень,  — Гаврюха, подложив свою рукавицу князю под голову, не пытался его поднять и не разрешал другим, осторожно ощупывал его плечи и руки,  — он на переднего рыцаря кинулся, махнулся пару раз и слетел, ровно косой его скосили. Я так понимаю: огрел его рыцарь по башке как следует. Только при таком ударе либо голова с плеч, либо ключица пополам, а у него и то, и другое цело. Как это  — не понимаю. Повезло.

Владимир замычал, стал отворачиваться. Его стошнило.

—  Видишь?  — Гаврюха отер князю губы и все лицо снегом.

—  Вижу. Схлопотал, храбрец гребаный. От души. Может, теперь хоть образумится?

—  Образумится, если мозги не отшибло.

Князь выздоравливал месяц. За это время Бобер, разделив полки (а арбалетчиков по полкам), разогнал с плесковщины больше десятка мелких немецких банд, наладившихся поживиться до весны русским добришком. Константин остался со своими серпуховчанами, Радонежский полк Бобер оставил под началом его шустрого воеводы Дмитрия, а сам встал во главе полка Черноголовльского, потеснив немного (себе в помощники) молчаливого и невозмутимого ярославского воеводу Ивана. Бобер настрого запретил Константину и Дмитрию соваться в немецкие пределы, а сам, гоняясь за большим, хотя и пустым, немецким обозом, нарушил ненароком свой же запрет и вперся в большое приграничное село рыцарей, где этот обоз остановился на ночлег. Убить никого не убили, баб не тронули, а вот добра (в основном  — провианта и фуража) набрали вдоволь, набив почти половину захваченных саней. Немцы жили крепко. Аккуратность и основательность бросались в глаза здесь так же, как когда-то в Мальборке.

Дмитрий с Иваном обосновались в доме старосты, который отнесся к ним совершенно неожиданно: не как к врагам, захватчикам, разбойникам, а как к обычным сборщикам дани. Упрашивал приказать войску не бесчинствовать, а все, что они потребуют, обещал предоставить сам. Это как нельзя лучше отвечало планам Бобра не дразнить немцев. Он разместил бойцов по дворам на ночлег, настрого запретив обижать сельчан, а сам с Иваном, Корноухом и Иоганном, в сопровождении трех отроков отправился на ужин к старосте.

Тот встретил их на крыльце почтительно и степенно в обществе священника и двух своих помощников. Повел в дом. Стол был накрыт не так густо, как у русичей, но небедно, а в центре его лежал с веточкой зелени в зубах внушительных размеров поросенок. Стояли и напитки в кувшинах, и издали уже учуял Бобер мерзкий самогонный дух шнапса. Они переглянулись с Иоганном, тот тоже потянул носом, тоже, видать, вспомнил Мальборк, скривился незаметно для хозяина. И Бобер погнал отрока к завхозу, за своим медом.

Стол был невелик, потому отроков усадили в соседней, «нижней» комнате. Сюда же к важным гостям вышли подавать три женщины, от одной из которых у Бобра да, наверное, не только у него (а уж про Корноуха и говорить нечего!), захватило дух и вылетел из головы весь план чинного общения с немцами. Жена старосты (он ее представил) была женщиной крупной. Но это не сразу замечалось. Сразу бросались в глаза чудовищные груди, не сильно прикрытые такими занавесочками, задвигавшимися по веревочке. Они выталкивали, раздвигали эти занавесочки, не помещались в них и торчали так вызывающе далеко, что казалось: владелица под их тяжестью обязательно должна опрокинуться вперед, и было никак не понятно, что ее удерживает в равновесии. Но когда она, налив всем из кувшинов, повернулась уходить, не только Бобру, но всем мгновенно приотворившим рты русичам стало понятно, почему она пребывает в равновесии. Еще более чудовищная задница шла от талии так круто и далеко, что можно было, и это не казалось преувеличением, усесться на нее, как на скамью, и не скатиться.

Немцы перешепнулись с улыбкой. Корноух прерывисто вздохнул, а Бобер решил во что бы то ни стало до этих сногсшибательных прелестей добраться. И привычно обратил взоры на мужа.

Староста, уже обстоятельно разузнав, чего хотят русичи, осторожно повел разговор с Иоганном, пытаясь выяснить, чем можно смягчить требования столь жесткие. Когда Корноух спросил, почему женщины не садятся за стол, он ответил, что опасается, как бы их присутствие не помешало серьезному разговору, но впрочем, если гости не против... И старостиха (с обеими помощницами) воздвиглась за столом, ослепив гостей белизной волос, лица, груди и сиянием голубых глаз.

Староста давно пользовался ее магическим влиянием на мужчин в своих интересах и, будучи в ней вполне уверен, захотел и теперь умаслить непрошеных гостей с ее помощью. Разве мог он знать про Бобровы глаза?

Тот, однако, не спешил пускать их в ход, выжидая, когда староста наберется.

Священник откланялся первым. Помощников староста, вознамерившись один заслужить честь спасителя села, вскоре отправил по делам. Тогда к нему подсел Корноух, а тут и бочоночек с медом подоспел из русского обоза.

Больше всего мед понравился женщинам. Они с удовольствием прикладывались к кружкам, защебетали, начали постреливать глазками. Загорелись глазки и у хозяйки и... и наткнулись на глаза длинноусого русского воеводы. И в них погасло сразу все, кроме желания и ожидания.

К этому времени староста, не рассчитавший силу совсем не крепкого на вкус русского меда, активно опекаемый Корноухом, вряд ли уже что соображал, переводчик ему не требовался, и Бобер велел Иоганну познакомить его с хозяйкой. Она могла только сказать, что ее зовут Гретхен и что она очень рада гостям. Больше Гретхен ничего не сказала, потому что не слышала, что ей толкует Иоганн. Она смотрела и ждала.

Бобер, оглядевшись еще раз, подмигнул Корноуху, отпустил от себя Иоганна и показал женщине глазами на выход. Та радостно приспустила веки  — поняла, мол! и защебетала что-то подружкам. Те мигом исчезли из-за стола. Немного погодя поднялась и вышла хозяйка, а минуту спустя Бобер отправился за ней, бросив на произвол судьбы своих помощников и гостеприимный стол, за который, кстати, сразу же вернулись обе хозяйкины помощницы и стали наперебой что-то выяснять у Иоганна. Заметь это Бобер, он вспомнил бы плесковского посадника и сравнил бы его и Старостину предусмотрительность, погадал бы, кто у кого это перенял, но ему сейчас было, конечно же, совсем не до того.

Ни в кухне, ни в холодной прихожей ее не было, он выскочил раздетый на мороз, поежился (одеться бы), огляделся и заметил, как за угол качнулось что-то пушистое, большое. Кинулся туда и прямо за углом наткнулся на ее шубу. Она испуганно выдохнула: О-о! А он схватил, распахнул, влез руками, обхватил миниатюрную (по сравнению со всем остальным!) талию, потом мощную спину, притиснул, но громадная грудь упруго отталкивалась от него, и он выдернул руки и схватился, наконец, за эту грудь.

Но любимый предмет вожделений на сей раз не произвел нужного впечатления, скорее наоборот. Потому что был настолько огромен (он попытался двумя руками обхватить одну грудь и не смог!), что ни с чем сексуальным не ассоциировался. Тогда он переключился на нижнюю половину, но и там оказалось не легче: не получилось (не дотягивался!) добраться до вершин ее ягодиц, после нескольких безуспешных попыток он оставил это и взялся за главное. И опять вначале потерпел фиаско. Крепкий и упругий живот женщины (он оказался единственной частью ее тела, подкреплявшей и разжигавшей его желание) выпячивался так далеко вперед, что с фронта проникнуть в крепость, как ни притискивал он ее к стене, оказалось невозможным. Тогда он повернул ее тылом. Она поняла и послушно нагнулась, склонившись почти до земли, но и сзади, оказалось, он не доставал, а только чуть дотрагивался до чего-то там, в глубине ее массивных членов, так велика была ее корма и так далеко выступала.

Женщина поняла, что он не справляется, резко распрямилась, одернула юбки, повернулась, придвинулась, дохнула тихо в ухо:

—  Comm!  — и взяла за руку.

Это слово он знал (хотя чего тут и знать!) и послушно пошел за ней. Огромный пес с рыком выбрался из-под амбара, но узнал хозяйку и, вильнув хвостом, полез обратно, а она щелкнула задвижкой и втащила Бобра внутрь, где пахло мукой, лузгой, сырым зерном,  — в общем, амбаром и мельницей. Он не успел ничего сообразить, как она уже подвела его к какой-то мягкой куче и опрокинулась на нее, потащив и свалив его на себя.

Когда он справился с юбками, она согнула ноги в коленях и раздвинула их так широко, как только могла, все приглашая: comm, comm. Он навалился на нее и только тут, кажется, достал, но уже и трудясь над ней в поте лица, до конца еще не был уверен, туда ли он попал или это всего лишь одна из складок жира под ее могучим животом. Только когда она заахала и захлюпала, он успокоился на этот счет и сумел большим усилием воображения довести себя до экстаза и закончить это совсем уже противное теперь для него дело. Женщина же была, кажется, очень довольна, вздыхала томно, шептала что-то, нежно гладила его по щеке и лезла целоваться. Дмитрий решительно поднялся и шепнул в тон ей: comm! Она вскочила, быстро одернулась, привела себя в порядок, повела его назад.

И тут волна разочарования, стыда, злости на себя, недоумения, воспоминаний о Юли и Любе с такой силой нахлынула на него, что он заскрипел зубами и даже, кажется, заплакал. «Зачем?!! Чего тебе не хватает, скотина ты мерзопакостнейшая! Тебя там ждут, тебя там любят, тебе там верят! И кто! А ты тут, как последняя бл..., в жирных складках копаешься. И с кем! Свинья жирная, вонючая!»

Ну, насчет «вонючая» он, пожалуй, перебрал с досады. Гретхен, несмотря на тучность, оказалась чистой и свежей, и пахло от нее разве что теплым хлебом. А вот насчет «жирная» ... Любая крупная женщина, как бы мощна и крепка ни была она с виду, как ни заманчиво выглядела одетой, когда дело доходит до близости, оказывается неожиданно слишком мягкой, рыхлой, тело ее, лишенное внешних подпорок, расплывается киселем, становится неприятно податливым, а уж после близости и того хуже... И со всем этим столкнулся сейчас Дмитрий, несмотря на свои 31 год и уже два десятка покоренных женщин,  — впервые!

Разочарование оказалось так велико, что испортило настроение на весь вечер. И наутро воспоминание о Гретхен, первое и очень неловкое, хотя уже с оттенком похоти: «а может, еще разок?», так разозлило, что он вскочил ни свет, ни заря и приказал собираться выступать, переполошив и своих, и чужих, особенно старосту, не понимавшего с похмелья, хоть убей, где он дал маху, и какими непредсказуемыми бедами обернутся неожиданные сборы.

Все руководство отряда было в недоумении и крайнем недовольстве. Не было же никаких резонов спешить, а устроились очень уютно, да еще с видами на чистеньких, аккуратных немочек. Но кто возразит командиру? Только ворчали.

И тут неожиданно восстал Иоганн. Формально, имея самостоятельную дипломатическую миссию, Бобру он не подчинялся и мог требовать даже такого, что шло вразрез с логикой военной экспедиции. Но этого пока не требовалось, он ни разу своим правом не воспользовался, ни к чему было. И тут вдруг...

Иоганн (Бобер взглянул мельком, но увидел все  — зеленый, желтый, замученный, выжатый  — вообще никакой!) чинно уселся напротив него и ровным голосом заявил, что не видит причины срочно уходить из Острихтесхофена, тем более что именно здесь он, Иоганн, собирался со своими дипломатами оставить отряд Бобра и отправиться на встречу с Андреем Олгердовичем. Бобер не помнил, чтобы Иоганн собирался отправляться именно отсюда (разговоры были пока общие, неконкретные), насторожился и начал слушать внимательней, позабыв о Гретхен и своих капризах. Ему захотелось понять, что могло подвигнуть этого терпеливейшего из всего его окружения на такой необычайный поступок  — воспротивиться своему благодетелю.

—  Ну-ну-ну! Отсюда что же, ближе?

—  Ловчей.

—  А я всегда думал  — ловчей из Плескова. И ближе. Вверх по Великой, а там через волоки хоть в Дриссу, хоть в Нишу, хоть в Свольню  — и ты на Двине. А там уж... рукой подать.

—  Аи, как ты хорошо дороги знаешь, князь. Нигде с тобой не пропадешь. Только на волоках тех не заблудиться бы. Обязательно расспрашивать придется. А нам это надо? Всякий привяжется: кто? да откуда? Да и речки в верховьях  — сам знаешь: ручьи, а не речки, кустарника по берегам, мелочи  — не пролезть, половину коней потеряем.

—  Ну-ну. А здесь?

—  Здесь по Эвсте (ныне Айвиексте) пойдем до самой Двины. А по Двине вверх  — вот и все. Крюк немалый, зато дорога прекрасная. И спрашивать никого не надо.

—  А если тебя спросят?

—  Смотря на каком языке. Я отвечу. Тут и Литва, и Орден, и Плесков, и ганзейцы не редкость. Народу мотается уйма. И кому спрашивать? А там?.. Там все на виду, лишняя морда  — сразу вопрос.

—  Ну хорошо, хорошо. Только что ты раньше-то все эти убойные доводы не выкладывал?

—  Так ведь повода не было.

—  А тут как раз повод...

—  Да нет... Ну...  — Иоганн заметно покраснел,  — просто я тут уже... Я вчера уже хотел тебе сказать, только не вышло как-то,  — он наконец отчаянно поднял глаза на Бобра.  — Да ведь пора уж. Давно пора!

—  Да уж... Пора, пожалуй,  — Бобер спрятал в усах шкодливую усмешку, догадка его подтверждалась.  — Хорошо! Поход отменяю, нужды большой нет. Вот твое посольство отправить  — это важно. Это самое важное. И если б ты пораньше доводы свои привел...

Иоганн виновато пожал плечами. Очень видно было, как он ужасно рад, что уговорил князя, что остается. Потому Бобер не сразу, как это у него было обычно, повернул на дела, а вздохнул беспечно, расправил усы:

— Что ж, начнем собираться? — Иоганн поспешно кивнул.  — Ты как устроился-то? Переночевал? Ничего?

—  Ничего,  — Иоганн опять покраснел.

—  Не обидели тебя немочки?

—  Что ты, князь. Наоборот!

—  Это славно,  — Бобер не спешил навалиться с расспросами, а явно старался расположить к дружеской откровенности,  — а вот я вчера в женщинах сильно разочаровался.

Лицо Иоганна выразило изумленный вопрос. Никогда князь не заговаривал с ним ни о чем подобном.

—  Старостиху заметил?

—  Еще бы!  — Иоганн хищно сглотнул.

—  И как она тебе?  — Бобер вызывающе-одобрительно улыбался. И Иоганн не удержался:

—  Честно?!

—  Честно.

—  Такую бабу не то что трахнуть, а только пощупать  — и помереть!

Бобер подавился смехом и лишь через некоторое время смог выговорить:

—  А вот и нет!

—  Неужто?!

—  Да уж поверь. Какие-то куски немыслимые, огромные, мя-ягкие, и не поймешь  — где что. Так что ты не прогадал.

—  Да уж не прогадал!  — Иоганн опять отчаянно-откровенно глянул на Бобра, заметил его заинтересованный хитрый взгляд.  — Я ведь, князь, уродство свое постоянно помню.  — Бобер сделал протестующий жест, но Иоганн не дал возразить.  — Не надо, знаю я все, что ты скажешь. Помню! И понимаю, что я есть для бабы. У меня и баб-то до сих пор две всего было, да и то... Шлюхи московские, старые, грубые, пьяные. Которым лишь бы деньги. А тут!

—  А что же тут?

—  Они мое уродство вроде и не заметили!

—  ОНИ?!!

—  Да! Они меня вдвоем утащили. И давай! Раздевают, щупают. Я ничего сообразить не успел, они уж до главного добрались! Радостные такие: О-о? Wie gross!

—  Это что?

—  Какой большой! Заспорили, кто первая. А потом и понеслось!

—  Как же ты их?!  — у князя горели глаза, это придало Иоганну смелости.

—  Как... Одну шпилю, другую лапаю. Одна кончает, другая лезет! Откуда у меня только сил столько взялось  — до сих пор поражаюсь! Потом они разошлись. Одна е...ся, другая смотрит. Смотрит-смотрит, потом хвать из кружки и кричит:

—  Genug! Zu mir! Хватит то есть, теперь ко мне.

—  Ну и ну!  — Бобер был по-настоящему захвачен рассказом.

—  Первая чуть охолонет, подмоется, подходит и давай заглядывать! То отсюда, то оттуда! Смотрит-смотрит, Хвать из кружки и кричит: Genug! Zu mir! И так до утра. Я ведь спать еще не ложился.

—  Эх ты, бедняга! Так бы и сказал сразу. А то  — посольство! дорога! ловчей!

—  Да что ты, князь! Ей-Богу!. ..

—  Ладно-ладно. Спи иди. А немочек своих еще потра-хаешь. Сколько захочешь.

— Ох, князь, благодарю! Не думал, что ты меня поймешь. Только тогда посольство надолго отложить придется.

—  Это вряд ли. Посмотрим, что ты дня через два запоешь,  — Бобер хохотнул (ему вспомнилась Дарья), пристукнул по столу кулаком и поднялся. Веселый. Впечатление от общения с Гретхен пропало.

Через три дня полуживого Иоганна усадили в сани. Он плоховато соображал, со всеми соглашался, кивал и то и дело клевал носом. Охранять послов ехал Корноух с двадцатью парами лучших арбалетчиков и тремя десятками лично Бобром отобранных бойцов.

Возвращаться условились той же дорогой, обговорили и сроки. Это означало, что числа 25-го, максимум  — 1-го апреля, Иоганн должен был вернуться к Изборску.

Но все сроки и уговоры оказались нарушенными. Иоганн, проскочив рубежи намеченных для встречи подстав (встречающие просто не успели), уже 23-го примчал в лагерь москвичей в пяти верстах от города. И не один. Из шикарного щегольского возка вслед за ним вышел князь Полоцкий Андрей Олгердович, собственной персоной! Визит был явно не рассчитан на большую огласку, с князем не было никого, кроме трех десятков воинов личной охраны.

Трудно выразить, как обрадовался (даже растерялся вначале!) Бобер. Это означало... Это много кое-чего означало!

...что Андрей всерьез поставил на Москву и теперь хочет гарантий из первых рук!

... что дипломатический корабль Олгерда получил крупную пробоину и теперь поплывет с сильным креном. Только вот в какую сторону?!

...что открывается возможность с помощью Андрея оторвать от Вильны кого-нибудь еще из удельных литовских князей, недовольных тяжелой рукой Олгерда!

...что тогда вообще возможно создание чего-то вроде коалиции, промосковской, разумеется! И таким образом полностью блокировались все враждебные поползновения со стороны Литвы!

А это было уже настолько серьезно, что...

Три дня Бобер и Андрей говорили с глазу на глаз  — с утра до обеда в избе, после обеда седлали коней и до темноты мотались по окрестным полям, пугая зайцев и куропаток. И только вечером позволяли себе расслабиться, хорошенько выпить за общим столом и поговорить о былом, вспомнить прежние походы, особенно Синюю Воду.

В середине третьего дня к князьям присоединился Иоганн. Это означало, что главное уладили, стали обсуждать детали и как обеспечить взаимодействие.

На седьмой день Бобер закатил прощальный пир, и наутро Андрей умчал в Полоцк другой, короткой, ему одному известной дорогой. Изборцы, а стало быть и плесковичи, о визите не узнали. Если кто знал о нем в Полоцке, то ни встревожиться, ни узнать о настоящей цели не мог  — Андрей имел с Плесковом давние дружеские отношения, плесковичи постоянно звали его на княжение, и уж завязок у них меж собой было хоть отбавляй.

К самому походу, как предприятию военному, Бобер утратил всякий интерес еще в Новгороде. И теперь, после столь важной, многое в корне изменившей для москвичей встречи с Андреем, он мог со спокойной совестью считать главную миссию (Иоганнову) выполненной и возвращаться. Однако Андрей при расставании сильно подчеркивал (почти настаивал): необходимо встретиться попозже (через месяц  — другой) еще раз, к тому времени образуются новые важные обстоятельства.

Обстоятельства, очевидно, касались того, кто из князей поддержит Андрея в пику Олгерду, и могли быть переданы Бобру через Иоганна (его послов, гонцов и прочее), но Бобер ни в коем случае не хотел разочаровывать полоцкого князя тем, что могло показаться тому пренебрежением, и пообещал приложить все силы, чтобы остаться здесь до лета и встретиться еще раз со старым другом (и новым союзником) в конце мая. Лично Бобру показалось, что Андрей просто истосковался по человеческому общению, но поделиться этим соображением он не решился даже с Иоганном.

Таким образом, все как-то само собой приплыло к тому, что поход должен быть продолжен, и Бобер решил максимально использовать его для совершенствования организации войска и воспитания воинов- «бывальцев», а если получится  — и новых командиров. Он расположил полки западнее и юго-западнее Изборска, прикрыв весьма изрядный участок границы с Орденом, и остался тут дозимовывать и весновать.

Плесковичи, а тем более изборцы, почувствовали себя замечательно уютно. Бобер как глухой стеной отгородил их от немцев, обезопасил дороги, рыбные промыслы и, самое главное, ничего не требовал на содержание. Войско Бобра само себя содержало, и дело тут, конечно, не ограничивалось охотой и рыбной ловлей, потому что крестьянам, очутившимся по соседству с московскими полками, стало изрядно перепадать всякого добришка: повозок, лошадей, барахла. Слухи о щедрости московитов мигом разлетелись по окрестностям, и наиболее предприимчивые мужички потянулись к ним в надежде перехватить что-нибудь для своего хозяйства.

Бобер, исходя из того, что Орден сцепился с Литвой, расчел все очень удачно. Он аккуратно пощипывал немцев по порубежью, стараясь не очень испугать, но в то же время приучить к мысли, что соваться на плесковщину  — дело безнадежное.

Однако не бывает, чтобы хорошо оказывалось все. Немцы, видно, испугались все-таки сильнее, чем он предполагал, потому что резко сократилось число идущих в Плесков и Новгород купеческих караванов. На что моментально отреагировал Новгород. К Бобру явилась важная делегация в соболях и бобрах с выражением благодарности за помощь и более чем прозрачными намеками, что помощь эта больше не нужна и Господин Великий Новгород желает москвичам доброй дороги к родным очагам. Бобер поблагодарил, но намеков «не понял». Пришлось Новгородцам объяснять цель визита: ощутимо сократился приток ганзейских товаров, причиной чего может быть только присутствие на границах Ордена и слишком большая активность московского отряда. Бобер уверил гостей, что ни один купеческий караван москвичами не тронут (так оно и было), более того: каждому купцу с его стороны будет оказываться всяческое содействие как на пути в Новгород, так и на обратной дороге. Возвращаться же в Москву решительно отказался: весна на носу, половодье, непроезжие дороги, грязь... Да и здесь есть еще некоторые основания опасаться. Так что лучше объяснить купцам, что им бояться нечего, и подождать лета.

Новгородцы удалились недовольные, и дружба между ними и Бобром еще более охладела. Но это было не так важно (на дружбу их Бобру было глубоко наплевать), главное, что новгородцы поняли: сила у Москвы осталась, и очень даже немалая, и никакого резона отваливаться от главного союзника и затевать отношения с Тверью у Новгорода нет.

* * *

После Петрова дня (12 июня 1369 г.) князь Владимир возвратился из новгородского похода. Заметим, что Бобер успел в конце мая еще раз встретиться с Андреем Олгердовичем. Андрей познакомился поближе с Владимиром, вполне уже оправившимся от контузии. Разговаривали, охотились, пировали неделю. Иоганн переведался здесь с тем человеком, который у Андрея непосредственно вел московские дела. Звали его Мироном. Проходила встреча в глушайшем закоулке на стыке плесковских и полоцких владений, восточнее озера Себеж, так что тайна и на этот раз была соблюдена. Расстались довольные друг другом и с большими надеждами на будущее. Планы были серьезные, а как осуществлялись, мы еще увидим.

Ко времени возвращения Владимира Великий князь должен был бы уже подготовить (или даже нанести) удар по смолянам и тверичам. Но Бобер уже знал (связь с Москвой работала хорошо, а княгиня Любовь исправно выдавала мужу исчерпывающую информацию), что удар откладывается и вряд ли в этом году состоится вообще. Сил не было. Вернее  — силы-то были, обеспечения не было. Настолько крепко почистила все Литва. С важнейшими компонентами устройства армии: с конями, оружием, продовольствием, фуражом (особенно фуражом!) было не просто плохо, а — караул! И взять — где?! Надо было растить, накапливать, собирать... И москвичи в это лето не воевали. Работали. Вернувшись, Бобер застал у стен кремля теперь уже привычный кипящий муравейник.

Главным внешним сдерживающим обстоятельством было то, что Литва с Орденом не сцепились намертво, а как опытные борцы топтались друг перед другом, выжидая, кто первым ошибется. Осенью Олгерд вернулся очень быстро, так что много бед Орден натворить не успел. И Ковно, давний и главный предмет своих вожделений, захватить не смог. Тогда, чтобы досадить, что ли, рыцари рядышком (в двух милях) заложили свой замок. Олгерд с наскоку вышиб было любезных соседей с новой ударной стройки, но немцы стянули сюда уже очень много сил и вскоре сумели оттеснить литвин назад к Ковно. Олгерд стал подтягивать сюда свои силы. Тучи собрались, но грянет ли гроза? А вдруг они помирятся? В случае мира лезть на Смоленск или Тверь Москве было никак нельзя, Олгерд быстро подоспел бы к ним на помощь. Потому Феофаныч решительно цыкал на всех: нельзя! Хотя ни Василий Василич, ни даже Дмитрий и так в бой пока не рвались: «нельзя!» было еще по очень многим причинам.

Бобер по возвращении, не встретившись с Великим князем, который мотался по северным и северо-западным уделам, собирая силы для войны с Тверью, сразу наладился в Радонеж и Ярославль, расставлять своих теперь уже бывальцев над местными небывальцами, а отличившихся и наиболее глянувшихся ему дружинников утвердить и вовсе во главе «тысяч», тех, которые должны были выставлять определенные раньше территории.

В таких делах без владельца-князя было нельзя никак. Но Владимиру пришлось довольно долго объяснять, потому что он рвался в Серпухов. К монаху, кремлю, арбалетам, милому его сердцу Окскому рубежу. Раньше он никогда не возражал не только Бобру, но даже монаху. Теперь же... Бобер серьезно подумывал: не контузия ли тут подсобила? Потому что после выздоровления появилась у Владимира новая, еле уловимая, правда, черточка. В разговоре, прежде чем ответить на вопрос или что-то предложить, он делал маленькую паузу. Думал.

«Может, чтобы поумнеть, и стоит иногда по тыкве кувалдой получать?»  — пришло пару раз Бобру в голову, когда он убеждал князя разобраться сначала с новым войском, а потом уж (вместе) отправляться в Серпухов.

Владимир, разумеется, скоро согласился, и они приехали в Радонеж как раз после сенокоса, ко времени обговоренных сборов и смотров полков. И как снег на голову! Ни черта ничего готово не было. Ни старые, ни назначенные уже Бобром начальники практически ничего еще не сделали. Зная, что князь далеко, все надеялись, что успеют, что есть еще время. Теперь же чесали затылки, оправдывались:

—  Работы много было, князь, замучились. Сенокос, вишь, большой оказался, только-только управились. Теперь возьмемся...

Бобер все это предполагал, потому не удивлялся, не расстраивался, только усмехался недобро в усы. Владимир же был взбешен. Никто из командиров не удержался на своих постах.

«Оно и к лучшему,  — рассуждал про себя Бобер,  — людей все равно пришлось бы менять, толковых ставить. Просто менять  — обид не оберешься, а так  — кто что возразит?»

Воевода Дмитрий (который еще и по отчеству был Дмитриевич! и Бобер для удобства и к общему удовлетворению звал его Дим Димычем) был назначен командиром всего радонежского ополчения, которое было определено в пять полков и в максимуме должно было выставить полтумена. Вопреки ожиданиям Бобра, он нисколько такому назначению не обрадовался. Тут-то, выясняя причины его пессимизма, и вытащил Бобер Дим Димыча на интересный разговор, проливший ему некоторый свет на военную концепцию не столько самого Дим Димыча, сколько его погибшего наставника Акинфа Шубы.

—  Что мрачен, Дим Димыч, вроде как и не рад совсем?

—  А чего радоваться-то?

—  Полтумена под начало получить не каждому удается. Целое войско. Неизвестно, дал бы тебе столько Акинф Федорович покойный или нет.

—  Не дал бы.

—  О! Видишь?

—  Не «О!», не то, что ты подумал. Просто у него самого-то такой оравы под началом не было никогда. Тем более подручникам раздавать...

—  Бедность  — не порок. Зато теперь...

—  Да нет! Опять ты не понимаешь. Противник всегда был Акинф Федорыч такие толпы собирать. Постоянно князьям твердил, и Семену, и Ивану, Андрею больше всех: войско должно только воевать! Только тогда от него толк будет!

—  Так ведь я то же говорю!

—  Не-ет. Ты хочешь ВСЕХ воевать заставить. Чтоб и работали, и воевали. А так не получится. И работать плохо будут, и воевать плохо. Все будет плохо. И войска у тебя никогда не будет.

—  А как же надо? Как Акинф Федорыч устроить хотел?

—  Работники работают, да войско кормят-поят, обувают-одевают. А войско воюет. Войско небольшое должно быть. Но уж такое, чтоб кому хочешь могло накостылять!

—  Ах вот оно что!..  — и Бобер умолк надолго, заглядевшись куда-то сквозь своего собеседника, отчего у того мурашки забегали по животу, спине и затылку.

Как живые встали у Бобра перед глазами воеводы Акинф и Дмитрий во время их последнего разговора. И теперь каждое их словечко, каждый взгляд, каждый жест высветился по-новому и стал до оторопи, до внезапной боли в висках и затылке, понятен. Он отвернул голову, стараясь не спугнуть собеседника, пробурчал безучастно:

—  А Дмитрий Минин, он так же думал?

— Конечно. Они ж друзья были, одинаково думали, одинаково делали...  — Дим Димыч как-то запнулся и умолк на середине фразы.

—  Вот и наделали,  — Бобер зыркнул, как две стрелы воткнул  — у Дим Димыча засосало под ложечкой и потемнело в глазах,  — резко отвернулся, тряхнул головой,  — что они смогли, когда встретили вдесятеро?!

— Я думаю, просто не повезло им, князь,  — тихо и уже не так самоуверенно проговорил воевода,  — никогда русские числом превосходящих не боялись. Был у нас Святослав князь, может, ты не знаешь, Александр, прозвищем Невский...

Бобер усмехнулся наивной гордости воеводы, провел рукой по лицу:

—  Святослав... Одно дело  — не бояться, совсем другое  — побеждать. Святослав погиб и войско свое положил, когда печенеги его несметным числом к Днепру прижали. Но, может, ты этого не знаешь. А Александр ваш, Невский прозвищем, когда немцев на Чудском озере разбил, больше чем двойной перевес в людях над ними имел. Этого ты, наверное, тоже не знаешь, иначе бы не хвастался предками храбрыми. Зато про Акинфа с Мининым все знаешь. А вот придут осенью татары! Так, пограбить. Парой туменов  — обычное дело. Что ты им противопоставишь?

—  Про татар пока разговора нет,  — севшим голосом отозвался Дим Димыч.

—  Как это нет?! Теперь у нас только о них разговор, запомни это! А для бестолковых могу и без татар: что смогли твои храбрецы-учителя — пусть земля им будет пухом  — против литвин?

Димыч смотрел в пол, молчал. И Бобер, как можно смягчив, закончил:

—  Так что ты это свое небольшое, которое лихо биться будет, по мере сил делай. Но только и остальные все чтоб копье и меч держать умели и от татарина или литвина не шарахались. Бывальцы нужны, Дим Димыч! Дозарезу!

Весть о репрессиях эхом раскатилась по округе, так что когда князья добрались до Ярославля, там оказалось уже кое-что сделано. Но все это явно наспех и только-что. Князь Андрей Ярославский и оправдываться не стал. Потому масштабы перестановок здесь мало чем отличались от радонежских. Воевода Иван, медлительный и обстоятельный, чем-то напоминавший Бобру суздальского Василия Кирдяпу, был поставлен под князем Андреем формировать все ярославское ополчение  — восемь полков. Владимир высказал недовольство его медлительностью, но Бобер успокоил:

—  Ничего, в бою над ним будет князь Андрей, да и ты, а вот собирать, снаряжать, да учить лучше всего такие обстоятельные могут.

Когда после замены начальников провели сборы полков, поставили задачи к новым сборам, на обратном уже пути Бобер сказал Владимиру:

—  Только теперь дело с места сдвинется, и то...

—  И то?!

—  И то, если под крепким контролем будешь его держать. Сам!

По возвращении в Москву Бобер не стал удерживать Владимира, и тот моментально смылся в Серпухов. Бобер же задержался надолго. Надо было и в политической ситуации разобраться, да и в своих делах тоже. А это потребовало немало времени.

Больше всего удивила и расстроила Люба. Она сильно переменилась. Если раньше он, замечая в ней проявления нетерпимости, даже заносчивости, по отношению к своим помощникам (а особенно помощницам), объяснял это ее перегруженностью и оправдывал, то теперь почувствовал пренебрежение уже и к себе.

Сначала подумал: ошибся, показалось. Когда же уверился, что нет, горестно изумился. И задумался.

«С чего это? Или прознала про мои похождения на Плес-ковщине? Вполне. Доброхоты везде найдутся. Но разве бы тогда она осталась спокойной? Да она, пожалуй, все усы бы мне повыщипала! Нет, она спокойна. И высокомерна. Зазналась? Похоже на то».

А когда начал осматриваться и осваиваться, быстро понял, что было отчего и зазнаться. Такой информации (и по объему, и по важности) вряд ли имел кто еще на Москве. Конечно, не было у нее таких специальных сведений, какие имел, к примеру, Данило Феофаныч с его обширной шпионской сетью, тянувшейся не только в Вильну, Маль-борк и Сарай, но даже до Самарканда, Кракова, Буды, самого Константинополя. Однако и что происходит в Константинополе, Кракове, Буде она знала не хуже Феофаныча (не в его области, конечно), потому что получала информацию не только от его шпионов (а от них она ее тоже получала!), а еще и от купцов, и от всех путешествующих, слушающих и говорящих. Что же касается ближнего окружения Москвы и самого княжества Московского, тут уж никто не мог с ней потягаться. И дело было не только в количестве и качестве сведений. Сведения анализировались, и на основе этого анализа делались потрясающие по своей правильности и точности выводы и прогнозы.

Например, на основе сообщений о том, сколько китайского шелка ушло этим летом через Москву в Новгород, прогнозировались дружеские отношения Ордена к Новгороду на весь следующий год. А пьяная драка подручников Ковыря с людьми Петьки Капицы подтверждала не только то, что Петька увел у Ковыря любовницу, но и намерения последнего прорваться со своими караванами в Су-рож, то есть стать «сурожанином» и тем самым перебежать дорожку Капице. Что рождение в августе у Великого князя первенца, названного в честь прапрадеда Даниилом, должно объединить некоторых из тех, кто имеет мало влияния на князя, с тем, чтобы примазаться к наследнику с целью выдвижения наверх впоследствии. И что этих людей надо крепко приметить. Ну и так далее, Люба могла выдавать такое до бесконечности.

С холодком в сердце подумывал Дмитрий: «Ну а обо мне? О моих подвигах? Не воинских, разумеется. Что ей стоит? С каким размахом дело поставлено! И ведь все это делалось по твоему приказу и должно было служить тебе. Оно и служит! Но теперь уже не только тебе».

Лишним свидетельством, что она о нем «знает», было ее поведение в постели. Она стала как-то неуемнее, что ли. Меньше ласкала, больше требовала от него. Выгадав момент, когда она дошла до желаемого настроения, была удовлетворена физически и расслабилась, «сомлела», он обиняком намекнул ей: собирает ли она сведения, так сказать, «впрок», о людях, которых, может быть, придется прижать когда-нибудь. Она усмехнулась равнодушно:

—  Ну а как же.

—  Например?

—  Господи, какой пример? Разве сразу выберешь?

—  Ну а все-таки...

—  Ох-х... А все-таки  — не задавай глупых вопросов.

—  Почему же глупых?

—  Потому! Я же понимаю, о чем ты. Как ты мог подумать, что когда-нибудь я могу «прижать»  — тебя? Это обидно как-то даже...

—  Да ну что ты!  — у него уши запылали от стыда, но Люба сделала нетерпеливый жест, заставивший его замолчать, и спокойно закончила:

—  Поэтому, когда мне довели, что князь Волынский в плесковском походе попортил тринадцать баб, причем трех  — за один вечер, я сказала, что меня это не интересует.

Дмитрия из жара бросило в холод. «Точно тринадцать! С Гретхен, мать ее, толстозадую, ети! Неужели Иоганн, засранец?! С него станется, он ведь от нее без ума... Но с другой стороны  — не баба же он последняя, языкастая... И как я ему... Да чего тут гадать!» Он быстро взял себя в руки, так как нечто подобное все-таки предполагал, и откликнулся почти весело:

—  Действительно, чего тут интересного. Но почему ты так сказала?

—  Да о тебе забочусь, глупыш. Чтобы авторитет твой нероняли.

—  Но он ведь уже... После такого...

—  Не очень. Ведь болтать остерегутся, коли я намекнула. Ты сам-то остерегись. Да смотри, меня какой заразой не награди...

—  Ань!

—  ...тогда точно  — оторву! Говорили мне, что мужики после тридцати лет с ума сходят и в кобелей превращаются. Я все не верила, а теперь вижу  — зря. Остерегись. Не простой же ты тут человек, не баб же портить сюда приехал.

—  Насчет кобелей правда, Ань. Сам удивляюсь! Ей-Богу! Но я крепко постараюсь.

—  Уж постарайся,  — Люба улыбнулась без злости,  — а это дальше меня не пойдет. И следить за тобой перестанут.

—  Перестанут?

—  Перестанут. Я же намекнула.

—  А поймут?

—  Кто не поймет, тот исчезнет.

Дмитрий ужаснулся такой постановке вопроса, вспомнил, с кем разговаривал уже в таком роде, и неожиданно для себя брякнул:

—  Даже Иоганн?

—  Иоганн очень понятлив, не тебе бы спрашивать. Но причем здесь Иоганн?

—  Да нет, это мне так как-то... случайно на ум пришло. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. И всю ночь любили друг друга. Легко, весело и счастливо. Потому что в эту ночь рухнули, развалились, растаяли все недомолвки, накопившиеся за время их брака. О Юли не заикнулись ни он, ни она. И это тоже было хорошо, это тоже сближало, связывало, как общая тайна, которую следовало хранить от других, а меж собой обсуждать  — ни к чему, излишне.

Назавтра, засев пытать Любу по внутримосковским делам, он за два часа разговора так вымотался, будто проехал сто верст, не слезая с коня. Сведений было ужасающе много, хороших  — мало, все больше суета, дрязги, подножки, наветы, подпольная грызня. За местечко поближе к князю, за наделы, за подряды. Среди купцов по-прежнему главным куском, за который бились немилосердно, была сурожская торговля. Бояре-наместники ломали головы, как поднять ограбленных литвинами подмосковных крестьян, хотя бы и за счет соседа. Стараясь не пропустить ничего, Дмитрий, может, и несознательно, все как-то сворачивал на Вельяминовых, их дела и связи, тут был его главный интерес. Люба же, если и говорила о них, то лишь когда их участие освещало какое-то место в ее рассказах о других людях и их делах. Когда же почувствовала, что он недоволен, приостановилась, вздохнула:

—  О Вельяминовых Юли расспросишь. Она уж тебе обскажет все, что потребуешь. Я, Мить, туда не вникаю, потому что там Юли. Зачем двоим одну и ту же работу волочь?

—  Это верно. Только как там она? Ведь одна. Не сорвется, не запутается? А главное  — не качнется ли туда?

—  Куда она от те...  — Люба на полуслове поправилась,  — от нас качнется?! Скажешь тоже! Впрочем, увидишь, поговоришь, там сам решай. Ежели что...

—  Успею ли? Дел  — море.

—  Всех дел не переделаешь.  — Люба потупилась.  — А важней вельяминовских дел у тебя... сам понимаешь. А может, и не понимаешь еще...

—  Что-о?!!

—  Да, так вот. Иван забирает все больше силы. А против братанича Дмитрия настроен очень жестко.

—  А что ж Василь Василич?

—  Стареет Василь Василич. Энергии мало уже. Хотя... Наверное, думай он по-иному, смог бы и окоротить сына. Значит и он...

—  Да-а! Тогда срочно к Юли. И что-то делать?!

—  Сначала узнать и понять. И конечно что-то делать!

* * *

Расспрашивать Юли Дмитрий поехал в Занеглименье. Избушка, разоренная литвинами, но не сгоревшая, была починена, подновлена, обухожена. Во дворе большая клеть дров, внутри у печки мелко натесанная лучина, охапка сухих поленцев, огниво. На столе кое-какая посуда, на широкой лавке куча одеял. Вспоминая, Дмитрий потянулся к одеялам (ноздри у него сразу раздулись) и услышал, как гоготнул коротко конь. Выскочил наружу и увидел ее, так же одетой, на той же кобылке.

Она пала ему на грудь, но тихо, нежно, грустно.

—  Что случилось, ведьма моя родная?

—  Ничего особенного,  — Юли шмыгнула носом,  — просто соскучилась очень.

—  Я тоже.

—  Ты... Ты молодой. А я... Жизнь катится. Уже под гору... Годы  — буль, буль, как камешки в ручей. А тебя... Хорошо  — раз в год на огонек залетишь. А знаешь, как без тебя скучно!

И во второй раз увидел Дмитрий слезы на ее глазах, а вокруг глаз, да и дальше уже, на щеках, на лбу,  — морщинки.

«Да-а, годы — буль, буль... Ведь ей же сорок уже!  — он ужаснулся, внимательней взглянул, увидел тонкие густые брови, полные яркие губы, хищный тонкий нос и темным пламенем переливающиеся глаза.  — Боже мой! Ну и что?! Ведь это прежняя моя бес-ведьма Юли, прекрасней и желанней которой нет на свете!»

Он сжал ее в объятьях крепко-крепко, почуял мелкую дрожь и огонь ее тела, загорелся.

—  Прости меня. Юли. Видно, все-таки свинья я поря-дочнаяя, но... Если б я мог!  — ему опять бросились в глаза ее морщинки, а у виска (что ж это?!)  — седая прядь! И он в самом деле почувствовал себя и мерзавцем, и беспомощным ребенком одновременно.

А она, кажется, поняла его настроение, нежно погладила по щеке:

—  Ладно. Я же знаю. Если б ты мог... Я же не жалуюсь. Я так рада!  — прижалась, спрятала лицо у него на плече, чтобы не показать покатившихся все-таки слез.

Он отнес ее в избу, и там начался бой, в котором сразу забыто было все, остались жар, стоны и неизъяснимое наслаждение двух сплетенных в единое тел. Бой продолжался как обычно, около двух часов, с короткими перерывами, в которые Дмитрий вынужден был пополнять свои силы с помощью кружки доброго меда, а Юли охлаждать себя с помощью родниковой воды. Только когда Дмитрий совершенно изнемог, Юли умылась, привела в порядок себя, отерла мокрым полотенцем его и, не дожидаясь вопросов, стала рассказывать о себе и своих взаимоотношениях с Вельяминовыми.

Власть ее над Иваном оставалась неколебимой, это, впрочем, он черпал не только из ее слов... ведь Юли могла загордиться, потерять чувтво реальности, а Дмитрий все время помнил, что не каждый же будет относиться к Юли так, как относится к ней он. Но она рассказывала не о своих чувствах или предположениях, а о том, что ради нее Иван творил, чем рисковал и чего не жалел ради ее любви. Выходило, что он мог пожертвовать ради нее всем, кроме одного: власти. Власть была его первой и главной любовью, и ради нее, говорила Юли, он не только ее отдаст, но и отца родного не пожалеет. Однако Ивану, кажется, никогда не приходило в голову, что между Юли и властью придется выбирать, он ясно себе представлял, что имея власть, сможет удержать и Юли, а не удержится у власти, то и Юли ни за что не удержит.

—  Здравые мысли, между прочим,  — вздохнул Дмитрий.

—  Конечно. Я всегда тебе говорила, что он не дурак. Только амбиций  — на десятерых. Потому его и не любят, и боятся. Но отец прикрыл его со всех сторон своим авторитетом так, что он может позволить себе любую выходку. Даже против князя.

—  Даже... Но что именно?

—  Болтает. Что мне князь, говорит, всего лишь брат двоюродный. К тому же молодой, глупый еще.

—  Это только тебе или на людях тоже?

—  Мне-то постоянно. Но и на людях, мне кажется, не особенно осторожничает. Хотя сама я не слышала. Да ведь я с ним на людях не бываю.

—  Уточни, узнай. Это ведь очень неплохо.

— Неплохо. Да мне, Митя, страшно становится. От планов его бредовых. Ведь если он попрет, то кровь прольется, много крови. Он, кажется, не понимает, что очень многим отцу обязан, что отец его прикрывает. Тот ему уже помеха. Поговаривает часто, мечтает: «Когда ж старый пень мне дорогу освободит?»

—  Ишь ты! Хорошего сынка Василь Василич себе вырастил!

—  Стоило бы, конечно, все это до Василь Василича довести, только мне как-то... жалко его, вроде...

—  Что ты! Ни в коем случае! Пусть уж они свою игру до конца вместе доведут. В полной любви и согласии. Что нам толку их ссорить? Отца мы никогда не завалим, ни за что. А сын от ссоры может поумнеть, заосторожничать. Да и за себя остерегись! Ведь тут вполне возможно, что об отце он только с тобой. И если отец узнает, то от кого?! Смотри! Не лезь, полегче, относись ко всему этому полегче.

—  Да-а, Митя, страшно. Мне ведь куда ни кинь, везде клин получается.

—  Это еще почему?

—  Возьми Иван верх, ты и все мы не просто проиграем. Пропадем! А коли возьмут Ивана за одно место, и меня заодно прихлопнут, как главную помощницу. На меня кое-кто тоже косо стал посматривать. Думают  — это я Ивана подбиваю.

—  Ну уж это-то мы как-нибудь устроим.

—  Устроишь. Ты далеко всегда. Даже Люба с Иоганном не сразу дотянутся. А тут, может, часы, а то и минуты все решат.

—  Нет! Ведь все пока в твоих руках и от тебя зависит, когда дать чему-то ход и заварить всю эту кашу. Или это уже не так? Тогда бросай все к чертовой матери и возра-щайся в дом! Ты мне дороже любых политических выгод, я не могу тобой рисковать! Ни вот столько! Не хочу!

—  Спасибо, сокол мой,  — она прижалась грудью, поцеловала нежно в щеку, он почувствовал, что вновь загорается,  — но ВСЕ бросать пока еще резона нет. Пожалуй, пока Василь Василич жив, дай ему Бог здоровья. Да мне и самой теперь уже нельзя бросить. Сколько сделано, сколько сил вложено. Надо до конца довести. Каким бы он ни был. Да и корысть моя...

—  Какая еще?  — Дмитрий сделал вид, что не понял, не помнит.

—  Да колдунья та его страшная из головы нейдет. Глупость, конечно. Лет уж мне сколько... Но вдруг поможет!

—  Ах, Юли,  — он взял ее за подбородок, заглянул в глаза,  — что ж ты с ним делать-то будешь?

—  Я?!! Да я!... Да я его... Я его на руках носить буду! Коня ему лучше княжеского! Доспех золотой! Все, что захочет!..  — Юли задохнулась в восторге.

—  Вот и вырастишь такого, как Иван. Он тебе и поднесет подарочек на старости лет...

—  Не-ет! Дурень! Он же в тебя пойдет! Разве он такое помыслит?!

—  Ну а если девка?

—  А если девка... Она такая будет!.. Она такая красавица будет! Всех с ума сведет, за князя замуж выйдет! Она... она...  — и Юли кинулась на него с бешеными поцелуями, и снова завертелась их безумная карусель.

Серьезный разговор заканчивали, когда собрались разъезжаться. Перечислив ему всех Ивановых друзей и сторонников, среди которых главное место занимали «су-рожане», чем кто из них занимается и кого с какой стороны следует опасаться, Юли все-таки порадовала и добрыми вестями. Дело в том, что вельяминовский «кулак» разжался. Второй в семье человек, Тимофей Васильевич, совершенно отошел от московских дел, ликвидируя в провинции последствия литовщины и восстанавливая базу для ответного удара. А брат Ивана, Микула, уже пять месяцев реорганизует коломенские полки по плану Великого князя, за что получил от старшего брата презрительную кличку: «митькин прихвостень».

Про Микулу Дмитрий знал, но сейчас порадовался вновь, как доброму знаку, и с благодарностью подумал о князе: «слушает и ничего не пропускает! Ведь я не просил, не требовал, а так, почти нейтрально говорил. А он послал сразу и именно Микулу, и еще и по нашей схеме, вероятно, приказал полки перекраивать, молодец! надо похвалить при встрече. Но и усеки лишний раз, какая за твоей спиной стена!»

—  О чем задумался, Мить?

—  Хорошо, Юли, хорошо все. И ты у меня главный молодец!  — он не удержался, схватил и поцеловал в губы, ставшие сразу горячими.

—  Ой, не надо, Мить, а то опять...

—  Ну не буду, не буду. Давай подводить итоги. На каком же месте все-таки стою я среди вельяминовских врагов?

—  На первом, Митя, на самом первом. Не знаю точно, как думает Василь Василич, разница с Иваном, наверное, есть, но небольшая. А вот как Иван думает, я знаю точно.

Дмитрий, по его мнению, дурак, сопляк, беспомощный и ничего не соображающий. Силу и вес дают ему только советники, с помощью которых он выглядит умным, сильным и энергичным. Этих советников надо убрать, и тогда Дмитрий окажется игрушкой в руках того, кто их уберет. Ты среди тех советников  — первый...

—  Ну уж! А митрополит?

—  В его глазах  — ты! Ты меня слушаешь или как?

—  Тебя, тебя.

—  Так вот: первый  — ты! Тебя первого и уберут.

—  Меня уже четвертый год убирают, все не управятся никак.

—  И не управятся! Пока мы у тебя есть.

—  Особенно ты! Давай-ка решим, когда и где в следующий раз.

Встреча с Дмитрием не обрадовала. Потому что Великий князь был весь в каких-то других заботах. Не вспыхнул как обычно радостью и интересом, а встретил довольно сдержанно. Не восхищался, не сожалел  — что сам не смог, и Бобер очень скоро и очень ясно уразумел, что князь ждет вопросов, ждет, что он потребует, чтобы скорее сделать все это и заняться другими, более'важными делами. Отвязаться!

То есть он, Бобер, уже где-то в стороне, а главные княжьи замыслы идут мимо него. Такого он потерпеть не мог и решился сразу внести ясность:

—  Не глянешься ты мне, тезка.

—  Что, плох?

—  Нет, не плох. Просто в себе весь. Заботами, которые у тебя на лбу написаны, не делишься. Раньше так не было.

—  Да?  — лицо Дмитрия стало беспомощным, он наивно провел рукой по лбу, будто захотел стереть, что там написано.  — Да ведь раньше заботы у меня другие были.

—  Забота у нас с тобой одна  — от татар отбиться.

—  Отбиться!  — лицо князя начало багроветь.  — Чем?! Х..м, что ль?!  — он ахнул кулаком по столу, вскочил, прошелся до двери и обратно, сел, потер ладонями виски.  — Дядюшка твой... Сволочь! Все как метлой повымел. А из-за чего, из-за кого?

—  Из-за шурина.

—  Во!! Видишь, как он шурину помогает?! А ты?!

—  Что я?

—  Ты бы своему шурину так помогал! Бобер усмехнулся и покрутил головой:

—  Ты опять?

—  Опять...  — Дмитрий тоже усмехнулся, уже спокойно,  — да ладно, это ведь я все от... от бессилия, наверное. Ведь если б шарахнул ты мне Мишку...

—  Сам шарахни, сам. Дело-то нехитрое. Собрал людишек побольше и вперед. Пограбить на халяву-то всякий кинется.

—  И ты туда же!

—  Чего?

—  В грабители меня! Алексий всю плеш проел  — «нехорошо своих разорять, не по-божески, не по-людски...» И ты туда же?

—  Не-ет...

—  То-то! Как, чем мне от любой напасти отмахиваться, коли у врага не отнимать!

—  Тут я, тезка, за тебя. Полностью! Больше того, я бы его дотла разорил, раздел и разул, чтобы он вообще подняться не смог.

—  Ну-так поди, раздень и разуй, я те только в ножки поклонюсь! А там и на татар! А?!

—  Хм, не вот... А Олгерд? Если мы Мишку Тверского разденем, он ведь тогда не успокоится, пока нож нам в спину не воткнет. Да и сам Мишка... Феофаныч считает, что его можно утихомирить. А там и на прочный союз склонить. Ведь сильный союзник лучше нищего врага. Верно?

—  Кто спорит?.. И Феофаныч, конечно, голова. Только не вижу я, как этого барана к союзу склонить. Но я  — ладно. Кажется, и Феофаныч-то с Алексием этого не видят, вот что скверно. Но это уж их забота, не моя, я заковырки придумывать не мастак. А вот пока они придумывают, я уж душеньку отведу! Сперва Святослава, суку эту смоленскую. Тут, кстати, и Алексий мне ничего не скажет, сам его от церкви отлучил! Слыхал?

—  Не-ет...  — Бобер конечно же об этом знал, от Любы, но хотел сохранить установившийся тон разговора.

—  Так вот знай! Не один я разозлен, а кое-кто и похлеще. Ну а потом и Мишку, Бог даст.

—  Смотри, тут без Феофаныча нельзя.

—  Ох, понимаю, тезка, понимаю. До чего ж тяжко все расчесть! Сколько всяких крючков не забыть, сколько одновременно в башке держать. Оттого и устаю, как пес, оттого и руки опускаются.

—  Ничего. Коль упустишь чего, Алексий с Феофаны-чем подскажут. А вот руки опускать  — это ни в коем случае! И нос не вешай, опыта набираться надо, без него  — никуда, никак. А опыт  — это набитые шишки, да шкура, до крови ободранная.

—  Шишек уже много, а шкуры мы с других попробуем содрать.

—  Добро. А я войском займусь. Настоящим.

—  Займись. Как оно у вас там?

—  Где, в Плескове?

—  Да нет, про Плесков мне известно. Где были: в Радонеже, Черноголовле.

—  А-а... Да пошло, вроде, потихоньку. Ленивы, правда, начальники твои младшие  — спасу нет! Пока после Плеско-ва от Владимира не схлопотали, не шевелились. Пришлось все перешерстить. Мы новых понаставили. Из простых, кто в Плескове себя показал. Эти, думаю, землю будут рыть.

—  Дай Бог,  — как-то опять без энтузиазма, устало откликнулся Дмитрий.

—  Кстати, а как там у тебя в Коломне Микула Вельяминов управляет? Проверял?

—  Нет, тезка, руки не дошли. Доскачи уж сам, глянь. А то вдруг как в Радонеже...

—  Да ну-у... Парень-то он, вроде, толковый.

—  Да? Мне он тоже глянется. Не то, что Иван. Горлопан гребаный.

—  А что такое?

—  Еще на должность не сел, а уж на всех свысока. На отца даже свысока! А поскольку я его отца слушаюсь, то и на меня уже.

—  Да что ты?!  — Бобер постарался понатуральней удивиться.

—  Ну да. Мне сестренка не один уже раз говорила: остерегись. Тебе не рассказывала?

—  Ну, что заносится, говорила. Но чтобы тебе его опасаться...

—  Хочет мной командовать, когда тысяцким станет.

—  Бодливой корове... Не ставь его тысяцким, коли опасаешься, вот и вся недолга.

—  «Не вот», как ты говоришь. Вельяминовы уж с полсотни лет тысяцкие, на самом верху при Великом князе. Родня опять же... Хотя указов я уже от дяди наелся  — во!  — Дмитрий чиркнул пальцем по горлу.  — А уж от бра-танича точно не потерплю.

—  Да что они, князья, что ли, по наследству должность передавать? Назначь другого, да и дело с концом.

—  Другого?.. Другого скверно. Боюсь, опять до крови дело дойдет. Разве Иван, сторонники его, такое потерпят? Алексей Петрович на что, говорят, шустер был и крут, а в момент слетел, никто и ахнуть не успел.

—  Тогда никого не назначай,  — Бобер рассеянно улыбнулся, он сказал это просто так, чтобы свернуть как-то не очень сейчас для него удобный разговор, но Дмитрий неожиданно радостно вытаращил глаза:

—  А вот это мысль!

Бобер ехал в Коломну с тревожным интересом. Зададутся ли отношения с Микулой: это было очень важно. Сойдись он с этим Вельяминовым, опасность от их семьи сжималась для него вся вокруг Ивана. А там стояла Юли! И тогда конфликт можно было считать локализованным, полностью подконтрольным, а стало быть  — нестрашным.

Бобер помнил рассудительные речи Микулы при знакомстве, простое, скромное обхождение, застенчивую улыбку и надеялся на лучшее. Тем не менее предстояло делать вместе нешуточное дело, если не заладится, придется ломать, и тогда вся вельяминовская семья грозно глянет из-за Микулиного плеча.

Князь Дмитрий задачи Микуле поставил вроде бы правильно. Но как там сложилось на деле? Вдруг перекраивать придется? Этого Бобер больше всего не хотел.

Но этого (слава Богу!) не понадобилось. Микула исполнил все точь-в-точь, как наказал князь, привнеся от себя только одно: командирами полков, формировавшихся по уделам, он поставил не местных старшин, как у Владимира в Радонеже, а лучших коломенских дружинников. Местные старшины отвечали только за снаряжение и сбор, были, так сказать, завхозами. Боевой же подготовкой занимались боевые командиры, что весьма сказалось на подготовке новобранцев и было сразу же замечено Бобром.

Разумеется, дружине это сильно подбавляло хлопот и, вероятно, отразилось на ее мобильности, но ведь командиры в любой момент могли бросить своих подопечных на «завхозов», а сами  — в седло и лететь куда прикажут.

Бобер поездил, посмотрел, похмыкал, замечая, как сильно переживает Микула за свое хозяйство перед строгим ревизором, и сдержанно похвалил. Микула зарделся, задавил радостную улыбку и, стараясь смотреть равнодушно, проронил:

—  Стараемся. В меру силенок своих убогих.

— Ну, не скромничай, Николай Василич. Силенки у тебя есть. И используешь ты их умело. За это спасибо. (Микула зарделся сильней.) Ты вот что мне расскажи. Там, за Окой, Рязань. Как у тебя с Олегом?

—  Как?! Да никак. Я и не пытался к нему соваться, даже случайно не встречал. Кто я такой, чтобы к такому князю на разговоры напрашиваться? Простой воевода.

— Воевода. Но не простой, а главным форпостом на границах с Ордой командуешь. (Микула вовсе покраснел.) Посмелей с ним. Напросись в гости. Если сам князь не примет, с воеводами его потолкуй. На предмет взаимодействия в случае нечаянного татарского налета. Мол, поможем, чем можем, ежели чего. Ну и вы нам, если не жалко. Хотя бы весточкой. Может, переймешь у них что, приметишь, они ведь поопытней нас в этих делах. А может, и такое увидишь, что нам ни к чему. В общем  — понимаешь?

—  Понимать-то понимаю. И попробовать  — попробую. Только что из того выйдет? Говорят, заносчив очень князь рязанский, горд. А москвичей презирает. Говорит: то купцы, а не бойцы, что с них взять.

—  Да, это и я слышал. Но попытка  — не пытка, по уху не ударят. Попробуй все равно. Может, у него интерес какой вывернется или что... Ну а уж если совсем завысится, ничего нам с тобой не останется, как заставить себя уважать. А?

—  Да, князь. Это я еще с детства вынес: драчун, пока не наваляешь ему как следует, будет перед тобой кобениться и задираться по любому поводу. А как сопатку ему расквасишь — все! сразу мил человек делается.

—  Неужели метишь Олегу сопатку расквасить?!  — Бобер восторженно-весело дернул головой. Микула, хоть и смотрел в пол, но ответил твердо:

—  А что ж делать, если он не успокоится?

—  Хм, действительно,  — в словах Бобра звучал веселый вопрос,  — там вон с Мишкой Тверским никак разделаться не можем, а Олег-то, пожалуй, покруче будет.

—  Ну и что,  — голос Микулы был по-прежнему тверд,  — Волков бояться  — в лес не ходить. А бить все равно когда-нибудь придется. Всех подряд.

—  Думаешь?

—  Думай  — не думай, а с таким князем...

—  Каким?

—  Шустрым.

—  А это хорошо или плохо?

—  По мне, так хорошо. Насиделись по щелям, напрягались, набегались. Нету больше терпения. И если уж хотим татар побить, так должны бить любого! И не бояться.

Из Коломны в Серпухов Бобер поехал через Каширу, чтобы как следует рассмотреть хозяйство Григория, до него до сих пор никак руки не доходили. И это было нездорово, ведь такой опоры в людях, как в Нижнем, у Гришки не было, и он мог просто не справиться. То есть заставы и дозоры он, конечно, устроил. Но сколько? И каких?

Дмитрий стал припоминать: выходило, что Гришку он не видел больше года, и это нехорошо. А Дарью вообще с позапрошлой осени, с самых тех дней в Нижнем, когда... Да, когда!

«И чегой-то ты о ней вспомнил? Зачем?»

Но сейчас, на подъезде к Кашире, он думал о ней больше, чем о Гришке и заставах. Да что там! Только о ней и думал. Вспоминал, представлял, вспыхивал, остывал и, теперь уже привычно, продолжал удивляться сам себе.

* * *

Кашира порадовала размахом. Понастроено по сравнению с прошлым годом Бобру показалось очень много. Особенно поразила сама Гришкина усадьба. Это был двор большого боярина, даже воеводы. Особенно внушительны оказались конюшни и кузницы. «Кони и оружие — главное! Молодец!» Дмитрий с удовольствием ожидал встречи с косоглазым верзилой, надеясь тем не менее (на фоне воспоминаний о Дарье): «может, в отлучке?»

Надежды не обманули (что, впрочем, и неудивительно), Гришка был на кордоне, и встретила его одна Дарья. Ну не одна, конечно, а в большом хороводе слуг, служанок, воинов и холопов, знакомых, полузнакомых и вовсе неизвестных, но проявивших при встрече одинаково бурную радость и энтузиазм.

Дело было к вечеру, а пока князя встречали, умывали, готовили для него угощенье, и вовсе темнеть стало. Кого пригласить к столу? Дарья посматривала с робкой надеждой, но князь распорядился ловко: отроков его накормили и развели отдыхать раньше, а из местных он никого близко не знал, потому и за стол позвать не захотел, а сел один с хозяйкой, ведя степенный разговор о том, о сем и поглядывая на нее изредка так красноречиво, что Дарью бросало из жара в холод. Но и в ее глазах, кроме напряженного ожидания, мелькало еще что-то, искорки какие-то, причин которых он угадать не мог.

Дарья заговорила о детях: с гордостью о старшем (тот уже вовсю мотался с отцом по Оке и сейчас был с ним на кордоне), с нежностью о младшей:

—  Красавицей будет. Хочешь взглянуть?

—  Конечно.

Дарья кликнула девушку, велела привести детей.

—  Детей!?

—  Да.

—  Так у вас, стало быть, прибавилось?

—  Прибавилось,  — хозяйка загадочно улыбнулась.

Вошла девочка, которую он едва узнал, так она подросла и похорошела. За руку ее держался совершенно белый (сивый!) мальчик, очень маленький (годик, чуть больше?), шагавший еще нетвердо. Взглянув на его глаза, Дмитрий почуял на спине и плечах мурашки  — глаза были его! Один, правда, хоть и несильно, но вполне заметно косил.

Когда детей обласкали, расспросили и проводили, Дмитрий недоуменно уставился на Дарью:

—  Это как же?

—  Да вот так... Победу над татарами, помнишь, праздновали? Видно, не очень ты берегся.

—  Ты... А ты? Сказала бы хоть...

—  Зачем?

—  Так ведь Гришка... Что он?

—  Он мне сознался недавно. Если б, говорит, не моя косина в его глазах, я вас с сынком вместе закопал бы где-нибудь в лесу, чтоб не узнал никто.

—  О, Господи!

—  Да. Ну, уболтала я его, как смогла, тем более, что переносила я Вовку недели на две. Гришка тогда уж дома был и порошочком бабкиным воспользовался. Да и косина эта... Бог дал... Ох, прости меня, Господи, и помилуй, грешницу окаянную,  — Дарья закрестилась мелко, быстро, зашептала что-то.

—  Жалеешь?  — Дмитрий спрашивал виновато, а она неожиданно смело и ясно взглянула на него.

—  Я?! Не-ет. Не жалела и не жалею. И впредь не пожалею, ежели...  — она покраснела, но смотрела так же прямо и ясно в глаза,  — ты же знаешь, кто ты для меня, для нас... Помнишь, что я тебе тогда у бабки сказала?

—  Так может?..

—  Конечно,  — она опять взглянула смело и ясно.  — Зря, что ль, я тебя так долго дожидалась?

Дмитрий таким проявлением любви был сильно озадачен, и это, наверное, отразилось на лице, потому что Дарья улыбнулась ласково-покровительственно, по-матерински:

—  Ждала тебя. Сильно ждала. Все надеялась  — хоть на часок заглянешь, улыбнешься своей Дарьюшке, мне б и того хватило. А ты...

—  Не вольны мы в поступках своих,  — вздохнул Дмитрий,  — видишь, что творится.

—  Вижу. Но теперь-то уж, коль дождалась... Да еще складно все так, как Бог помогает. А ОН помогает!

—  Так что мне? Когда? Куда?

—  Никуда. Отведут тебя в спальню, раздевайся и ложись. Жди. Только когда малость утихомирятся, дверь чуть приотвори, пальца на три, а то она в самом начале под-скрипывает. А надо, чтоб тихо было. Я поздно приду, не томись, уснуть попробуй.

—  Помилуй, какой сон!

— Да ладно. Намаялся, поди. Я разбужу, если что, только дверь не забудь, — и Дарья решительно поднялась из-за стола и кликнула двух девушек.

Девушки были уже не девушки, а крепкие, красивые молодайки, улыбчивые и глазастые. Дарья пошептала что-то одной из них, та тихонько прыснула в рукав, согласно кивнула. Приказав им устроить постель князю в левой спаленке, Дарья отпустила их и повернулась к Дмитрию:

—  Эту вот, беленькую, ссильничай обязательно на кровати.

—  Зачем?!!  — тот ушам своим не поверил.

—  Чтоб было на кого белье испачканное свалить. Они ведь все прознают, пронюхают, увидят. Такие у меня помощницы дошлые, ухо востро приходится держать. А то ведь во второй раз Гришку не уболтаешь.

* * *

Когда он вошел в спальню, молодайки закончили стелить постель, перешепнулись, хихикнули, и одна из них выскочила в сени, плотно прикрыв за собой дверь (дверь действительно коротко, но пронзительно скрипнула), а другая, одернув там и сям белье на кровати, выпрямилась, потянулась и, оглаживая плотно себе бока, зазывно улыбнулась:

—  Не надо ли еще чего, князь?

—  Воды ковш.

—  Вон на лавке стоит.

—  Тогда подушку поправь получше.

—  Да что ее править? Хорошо, вроде,  — молодайка нагнулась над кроватью, расправляя и разглаживая подушку и выставив к нему свой мощный зад.

Он бесшумно метнулся к ней, зацепил руками за низ живота и прижал к себе. Она упала на руки, испуганно втянула в себя воздух: «оо-охх!» и зашептала быстро-быстро без всякого выражения:

—  Что ты, что ты, князь, что ты делаешь, пусти, войдет кто, грех какой...

Она дергалась, как будто вырываясь, но только крепче прижималась к нему, словно выискивая там что-то своим задом, так что Бобер моментально взвился жеребцом и, удерживая ее одной рукой, другой умудрился не только закинуть юбки ей на спину, но и расстегнуть свои пояс и порты. А когда уже погладил и пощекотал пальцами у нее «там» и приставил и приготовил главное орудие, молодайка неожиданно легко крутнулась у него в руках, как кошка, и упала на постель уже на спину. Он свалился на нее и ничего не успел ни сделать, ни даже сообразить, как она уже полезла руками, нащупала, схватила, потянула, воткнула его в себя, обхватила обеими руками, прижала и задвигалась под ним решительно и мощно, не переставая шептать при этом:

—  Ох, князь! Что ж ты делаешь-то?! Пусти меня, пусти! Грех какой! Пусти!

Дмитрий кусал губы, чтобы не заржать и не испортить удовольствия себе и ей, а она уже заходилась, начала подвывать, и из нее ударил фонтан, да и Бобер решил поберечься, чтобы не обрюхатить ее, так что белье они испачкали сильно. И когда все кончилось и она поправляла постель, то, увидев, застыдилась, попыталась сдернуть простыню, но Дмитрий удержал:

—  Ты что! Увидит кто, поймет. Иди! И смотри — ни слова хозяйке! Не то...

—  Да что ты, князь! Разве ж я посмею. Грех какой!  — и она убежала (дверь опять дважды противно скрипнула), а Дмитрий развалился на роскошной перине и стал ждать.

«Вот так Дарья! Это уж такая хитрость  — ни в сказке сказать... Ну принесла бы с собой другую простыню, да и... Хотя... А бабенка-то хороша! Главное  — пусти! грех! И ведь вырывается, ззарраза!»

Дом понемногу затихал, Дмитрий вспомнил, встал, подошел к двери, резко дернул  — дверь коротко визгнула. Выглянул в темные сени, там будто мелькнуло что-то и пропало. Вернулся в кровать, прикрыл глаза. Почувствовал покой и усталость. Весь день ехали, и еще это... »Сейчас уснуть бы, да завтра встать пораньше. Но Дарья! Ухх! Подождем!» Он знал  — ждать придется долго, устроился поудобней. Мысли потекли плавно, лениво: от Дарьи к Гришке, к рубежу, к пограничным делам, он представил себе Гришку на переправе, в засаде, окруженного своими разбойниками, а рядом Мишутка, сын, который никого не боится, потому что отец его здесь хозяин. А с того берега спускаются к воде татары, и Мишутка подает отцу арбалет, и шмелями запели тетивы, и начали валиться с коней татары, а Гришка рявкнул: Вперед! И всадники рванулись из засады к воде, а Мишутка не отстает от отца. Но за ним на буланом коньке скачет еще один, это совсем малюсенький мальчонка с изумрудными, чуть раскосыми глазами. Он очень уверенно держится в седле, но в руках у него нет никакого оружия, и это страшно, потому что татары не все побиты и начинают защищаться, и видят этого безоружного мальчика. Бобру становится страшно, он догоняет его, а кони уже понесли, протягивает руку. Мальчик хватает его за локоть. Бобер чувствует холодное, недетское прикосновение и сразу понимает, что не дождался, позорно заснул, и что это Дарья тихо трогает его за локоть и шепчет:

—  Спишь?

—  Не-ет. Иди сюда,  — он тянет ее за руку, и она падает на него своей большой грудью, и обнимает, и прижимается нежно, и шепчет:

—  Ты прости, я раздеваться не буду. Вдруг уйти быстро понадобится.

—  Тебе видней. А вот с девкой мне все-таки непонятно.

—  Ладно уж. Ты, чай, не в обиде...

—  Я-то нет. А ты?

—  Я перебьюсь,  — и она прижалась к нему, и стала гладить и целовать, и завертелась карусель, и опять он услышал уже забытое: шибче! шибче! Дарья была теперь совсем не такая, как в Нижнем. Не обжигала. И он мог теперь оценить, сравнить. Она не была так роскошна телом, как Люба, так огненна и неистова, как Юли, казалась немножко неумелой, немножко холодноватой, немножко стеснительной, но когда входила в экстаз и стеснялась этого, и пыталась скрыть, и не могла, и судорожно втягивала в себя воздух: ва-ва-ва-ва-ва-ва!!!  — вот тут он просто дурел и неистовствовал, и хотел повторять это еще и еще. На сей раз он спросил вначале, не надо ли поберечься, но она вздохнула счастливо:

—  Не-а, я второй месяц уже как заряжена. К Гришке сила возвращается. Так что не бойся.

Тогда он сразу перевел внимание на груди, которые, как им и полагалось в теперешнем интересном положении, были крепки, горячи и торчали вызывающе вверх и в стороны, как кирпичи из неостывшей обжиговой печи. После пятого раза она ослабла. Раскинулась, обмякла, зашептала:

—  Устала. Пойду. Господи, а как не хочется!  — и вдруг горько, по-детски заплакала:  — Мить! Когда ж теперь еще?

—  Не плачь, милая, не плачь,  — ему было по-настоящему жалко расставаться,  — я постараюсь почаще, я вообще тут, на рубеже, обосноваться собираюсь. Так что видеться чаще будем. Мы еще с тобой покувыркаемся!

—  Дай-то Бог...  — она полежала недолго, шмыгая носом, и вдруг, как спохватилась, вскочила, неловко поцеловала его в щеку и бесшумно исчезла. Как ни вслушивался он чутким ухом разведчика, не услышал ничего. Откинулся облегченно на подушку и провалился в сон.

* * *

Разбудила его давешняя молодайка. Она несмело вопросительно улыбалась:

—  Вставай, князь, отроки ждут. Сказали, ты им пораньше приказал, а сам спишь. Да и мне,  — она понизила голос,  — белье надо пораньше убрать, от греха.

Дмитрий потянулся сладко. Спать еще очень хотелось, но и молодайку уже хотелось. Он дотянулся, взял ее за руку:

—  Как звать-то тебя?

—  Марьей,  — она не отняла руки, и он посчитал, что можно.

—  Ты вот что, Маша...  — он потянул ее к себе, не зная, что сказать. Она нагнулась, стараясь не упасть, потом все-таки упала на руки и зашептала почти в отчаянье:

—  Нет! Нет! Хозяйка сейчас придет! Помилуй, князь!  — в глазах ее стоял нешуточный испуг.

—  Да ладно, ладно. Нервные все какие...  — Дмитрий отпустил ее и соскочил с кровати.

Марья мигом сгребла белье и вылетела вон. Он еще не до конца оделся, когда вошла Дарья.

—  Готов?

—  Умыться надо.

—  Успеешь. На сына-то не хочешь еще глянуть?

—  Хочу, конечно. Веди.

Она провела его в комнатку, где в маленькой кроватке спал, раскинув ручонки, белобрысый мальчуган. Дмитрий остановился над ним, боясь дышать. Ничего не испытывал он сейчас, кроме грустного удивления. «Сын... Еще один. И где! И как! Вот как судьба распоряжается, как пускает людей на свет Божий. Как он проживет свою жизнь? И проживет ли? Может, через пару лет смахнет его какая-нибудь лихая болезнь. А может, и минует, даст подрасти и сложить буйную голову в лихой схватке. А может, доживет он и до ветхих седин, будет кряхтеть и ворчать на внучат и так и не узнает никогда, кто был его настоящий отец. Да и зачем?! Что это даст ему, ей, мне? Тем более Гришке... Э-эх, Господи, грехи наши тяжкие»...

Прядка волос неловко прилипла к виску, и Дмитрий осторожно ее поправил. Мальчик вздрогнул, махнул рукой, повернул головку в другую сторону и неожиданно улыбнулся во сне. Дмитрий почувствовал, как у него что-то защекотало в носу, увидел слезы на щеках Дарьи, отвернулся и поспешно вышел из спальни.

Григория Бобер не нашел и на кордоне. Тот ушел с двадцатью товарищами в дальнюю разведку и обещал вернуться не раньше чем через неделю. Пришлось смотреть заставы без него. Увиденное и успокоило, и обеспокоило. Порадовало то, что обжились Гришкины разбойники на кордоне основательно. Капитальное жилье, даже с огородами. С тыквой и редькой, с капустой и огурцами. Хорошо укрепленные заставы, грамотно укрытые запасные убежища, богатые конюшни и крепкие кузницы. А тревожило одно и то же, что везде тревожило: мало бьшо этих застав, шесть всего на сорокаверстном участке от впадающей в Оку с той, рязанской стороны речушки Мутенки до Песочного озера на этой, московской стороне (на современной карте  — г. Озеры).

Наказав, чтобы Григорий по возвращении приехал в Серпухов, Бобер, не заехав в Лопасню, которую хотел смотреть не спеша и основательно, уехал в главную свою ставку.

* * *

Только здесь он мог порадоваться по-настоящему и отдохнуть душой. Здесь кипела та жизнь, которую он считал правильной, делалось то, что он считал самым необходимым, заботились о том, что и для него было главной заботой. Здесь строили, здесь обучали и обстреливали воинов, ковали оружие  — здесь создавалось настоящее, с его точки, зрения войско.

Забот и трудностей, конечно, не убавлялось, но это были заботы, которыми хотелось заниматься, которые уж самим своим появлением радовали его.

Арбалеты становилось некуда девать  — чехи поскучнели. Но появилось в их деле новшество, о котором они, как люди умные и честные, и умолчать не могли, но и рассказывать не торопились, и узнал о нем Бобер не от них, а от неутомимого, вездесущего Корноуха.

Касалось это давно уже обдумывавшихся металлических арбалетных «рогов». Чехи занимались ими осторожно и, видимо, с прохладцей, пока помогавший им кузнец Матвей не приладил однажды к цевью «рога» собственного изготовления. Арбалет, конечно, потяжелел, но не сильно, потому что его «рога» были намного легче тех, которые получались пока у самих чехов. Сразу бросились в глаза преимущества: отпала необходимость подтягивать тетиву, менять сработавшиеся «рога», а главное  — отпадала самая сложная, кропотливая и долгая процедура подготовки дерева для этих рогов.

То есть становилась ненужной половина (а то и больше!) всего искусства чехов, и они это прекрасно, и раньше всех, поняли. Правда, в железе они тоже разбирались  — дай Бог!  — и кузнецами были первоклассными, но все-таки главные их секреты и мастерство были в дереве, и снижение их веса в общем деле настроения чехам не прибавляло.

—  День и ночь в кузне пропадают,  — посмеиваясь, рассказывал Корноух,  — даже пиво свое пить бросили.

—  Ну, уж этого не может быть!

—  Может! Я сам сперва не поверил. А увидал... Заело их, кажись, крепко, что какой-то там Матвейка нос им утер своей железякой.

—  Слушай, но ведь мы же с ними раньше обсуждали это. Ведь немцы давно уже делают и железные.

—  Помню, как же. Они ведь одним отмахивались  — тяжелы. После третьего выстрела рука дрожать начинает, а после десятого  — вообще у плеча не удержишь.

—  Ну а тут?!

—  А тут  — сам взглянешь!! Терпимо! Очень даже терпимо! Сами же чехи тебе говорили, что тут «добро жлезо». Помнишь?! Видно, действительно доброе. Да и кузнец оказался не лыком шит. Ну и все остальное-то, все, кроме «крыльев», чешское осталось, легкое.

—  Аи и ну-у! Порадовал ты меня, брат!

—  А я так кумекаю, чехи тебя еще больше порадуют. Они ведь теперь из кузни не выползут, пока «рога» вдвое легче Матвейкиных не сгромоздят.

По-новому организованные полки требовалось обстрелять. Но как? Одно дело обстреливать бойцов по одиночке или мелкими группами на Оке, и совсем другое  — посмотреть в деле многочисленное, конное, прежде всего, войско.

Микула в Коломне, действовавший в полном контакте с Бобром, попробовал осенью (в сентябре) вывести два полка за Оку, чем вызвал сильнейший переполох (вплоть до дипломатических демаршей) среди рязанцев, решивших, что коломенцы идут на них, и вынужден был срочно вернуться назад, не добравшись до татар и едва посмотрев свою конницу лишь на походе.

Недоразумение с Рязанью хотя и породило много трудностей, тем не менее принудило Олега заговорить с Ми-кулой, а это было куда как важно. Контакт с Рязанью появился, и как бы там ни относился Олег к Москве, разговор о совместных действиях по охране границ от татар начался. Камнем преткновения здесь было вовсе не пренебрежение Олега к силам Москвы, а Лопасня. Он требовал ее возвращения как условия для начала сотрудничества.

С Владимиром Пронским оказалось куда легче. С ним налаживалось настоящее взаимодействие, а в личном плане прямо дружба: Бобер дважды (в феврале и июне 1370 г.) наведался в Пронск, а Владимир приезжал в Серпухов, где ему устроили горячую встречу с медвежьей и кабаньей охотой.

Зима 1370-го вышла сырой и теплой, а лето знойным и сухим. С конца июня заполыхали пожары. Урожай ожидался скудным. На первое место среди забот выдвигались кони. Беззаветные и безответные помощники! Как вас сберечь? Людей прокормить помогут охота и рыбная ловля. Вас же рыбой не накормишь...

А коней требовалось множество. И не только для создания нового войска. Московские бояре Дмитрия подготовили большую войну со Смоленском и Тверью и ждали удобного момента. Завязался такой клубок, за которым трудно было уследить даже из Москвы, и уж совсем невозможно из Серпухова. Но Бобру, несмотря на огромное желание плюнуть на все и заняться войском, никак нельзя было упустить из поля зрения ни малейшей детали закручивающейся интриги, и все это только из-за поддержания отношений с Андреем Олгердовичем. И он мотался все лето между Серпуховом и Москвой, дурея от жесточайшего упрямства Михаила Тверского, его слепого стремления повалить Москву. Амбиции этого человека, поражавшие впоследствии историков, вызывали у Бобра брезгливое раздражение.

—  Баран! Неужели он не видит разницы между возможностями своими и Москвы?!

—  Может, и видит,  — отвечал спокойно Феофаныч,  — да ему деваться теперь некуда, кроме как до конца идти. Он на Олгерда крепко надеется...

—  И опять баран! Неужели он считает, что Олгерд поддержит его задаром? А если посадит на Владимирский стол, то не заставит плясать под свою дудку?

—  Вряд ли. Но для него Олгерд лучше, чем Москва. Согласись?

—  Ххых! Насколько я соображаю в вашей игре, Москва всего лишь хочет поставить его на место. А Олгерд захочет его руками жар загребать! Неужели непонятно?!

—  Ха! Да все понятно. Ему ведь не важно, что жар, и что чужой жар, ему важно, что б руки эти длинней стали. Не горячись. Тебе-то что? Разорался как петух. Тут, брат, другое поперло. Алексий называет это  — «логика борьбы». Если ты НА меня прешь, значит, ты кругом плох, и против тебя все средства хороши, даже самые подлые. А если ты ЗА меня, то ты кругом хорош, и я готов тебе задницу лизать. Вот как он теперь рассуждает. Но тебя не то сейчас должно волновать. Твоя забота  — Андрей.

—  Феофаныч! Моя забота — войско! А как там Андрей качнется  — разве угадаешь?

—  Угадывай. Ты же колдун.

—  Да-а. Только колдовства мне и не хватало. У меня реальных дел куча, куда более важных...

—  Неужели ты в прошлый приход Олгерда не убедился, насколько ЭТО ВОТ важно? И сейчас! Я думаю, самое важное сейчас  — ЭТО. Неужели тебя  — еще и убеждать?!

—  Да нет, конечно, Феофаныч,  — Бобер сник,  — все я понимаю. Только до чего ж противно с баранами-то воевать. Тем более общаться.

—  Вот и не общайся. Кто тебя заставляет? Общайся с Андреем, он не баран. И много пользы нам принести может.

Подобные разговоры этим летом возникали меж ними не раз. Дело в том, что после похода Бобра в Плесков контакты с Андреем стали постоянными, шла регулярная переписка, и именно из нее Бобер узнал, что Олгерд с Ягайлом и Кейстут с Витовтом вновь ходили на Орден и вновь (под замком Рудавой) получили жестокую трепку. По официальным известиям из Вильны получалось вроде наоборот, что немцы потеряли десяток магистров и побиты. Однако Дмитрия Московского это не остановило, он руководствовался данными Андрея. Дмитрий немедленно двинул свои войска, составленные из одного Московского и двух Волоцких полков, под командованием Волоцкого воеводы Василия Ивановича Березуйского на запад. Березуйский основательно вычистил восточные смоленские уделы, потом прошелся по брянским, и когда с большим полоном и внушительными трофеями вернулся, Дмитрий объявил войну Твери. К возвратившемуся от Брянска войску, стоявшему у Волоколамска (Волоцка), он добавил Переяславский, Юрьевский и Дмитровский полки, и Березуйс-кий двинулся на Тверь. В результате этого удара западные тверские уделы: Холмск, Микулин, Зубцов,  — были отрезаны и помощи Михаилу вовремя подать не смогли. Михаил, даже не попытавшись сопротивляться, бежал в Вильну, а волоцкий воевода пошел шерстить Тверские уделы точно так же, как два месяца назад смоленские и дебрян-ские. На самое Тверь воевода замахиваться не стал и, вычистив окрестности, с большим полоном ушел назад.

В это время сам Великий князь во главе отдельного войска, составленного из московских, можайских и звенигородских полков ударил по западным уделам Твери. Зубцов и Микулин были взяты и сожжены, все их окрестности дочиста ограблены, а люди вместе со скотом и имуществом выведены и расселены в восточных и юго-восточных московских уделах.

Эта война произвела сильнейшее впечатление на многих. Не столько результатами, сколько количеством сил, задействованных в ней со стороны Москвы. По подсчетам Бобра общее количество воинов переваливало за 40 тысяч! Такого, даже в лучшие годы, редко набирала ВСЯ Литва. А ведь князь Дмитрий не тронул ни полки брата Владимира, ни Коломну.

А то, что Олгерд не пришел на помощь шурину сразу, говорило не только о его неудачах с Орденом, но и о сильном впечатлении от московских сил. Косвенно это подтвердил Андрей, писавший Бобру, что отец сильно раздражен действиями Москвы и усиления ее не допустит.

—  Допустит или нет, это еще посмотреть надо,  — посмеивался Бобер, обсуждая письмо с Феофанычем,  — а вот когда он собирается это свое «не допустить»?

—  Похоже — не завтра...  — Феофаныч быстро-весело зыркнул на Бобра и опустил глаза. Данило вообще подолгу мог смотреть только вниз, на свои сапоги. На все же окружающие предметы, тем более на людей, он взглядывал внимательно, но очень быстро, протыкал взглядом, как шилом, и опускал его, обдумывая то, что увидел, и не желая, чтоб ему мешали.  — ...тем более, что Михаил из Вильны уехал.

—  Куда?!  — для Бобра это была новость.

—  К себе в Тверь.

—  Это что ж? Уж не покориться ли хочет?

—  Не-ет, до этого еще... Ты ж его сам бараном называешь, а баран, пока лоб не расшибет и рога не поломает...

—  На что же он теперь надеется?

—  Теперь на Орду.

Орду?!  — Бобру стало неловко за себя. Именно сейчас он осознал, что татарская политика Москвы, в соответствии с его задачами и интересами долженствующая быть ему наиболее известной, близкой и понятной, занимала в его голове место где-то с краю и почти совсем не интересовала, потому и эти слова Данилы поставили его на какое-то мгновение в тупик.

«Как мог Михаил искать какую-то опору в Орде, где позиции Москвы так прочны?! Почему я этого не понимаю?! Почему так мало интересуюсь Ордой? Или жду, пока утихнет? Там ведь сейчас хрен поймешь чего, бояре все сапоги истоптали, бегая за подтверждением ярлыка от хана к хану. А-а! Так вот на что может надеяться Михаил!»

—  Феофаныч, а что, там опять новый хан?

—  Точных сведений пока не имею, но похоже на то, что Мамай посадил-таки кого-то своего в Сарае.

—  Стало быть, шансы у Михаила есть?

—  Есть. Тем более что Мамай имеет какой-то договор с Олгердом. Помнишь, что я говоритл?

—  Черт возьми! Но все-таки: какой Михаил даст ему столько денег, сколько дает Москва?

—  А сколько дает Москва? Москва в последнее время обнаглела, изнахалилась. Но дело уже не в деньгах, которые все уменьшаются, а в войске, в силах, которые все увеличиваются. Так что Мамай, не мудрствуя лукаво, стравит князей, обескровит, а с победителя сдерет три шкуры за дарованный ярлык. Вот и весь сказ. Было бы кого стравливать! Раньше не было, а теперь эта бл... появилась.

—  Что ж, опять тебе в Орду ехать, доказывать, кто прав?

—  Ох, зае...ся я туда ездить! Проще бы перехватить его по дороге, да...

—  К ногтю!

—  Помочь сможешь?

—  Чем только смогу! Жаль только  — все тропинки в лесу не перегородишь.

—  Все, думаю, и не надо. Перекрой три основные дороги, которыми тверичи ходят в Сарай. Сможешь?

—  Смогу. Но куда мне его девать, если попадется?

—  В Москву, Василь Василичу! Тот его больше всех любит!

—  А как Алексий на это посмотрит?

—  Это моя забота.

—  А князь?

—  А вот это забота твоя.

* * *

Этот разговор, а особенно собственная слабость в этом разговоре подвигнула, наконец, Бобра как следует взяться за изучение ордынской политики Москвы.

Почему Михаил Тверской решился на столь отчаянный поступок? Каков вообще механизм подчинения русских княжеств Орде? Кто такой этот Мухаммед-Булак, утвердившийся в Сарае в этом (1370) году, и сколько он просидит  — неделю? месяц? а может, год? или три?

Чтобы ответить на такие вопросы и не хлопать ушами перед Феофанычем, надо было вникнуть во все тонкости «великой замятии» ордынской и, прежде всего, уяснить, откуда взялся и что собой представляет этот пресловутый Мамай, о котором он постоянно слышит со времен Синей Воды, который никак не может надежно овладеть Сараем (еще тогда, в 1362-м, его отшвырнули от столицы, и до сих пор постоянно отшвыривают могучие заволжские претенденты), но постоянно на него покушается, и которого Москва боится больше всех.

По известиям, собранным Любой, он поднялся, выбился наверх в Крыму, еще при Джанибеке (убитом, как известно, в 1357 году), хотя был всего лет на пять старше Бобpa. Он не только дослужился до чина темника, но сумел жениться на дочери Бердибека, Джанибекова сына, непонятно, правда, когда  — при Джанибеке или после, когда Бердибек уже стал ханом. После убийства Бердибека в 1359 году Мамай не исчез вместе с ним, он исчез лишь из Сарая, да и то ненадолго, обосновался в Крыму и, пока ак-ордынские, заволжские чингизиды резали друг другу глотки (Кульпе  — Науруз, Наурузу — Хызр, Хызру  — Темир-ходжа), за три года собрал силы, подобрал подходящего чингизида, Авдуллу, и в 1362 году, когда Бобер с Олгердом громили его западных соседей на Синей Воде, двинулся от Азака, своей главной базы, на восток и захватил Сарай. Правда, ненадолго. Но успел по всем правилам провозгласить Авдуллу ханом. И когда ак-ордынец Амурат вытеснил их из Сарая и вообще из-за Волги, Авдулла, сохраняя контроль над громадной территорией от Волги до Днепра, по-прежнему величал себя ханом и требовал себе (от русских прежде всего) дани.

Но и Амурат требовал! Этот-то как будто по всем правилам  — он ведь в столице сидел.

Амурату, правда, приходилось тяжко. Вокруг него оши-валось еще несколько чингизидов, провозгласивших себя ханами: Мир-Пулад, Джанибек 2-й, Азиз. Эти требовали дани себе.

Русские послы, спешившие на каждый призыв из Орды, покорно и жалобно объясняли Амурату, что уже заплатили дань окаянному Авдулле; жаловались Авдулле, что заплатили окаянному Амурату; Азизу объясняли, что пришлось платить окаянным Авдулле и Амурату и т. д. и, пожалуйста, сначала сами разберитесь, кто из вас главный и чья это дань, в то время как ни тому, ни другому, ни следующему отдавать эту дань не торопились, терпеливо выжидая, кто же из них возьмет верх (а может и не возьмет?) и укрепится в Орде.

В конце концов, около 1364 года, Амурата пришили, однако Авдулла опять не смог обосноваться в Сарае. На ханский трон сел Азиз и держался на нем около трех лет, до 1367 года. Власть несколько стабилизировалась, русским пришлось кое-что платить Азизу. Но Авдулла сидел ближе, его мудрому советнику (Мамаю) вешать лапшу на уши было невозможно, потому приходилось платить и ему.

В 1367 году Азиз зарезал прибежавшего к нему за помощью, разбитого Бобром Пулад-Темира. Но в результате вспыхнувшей в связи с этим кровавой свалки погиб сам. Шансы Авдуллы снова поднялись. Но в Сарае он так и не поселился. Очевидно, тут немалую роль играло и то, что как ни могуч и умен был Мамай, ставленник его был слишком ничтожен, чтобы его могли поддержать какие-то силы за Волгой. За Волгой обреталось много гораздо более авторитетных чингизидов. Айбек-хан, Урус-хан, Хаджи-Черкес (этот, возможно, наиболее сильный, имел ставку в Ас-торокане) управляли своими вполне самостоятельными уделами, но называли себя ханами всей Орды и чеканили собственную монету. Именно Хаджи-Черкес не пустил Авдуллу в Сарай.

В такой обстановке, когда авторитет Авдуллы падал, Сарай оставался недоступен, а русичи в связи с этим давали все меньше денег, претензии Мамая к Москве росли и накапливалось раздражение. Что бы ни говорил тогда Феофаныч о равновесии и интересах крымских городов, никакие политические выгоды (да и были ли они достаточно существенны?) не могли возместить Мамаю прямых потерь от волокиты, устраиваемой Москвой с выплатой дани. Потому и утверждение Мамая в Орде с новым ставленником (пусть и ненадолго! хотя кто мог точно знать?) давало Михаилу явный шанс на ярлык.

Весь этот анализ стоил Бобру немалого напряжения и времени. Времени, правда, потребовалось меньше, чем он ожидал, и лишний раз убедило его в том, что проблемами надо заниматься не «вообще», а конкретно, по мере их возникновения, и тогда, то есть когда цепляешься только за те факты, которые нужны тебе для данной конкретной цели, выстраиваешь цепочку в нужном тебе направлении, отсекая массу интересного, но в данной ситуации ненужного, все выясняется гораздо быстрее и объемнее, и на свет выплывают такие дела, о которых никогда бы не узнал, интересуйся ты проблемой «вообще».

То есть по мере узнавания и осмысления всего вышеизложенного он убеждался, что начинает овладевать ситуацией и даже прогнозировать некоторые действия Орды, Москвы и Твери в темных дебрях их взаимоотношений, казавшихся еше недавно совершенно непонятными и уж тем более непредсказуемыми.

* * *

Михаила кто-то предупредил. Чуть-чуть не доехав до поджидавшей его засады, он неожиданно развернулся и умчал в Тверь. А оттуда через неделю кинулся в Вильну.

—  Кто мог?  — Бобер зашел к Феофанычу обсудить последствия неудавшейся операции.

—  Ну, мало ли... На Москве у Мишки доброхоты не перевелись. Среди купцов прежде всего.

—  А кто кроме нас с тобой знал?

— Многие... Князь, его окружение. Василь Василич, его окружение... »Иван!  — молнией сверкнуло у Бобра,  — Юли надо расспросить».

—  ...мы с тобой, наше окружение. Поискать, конечно, стоило бы. Неуютно, когда знаешь, что рядом предатель. Только у меня на это ни людей, ни возможностей. Может, ты как пошевелишь, своими силами?

—  Пошевелю. Не знаю, правда, будет ли толк...

—  Какой-то толк обязательно будет. Не то, так другое... Но это уже не главное.

—  Разумеется. Главное теперь  — Олгерд. Опять! Так?

—  Конечно. И кое-какие симптомы уже налицо. Тебе как там Андрей, ничего не намекнул?

—  Не такие мы с ним еще друзья, чтобы об этаком намекать. А ты спрашиваешь, будто писем его не читаешь. Ведь они ко мне от тебя идут.

—  Ну а вдруг он тебе лично как-нибудь?

—  Нет. Пока нет...

—  Меня радует твое «пока». Но пока... Не наскочит ли опять внезапно?

— Нет. Осень, грязища. Пока дороги не встанут, не пойдет. Так что приготовиться есть время.

* * *

На военном совете присутствовали, как и в позапрошлом году, только «самые»: митрополит, Великий князь, Бобер, Данило Феофаныч, трое Вельяминовых  — Василь Василич, Тимофей Василич и Иван, казначей Доб-рынский. Из «не самых» был приглашен (по настоянию Бобра) лишь один человек  — Василий Иванович Березуйский, так напористо и умело проведший последнюю кампанию.

Докладывал на сей раз Данило Феофаныч. Изложив все внешние обстоятельства, он определил новое нашествие со стороны Литвы весьма вероятным и предложил основательно к нему готовиться.

—  Готовиться надо, какой разговор,  — вздохнул Василь Василич,  — только как? Как встречать будем  — вот вопрос.

—  Это пусть нам воеводы скажут,  — живо откликнулся князь,  — Дмитрий Михалыч, как думаешь?

Бобер посмотрел на Вельяминовых, оглянулся на Бере-зуйского, потрогал ус:

—  Судя по прошлой войне, в чистом поле мы его встретить не сможем. Не будем ошибки повторять.

—  Это что ж, опять жечь посад и в стены?!  — недовольно и неприлично громко уточнил Иван.

—  Да.

Повисла унылая тишина. Тогда Бобер, словно пожалев всех, неопределенно добавил:

—  Если, конечно мы с князь-Владимиром не успеем с настоящим войском подойти.

—  Каким это настоящим? Что значит  — настоящим?  — недовольно заворочался Василь Василич,  — что ж это войско, которое к Смоленску и Дебрянску ходило, которое Микулин, Зубцов взяло, оно что  — не настоящее, что ли?!

—  Василий Иваныч,  — Бобер пообщался с Березуйс-ким очень мало, почти мельком, но сразу увидел, насколько трезво, здраво тот судит и как хорошо понимает войну, потому и рискнул переложить на него оценку войска,  — ты бы со своим войском на Олгерда пошел?

—  Ххе-кхе!  — весело, даже насмешливо кашлянул воевода.  — А то ты сам не видишь. Я с этим войском Тверь штурмовать не пошел. А уж на Олгерда — куда!..

Резкость суждения и твердость, с которой оно было высказано, показывало, что он нисколько не робеет в присутствии столь важных особ, имеет свое мнение и может отстаивать его перед кем угодно.

«Вот еще один, кто поможет мне войско строить! Надо с ним сегодня же поговорить».

Бобер развел руками:

—  Видите? Не я один так думаю.

—  Тогда что же  — настоящее?

—  Настоящее?  — Бобер сделал паузу:  — Это полки с Окского рубежа. Те, что имели стычки с татарами. Те, что к Плескову ходили. Полки князь-Владимира и коломенские, воеводы Николая Василича.

Бобер увидел, как покраснел и надулся Иван. Василий же Василич, приготовивший уже едкую фразу насчет того, что на всей Москве воевать может только князь Владимир, был настолько сражен и выбит из колеи похвалой его сыну, что просветлел лицом, чуть ли не заулыбался и смог только по инерции возразить в том смысле, что, мол, много ли у вас таких «настоящих» наберется.

—  Немного. Хотя уже и не так мало. Но вот если мы рязанцев сможем привлечь, тогда...

—  Рязанцев?!  — неожиданно подал голос сам Алексий:  — Хотелось бы мне на такое посмотреть. Кто же это из вас надеется? И на что?

—  Ну как же, отче. Мы с ними вместе татар по границе все прошлое лето постукивали. Так что пронцы почти наверняка помогут. Вот Великий князь свидетель, они теперь с Владимиром Пронским друзья. А Олег... Ну, Олег  — не знаю, он на Лопасне что-то сильно заклинил... Но Николай Василич мне говорил, что у него неплохие отношения с Олегом, так что, может, и Олег. Только я прошу Данилу Феофаныча научить нас с Микулой, как вести разговоры о Лопасне. Чтобы у Олега оставалась иллюзия, что мы можем ее ему вернуть.

Василь Василич опять просиял, а князь Дмитрий, от возбуждения чуть ни спрыгивавший со своего роскошного княжеского трона, навалился грудью на стол:

—  Когда это станет известно?!

—  Так ведь не спрашивали еще. Да и как спрашивать? Олгерда-то пока нет.

—  Когда появится, поздно будет.

—  Это точно. Так что я, пожалуй, двину сейчас в Серпухов и начну готовить полки. Дам немедля весть Микуле, чтобы переведался с Олегом,  — Данило Феофаныч, помоги,  — с пронцами буду говорить сам.

—  А может быть, мне?!  — Дмитрий смотрел на Бобра с надеждой,  — для Владимира Пронского больше чести, легче согласится.

Бобер пожал плечами, покосился на митрополита. Тот смотрел недовольно, а заговорил сердито:

—  Только что сказали, что Олгерда в поле встречать нельзя, что надо садиться в стены. А сами один за другим в поле рветесь. Кто стены-то защищать будет?

—  Да мало ли у меня!..  — взвился Дмитрий и осекся. Теперь все смотрели на него. Митрополит, пропустив его возглас мимо ушей, с нажимом закончил:

—  Тебе, прежде всего тебе надо здесь остаться. Ведь говорили же об этом в прошлый раз. Коли князь из города ушел, значит, город не удержать, значит, и все кинутся, и настрой у народа такой будет. Имейте в виду, что на сей раз я не могу Олгерда в Москве дожидаться. У меня в Нижнем беда, смута церковная, туда надо немедленно. И когда вернусь  — Бог весть.

Дмитрий помрачнел и сник. Бобер постарался подбодрить:

—  Ничего не поделаешь, Дмитрий Иваныч, Москва  — главное. И потом  — тебе ведь придется не просто сидеть в стенах, как прошлый раз, а быть готовым ударить вдогон, когда Олгерд назад пойдет.

—  Как еще он пойдет...

—  Пойдет. Когда мы с князь-Владимиром повиснем у него где-нибудь на фланге, а то и в тылу, ему придется раскорячиться. На две стороны смотреть. Этого он не любит больше всего. Потому, думаю, кинется на нас. Вот тогда ты не отстань и подойди вовремя к нам на помощь. У него на хвосте!

— Хорошо говоришь, Дмитрий Михалыч, — опять смело и неожиданно вмешался Березуйский,  — а что же мне с моим войском делать? Я, вроде, как и не у дел. Но ведь не просто же так вы меня сюда позвали,  — и весело оглядев всех, остановил взгляд на Бобре.

—  Твое войско придется по стенам рассадить.

—  Не поместится в Москве такая-то орава. Не прокормишь.

—  Не только в Москве. Надо бы попробовать те города защитить, что встанут у него на дороге. Можайск, Звенигород... Тот же Волоцк твой. Ты не прикидывал, как он пойдет?

—  А тут и прикидывать нечего. Они же знают, кто их летом бил. Потому в первую очередь по Волоцку и шарахнут, поквитаться захотят. Ну, если и не в первую, то во всяком случае мимо не пройдут.

—  Верно. А удержишься?

—  А почему нет? Если Бог не накажет  — да, кажись, особо не грешил,  — удержусь. Стены у меня высокие, народ шустрый, да и в стенах себя уверенно чувствует, сиживали, опыт есть.

—  Ну видишь как хорошо. А ты говоришь  — не у дел. Еще как у дел! Ведь если он у Волоцка затолчется, то до Москвы и вовсе, может, не успеет дойти.

—  Что значит  — не успеет?  — усмехнулся в бороду Тимофей Василич.  — По дороге перехватишь?

Бобер, тоже как будто усмехаясь, но стараясь это скрыть, молчал, и Тимофей Василич с оттенком вопроса строгим голосом закончил:

—  А кто-то тут не так давно говорил, что в чистом поле не сможем, что ошибок повторять не будем.

—  Я ведь говорил: смотря с каким войском,  — спокойным, даже довольным тоном откликнулся Бобер,  — а перехватывать я его не буду. Раскорячиться заставлю. Встану где-нибудь в сторонке, пусть оглядывается.

—  Василий Иваныч, ты не сильно торопишься?  — Бобер догнал в сенях волоцкого воеводу, тронул за плечо. Тот резко обернулся, узнал, весело и открыто улыбнулся:

—  Нет.

—  Зайдем ко мне, словечком перекинемся.

—  Отчего не перекинуться с хорошим человеком. Разговаривали они часа два и расстались совершенно довольные друг другом. Волоцкий воевода живо напомнил Бобру Константина; много знал о его делах, восхищался победами и не только полностью соглашался с необходимостью переустройства войска, но с жаром развивал вкратце обрисованные или только названные Бобром способы решения существующих проблем. С чем-то Бобер соглашался, на что-то осторожно возражал, видел, как сильно увлечен новыми идеями Василий, как горячо он говорит, но не дал увлечь и себя, потому что все это следовало делать «потом». То есть после того, как придет и уйдет Олгерд, а сначала необходимо было постараться, чтобы ушел он не солоно хлебавши.

—  Не буду нагружать тебя советами, тем более приказами. В осадах ты больше меня сидел, что делать  — лучше знаешь. Я только поручаю тебе, кроме Волока Ламс-кого, Можайск и Звенигород. Облечем тебя чрезвычайными полномочиями от Великого князя. Съезди, накажи тамошним князьям, как действовать, дай им бойцов, сколько смогут прокормить,  — и к себе. Готовь Волоцк сам. Я ничем тебе помочь не смогу. Разве что сотни две хороших стрелков пришлю. Возьмешь?

—  С самострелами?

—  Разумеется.

—  Хха! Еще как возьму! Самострелы в осаде  — первое дело! У меня своих-то нет почти. Не хотят! Нашего мужика заставить сделать что-нибудь, для его же пользы,  — это пуд соли надо съесть. Ленивы и упрямы. Если успеют твои прийти, я их устрою в надвратной башне, перед мостом. Уж там они у меня поработают! Да и моим покажут, что может самострел. Самое, понимаешь, слабое у меня в городе место.

—  Так сожги мост.

—  Жалко. Тогда я их нечаянно стукнуть уже не смогу.

—  А ты хочешь еще и стукнуть?!

—  А как же! Если склеится.

Василий Березуйский в тот же день покинул Москву и уехал в Звенигород. Бобер задержался на два дня. Он долго инструктировал Великого князя по всем вариантам будущей войны. Уладил все по связи с Феофанычем, остававшимся на сей раз, в связи с отьездом митрополита, при князе в Москве. Наказал Любе не дожидаться вестей о нашествии, а оставлять дом на Ефима и увозить детей следом за Великой княгиней в Переяславль.

И в конце встретился с Юли. На сей раз любви было меньше, разговора больше  — Дмитрий был озабочен войной, а Юли и войной, и собой  — встреча ее с колдуньей приближалась и поглощала, казалось, все ее думы.

—  Юли, а Иван с тверскими купцами связи имеет?

—  А как же. Только со мной он об этом не распространяется. Говорил пару раз: это мне сделают тверичи.

—  А к князю тверскому ниточка не просматривается?

—  Я пока не вижу. Но я не присматривалась. Скажешь, я узнаю.

—  Боже упаси!

—  Что-то ты с каждым разом все осторожней.

—  За тебя боюсь, ведьма моя.

—  Ой, Мить, и я боюсь,  — она прижала ладони к его щекам, заглянула внимательно в глаза, поцеловала нежно в нос, робко улыбнулась,  — вдруг не получится.

—  С колдуньей?

—  Да.

—  Не бойся, маленькая, все получится.

—  Ты утешаешь или чувствуешь?

—  Как тебе сказать...  — он не хотел врать, потому что ничего особенного не предчувствовал, и огорчить боялся,  — я не чувствую, что не получится.

—  Слава Богу!  — она прижалась к нему грудью.  — Вот в твои предчувствия я верю. И теперь спокойна.

Юли со свежим пылом впилась ему в губы и опрокинулась на спину, увлекая его за собой. Эта последняя перед опять долгой разлукой схватка была пронизана грустью, но грустью светлой какой-то, с доброй надеждой, и им обоим показалось, что у них мно-ого еще впереди.

Только когда, оставив ее в уютном домике, Дмитрий пробирался печально шумевшим лесом, под бесконечно валившим снегом, так рано и сильно накрывшим землю, что конь то и дело проваливался по брюхо, а лес казался задавленным, мертвым, он с небывалой раньше остротой почувствовал ОДИНОЧЕСТВО. Совсем не то, которое пугало его в детстве и ранней юности, когда он задумывался о смерти и иногда очень ясно ощущал, что перед ней он всегда один, и умирать придется  — ОДНОМУ.

Теперь он осознавал все больше, что отдаляется в жуткую пустоту от всех своих самых родных, самых любимых и близких людей. Круг его забот и размышлений уходил все выше, наполнялся вещами все более значительными, огромными, на уровень которых уже ни Юли, ни монах, ни тем более старые дружки детства, Алешка с Гаврюхой, взобраться не могли.

Понимать это могла только Люба, но с ней-то он расходился, пожалуй, больше, чем с другими, потому что у нее образовался свой круг забот, который помогал ему, выталкивал на новый уровень, поднимал все выше, но был настолько сложен, велик, а главное  — самостоятелен, что у Любы не было сил сопоставить эти миры и как-то сдвинуть, стянуть их если не в одно, то хотя бы поближе, и они все больше и все стремительней удалялись друг от друга.

Единственным, кто стоял на уровне его забот и даже выше, кто понимал и поддерживал, был Феофаныч. Но у него тоже был свой круг и свой мир, и потом: он не был близким человеком.

«Хотя, конечно, в будущем и...» Дмитрий продолжал размышлять, понимая важность этих мыслей и необходимость дойти в них до какого-то логического конца, лишь пока пробирался по лесу через сугробы. Стоило же ему выбраться на дорогу и увидеть людей, как к стройным, важным, невеселым рассуждениям мгновенно приплелись думы житейские, разом всплыли все бесконечные государственные и военные заботы. Он понял, что ничего уже не додумает, и, с одной стороны, с досадой на то, что утопает в мелких мыслях, с другой же стороны, как будто и с облегчением, что некогда будет грустить о потерях, подумал: вот завтра уеду в Серпухов, и там завертится и не даст не только грустить и размышлять, но просто продохнуть большое, важное (главное!), но привычное и любимое дело.

К концу октября реки встали, а снегу навалило под самые крыши. Только вызвездило небо, как москвичи увидели дивную, но от необычности и страшную картину: на небе три ночи полыхали красным, зеленым и желтым, то разливаясь на полнеба, то свертываясь в узкие ленты, то разгораясь пожаром, то затухая вовсе и снова вспыхивая, потрясающе прекрасные, жуткие огни. Примета считалась недоброй, но и без нее все готовились к новым бедам. С фуражом было очень тяжело, и семь полков, стянувшихся к Серпухову в начале ноября, породили кошмарные проблемы в отношении снабжения. А ведь надо было позаботиться и о коломенцах, да еще с запасом на случай прихода рязанских и пронских полков.

Риск и неопределенность (а вдруг Олгерд вообще не придет, и все хлопоты  — зря!) не прибавляли настроения, но топтаться без дела воинам пришлось не больше недели. За несколько дней до филипповок (зимний пост, в XIV в.  — с 20 ноября нового стиля) прилетела весть от Ржевы  — идут!

К этому моменту Бобру уже стало известно, что Владимир Пронский во главе пяти своих и трех рязанских (расщедрился-таки Олег! или занадеялся на Лопасню?) полков пришел в Коломну. С коломенскими войсками это тянуло к 12 тысячам  — солидно! Но кони...

Единственным местом, где сосредоточили приличные запасы фуража, оказался Перемышль  — город южнее Калуги, при впадении в Оку реки Жиздры. От театра это было, конечно, далековато: около 200 верст до Москвы напрямую, зато войско сохраняло боеспособность. Туда и двинулся Бобер, наказав Микуле догонять его по Оке.

Придя в Перемышль, он узнал о передвижениях литвин слеующее. Олгерд и Кейстут во главе примерно 20 тысяч (войско было меньше, чем в прошлый раз!) по льду Западной Двины очень быстро продвинулись на восток. Смоленские полки присоединились к ним после Витебска. Объединенное войско прошло до Зубцова (Ржеву просто проигнорировали!), где соединилось с тверичами. Дальше, не разделяя полки (и тут Василий Березуйский как в воду глядел!), Олгерд кинулся на Волоколамск и осадил его.

«Помоги, Боже, Березуйскому и волочанам его!» Бобер был уверен в искусстве воеводы и мужестве волочан, но очень сомневался в самой крепости. Стены были высоки, но дерево... И если их удастся поджечь... Арбалетчики в Волоцк успели (Корноух очень рвался сам, но Бобер не пустил), под их прицелом с огнем к стенам так просто не сунешься, да и зима, но... В общем, Бобра мучило нехорошее предчувствие, потому он и Корноуха от себя не отпустил.

И велики же были его радость и изумление, когда разведчики принесли весть, что Олгерд, протоптавшись у Волоколамска три дня, понес большие потери, города не взял, снял осаду и ушел на Москву.

«Аи да Вася-Василек, жирненький бочок! Как ты ему по носу-то щелкнул! И наделаем же мы с тобой дел! Еще один командир есть! Да какой! Из московских, пожалуй, самый-самый».

Через два дня после того, как Бобер с Владимиром узнали об этом, в Перемышль пришли коломенцы с рязанца-ми. Встретили их радостно. Разместив людей, посмотрев их снаряжение и настроение, Бобер остался очень доволен и шепнул Владимиру, что неплохо бы гостей напоить-накормить.

Владимир распорядился. Бараши накрыли стол на тридцать человек, то есть кроме князей и воевод были приглашены и полковники, ну а рядом с Владимиром громоздился отец Ипат, который занимал почти два места и выглядел за столом самым значительным и важным.

Выпили за рязанцев и пронцев, за здоровье князя Владимира Дмитриевича Пронского, потом за здоровье князя Владимира Андреевича Серпуховского, потом за коломенцев, потом за коломенского воеводу, после чего за столом все уже любили друг друга и пили за здоровье разрозненно и самостоятельно. В самом конце, когда пришла пора расходиться на ночлег, Бобру шепнули, что из Волоцка прибыл еще гонец, с подробностями.

—  Давай его сюда. Быстро!  — Бобер поднялся.  — Друзья! Давайте-ка выпьем за волочан и их достойного воеводу, Василь Иваныча Березуйского! Здорово они гостей встретили! В Москве бы так. За них!

Дружно выпили, загалдели. В залу вошел гонец. Это был Филя. Выглядел он усталым, но веселым:

—  Здравы будьте, воеводы! Хлеб да соль.

—  Иди сюда!  — Бобер, слегка захмелевший, призывно махнул рукой. Филя подошел. Бобер подал ему внушительную чару:

—  На, выпей, закуси, да садись, рассказывай.

Филя выпил, отдышался, присел, сгрыз огурец и преданно взглянул на Бобра:

—  Чего рассказывать-то, князь?

—  Как это  — чего! Все, что там было, как было.

—  Ну как было... Подошли они первого декабря. Обложили-окружили, пригляделись, попробовали примет делать. Но сам понимаешь  — пригорочек, место открытое, арбалетчики наши, опять же, в грязь лицом не ударили. Повозились они, помучились, кучу народу положили и отвалились. Стали порок к воротам прилаживать. Прикрылись сверху солидно, грамотно все сделали, начали долбить. Только волочане-то не лыком шиты, не стали дожидаться, когда им ворота разнесут. Сами распахнули, кинулись на мост и давай их крошить. Порок разбили, в ров опрокинули. Литвин покалечили сотни три, пока они не очухались, да в большой силе не навалились. Тогда волоцкие мост подожгли и опять в стенах закрылись. После этого литвины и пытаться ничего не стали. Поднялись и пошли к Москве. Так что волоцкие себя показали, молодцы. Воеводу, правда, у них убили, жалко. А так...

—  Какого воеводу?!  — холодея, привстал Бобер.

—  Ну этого ихнего, Василь Иваныча,  — Филя испугался, тоже привстал.

—  Что?!!  — Бобер вскочил, схватил его за грудь, глянул бешено.  — Что ж ты сразу-то?!..

Филя пискнул по-щенячьи и обмяк. Плюхнулся на лавку и стал заваливаться на бок. Его подхватили, потащили на воздух. Бобер оглянулся безумно, зажмурился и затряс головой. Сел, прикрыл и придавил глаза пальцами, замер так ненадолго. Потом со всей силы грохнул обоими кулаками по столу:

—  ...твою мать!!!  — и сгорбился, тупо уставившись в одну точку.  — Ах ты, Вася-Василек, жирненький бочок. Так я на тебя занадеялся!.. А ты... Как же ты меня подвел!..

* * *

Литвины вышли к Москве 6-го декабря и увидели то же, что два года назад: белые стены, черные ворота и пустой, выгоревший посад. Только следов пожара не было видно  — все закрыл толстенным пушистым одеялом почти непрерывно валивший с хмурых небес снег. Белая пустыня и настороженная, напряженная пугающая тишина.

Олгерд, впрочем, не надеялся увидеть что-нибудь более интересное. Поход имел целью добить, додавить, дограбить Москву, чтобы она больше не поднялась. Но теперь, после волоцкой неудачи, он крепко призадумался.

«Что дальше-то? Опять награбить, сколько унесешь,  — и домой? Но тут и грабить по сравнению с прежним особенно нечего. Не успели накопить, а что и успели, то увели, попрятали, а то и пожгли. Готовились! Мое войско слабее, а они сколько там теперь за стенами посадили, коль готовились?»

Нет, все было хуже на сей раз, особенно погода. А Москва как-то просто пугающе быстро оклемалась после разорения. И тут, на третий день осады, разведка принесла весть, совсем подкосившую старого хитреца: в Перемышле (это за флангом, считай  — почти уже в тылу!) появились вместе с полками князя Владимира рязанские войска.

И тут уж Олгерд ясно почувствовал хватку Бобренка. «Обложил, гаденыш! И каков должен быть результат  — я его запросы знаю: окружить и разбить, а меня в плен поймать, чтобы Литву по рукам и ногам связать этим пленом. Меньшим он, сопляк, не удовлетворится!»

Все чаще стал замечать за собой старый воин моменты уныния и безнадежности. Окружающие норовили выйти из его воли, почти каждый старался урвать свой кусок, а там хоть трава не расти. Особенно зять! Этому лишь бы до ярлыка дорваться! И не помочь нельзя. Сыновья свою линию гнут, особенно Андрей. Все в сторону Москвы морду воротит. Остальные старшие сами по себе кто куда. Ягайло, любимый, умница, красавец, надежда,  — молод и слаб еще... А если честно себе сознаться, то и не еще,  — вообще слабоват. Такому сильная опора нужна сбоку. Пока я жив, опора эта  — я. А умру? Ведь скоро уже, лет мне  — ой-е-ей... На кого обопрется? Братья все его старше, все на мое место кинутся. А ведь там еще Кейстут, его сыновья. На одного Войдылла надежда. Умница, пройдоха, стервец! Всегда найдет, что подсказать в трудную минуту. И главное его достоинство, что он раб. Он не сможет (никогда!) действовать мне во вред. Он силен, только пока я жив и силен, он соблюдает свою выгоду, только пока соблюдает мою выгоду. Умри я или только покачнись, и его разорвут в клочья. Надо его к Ягайлу приставить! Полюбит его Ягайло, поймет  — что он такое есть, и можно быть за любимого сына спокойным. Не поймет... значит, не судьба. И значит, напрасно я жизнь свою прожил, напрасно колотился, все пойдет прахом. Но Ягайло не дурак! Хоть и хотелось бы мне, чтоб он покрепче был, но ведь не всем же такими быть, как ты сам. Он поймет! Если внушить. А потому не только сам внушай, но и Войдылла заставь. Тот свои ходы найдет и очень постарается. За себя постарается! Кстати, надо с ним посоветоваться. И о теперешнем нашем положении тоже. Положеньице, скажем прямо, хреновое. Еще и пурга эта бесконечная, снег. Я, кажется, за всю жизнь свою столько снега не видывал.

—  Эй, хлопец! Позвать ко мне Войдылла. Красавец-постельничий вошел с почтительно-веселой улыбкой. Она больше всего нравилась в нем Олгерду  — в ней не было наглости.

—  Звал, Великий князь?

—  Звал, звал. Как там на улице, не утихает?

—  Нет. Метет и валит, валит и метет.

—  А что воины? Настроение как?

—  Я тебе, Великий князь, никогда не врал: настроение мерзкое. Клянут погоду и... — Войдылло запнулся и потупился.

—  Меня?

Войдылло вздохнул, промолчал.

—  Ты потому и поднялся так высоко, что не врал. Не ври и впредь. Тогда если и выше не поднимешься (выше-то, вроде бы, уж и некуда), то хоть назад не упадешь.

— Мне назад не падать, Великий князь. Сзади у меня  — только петля. В полшаге! Я думал, что...

—  Думать надо всегда, но не всегда это показывать. Можно иногда и выслушать старших, не перебивая.

Войдылло заметно побледнел и поклонился молча.

—  Не врать тебе придется не только мне, но и тому, кто останется после меня. Если, конечно, хочешь остаться после меня.

Войдылло снова чуть поклонился.

—  После меня будет Ягайло, запомни это. Полюби его и понравься ему. Это твой единственный шанс. Если этого не произойдет или Ягайло не сможет утвердиться на самом верху... Ты упадешь первым! Надеюсь, ты понимаешь это лучше, чем кто-либо другой.

—  Да, Великий князь. И сделаю все, от меня зависящее.

—  Верю. Ну а теперь скажи, что ты ждешь от этого похода?

Войдылло помялся для виду и тихо сказал:

—  Ничего хорошего я не жду, Великий князь.

—  Почему?

—  Москвы нам не взять, укреплена сильно. Добычи особенно никакой  — они хлеб даже не убрали, все под снег ушло. Без нас с голоду все передохнут. А вот мы, если быстро не уйдем... Такая погода постоит еще недельку  — и все! Кони валом повалятся, а на обратной дороге запасов нет.

—  Знаю.

—  Тогда уходить бы? Пока не поздно...

—  Уходить... Ты еще не все знаешь, дружище. За флангом у нас, южнее Москвы, сильное войско встало. Это не очень близко, по теперешнему снегу дня четыре, а то и пять. Тем не менее. Войско настоящее, не московское. Рязанцы.

Лицо Войдылла вытянулось и стало печальным:

—  О-о... Тогда уходить нельзя.

—  В том-то и дело, что нельзя, умница ты мой. Сначала надо помириться. И мириться поедешь ты.

У Феофаныча глаза поехали на лоб, а мозга за мозгу, когда литовские парламентеры принесли предложение «вечного мира»! И посоветоваться не с кем! Князь Дмитрий, проводив послов, запрыгал козлом по горнице, выкрикивая:

— Все, Феофаныч, все! Приплыл твой Олгерд, сука старая! Его теперь чуть подержать, пока тезка подойдет  — и все! Не стану я с ним мириться!

И смех, и грех. Это был, конечно, не советчик. Ах, как не хватало сейчас Алексия! Но... Феофаныч спровадил князя радоваться к себе, наказав вести себя степенно, и уселся один. Думать.

«Перво-наперво надо очень ясно, до конца понять  — почему Олгерд пошел на это? Иначе упущу главное. Но это главное он будет маскировать больше всего. Не сбиться бы на очевидное, уж больно он, подлец, хитер. А с другой стороны  — может, и очевидное. Видишь  — что делается с погодой. И жрать, наверное, уже нечего! И чего тут нахитришь, если просто взять негде? Но тогда чего и хитрить? Взял, да и ушел, как в прошлый раз. Нет, он о мире заговорил! Значит... Значит, чего-то опасается. И именно с нашей стороны, потому что к нам с миром лезет. Хотя нет... Если рыцари, то все равно... Но что-то... какая-то мысль... не упустить!.. Да, сейчас если ему некого бояться, кроме нас?.. Но нас он никогда не боялся... Может, Бобер?! Что он мог?! Он обещал... обещал... обещал рязанцев пристегнуть... Рязанцев! Вот! Олгерд боится рязанцев! Ну а нам-то что? Какая разница нам — кого он боится? Важно, что боится. Так! И что мы из этого можем извлечь? Что мы знаем  — что он боится! А мы его  — нет. А как показать? Мира не заключать? Эх и здорово бы это было! Но... Не уподобляйся князь-Дмитрию, несолидно, не мальчик. Не заключим мир, он почувствует себя зажатым в углу, и тогда... Страшно. Нет, от мира не откажешься, но...

* * *

Без скрипа распахнулись Ризоположенские ворота, выпуская навстречу стоящим на льду Неглинки литовским послам посольство московское. Феофаныч, ехавший во главе москвичей, вглядевшись внимательно, отметил себе: Войдылла нет, значит, повезут к себе, значит, разговор будет по делу, серьезный.

Дело в том, что вчера, когда принимали в тереме Великого князя этого Войдылла, произошел длиннющий осторожный, весьма неопределенный разговор, из которого Феофаныч вынес два заключения: что литвины действительно очень хотят мириться, изо всех сил того не показывая, и что этот Войдылло хитрющий и замечательно умный парень. Данило (а он один вел переговоры от имени москвичей, князь только важно присутствовал) простым и ясным доводам литовского посла о необходимости мира мог противопоставить лишь два довода: почему мирные намерения Олгерда не проявились раньше и, во-вторых, где гарантии того, что, если Москва примет литовские предложения, сама Литва станет их соблюдать.

Ясно и весело глядя всем в глаза, тонко улыбаясь, Войдылло объяснил присутствие Олгерда у московских стен лишь необходимостью защитить своего шурина, что же касается гарантий, то Литва готова на любые гарантии, вплоть до установления новых родственных связей.

На этот совершенно убойный довод Феофанычу и вовсе уже нечего было отвечать и он смог лишь потребовать, чтобы такие предложения исходили от лиц более авторитетных, нежели простой посол. Все с той же улыбкой, но уже с оттенком оскорбленного достоинства, Войдылло заметил, что послы на то и посылаются и облекаются соответствующими полномочиями и доверием, чтобы точно доводить мысли и намерения посылающего. Но если уважаемые хозяева сомневаются, то он уполномочен пригласить их к Великому князю Олгерду, чтобы они услышали подтверждение из его собственных уст.

Дмитрий вежливо отказался от приглашения и попросил принять от его имени с полными и чрезвычайными полномочиями его представителя Данилу Феофаныча (новая, теперь почти наглая улыбка посла), который в случае успеха переговоров облекается правом подписать с князем Олгердом любой договор.

И вот теперь Феофаныч направлялся в литовский лагерь для выполнения этой ответственной миссии.

Погода между тем резко переменилась. Казавшийся бесконечным снегопад ночью вдруг прекратился, но сильный западный ветер, нагонявший снеговые тучи, не перестал, лишь переменил направление, задул почти с юга и, кажется, еще усилился. Резко потеплело. Туч ничуть не убавилось, а на рассвете из них хлестанул короткий, но сильный дождь. Снег сразу осел, сделался плотным  — кони вязли в нем выше бабок, а ноги вытаскивали с трудом.

Феофаныч оглядывался с весело-рассеянным видом. Странные, задиристые, совсем не дипломатические мысли роились в его голове, он сам себе удивлялся: «А и попал же ты, Олгерд Гедиминович, ох как попал! И захочешь, ног не унесешь! Вон, кони аж подковы теряют, из снега ног выдрать не могут. И кормить-то их тебе  — чем? Если бы я был полностью уверен в Бобре (хотя в нем я уверен! почти...), если бы я мог дать ему знать, что здесь творится... Если бы не митрополит... Если бы я сам решал!.. Ох, бл...! С каким бы удовольствием сейчас я послал тебя на х..! Просто сказал бы: проблемы твои, сам и решай. Мы тебя не звали, разговаривать (если захочешь!) будем потом, когда ноги унесешь. А не унесешь — извини!..» Разудалые, развеселые, мысли эти никак ответственному послу не приличествовали, и потому пришлось ему хоть и с сожалением, но отодвинуть их в сторону и сосредоточиться на официальном.

У Олгерда в ставке сразу заметилось главное: встречали не громко, не льстиво, встречали ОТВЕТСТВЕННО. Определенная пышность, разумеется, присутствовала, но... Упор был сделан не на то  — КАК, а на то  — КТО. Важных князей было с десяток (знакомил Войдылло), и всех их Данило, как всегда бывает при знакомстве сразу с несколькими, в памяти не удержал. Запомнил мрачное, с длинными седыми усами лицо Кейстута и смазливое, надменно-капризное, сильно кого-то напоминавшее лицо Ягайла. Знакомясь с Андреем, Феофаныч чуть дольше задержал его руку в своей, вместо «приветствую тебя, князь», говоримого другим, сказал «рад познакомиться с тобой, князь», не скользнул равнодушно взглядом, а резко уколол. Неизвестно, обратил ли на это внимание кто-то из князей, а вот Войдылло, шедший рядом, очень обратил. На то и был, оказывается, расчет Феофаныча. Андрей, между прочим, заметил реакцию Олгердова любимца и чертыхнулся про себя, досадуя на такую неосторожность (граничащую с глупостью!) московского посла. Но разве мог он знать его дальние намерения и расчеты?

Когда после представления уселись для беседы, заговорил сам Олгерд, и уже никто из князей до конца встречи не проронил ни слова. Олгерд коротко и складно обрисовал картину соперничества Вильны и Москвы, упирая на то, что Вильна никогда не имела враждебных по отношению к Москве намерений. Что главные причины противостояния лежат в разногласиях Москвы и Твери, в коих Тверь как сторона слабая и терпящая обиды от более сильной Москвы не могла быть брошена Олгердом на произвол судьбы, так как тверской князь Михаил является его шурином, а для Литвы родственные узы священны. Но поскольку теперь равновесие интересов Твери и Москвы восстановлено (тут Феофаныч заметно приподнял брови), то он, Олгерд, не видит смысла длить войну, которая принесла уже множество бед и Москве, и Твери, да и Вильне тоже, готов заключить вечный мир и в дальнейшем, если потребуется, быть посредником во всех спорах, могущих возникнуть между двумя русскими княжествами.

—  Мне немного непонятно,  — с тяжелым вздохом начал московский посол,  — что значит равновесие интересов. И что значит  — притеснения Москвы. Москва никогда не имела к Твери никаких претензий, она лишь требует соблюдения сложившегося порядка вещей. Тверь же, наоборот, постоянно пытается этот порядок сломать, в пику сложившейся традиции отнять у Москвы ярлык на Великое княжение Владимирское. Потому равновесие, как выразился уважаемый князь Олгерд, наступит, по мнению Москвы, только тогда, когда Тверь откажется от своих ничем не обоснованных претензий.

—  Тверь, насколько мне известно, никакого ярлыка не добивалась и не собирается делать этого впредь,  — сухо проговорил Олгерд.

Явно демонстрируя удивление, московский посол всем своим могучим торсом развернулся к князю тверскому. Михаил смотрел в пол, катал на скулах желваки, молчал. Феофаныч подождал чуть больше положенного приличием и, убедившись, что тот ничего не скажет, столь же демонстративно повернул свое внушительное тулово направлением на Олгерда, поерзал, утверждаясь в кресле, выпрямился и удовлетворенно вздохнул:

—  Ну что ж. Это сильно меняет дело. Тогда действительно можно подразумевать равновесие и поговорить о гарантиях.

—  Мы рады это слышать. Я уверен, что вы договоритесь с нашим союзником, князем Михаилом, по всем правилам, какие у вас заведены, и дадите друг другу гарантии, какие полагаются в таких случаях.

—  В таких случаях полагается целовать крест. Но насколько я знаю, ни Великий князь Олгерд, ни его брат, князь Кейстут, да и вообще все ваше уважаемое семейство не считают крест сколько-нибудь почитаемым символом. А поскольку гарантии нам нужны не от Твери, а именно от Литвы, то давайте поговорим о чем-нибудь более для вас весомом.

—  Тогда скажите сами, что вы считаете для нас более весомым,  — Олгерд скривился полунасмешливо-полуоскорбленно.

—  Только что Великий князь, объясняя свои действия по защите Твери, подчеркнул, что узы родства для Литвы священны. О том же вчера говорил нам ваш посол. Хотелось бы уяснить, что он имел в виду.

Олгерд переглянулся с Войдыллом, важно пригладил усы:

—  Он имел в виду, что мы готовы породниться с Великим князем Московским и тем самым скрепить вечный мир.

—  О-о! Москва приветствует такую готовность. К сожалению, Великий князь уже женат...

—  Нам это известно,  — терпеливо улыбнулся Олгерд,  — но нам также известно, что его ближайший родственник, князь Владимир, к счастью холост.

— - О-о, да-а, однако он действительно БЛИЖАЙШИЙ,  — Феофаныч усилил голос на последнем слове,  — и это требует от нас ответственного отношения.

—  Мы и не предполагали,  — Олгерд улыбался страшно высокомерно,  — судя по некоторым родственным связям князя Московского, что московиты окажутся на этот счет столь щепетильны...

Феофаныч сразу не сориентировался, на что намекал глава Литвы, потому предпочел вежливо промолчать.

—  ...но не волнуйтесь. Мы предлагаем в жены князю Владимиру родную, законную  — Олгерд подчеркнул голосом последнее слово, а Феофаныч понял, наконец, что тот намекнул на брак Бобра с Любой  — дочь Великого князя Литовского Елену Олгердовну.

Феофаныч изобразил физиономией сладкое довольство:

—  Мы не сомневались в искренности намерений Великого князя Литовского и с большим удовольствием видим, что не ошиблись. Теперь с легким сердцем можно перейти к обсуждению условий и сроков перемирия.

—  Сроков?  — на лице Олгерда на миг отразилось замешательство. — Но ведь мы говорим о вечном мире!

Феофаныч улыбнулся еще слаже:

—  Великий князь! Если уж мы решили породниться, то давайте говорить по-родственному. Не так ли?

—  Разумеется, так.

—  Мы понимаем все трудности, с какими столкнулось литовское войско, и, теперь уже по-родственному, сочувствуем вам. Мы даже допускаем, что Литва действительно желает «вечного» мира. Но мы нисколько не обольщаемся относительно намерений вашего союзника,  — Феофаныч небрежно кивнул в сторону тверского князя (Михаил побагровел, на скулах обозначились белые пятна, но он опять промолчал),  — мы подозреваем, что он может возобновить свои притязания при первом удобном случае, и не хотим связывать себя по рукам и ногам данными тебе обязательствами. Кстати, я надеюсь, что и союзников твоих  — снова небрежный кивок в сторону Михаила  — такая постановка вопроса заставит более ответственно отнестись к твоим обязательствам. Не так ли?

Олгерд пожал плечами.

—  Ну а когда мы окончательно породнимся, я имею в виду свадьбу, тогда, думаю, и сроки, и все условия решатся сами собой. Так что давайте пока ограничимся полугодиком. Скажем, до Петрова дня. А?

—  Не очень-то это по-родственному,  — натянуто улыбнулся Олгерд.

—  Ну что ты, князь! Очень даже по-родственному, очень! И чтобы лишний раз доказать это, я хочу просить тебя вот о чем. Ты сейчас же должен пропустить на Смоленскую дорогу наших гонцов. Им необходимо предупредить стоящее у тебя в тылу войско, которым командует, кстати, родной твой племянник (Да мы все тут родственники! Что нам делить?!!), — Феофаныч сладчайше улыбался,  — чтобы оно не ударило невзначай, ведь Дмитрий Кориатович не знает, что мы заключили мир и породнились, и может беды наделать.

—  Конечно. Разумеется.  — Олгерд так же сладко улыбался, лихорадочно перебирая в уме все комбинации. Выходило жутковато. Если московско-рязанское войско уже в тылу, тогда просто катастрофа. Бобренок не выпустит нас без боя, что бы ни говорил этот медоречивый, а до боя пока дойдет, у меня одна половина коней падет, а вторая на ровном месте начнет спотыкаться. Если же я мир заключу, то и отобрать корм ни у кого будет нельзя. Конечно, боярин блефует  — стали бы они мир заключать, если бы уже меня окружили! Да еще вместе с рязанцами! Однако, если о вечном мире не хотят толковать, то, видно, к тому идет. И потому: сколько щеки ни надувай, а соглашаться придется на все. Слава Перкунасу, еще требуют немного. Хотя... Ведь до требований еще не дошло. Да, братец, вляпался ты крепко. Давно так не бывало.

Феофаныч радостно-вопросительно заглядывал Олгерду в глаза, ожидая, видимо, еще каких-то слов, но, так и не дождавшись, заключил с полувопросом:

—  Стало быть, будем считать перемирие заключенным? Надеюсь, мы не будем обсуждать вещей очевидных: на счет полона, припасов и прочее.

—  А точнее?  — Олгерд приподнял бровь.

—  Полон и припасы, взятые вами на пути в Москву, должны быть возвращены. Я не говорю об обратном пути, ведь назад вы пойдете по дружественной территории.

—  Разумеется,  — Олгерд потупился,  — разумеется, и полон в первую очередь. ( «А, сукин сын! Полон уже кормить нечем!»  — злорадно отметил себе Феофаныч.) А вот что касается припасов... Это только весной. Многое из взятого уже использовано, а нам еще домой возвращаться... А тут зима, видишь, какая... Так что припасы  — попозже.

«Хрен ты их вернешь, ни попозже, никогда. Ладно, хоть обещаешь». Феофаныч поджал губы, насупился для вида:

— Мы верим тебе, Великий князь. Понимаем твои трудности. Потому согласны подождать до весны. А там, Бог даст, и «вечный» мир заключим...

—  Непременно.

* * *

Бобер, извещенный гонцами о неожиданном мире, конечно не обрадовался  — у него почти все было готово, чтобы перерезать литовские коммуникации и затянуть крепкую петлю на дядюшкиной длинной шее. Однако и огорчился не очень, по крайней мере не так, как представлял себе Феофаныч.

А причиной тому стала погода. Юго-западный ветер гнал и гнал низкие тяжелые тучи. Из них редко по ночам, чаще всего по утрам, сыпала то мелкая обледенелая крупа, то самый настоящий град, а днем то и дело хлестал холодный мерзкий дождь.

Громадные сугробы, наметенные в ноябре, осели и потемнели. Дороги стали непроходимы  — снег держал ногу как в капкане, коней было просто жалко. Двухсотверстный марш в тыл Олгерду в таких условиях становился просто нереален.

Бобер все-таки рассредоточил свои полки, которым было тесно в маленьком Перемышле, и потянул их по Оке к устью Угры, поближе к Смоленской дороге. Не столько для предупреждения безобразий отступающих литвин, сколько для облегчения положения собственных воинов.

Уже было ясно, что в сложившейся обстановке Олгерд по Смоленской дороге не пойдет, Святослава бросит на произвол судьбы, а сам кратчайшим путем вместе с тверичами, вернее всего через Зубцов, кинется уносить ноги от московского войска и от московской, Перкунасом проклятой погоды.

* * *

Так и вышло. Но Бобер, собравшийся безнаказанно пощипать возвращавшегося в одиночестве в свой Смоленск Святослава, и того не смог осуществить. Потому что погода вышла из-под контроля, кажется, самого Господа Бога.

Снег от тепла, приносимого взбесившимися южными и западными ветрами, поливаемый сверху короткими злыми дождями, стал катастрофически быстро таять. Кругом образовалось непролазное снежно-водяное месиво. Образовавшаяся вода сливалась в реки, но лед под толстым слоем не успевшего растаять снега оставался нетронутым, и вся эта вода разливалась поверху, пропитывая снег и превращая его в сырое тесто. Вскоре вся эта каша стала вываливаться из берегов и забивать поймы. На санях проехать стало невозможно. В Москве Занеглименье и Замоскворечье утонули в грязной снежной жиже.

Как ни много было снега, земля по пригоркам, просто возвышенным местам стала быстро обнажаться. На деревьях надулись почки. В начале великого поста большая часть полей не только освободилась от снега, но и успела провять настолько, что крестьяне кинулись собирать остатки ушедшего под снег неубранным жита.

Народ молился, плакал, проклинал все на свете и снова молился  — ничего не помогало. Среди зимы грянула весна. И одна беда (Литовщнна) без вздоха и перерыва перетекла в другую, намереваясь утопить в грязи чем-то провинившихся (ЧЕМ?!) людишек.

Главной заботой Бобра стало  — не потерять коней. Он даже в Москву не поехал, резонно посчитав, что с миром там разберутся без него. Рязанцев и Пронцев успели отправить до разлива рек. Они ушли прямо на восток, не придерживаясь русла Оки (по нему пути все равно не было), так получалось скорее, вернее и надежд на сохранение коней больше. Коломенцы чуть позже пошли вдоль Оки, и как они управились, Бобер долго не имел известий. Своих же, продвинувшихся дальше всех на север, к истоку Протвы, по Протве же и направил к дому, и только убедившись, что сделано все возможное, оставил войско на Константина, а сам с Владимиром отправился в Москву.

* * *

Москва уже не удивляла  — привык. Разве что великой грязью. Грязь по уши, а в ней копошится все тот же муравейник: копают, строят, возят, торгуют, орут, собачатся  — живут!

Так и начался этот год (с 1-го марта 1371 г.), 6879-й от сотворения мира, тяжкий для всех живших тогда на Земле, ну а для русичей (как всегда!) тем более.

Когда Бобер начал узнавать от Любы московские новости, то, как повелось, быстро утомился от их обилия. Из всех внутримосковских отметил себе главное  — Евдокия вновь была беременна и к осени должна была произвести третьего ребенка.

—  Что-то она разошлась. Не рожала, не рожала, а тут... Года не проходит!

—  Созрела, Мить. Братик-то над ней по-прежнему трудится, не устает. А она созрела.

—  Ладно, дело житейское. А вот нам с тобой уже и насчет контактов с детьми начинать думать надо. Как ты на это смотришь.

—  Смотрю, Мить, смотрю. Как же иначе. Все может случиться, потому и...  — и она вздохнула тяжело, виновато.

—  Умница ты моя родная,  — Дмитрий осторожно, нежно пригладил локон у нее на виске.  — Как же мне с женой повезло! Как ты все понимаешь.

—  Да ладно тебе,  — Люба шмыгнула носом,  — не подлизывайся. Опять небось с десяток баб испортил в Перемышле, вот и...

—  А вот и нет! Правда  — нет! А то, что ты у меня умней всех в Москве, тоже правда.  — Он притянул и поцеловал ее в щеку.  — Что Вельяминовы?

—  Так, вроде, особого ничего,  — Люба пожала плечами,  — работают все, как лошади. А вот то, что у купцов шевеление какое-то идет (с тверичами, между прочим!), может и к Вельяминовым ниточку протянуть. Юли должна больше знать, ее расспроси.

—  Юли я запретил в их хозяйственные дела соваться. Ведь если чуть хоть заподозрят, сразу удавят.

— Да уж... Ох, Митя, не позавидуешь нашей Юли. Влезла она... Я, например, не вижу, как она выпутается, если что.

—  Поздно теперь об этом говорить. А что за шевеление у купцов, с чем связано?

—  Это только пока мое предположение, но... Может оказаться, что они опять Мишке Тверскому путь в Сарай готовят.

—  Да-а? Вот это номер! Не успокоился, значит.

—  Не спеши судить. Я ведь говорю: пока предположение. С Феофанычем это разбери повнимательней.

—  Ты у меня пока не ошибалась. А с Феофанычем, конечно, разберем. Вот баран! Не сидится!

—  Он, Мить, никогда не успокоится. Так что если решать, то...  — и она показала, как давят вошь на ногте.

—  Я давно на то Феофанычу намекаю. Но у него другие планы.

—  А может  — Алексию?

—  Что ты! Тому и заикнуться боюсь. Сама его, что ли, не знаешь? И установки все  — от него. Феофаныч сам по себе-то мужик не каменный, его и увлечь можно, да он и сам иногда... Достал этот Мишка уже и его. Но Алексий! Нет. Я, честно говоря, в прошлом году летом серьезно думал, чтобы пойманного его до Москвы не довезти. Мало ли... Пропал и пропал человек. Никто ни сном, ни духом... И ни князь, ни митрополит не виноваты.

Дмитрий заметил, как жестко, хищно уперлась в него взглядом Люба, и замер на полуслове. А она подалась вперед и тихо выдохнула:

—  Так, может, теперь?

«Ну и Любаня!»  — Дмитрий, как ему показалось, даже несколько струсил.

—  А он пойдет?

—  Пойдет. Я чувствую. Я уверена!

—  Но теперь-то он союзник наш,  — вздохнул Дмитрий,  — как подступишься? И как объяснишь? Митрополиту прежде всего.

—  Да.  — Люба крепко обхватила себя за локти, потупилась, долго смотрела в пол, а потом подняла на мужа ясные глаза:

—  Ну и Бог с ними? Что у нас, своих забот мало? Пусть Феофаныч голову ломает.

Люба не ошиблась и на этот раз. Михаил Тверской уже в марте уехал в Сарай. Узнав, Бобер не стал обдумывать все варианты развития событий. Он сформулировал для себя лишь еще одно соображение: не сам по себе поехал в Орду Михаил. Олгерд  — вот где собака зарыта! Ведь Олгерд с Мамаем союзники, и уж давно, десять лет. И Олгерд вправе ожидать от него поддержки. Вернее всего он надоумил Михаила, может, и от себя просьбу какую дружку Мамаю послал. Но тот ходит к Сараю чуть ли не каждый год и регулярно получает по морде. Как он подтвердит ярлык, если летом его опять оттуда вышибут? Только это для Михаила, пожалуй, не важно. Важно ярлык заполучить.

«Значит, не совсем баран... Но какое же все-таки тщеславие, черт бы его подрал! Хоть как-то! Не с Олгердом, так с татарами, но сесть сверху. И что?! Покуражиться? Что ты можешь предложить татарам, Олгерду, Руси, даже Твери?! Только себе! И баран, и сволочь! А ведь, пожалуй, и даст ему Мамай ярлык. Вот тогда что нам делать?!»

Теплынь, навалившаяся на землю с филипповок, так никуда и не отступила. Апрель был уже просто жарким, хотя, правда, упало несколько дождей. А в мае, даже когда черемуха цвела, не охолонуло и дождичка ни одного. В конце месяца по лесам кое-где уже занялись пожары.

Бобер, которому Великий князь расширил поле деятельности для реорганизации армии Волоколамским, Можайским и Звенигородским уделами, мотался между этими городами и Москвой, не обделяя вниманием и базы своей, Серпухова. Там его и застала хотя и ожидаемая, но от того не менее отвратительная весть: Михаил Тверской возвращался из Сарая с ярлыком на Великое княжение Владимирское.

Приходилось бросать все (на Владимира, Константина, монаха) и отправляться в Москву. Конечно, что делать и как делать, решать будут Алексий с Феофанычем, но присутствие его, как главного, теперь уже вполне утвердившегося военного советника Великого князя, было обязательным. И по статусу, да и по делу тоже. Ведь если Михаил ехал с ярлыком, то и с татарским послом, тем, кто его будет сажать на Великий стол (таков был обычай), а татарский посол без внушительного эскорта на такие мероприятия не ездил. В теперешних условиях (что там мог наплести на Москву Михаил? что выклянчить у хана?) этот эскорт мог обернуться целым войском, и тогда...

Тогда  — либо отдавай ярлык Михаилу, либо бей татар. А это рановато. «Эх-х!.. Попадись мне этот Мишка на узенькой дорожке! Не послушал бы я даже Алексия. Снес башку  — и все проблемы решены. Сволочь упертая!»

В Москве, однако, его успокоили  — войска не было. Было обычное посольство, хотя и большое. Оно двигалось вверх по Волге с обычной медленной важностью, посылая впереди себя гонцов ко всем русским князьям, приглашая их во Владимир, к ярлыку.

Ждали такого гонца и в Москву. Когда тот прибыл, его отпустили без всякого ответа. Отношение к новому владельцу ярлыка было определено, план действий принят и одобрен Алексием. Более того, он уже вовсю приводился в исполнение. Во все концы, ко всем подчиненным, зависимым, полузависимым и даже независимым князьям скакали в пику ордынским послы московские с требованием: к ярлыку не ехать! Михайловых послов к себе не пускать!

Московские полки под командой самого Великого князя вышли к Переяславлю, перекрыли Нерльский волок, закрыв таким образом Владимир от всяких посягательств Твери.

Владимирцы, отчаянно труся (но что им оставалось делать?), вежливо, но решительно отказали посольству в приеме. В ответ на приказ принять нового князя они дипломатично обратились не к послу, а к Михаилу, объясняя, что Великий князь у них уже есть, что они никак не могут сажать еще одного, и просили сначала разобраться с князем Московским.

Неизвестно, какие чувства испытывал татарский посол, Михаил же, конечно, был взбешен. Но силой войти во Владимир он не мог (силы этой под рукой не оказалось, из-за проклятого Нерльского волока) и ему пришлось протащить посольство дальше по Волге, аж до Мологи (сейчас на этом месте Рыбинское водохранилище). Он с удовольствием довез бы его и до Твери, но татары заупрямились. Несолидно как-то выходило: пришли сажать князя во Владимире, а нас не пускают! И тянут дальше куда-то, в Тверь, о которой у татар еще со времен Михаила Святого сложилось (и не менялось!) очень нехорошее мнение.

Потому татарский посол задержался в Мологе, отправив оттуда еще одну грамоту Московскому князю с приглашением ехать к ярлыку.

10

«К ярлыку не еду, Михаила на княжение Владимирское не пущу; а тебе, послу, путь чист».
Из летописи. Ответ князя Дмитрия татарскому послу Сары Ходже

Послание обсуждали впятером: митрополит, Великий князь, Бобер, Василь Василич и Данило Феофаныч.

Алексий посмотрел значительно на каждого, задержав почему-то взгляд на Бобре (отчего каждый из сидящих сразу сделал для себя какой-то вывод: Великий князь радостный, Бобер недоуменный, Василь Василич неприятный, а Феофаныч тревожный), и без всяких предисловий приступил к главному:

—  Вопрос один. Вопрос простой. Но в ответе на него ошибиться нельзя. Так вот: как сделать? Проигнорировать грамоту посла и снестись через его голову прямо с Мамаем или улестить посла и обращаться дальше уже вместе с ним?

—  Посла улестить просто,  — Василь Василич покусывал губы, размышляя,  — но он человек подневольный. Его прислали с определенным поручением, и он должен его выполнить, иначе сам голову потерять может. И может быть  — он всей душой! Но как ослушаться хозяина?

—  Но если мы сразу к Мамаю полезем, то сами налетим как раз на это  — почему ослушались?!  — Бобер возразил с полувопросом.

—  Главная наша слабость тут вот в чем,  — вступил Феофаныч,  — Михаил ездил сам, унижался, просил, вымаливал. И на нас клеветал. А клеветать ему было легко, и склонить на свою сторону татар тоже легко, потому что мы туда давно перестали ездить. Я имею в виду высоких лиц. Отделываемся кое-какой данью (тоже как в насмешку) и все. Потому и дали ярлык Михаилу, что он выразил ЛИЧНУЮ покорность...

—  Ну уж!  — Дмитрий раздраженно дернул плечом.  — Там ханы через день меняются, так каждому и вози?! Да еще лично! Мало того, что без штанов останешься, так еще и меж двух огней попасть  — не фига делать!

—  ...Все это верно, Великий князь. Но вот теперь... Теперь, кажется, настало время ехать. Самому ехать, а не послов слать, иначе толку не будет. Но это очень опасно. И скверно!

—  Скверно,  — несколько неожиданно для всех заговорил Алексий,  — но в данном случае у нас есть очень веский аргумент: не ездили мы «К НИМ». А «К ВАМ», то есть к Мамаю, к Темир Булаку его, смиренно и покорно, сразу.

—  Так ведь не сразу,  — усмехнулся Феофаныч,  — если б сразу, так туда в прошлом году надо было, когда Мишка в Сарай кинулся (он, сволочь, небось и об этом там наклепал, как его не пустили). А то: Мишку не пустили, но сами-то не поехали.

—  Ну, это дело объясняемое. Объяснителя! Ловкий посол с полными горстями драгоценностей, думаю, сможет правильно рассказать татарам, почему мы немного припозднились. А, князь?  — Алексий спрашивал Дмитрия, а смотрел весело на Данилу.

—  Не мастак я объяснять,  — поморщился Великий князь.

—  Так мы помощника тебе дадим, который сумеет... — Алексий все смотрел на Феофаныча и даже улыбнулся.

—  А может, лучше будет, если это объяснит не наш посол, а татарский?  — вслух предположил Бобер.

—  Да. Я вот о том же,  — спохватился Василь Васи-лич,  — что-то мы про татарского посла совсем забыли. А ведь начали с него. Определиться надо. Что это за человек? Может, известно что о нем? Может, сможем его на свою сторону переманить, да и...

—  А я его знаю,  — спокойно отозвался Феофаныч. Все присутствующие с интересом уставились на него.

—  И что?  — нетерпеливо дернул головой Дмитрий.

—  Да что... Мужик он неглупый, очень неглупый. Но жаден  — не рассказать!

—  Так тут-то мы его и на крючок?!  — весело поднял брови Василь Василич.

—  Конечно,  — и Феофаныч оглянулся на митрополита. Повисла тишина. Митрополит долго молчал, размышляя. Потом прихлопнул ладонью по подлокотнику:

—  Значит, действуем через посла,  — и поднял глаза на Дмитрия.  — Как решает Великий князь?

— Моя бы воля,  — Дмитрий весело помотал головой,  — послал бы я в Мологу Дмитрий Михалыча, привез бы он мне этого посла в железной клетке вместе с Мишкой Тверским, да и вся недолга.

—  Ишь ты! А дальше?

—  А что дальше... Я думаю, и с этим ханом Мамай в Сарае не усидит. Попрут его оттуда через полгода  — год, и опять наши посулы и подарки  — зря?

—  Не зря, князь, не зря, не жадничай.  — Алексий благодушно откинулся на спинку своего креслица.  — Даже если его из Сарая выпрут, вся Орда по эту сторону Волги останется под ним. Так что нам легче на Сарай наплевать, чем на Мамая.

— Ну раз так,  — Дмитрий посерьезнел,  — Данило Феофаныч, пиши татарскому послу приглашение в Москву. Улещать будем! Не подавится?

—  Этот не подавится.

Приглашение Сары Ходже повез сам Феофаныч. Как уж он там распинался перед послом, неизвестно, но Сары Ходжа, отдав в Мологе ярлык Михаилу, направился оттуда не в Тверь, а в Москву.

Михаил, раздосадованный таким оборотом дел, собрал наскоро (теперь уже морально обоснованно) несколько полков из ближайших своих уделов, пограбил Кострому, Мо-логу, Углич, Бежецкий Верх и ушел в Тверь. Там была снаряжена новая экспедиция в Орду. Оставить княжество в таких обстоятельствах он не решился, потому поставил во главе посольства сына Ивана, который уже 23 мая отбыл в Сарай, что сразу стало известно в Москве. Москва между тем чествовала татарского посла.

Сары Ходжа приехал в первых числах мая. В Москве уже стояла жара. Необычная, непривычная. Не для посла, конечно. Тому-то как раз было привычно и хорошо. Бобер догадался вызвать из Серпухова монаха и не пожалел.

Посол выглядел внушительно. Хотя росточка был невысокого, во все остальные стороны раздавался необычайно и казался иногда, когда посмотришь с определенной стороны, «поперек шире». Огромная, круглая, совершенно голая голова торчала прямо из плеч безо всякой шеи. А на жирном плоском лице глаз было не различить: длинные узенькие щелочки были почти постоянно задавлены сверху и снизу складками жира и раздвигались очень редко и неохотно. Но когда раздвигались, взгляд из-под них вырывался острый, внимательный, настороженный, ледяной. Он как бритвой чиркал по встречным глазам и снова прятал эту бритву за складками жира.

—  Чуешь, как смотрит?  — Феофаныч толкнул локтем Бобра на церемонии встречи.

—  Чую. Не поиграть ли с ним в переглядушки мне?

—  Ни в коем случае! Ты что?! Беды наделаем. И князю надо сейчас же сказать  — пусть попроще себя ведет, дурачком прикидывается.

—  Все прикидываться начнем  — поймет же сразу.  — Не все. Ты вообще не лезь. Прикидываться будет князь.

А серьезно говорить только я. От имени митрополита.

Однако митрополит и сам в стороне не остался. На встрече посла благословил. Произнес речь, в которой благословил хана и его мудрого советника Мамая, обещал молить Бога об их здравии, а также о здравии высокого посла. Выразил надежду, что все недоразумения между Сараем и Москвой будут устранены с помощью мудрого посланника.

Сары Ходжа поблагодарил за благословение и теплые слова, очень осторожно коснулся московско-тверских отношений, ярлыка, данного князю Михаилу, тоже выразил надежду, что все недоразумения разрешатся в общих интересах.

После чего посол был усажен за стол и попал в ласковые и крепкие «объятия» Феофаныча и монаха. В первый день гостя только чествовали. Угощали и подносили подарки. Подарок от князя, подарок от митрополита, от братанича Князева, от удельных князей, от тысяцкого, от соцких, от купцов. Богатство и обилие подарков вызвало оторопелый ропот за столом. Посол, однако, остался невозмутим. Каждое подношение сопровождалось пожеланием здоровья и многих лет, за что монах (именно он, оттеснив чашников, наливал и подносил послу, а заодно и себе) предлагал выпить (убеждая, что не выпить грешно, вдруг Бог обидится!), и посол после недолгих религиозных словопрений (он говорил, что мусульманину пить запрещено, а монах замечал, что запрещается пить вино, он же предлагает гостю совсем не вино, а мед), сначала немного кобенясь, потом без отказа, а дальше и вовсе с удовольствием, пил. Наравне с монахом. Что оказалось несколько опрометчивым, потому что когда настало время отходить ко сну, подняться посол (хотя сидел твердо и прямо) не смог. Нукерам пришлось нести его в постель на руках, где он и остался до следующего полудня.

А с полудня Феофаныч с монахом стали испытывать посла на разрыв. Чтобы прийти в себя и упорядочить мысли, тот должен был опохмелиться. Когда мысли возвратились, а ум просветлел, на него навалился Феофаныч со множеством доказательств неправоты Михаила Тверского, обманом выманившего ярлык у хана, ведь Москва ВСЕГДА и проч, и проч, а Тверь НИКОГДА и прочее, и прочее, причем при всяком недостаточно убедительном аргументе щелочки чуть раздвигались и бритва послова взгляда чиркала по Феофанычу, приводя даже этого видавшего виды человека в порядочный неуют. Однако монах, смотревший на Сары Ходжу неотрывно (он прямо-таки в рот ему заглядывал!), моментально чувствовал по щелочкам перемены его настроения, умудрялся переключать внимание на себя (проще всего с помощью нового подарка) и вливал в гостя очередную порцию меда. Наученный вчерашним суровым опытом, Сары Ходжа долго противостоял натиску монаха и осторожничал. Но в конце концов и тут сломался. Щелочки стали раздвигаться шире, в них погас холодный огонек. Он все чаще одобрительно кивал Феофанычу, но скоро совсем от него отвернулся и стал общаться только с монахом. Еще бы! Чуть ли ни каждый новый кувшин с этой стороны сопровождался такими льстивыми речами, а главное  — таким подношением, что голова шла кругом и заходилось сердце.

В конце концов вся дипломатия Феофаныча кончилась, пошла прахом, оказалась просто не нужна. Всем завладел отец Ипатий, который давил на самое слабое место: нравятся подарки?! Нравятся! Так мы тебе вдесятеро отвалим, коль замолвишь за нас Мамаю словечко и хан вернет нам ярлык.

—  О чем речь! Конечно, замолвлю!

—  Все! Ты настоящий мужчина! И настоящий друг. Потому я тебе верю, как себе! А уж мы тебе тогда... — и Ипатий склонялся к уху посла (Бобер, сидевший наискось и от души любовавшийся монахом, удивлялся одному: где, у кого и когда тот научился так трепаться по-татарски?!),  — ... тогда я тебе в Сарай такой подарок привезу (Сам! Лично!), что у хана такого не будет! Ты мне веришь?

—  О-о!  — посол боязливо отшатнулся.  — Такого нельзя. Не положено. Хан обидится и снесет мне башку.

—  А кто узнает?  — монах шепнул и оглянулся воровато.  — Я же сам! Только тебе! И тут никто знать не будет. Только митрополит. А он, знаешь, какой мужик! Могила! Он тебе обещал Богу за тебя словечко замолвить?

—  Обещал.

—  Значит, сделает! А его Бог слушает! Ты помнишь, как он ханшу вашу вылечил?

—  Помню.

—  Вот! И тебя вылечит?

—  Но я не болен.

—  Ничего. Когда заболеешь, вылечит. Да я и сам...  — и монах еще ближе приник к уху посла,  — ... я сам духовного звания! Только провинился малость, ты смотри, не скажи никому. Я тебе как другу... А то меня тут... сам понимаешь!

—  Понимаю. Я никому!

—  Ну вот я и сам, значит, могу за тебя словечко перед Богом замолвить! Понимаешь?! И замолвлю!

—  Но ведь ты провинился. Сам говоришь.

—  Да мне уж Бог давно простил! Это тут по обычаям надо время переждать. Тут церковники такие строгие  — Боже упаси!

—  А-а...

Все это безобразие продолжалось неделю, за которую послу было столько наобещано, что сами обещатели вряд ли могли вспомнить все, говорилось-то по великой пьянке и не только легкомысленно забывалось, но и уверенность была полная, что посол ни черта не помнит, ведь каждый божий вечер из-за стола его просто уносили.

Однако по прошествии этой недели хозяева быстро увидели, как жестоко просчитались они со своими легкомысленными обещаниями. На шестой день Сары Ходжа сказался нездоровым и к столу не вышел. На седьмой он тоже не появился и до себя никого не допустил. А на восьмой потребовал к себе двоих: монаха и Феофаныча. Те отправились, трезвые, хмурые и встревоженные. А вышли часа через два хотя и повеселевшие, но с вытянутыми лицами и изумлением в глазах.

Для посла в великокняжеской трапезной палате был накрыт великолепнейший стол.

К нему и подошел через час татарский посол. А встречал его сам Великий князь.

Пьянка не поехала по привычной колее, потому что на приветственную речь Великого князя Сары Ходжа отреагировал степенным поклоном и едва пригубил, а в ответном тосте произнес речь, заставившую посерьезнеть и подобраться всех без исключения москвичей:

—  Я очень благодарен Великому князю Московскому Дмитрию и наместнику русского Бога на земле почтенному Алексию за столь великолепный прием моей скромной персоны в вашем гостеприимном городе. В этом я вижу настоящее глубокое уважение к моим повелителям: солн-цеподобному хану Мухаммеду Булаку и его мудрому советнику, почтеннейшему Мамаю. Это уважение, а также доводы мудрых советников князя Московского (Сары Ходжа повел рукой в сторону сидевших рядом с ним Феофаныча и монаха) склонили меня к мнению, что Москва лучше справится с управлением нашим западным улусом, а, стало быть, более достойна ярлыка на Великое княжение Владимирское, чем Тверь. Я доведу его до сведения великого хана. Но вы понимаете сами, что это только мнение посла. А что решит солнцеподобный хан, о том знает один Всевышний. Чтобы убедить хана, одного лишь мнения посла недостаточно. Для этого нужно выслушать самого князя Московского. Я подчеркиваю  — САМОГО. Ведь князь Тверской, несмотря на свою бедность и неспособность влиять на других русских князей, убедил хана прежде всего тем, что изъявил покорность ЛИЧНО, а князь Московский почему-то от этого уклонился.

Посол сделал паузу, упала тяжелая тишина, и князь Дмитрий дернулся что-то сказать, но почувствовал на своем локте цепкие пальцы Бобра и, промолчав, лишь откинулся на спинку трона. Посол на движение князя чуть приподнял руку и продолжил:

—  Я понимаю, Москва привыкла к частой смене ханов в Сарае и не была уверена в силе нового повелителя. Возможно, вы ожидали нового переворота...

Князь снова сделал протестующее движение, но посол, кажется, не увидел этого, потому что повернул голову к Феофанычу и пристально смотрел на него, необычайно широко раздвинув свои щелочки:

—  ...но тем самым вы оскорбили моего повелителя неверием в его силы. А их, оказывается, хватило, чтобы стать повелителем всей Орды и твердо сесть в Сарае...

Феофаныч согласно-покорно закивал, и щелочки сузились.

—  ...Это оскорбление нужно загладить. Уважение и покорность выказать хану так же, как вы показали их послу. И обязательно,  — Сары Ходжа вскинул палец,  — ЛИЧНО! Только тогда, я думаю, хан и его мудрейший советник Мамай, пошли Аллах им долгие годы, простят князя Московского и отнесутся к его просьбам с пониманием.

Он оглядел значительно всех сидящих за столом, и щелочки закрылись, а рот посла растянулся в любезной улыбке. Сары Ходжа взял со стола чашу с медом и закончил:

— Я пью за благополучие Московского улуса, мудрость его правителей и жду их в Сарае.

Посол выпил. За ним выпили все, но никто не потянулся закусить, тишина не рассеялась, а стала еще более напряженной. Все смотрели на Великого князя, а тот на Феофаныча, и Феофаныч, кивнув отроку и подставив ему свою чашу, поднялся:

—  Мы бесконечно благодарны мудрому послу за внимание к делам Москвы, за его бесценные советы. Надеемся, что он и дальше не оставит нас и не обойдет своим вниманием. Мы с нетерпением будем ждать встречи с ним в Сарае. Здоровье и благоденствие мудрейшего посла!  — Данило высоко поднял наполненную чашу. Все русские, и князь тоже, вскочили, рявкнули:

—  Здоровье посла!  — и выпили до дна. Сары Ходжа жмурился, улыбаясь.

* * *

Через день посол Мухаммед Булака отбыл, а Москва начала готовить визит Великого князя в Орду.

—  Слушай, чего же он вам такого наговорил наедине?  — не удержался от вопроса к монаху Бобер во время прощального пира.

—  Наедине-то?  — монах помахал головой, как корова от мух.  — Ххых! Бл...! Прости, Господи, грешника твоего! Ты, Мить, не поверишь. Такого сочетания!..  — и умолк.

—  Ххы! Какого сочетания?

—  Жадности с хитростью. Но и умом! Жадность часто хитра, но это...

—  Так что ЭТО-то?!

—  Мить, он припомнил нам все! Все, что я набалтывал и обещал по-пьянке. Все, чего я не обещал и не мог обещать! И еще кое-что сверх того! И все это так легко, непринужденно. Вас, мол, за язык же никто не тянул. И верно, не тянул. Эх-хе... Хорошо хоть, что речь была только о подарках.

—  И как же теперь?

—  Теперь-то? Ну как... Надо отдавать, что теперь поделаешь.

—  Так ведь это смотря что наобещали.

—  А-а, тут беспокоиться особенно не о чем. Неизобретателен оказался благодетель наш. Даже коням и кречетам не очень обрадовался. Даже на Юли внимания не обратил. А как камушек стоящий увидит, сразу щелки свои  — хоп! раздвигает и прямо жрет глазами  — истинный Христос! Я ведь и из нашего ларя кое-что ему показал. Ничего?

—  Лишь бы толк был.

—  Будет! Я ведь, что показал, не все отдал. Пообещал потом, когда в Сарае за нас словечко замолвит.

—  Так ты и в Орду собрался?

—  Ну а как же теперь! Теперь никуда не денешься. От лучшего друга... Да и неплохо это. На крючке он у наших с тобой камушков, крепко на крючке.

—  Камушков-то хватит?

—  Ххе! Хватит. Мы с тобой, простаки, и сами, оказывается, не знали, каких камушков нагребли в Ябу-городке.

—  Так ведь там размах должен быть намного больше.

—  Ну, это уже не наша с тобой забота. Там пусть Феофаныч расплачивается. А нам только перед послом не обделаться, вот и все.

* * *

Лето от Рождества Христова 1371-е задымилось над Москвой лесными пожарами, повисло сухой белесой мгой, застившей солнышко. Горячий ветерок, все время с юго-востока, от татар, приносил с собой лишь духоту и горький чад непрерывно горевших где-то там, между Москвой и Рязанью, лесов и тлеющих болотных торфяников.

Тяжко было от жары, от предчувствия надвигавшихся бед: пожаров, неурожая, голода. Тяжко было руководителям московским от свалившихся на них кошмарных ордынских забот. Алексий просто боялся за Дмитрия и не раз сознавался в этом Феофанычу:

—  Промазали мы! Столько лет игнорировать Сарай! Ему там просто голову оторвут  — и все.

—  Согласен, но... — Феофаныч вздыхал осторожно. Он тоже боялся. Но нельзя же было вовсе вгонять Алексия в тоску и безнадегу, и он пытался выставить хоть какие-то контраргументы:

—  ...но ведь и оправданий можно найти сколько угодно.

—  Что им наши оправдания? Ты татар, что ли, не знаешь?

—  Знаю. Но татары-то, отче, уже не те. Думаю, они оправданий этих ждут, хотят. За них большой выкуп выходит. И требовать есть за что, и мы единственные, кто может столько дать. С Михаила, даже если будет за что, много не наскребешь.

—  На то одна и надежа. Ладно, собирайтесь. Митьке не давай там слова вякнуть. И к Мамаю не подпускай. Пусть возле хана да ханш вертится, в глаза им преданно заглядывает. А с Мамаем сам! И посла этого... К послу  — Ипатия! Молодец он. Хоть и грешник большой, а молодец. Как этого Ходжу заморочил! В Сарае бы так же. Хотя в Сарае, понятно, условия не те, но... Самое важное, самое главное  — показать им, что сам князь  — дурачок, ничего не решает, а значит, и голову ему рубить  — никакого смысла нет. Докажи Мамаю, что он у нас такой же, как у него этот Мухаммед Булак! Тогда Митька назад вернется. А не докажешь...

—  Да понимаю я. Понимаю! Мамая на мякине не проведешь, он увидит (распинайся я, хоть наизнанку вывернись!), что Митька наш непрост. Надо, чтобы он захотел этого не заметить  — вот тут уж я постараюсь!

—  Вот-вот! А я за вас помолюсь, крепко помолюсь. И провожу до Рязани.

—  До Рязани? Стоит ли?

—  Стоит. У меня там с Олегом еще разговор.

—  Ну я и поговорю.

—  Нет, лучше я сам. А то что-то сердце у меня не на месте.

—  Как знаешь. А как насчет главного-то нашего доказательства?

—  Да-да! Я уж две недели тому послал в Ростов. Попросил тамошнего князь-Андрея найти и собрать всех самых близких друзей и родичей ордынских.

—  Самый у нас татарский город.

—  Да. И не знаю, кого уж он там набрал, но в Орду с нами поедет сам.

—  А вот это здорово! Я думаю, он всех сколько-нибудь нужных татар с собой захватит. А уж они там по-своему со все-е-еми покалякают!

* * *

15 июня 1371 года большое (огромное! под семь сотен!) московское посольство, в котором больше трети составляли люди князя Андрея Ростовского, погрузилось в ладьи и ушкуи и тронулось вниз по Москве-реке.

Началось путешествие тяжело. Река обмелела так сильно, что приходилось то и дело выпрыгивать за борт и перетаскиваться через мели волоком. Мга по-прежнему висела непроглядная, так что птицы жались к земле. Лесное зверье от пожаров высыпало в поля, жалось к речкам и человеческому жилью, совсем почти перестав бояться людей. От жары и духоты не знали, куда деваться, даже река не помогала.

Перестали выскакивать из лодок, поплыли уже у самой Коломны. В Коломне остановились на три дня, приводя в порядок суда и себя. Жители, прознав о приезде митрополита, валом повалили к храму  — получить иерархово благословение и попросить его замолвить словечко перед Всевышним о ниспослании хоть капельки дождя.

Наместник, Микула, все городские управители были сильно смущены: вся верхушка княжества Московского нагрянула, такого не было даже на свадьбе Великого князя.

Бобер умело оттеснил Микулу от общей суеты встречи (за что тот был ему очень благодарен), потащил с собой инспектировать полки, сразу же предупредил:

—  Собирайся, Николай Василич, прокатишься со мной до Рязани. Очень я хочу с князь-Олегом познакомиться, а без тебя это трудно будет. Сам понимаешь: посольство, князь, митрополит  — к нему не вот и протолкнешься.

—  А я что?!

—  Но ты же с ним знаком?

—  Да.

—  Ну и подойди отдельно, как знакомый, обсудить что-нибудь по военной части. А я с тобой.

Микула только пожал плечами.

Однако перед самым отправлением из Колмны планы посольства были серьезно нарушены. Из Москвы примчал гонец с известием: прибыли сваты из Литвы от Великого князя Олгерда. Выслушав эту новость, все невольно посмотрели на Владимира. Глянул и Бобер и увидел, как уныло повесил голову и обреченно опустил плечи юный князь. «Вот и твой черед пришел»,  — чему-то очень невесело усмехнулся Бобер.

Князь же Дмитрий вопросительно повернулся к митрополиту. Тот огорченно покачал головой, сотворил крестное знамение, отпуская всех, только Великому князю показал глазами остаться. Все выпятились из палаты, и сейчас же к Владимиру, Бобру, Василь Василичу, Тимофею Василичу и Даниле подскочили отроки Великого князя, призывая их обратно.

—  Как они некстати!  — Алексий был сильно раздосадован.  — Но что теперь поделаешь. Я с князь-Владимиром возвращаюсь в Москву. Тебе, Василий Василич, тоже, пожалуй, придется.

—  Придется,  — уныло откликнулся тот,  — сватов, да еще Олгердовых, как следует встретить надо.

—  С князь-Олегом говорить придется тебе, князь, без меня. В помощь тебе вот  — Данило Феофаныч. Хорошенько обмозгуйте, заранее, наперед все обсудите, что и как ему отвечать. У него претензий много будет.

—  Не волнуйся, отче, справимся,  — князь смотрел спокойно и как-то отрешенно,  — Данило Феофаныч у нас не лыком шит. А решать придется все равно только ПОСЛЕ...  — и вздохнул. От этого вздоха присутствующие помрачнели, а митрополит спохватился:

—  Ну, с Богом.

В тот же день посольство, освободившись от большинства провожатых, отчего рядовые члены облегченно вздохнули, тронулось вниз по Оке.

* * *

От Коломны до Рязани по реке верст полтораста набирается. И хотя плыли почти без остановок (днем гребли, ночью дрейфовали по течению под присмотром рулевых), к Рязани выбрались лишь на четвертый день.

Встретили рязанцы солидно, вежливо, но не пышно, и уж разумеется  — без всякой лести и подобострастия. Как равных.

К пристани выехали бояре, поприветствовали гостей, пригласили в город, к князю. Князь встретил их в своем тереме. «Спасибо, хоть к воротам вышел»,  — шепнул Феофаныч на ухо Бобру и внятно матюкнулся.

Князь Олег оказался не очень высок, но очень строен, худ, костист, с тонкой, как у девушки, талией, производил впечатление изящной, уверенной в себе, независимой силы. И лицо у него было худое, с выпирающими костями лба и скул, впалыми щеками с глубокими продольными складками на них. Русая бородка была аккуратно подстрижена. Серые глаза целили из глубины глазниц остро, высокомерно, насмешливо. И у Бобра мгновенно, сразу и насовсем сложилось и застыло: с этим не подружишься.

Москвичи подивились (а Бобер очень даже одобрил) одному обстоятельству: их не кинулись сразу же поить-кормить, а посадили в длинной палате лицом к лицу с рязанской верхушкой, начали серьезный, хотя и без нажима, разговор. Справились о причинах, заставивших с таким огромным караваном идти в Сарай. Посочувствовали. Расспросили о развитии отношений с Литвой. Заверили, что если конфликт продолжится, то Рязань готова вновь поддержать Москву, если... И без нажима перешли к тому, что ожидали от своего союзника за подмогу против Литвы.

Сначала Олег говорил сам. Голос у него, вопреки внешности, оказался неожиданно высоким, но самоуверенно громким, как у человека, равнодушного к мнению окружающих. Однако, когда он обнаружил, что князь московский отмалчивается, а разговаривает с ним какой-то его подручник, которого он и имени-то не запомнил, то быстро свернул очередную фразу, шепнул что-то сидевшему справа от него боярину, который и продолжил его речь. Олег же стал демонстративно рассеянно оглядываться по сторонам, выказывая потерю интереса к разговору.

Боярина звали Епифан Семенович, это был главный дипломатический советник Олега, и он гладко завершил выражение главной для рязанцев идеи:

—  ...и поскольку в результате наших совместных действий Олгерду пришлось заключить вовсе не желанное, невыгодное перемирие и уйти, Великий князь Олег считает обязательства Рязани перед Москвой полностью выполненными и вправе требовать соответствующих действий от Москвы.

—  И каковы же эти требования?  — как ни в чем не бывало, будто первый раз о них услышал, поинтересовался Данило.

Олег возмущенно уставился на него, но слова не удостоил, промолчал. Ответил (тоже возмущенно) боярин:

—  Мы же обговорили это перед походом! Главное наше требование, если вы не помните  — напомню, не деньги, не товары и оружие или кони (коней у нас этой зимой пало  — жуть!), а новая граница между княжествами, которая должна пройти по Оке.

—  Ну почему же, мы помним. Но ведь когда уговаривались, подразумевалось ваше участие в БОЕВЫХ действиях. Если бы вы вместе с нами сразились с Литвой, понесли потери, а они могли быть весьма значительны... К счастью, потерь никаких не случилось. За что же платить? Разве что вот кони... Это да. За них мы готовы возместить. Хотя и у нас их пало за зиму  — о-е-ей?

Тут Олег все-таки не выдержал. Потерев пальцами висок и нервно пощипав бороду, он заговорил, обращаясь непосредственно к Дмитрию:

—  Великий князь, твой боярин либо ничего не понимает в войне, либо прикидывается и пытается нас морочить. Союзника морочить негоже. Кому непонятно, что Олгерд запросил мира и ушел только потому, что рязанское войско двинулось ему в тыл?

—  Ну, не только ведь рязанское,  — спокойно откликнулся Данило, но Олег пропустил его реплику мимо ушей, глядя на Дмитрия и ожидая ответа только от него.

—  Не обижайся, Олег Иваныч,  — Дмитрий смотрел весело-простодушно,  — мы высоко ценим твою помощь против литвин. И готовы платить. И укреплять наш союз с вами и пронцами. От разрыва этого союза потеряем мы все. Как ведь хорошо прошлым летом татар на рубеже встречали! Вместе! Но и мне кажутся требования ваши несколько чрезмерными. А не проиграем ли мы оба от установления новой границы и в плане военном? Дмитрий Михалыч, ты как скажешь? А то у нас Данило Феофаныч в войне, говорят, не смыслит ничего.

Бобер (как, впрочем, и Феофаныч) смотрел на князя почти с восторгом  — это были речи не мальчика, но мужа!

—  Я полагаю, Великий князь, что пользы от разделения по Оке ни нам, ни рязанцам не будет. Если тот же Олгерд вздумает прогуляться на Рязань (теперь есть повод), то, не имея плацдармов на том берегу, что мы сможем ему противопоставить? В теперешнем положении мы в состоянии перехватить его в районе Усть-Лопасни, дать Рязани приготовиться и прийти на помощь. Если же граница пройдет по реке...  — Бобер пожал плечами,  — да и мы ослепнем в сторону степи.

—  Если будем взаимодействовать, то не ослепнете,  — Олег соизволил ответить Бобру.

—  Как сказать,  — снова пожал плечами тот,  — одно дело  — иметь свою разведку и свой с нее спрос, другое  — когда спрашиваешь у соседа.

—  И потом,  — вмешался Дмитрий,  — Лопасня от Рязани далеко и не на самом важном для вас направлении, а вот села рязанские на московском берегу...  — князь сделал маленькую, но значительную паузу,  — ... их ведь  — не одно. И когда татары налетают, они всегда целыми остаются и крепко помогают вам залечивать раны от набегов. Неужели они тебе не важны?

—  Важны,  — Олег вздохнул,  — но Лопасни мне ничто заменить не может.

Москвичи понимающе переглянулись.

— Хорошо,  — Дмитрий вздохнул в тон Олегу, чем вверг в панику Бобра и Феофаныча (им показалось, что он сейчас махнет рукой и уступит Олегу Лопасню),  — тогда давай так. Ты знаешь, куда я еду и при каких обстоятельствах. Запросто могу и не вернуться  — тогда с другими будешь решать. Вот когда вернусь (если вернусь), тогда и решим. Согласен?  — и весело-наивно-глуповато взглянул прямо Олегу в глаза. И улыбнулся. Немножко жалобно, по-детски.

При виде этой улыбки все обиды и дипломатические хитрости вылетели у Олега из головы. Ему стало просто этого парнишку жалко.

—  Да, князь, едешь ты, конечно, к черту в пасть, я тебе не завидую. Хорошо бы тебе туда вовсе не соваться. Но, видно, нельзя уже... Хорошо, давай отложим до возвращения. А мы все за тебя Богу молиться будем,  — и он решительно поднялся из-за стола.

В Рязани с посольством распрощались последние провожатые, в том числе и Бобер со всем своим войском. Дальше с Дмитрием отправлялись Феофаныч, Бренк, монах, да князь Андрей Ростовский со своей (сплошь почти татарской) дружиной. Остальные были рангом пониже. Сопровождали караван и несколько купцов-ордынцев со своими товарами.

Феофаныч насыпал Бобру на прощанье советов «как и что, если что». Но сам был деятелен, смотрел уверенно  — явно надеялся на возвращение.

Монах смотрелся хуже: хмурился, горбился, отмалчивался. При прощании обнял, похлопал лапищами по спине, сказал грустно:

—  Приветы там Любане, ребятам. И этой ведьме твоей... Не поминайте лихом, если что...

—  Ладно, отче. Жаль, что мне с тобой нельзя.

—  И не надо!

—  Ты мой поединок с рыцарем помнишь?

—  Хм! Еще бы. А что?

—  Ты мне тогда сказал, что провожаешь, откуда и не возвращаются.

—  Ну и...

—  Но я ведь вернулся. И ты вернешься.

—  Что, предчувствие?

—  Нет.

—  А что же?

—  Плохого предчувствия нет. Чуешь?

—  Ххех, Митя... Баслави тя Господь.

С князем Бобер толковал много дольше. Наказывал получше проверить тестя и его сынков в Нижнем, понять, не развалилось ли то, что с таким трудом устроили, узнать, что появилось нового или ничего не появилось, как без Гришки работает разведка. Выспросить все о прошлогоднем походе на Булгар, кто этот их ставленник Мамат Султан, и можно ли будет в будущем использовать его как союзника. О своем войске тоже поговорили. Потом все-таки свернули (князь свернул, как ни отвлекал его Бобер) на то, если произойдет непоправимое.

—  Жаль, Данилка мал совсем, воспитывать долго... Ты его не упусти! Великий князь в нашем с тобой духе воспитан должен быть.

Тут необходима небольшая справка, без которой не обойтись в понимании вышесказанного, да и всего направления московской политики. Дело в том, что с самого 1353 года, года страшных потерь среди князей Московских, митрополит твердо взял курс на прямое наследование престола (от отца к сыну) и мысль об этом уже достаточно укрепилась во всех головах, и прежде всего в голове самого ущемляемого при этом лица  — Владимира Андреевича. Еще перед первым визитом в Орду в 1361 году (тогда благополучное возвращение домой выглядело тоже очень проблематично) Алексий заставил Дмитрия и Владимира подписать договорную грамоту, где ставил Владимира к Дмитрию в полное подчинение. Теперь, когда ситуация повторилась, гарантировать возвращение Дмитрия было нельзя, а у него уже появились наследники (Даниил, Софья, а жена его вновь была беременна и, кто знает? могла родить еще сына), Алексий заставил братьев подписать вторую грамоту. В ней уже прямо говорилось о том, что Владимир не будет искать Великого княжения не только под Дмитрием, но и под сыновьями его, обязуется старшего сына Дмитрия считать вместо отца и служить ему. Грамоту эту затвердили ближние бояре, и первым среди них  — Бобер. Деваться Владимиру было некуда, да он об этом и не жалел, кажется, и новый порядок наследования был, так сказать «юридически», утвержден. Потому и напомнил Дмитрий своему зятю о старшем сыне.

—  Ты поменьше об этом думай, тезка. И побольше там дурачком прикидывайся. Оно и сойдет.

—  Да я особо не волнуюсь. Одного будет жалко.

—  Чего?

—  Если меня там  — того... то не увижу, как Сарай их поганый полыхнет со всех концов, как они от нас за Волгу побегут. Вот чего бы мне хотелось больше всего в жизни увидать.

—  Ну, если уж... То знай! Я тогда этот их Сарай сам со всех концов подпалю. Тебе в поминание. Ушкуйников новгородских найму, дружину соберу, добровольцев, самых отчаянных, жизни не пожалею, но спалю! Веришь?!  — он в это время и сам себе почти верил.

—  Верю, тезка, верю! Спасибо тебе! Теперь я спокоен. Спокойно поеду. Теперь...  — князь отвернулся и по-мальчишески шмыгнул носом.

Великий князь Московский, неожиданно блестяще принятый в Сарае, пожалованный ярлыком на Великое княжение Владимирское и обласканный ханом, ханшами и могущественным Мамаем, не имея ни времени, ни желания тащиться назад по рекам, умчался домой напрямую через раскаленную степь, так и не встретившись с Олегом, и занялся приведением «в свою волю» главного своего врага, князя Тверского.

О Лопасне и Окском рубеже было как будто вовсе забыто. То есть сделан вид, что забыто. И это очень не понравилось князю Рязанскому. Но главным, из-за чего Олег не просто обиделся, не просто оскорбился, а совершенно осатанел и на какое-то время забыл себя, оказалось совсем другое. То были не ордынские дела и не волокита с Лопасней, а произошедшее в Москве в отсутствии Дмитрия.

Как мы помним, митрополит вернулся с полдороги, не доехав до Рязани, встречать гостей из Литвы. Все понимали, что дело не только и не столько в сватовстве, сколько в затверждении зимних договоренностей, установлении новых отношений. Эти новые отношения и были улажены к общему удовлетворению. И закреплены в грамоте, где обговаривались не только обязательства Вильны и Москвы относительно друг друга, но и в отношениях с союзниками, коими со стороны Вильны назывались Великие князья Смоленский и Тверской, Святослав и Михаил, а со стороны Москвы Рязанские князья: Олег, Роман и Владимир Пронский  — тоже «Великие».

Епифан Кореев, везший своему князю из Москвы такой «подарок», весь измаялся в дороге, прикидывая, как половчее сказать. Потому что знал Олега очень хорошо. Знал, что взбесится и может наломать таких дров, что потом ему же, Епифану, неизвестно сколько придется отмазываться и улаживать взбаламученные дела.

Помогли боярину обстоятельства. Олег устроил большую охоту перед зимой, обещавшей жестокий голод, и с большой облавой направился вверх по Проне, а потом по ее притоку Ранове в сторону Дона. В такой обстановке, вдали от столиц и всяких объектов гнева (да и охота складывалась удачно), Олег вроде бы не мог себе сильно навредить, даже если б не на шутку разошелся. Тут и подкатился к нему хитрец-боярин с неудобной новостью.

— Вильна с Москвой подписали грамоту о вечном мире, Великий князь.

—  Знаю. К тому все шло еще в июле.

—  Шло и пришло. Да не гладко.

—  А что такое?

—  Раз ты знаешь, что подписали, может, и саму грамоту читал?

—  А ты мне ее давал? У меня ведь ты на московские дела отряжен. А что там, что-нибудь не так?

—  Не так, Великий князь, очень даже не так. Отношения у Олега с Епифаном были доверительные, близкие, он был первым княжьим советником и обычно позволял себе называть князя по имени отчеству. Когда же переходил на официальный тон и начинал обращаться: «князь», тем более «Великий князь»  — это означало не что иное, как крупные неприятности, и Олег встревожился:

—  Так что же?

—  Ну, во первых, Москва стол Владимирский назвала в ней своею вотчиной...  — Епифан не решился начинать с главного, захотел посмотреть сначала, как Олег отреагирует на такое нахальство Москвы. К его удивлению (и даже удовлетворению) Олег не возмутился, хотя и нахмурился:

—  Выходит, теперь к столу Владимирскому никто близко не подходи?

—  Вот именно, князь.

—  Ну а кто ж к нему и так-то теперь сунется? Мы с тобой, что ли? Или Мишка Тверской, дубина стоеросовая? Или тесть Дмитриев, пьянь болотная, хрыч, скупердяй? Так что ничего тут не попишешь, Москва только факт подтвердила. Видал, сколько они зараз в Сарай повез