Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Снова на Висле

Приближалось четвертое военное лето. В 1943 году и в начале 1944 года Красная Армия очистила от захватчиков огромную территорию. Но под их властью находились еще Прибалтика и большая часть Белоруссии, значительная часть Правобережной Украины и Молдавии. А дальше, за Вислой и Дунаем, прихода советских солдат ждали порабощенные народы Европы.

Поражения, понесенные на востоке, подорвали мощь гитлеровской армии: к началу июня 1944 года общая численность вражеских войск, оборонявшихся на советско-германском фронте, составила 4 миллиона человек. Войска эти имели 49 тысяч орудий и минометов, 5250 танков и штурмовых орудий, около 2800 боевых самолетов. Фашистская армия была способна еще сопротивляться, однако перевес в силах и средствах теперь находился на стороне Красной Армии: в ее рядах насчитывалось более 6 миллионов человек. Советский народ, несмотря на тяжелейшие условия, делал все, чтобы на фронт нескончаемым потоком шла новейшая техника: Красная Армия располагала 92,5 тысячи орудий и минометов, 7,7 тысячи танков и САУ, 13,4 тысячи самолетов.

Обладая столь мощной армией и полностью сохраняя в своих руках стратегическую инициативу. Советское Верховное Главнокомандование деятельно готовилось к летней кампании 1944 года. Тщательный анализ сложившейся стратегической обстановки убеждал руководителей Красной Армии, что решающего успеха в 1944 году следует искать в Белоруссии и на Западной Украине, так как разгром врага в этом районе позволял наиболее коротким путем вывести советские армии в самое сердце гитлеровского государства. Поэтому уже в марте 1944 года начались предварительные обсуждения намечавшейся операции.

Тогда же Верховный Главнокомандующий разговаривал [353] об этом с Рокоссовским. Ознакомив его в общих чертах с наметками плана, Сталин поинтересовался мнением командующего 1-м Белорусским фронтом (так с середины февраля стал называться фронт, которым командовал Рокоссовский). Этому фронту предстояло, обойдя Полесье с севера, действовать в направлении Бобруйск - Барановичи - Варшава. Левым крылом фронт упирался в бескрайние полесские болота, и это обстоятельство крайне ограничивало возможность маневра. Леса и болота разобщали фронт с войсками 2-го Белорусского{17}. Для успеха же операции было необходимо их теснейшее взаимодействие. Все это и изложил Рокоссовский Верховному Главнокомандующему, сказав, что было бы целесообразней объединить оба фронта в один. Такой вариант уже обсуждался в штабе 1-го Белорусского. Объединение всего участка давало огромные преимущества в маневре силами и позволяло организовать удар в обход Полесья как с севера, так и с юга.

После взвешивания всех «за» и «против» Ставка пришла к выводу о необходимости объединения войск 1-го и 2-го Белорусских фронтов. В начале апреля это объединение было произведено.

Для приема войск Рокоссовский вместе с группой офицеров и генералов выехал в Сарны, где находился штаб 2-го Белорусского фронта. Приехав туда, он выяснил, что штаб фронта имеет устаревшие сведения о состоянии войск: двух-, а то и пятидневной давности. Работники штаба объясняли это тем, что украинские националисты-бандеровцы не давали возможности поддерживать связь{18}. В последние дни ни один офицер для [354] выяснения обстановки не выезжал. Такое положение дел было нетерпимо. Рокоссовский немедленно приказал генералу А. Г. Чернякову:

- Завтра к утру подайте на станцию бронепаровоз с двумя броневагонами, и мы отправимся в войска.

На следующий день оперативная группа, возглавляемая Рокоссовским, благополучно добралась до штабов 47-й и 69-й армий, сражавшихся под Ковелем. В короткий срок офицеры штаба сумели наладить твердое управление войсками.

Знакомясь с армиями левого фланга, Рокоссовский пришел к выводу, что они располагают недостаточным количеством противотанковой артиллерии. Это и послужило причиной успеха контрудара гитлеровцев под Ковелем в конце марта 1944 года. Поэтому Рокоссовский принимает решение о переброске противотанковых частей с правого фланга фронта, из района Быхова. И это решение, и организация переброски артиллерии на такое расстояние достаточно четко характеризуют как Рокоссовского, так и офицеров его штаба. Три противотанковые бригады и одна зенитная артиллерийская дивизия (всего 13 полков) в пургу, через снежные заносы проделали несколько сотен километров пути. Рокоссовский мог рассчитывать на артиллеристов, вот уже почти три года выручавших его в тяжелые минуты. Марш был проведен в самые короткие сроки, и своевременная переброска артиллерийского усиления в левофланговую группировку позволила избежать дальнейшего продвижения гитлеровских танков под Ковелем.

После принятия войск 2-го Белорусского фронта конфигурация линии фронта стала весьма своеобразной. Теперь 1-й Белорусский фронт, растянувшийся более чем на 700 километров, начинался от города Быхова. Линия фронта проходила по Днепру, восточное Жлобина, затем шла на юго-запад, пересекая реку Березину, потом снова поворачивала на юг, пересекая Припять, далее, по южному берегу Припяти, уходила далеко на запад, к Ковелю и, обогнув последний с востока, снова шла на юг.

Практика второй мировой войны, пожалуй, не знала другого такого случая, когда бы фронт, имевший наступательные цели, растянулся на такое расстояние. По существу, 1-й Белорусский фронт имел два совершенно самостоятельных операционных направления: одно - на [355] Бобруйск - Барановичи - Брест - Варшаву; другое - на Ковель - Хелм - Люблин - Варшаву.

По-видимому, наличием этих операционных направлении и руководствовался Рокоссовский при составлении планов дальнейших действий фронта. Уже 3 апреля Военный совет 1-го Белорусского фронта представил в Ставку свои соображения о предполагаемой операции. Остановимся на них подробнее, так как они ярко характеризуют черты зрелого полководческого мышления Рокоссовского.

Задачу фронта Рокоссовский видел в том, чтобы, не давая противнику передышки, разгромить вражеские войска в районе Минска, Барановичей, Слонима, Бреста, Ковеля, Лунинца, Бобруйска. После окончания операции армии фронта должны были выйти на рубеж Минск, Слоним, Брест, река Западный Буг, что дало бы возможность прервать все основные железнодорожные и шоссейные рокады в тылу гитлеровцев на глубину в 300 километров и существенно нарушить взаимодействие его оперативных группировок.

Командующий 1-м Белорусским фронтом подчеркивал, что операция предстоит очень сложная. Привлечь для ее осуществления одновременно все силы фронта не представлялось Рокоссовскому возможным, так как оборона противника к востоку от Минска была очень прочной и пытаться прорвать ее ударом в лоб, не увеличивая существенно силу ударных группировок, было бы крайне опрометчиво. Исходя из этого, Рокоссовский предлагал осуществить эту операцию в два этапа. Во время первого этапа четыре армии левого крыла фронта как бы «подрубали» устойчивость обороны противника с юга. Для этого следовало разгромить противостоящую здесь войскам фронта группировку врага и захватить позиции по восточному берегу Западного Бута на участке от Бреста до Владимир-Волынского. В результате этого правый фланг немецко-фашистской группы армий «Центр» оказывался обойденным. На втором этапе операции Рокоссовский уже предполагал организовать одновременные действия всех войск фронта для разгрома бобруйской и минской группировок противника. Опираясь на захваченные позиции по Западному Бугу и обеспечив свой левый фланг от ударов противника с запада и северо-запада, армии левого фланга из района Бреста должны были ударить в тыл белорусской [356] группировке врага в направлении Кобрин - Слоним - Столбцы. В это же время правофланговые армии фронта должны были нанести второй удар из района Рогачев, Жлобин в общем направлении на Бобруйск - Минск. Рокоссовский считал, что для выполнения этого плана требовалось по крайней мере 30 дней, учитывая и время, необходимое для перегруппировок. Важным условием возможности выполнения этого плана он считал усиление левого крыла фронта одной-двумя танковыми армиями. Без них обходной маневр, по его мнению, не достиг бы цели.

План фронтовой операции был очень интересным и многообещающим. Один из ведущих работников Генерального штаба в годы войны, С. М. Штеменко, оценивает его так: «Такой замысел представлял значительный интерес и служил примером оригинального решения наступательной задачи на очень широком фронте...

К сожалению, Ставка не имела возможности в сложившейся тогда обстановке выделить и сосредоточить в район Ковеля необходимые силы и средства, особенно танковые армии. Поэтому чрезвычайно интересный замысел К. К. Рокоссовского осуществлен не был. Однако сама идея о направлении ударов и последовательности действий войск, обусловленная в значительной степени разделявшим 1-й Белорусский фронт огромным массивом лесов и болот, была использована Оперативным управлением Генерального штаба при последующем планировании операций».

Весь апрель и первую половину мая в Генеральном штабе Красной Армии при деятельном участии командующих фронтами шла разработка плана Белорусской операции. От предложения Рокоссовского о наступлении на Ковель с разворотом в тыл противнику западнее Полесья пришлось отказаться ввиду недостаточности резервов. Генеральный штаб еще раз запросил соображения командующего 1-м Белорусским фронтом. К 11 мая Рокоссовский представил свои соображения по измененному варианту плана.

Целью операции фронта Рокоссовский считал теперь разгром жлобинской группировки противника, а в дальнейшем - продвижение на Бобруйск, Осиповичи, Минск. При этом Рокоссовский считал необходимым нанести не один, а два одновременных удара, примерно равных по силе: один - по восточному берегу реки Березины с [357] выходом на Бобруйск, другой - по западному берегу этой реки в обход Бобруйска с юга. Нанесение двух ударов давало войскам фронта, по мысли Рокоссовского, неоспоримые преимущества: во-первых, это дезориентировало противника, а во-вторых, исключало возможность маневра вражеских войск. Такое решение шло вразрез с установившейся практикой, когда, как правило, наносился один мощный удар, для которого сосредоточивались основные силы и средства. Рокоссовский сознавал, что, принимая решение о двух ударных группировках, он рискует допустить распыление имевшихся сил, но расположение войск противника и условия лесисто-болотистой местности убеждали его, что это будет наиболее успешным решением задачи.

План Рокоссовского предусматривал непрерывность наступления. Чтобы избегнуть тактических, а впоследствии и оперативных пауз, Рокоссовский предполагал на третий день операции, сразу же после прорыва тактической обороны гитлеровцев, ввести в полосе 3-й армии для развития успеха на Бобруйском направлении 9-й танковый корпус. После того как 3-я и 48-я армии подойдут к реке Березине, Рокоссовский предлагал ввести в действие на стыке между ними свежую 28-ю армию, которая должна была быстро овладеть Бобруйском и продолжать наступление на Осиповичи, Минск.

«Действуя таким несколько необычным для того времени способом, - пишет о замысле Рокоссовского Штеменко, - командующий войсками 1-го Белорусского фронта намеревался рассечь противостоящие силы неприятеля и разгромить их поочередно, не стремясь, однако, к немедленному окружению. Оперативное управление Генерального штаба учло эти соображения».

К середине мая разработка плана Белорусской операции была завершена. План операции получил название «Багратион» в честь Петра Ивановича Багратиона, героя войны 1812 года.

План предусматривал разгром немецко-фашистской группы армий «Центр», занимавшей в Белоруссии заранее подготовленную и хорошо организованную оборону. Конфигурация фронта здесь сложилась в виде огромного выступа на восток, площадью около 250 тысяч квадратных километров, образовавшегося в январе - марте 1944 года после того, как войска Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского фронтов разгромили [358] ленинградскую группировку противника, а войска 1, 2 и 3-го Украинских фронтов очистили примерно в это же время Правобережную Украину.

Белорусский выступ, нависший над правым крылом 1-го Украинского фронта, мешал дальнейшему продвижению на запад советских войск на Украине, создавал угрозу их коммуникациям с севера. Кроме того,, он надежно, как казалось, обеспечивал фашистским войскам оборону подступов к границам Польши и Восточной Пруссии. Этот выступ во что бы то ни стало нужно было срезать.

Для осуществления этой цели Советское Верховное Главнокомандование привлекло войска четырех фронтов: 1-го Прибалтийского, которым командовал И. X. Баграмян, 3-го Белорусского{19} - командующий И. Д. Черняховский, 2-го Белорусского - командующий Г. Ф. Захаров и 1-го Белорусского. Замыслом операции предусматривалось, что войска этих фронтов, перейдя одновременно в наступление на Витебском, Богушевском, Оршанском, Могилевском и Бобруйском направлениях, мощными, неожиданными для врага ударами раздробят его стратегический фронт обороны, окружат и уничтожат его группировки в районе Витебска и Бобруйска, после чего, устремившись в глубину, окружат и ликвидируют войска 4-й немецкой армии восточнее Минска и создадут тем самым благоприятные условия для развития операции всех четырех фронтов.

22 и 23 мая план «Багратион» подвергся обсуждению в Ставке. В нем принимали участие и командующие фронтами. Во время рассмотрения плана действий войск 1-го Белорусского фронта предложение Рокоссовского начать наступление вначале войсками правого фланга, а лишь затем левофланговой группировкой под Ковелем было одобрено. Сталин только рекомендовал Рокоссовскому обратить внимание на необходимость тесного взаимодействия с армиями 1-го Украинского фронта. Любопытный и характерный спор разгорелся при обсуждении операции на Бобруйском направлении.

Рокоссовский докладывал:

- Я предлагаю прерывать здесь оборону противника Двумя ударными группировками, действующими по [359] сходящимся направлениям: с северо-востока - на Бобруйск - Осиповичи, и с юга - на Осиповичи.

Такое решение вызвало вопрос Верховного Главнокомандующего:

- Почему вы распыляете силы фронта? Не лучше ли объединить их в один мощный кулак, протаранить этим кулаком оборону противника? Прорывать оборону нужно в одном месте.

- Если мы будем прорывать оборону на двух участках, товарищ Сталин, мы достигнем существенных преимуществ.

- Каких же?

- Во-первых, нанося удар на двух участках, мы сразу вводим в дело большие силы, далее, мы лишаем противника возможности маневрировать резервами, которых у него и так немного. И, наконец, если мы достигнем успеха хотя бы на одном участке, это поставит врага в тяжелое положение. Войскам же фронта будет обеспечен успех.

- Мне кажется, - настаивал Сталин, - что удар надо наносить один, и с плацдарма на Днепре, на участке 3-й армии. Вот что, пойдите, подумайте часа два, а потом доложите Ставке свои соображения.

Рокоссовского отвели в небольшую комнату по соседству с кабинетом. Тишина. Тяжелая мебель, зашторенные окна, старинные часы на камине. Одиночество часто бывало приятно Рокоссовскому, но в этот раз оно тяготило его. Что скажет он Верховному? Правильность собственного решения не вызывает у него сомнения. Да, конечно, можно бы нанести и один удар, он выйдет, по-видимому, мощным, очень мощным. Но два - вернее, он точно это знает! Успех будет обязательно. И жертв - убитых солдат и офицеров - будет меньше. Так что же, один удар или два? Два! Один - это будет ошибка. И он, Рокоссовский, будет настаивать на своем.

Сталин был незаурядным и сложным человеком. Хорошо изучавший его за годы войны, Жуков писал:

«Трудно сказать, какая черта характера преобладала в нем. Человек разносторонний и талантливый, он не был ровным. Он обладал сильной волей, характером скрытным и порывистым.

Обычно спокойный и рассудительный, он иногда впадал в раздражение. Тогда ему изменяла объективность, [360] он буквально менялся на глазах, еще больше бледнел, взгляд становился тяжелым и жестким. Не много я знал смельчаков, которые могли выдержать сталинский гнев и отпарировать удар».

Трусом Рокоссовский никогда не был. Входя в кабинет Сталина, он сохранял спокойствие, как и всегда.

- Вы продумали решение, товарищ Рокоссовский?

- Так точно, товарищ Сталин.

- Так что же, будем наносить один удар или два удара? - Сталин прищурился. В кабинете было тихо.

- Я считаю, товарищ Сталин, что два удара наносить целесообразней.

- Значит, вы не изменили своего мнения?

- Да, я настаиваю на осуществлении моего решения.

- Почему вас не устраивает удар с плацдарма за Днепром? Вы же распыляете силы!

- Распыление сил произойдет, товарищ Сталин, я с этим согласен. Но на это надо пойти, учитывая местность Белоруссии, болота и леса, а также расположение вражеских войск. Что же касается плацдарма 3-й армии за Днепром, то оперативная емкость этого направления мала, местность там крайне тяжелая и с севера нависает сильная вражеская группировка, что нельзя не учитывать.

- Идите, подумайте еще, - приказал Верховный Главнокомандующий. - Мне кажется, что вы напрасно упрямитесь.

Вновь Рокоссовский один, вновь он продумывает одно за другим все «за» и «против» и вновь укрепляется во мнении: его решение правильное.

Когда его снова пригласили в кабинет, он постарался как можно убедительнее изложить свои доводы в пользу нанесения двух ударов. Он кончил говорить, и наступила пауза. Сталин за столом молча раскуривал трубку, затем поднялся, подошел к Рокоссовскому.

- Настойчивость командующего фронтом доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это гарантия успеха. Ваше решение утверждается, товарищ Рокоссовский.

Весь ход операции в июне - июле 1944 года на 1-м Белорусском фронте подтвердил правильность решения, которое так настойчиво защищал в Ставке Рокоссовский. [361]

Подготовку к операции необходимо было провести тщательно и в то же время осторожно, чтобы не спугнуть противника. Времени для подготовки имелось достаточно - операцию предполагалось начать 15-20 июня. Рокоссовский принялся за окончательную отработку операции.

Наступление на правом фланге 1-го Белорусского фронта, на Бобруйском направлении, предстояло осуществить силами четырех армий: 3-й армии А. В. Горбатова, 48-й П. Л. Романенко, 65-й П. И. Батова и 28-й А. А. Лучинского. Командармы представили Рокоссовскому свои соображения о том, откуда они намерены нанести удар по врагу, и командующий принялся проверять, достаточно ли удачно сделан ими выбор.

Правофланговая 3-я армия располагала плацдармом за Днепром, вполне пригодным для нанесения удара. 48-я же армия находилась в гораздо худших условиях. Рокоссовский сам облазил передний край в буквальном смысле слова на животе и убедился, что наступать на этом участке невозможно. Только для того, чтобы перевезти легкое орудие, приходилось класть настил из бревен в несколько рядов. Почти сплошные болота с небольшими островками, поросшими кустарниками и густым лесом, исключали возможность сосредоточения тяжелой артиллерии и танков. Поэтому Рокоссовский приказал Романенко перегруппировать свои силы на плацдарм 3-й армии у Рогачева и действовать вместе с войсками Горбатова. Это решение Рокоссовского было вскоре подтверждено и Жуковым.

Представитель Ставки Верховного Главнокомандующего прибыл на временный пункт управления 1-го Белорусского фронта в Дуревичах 5 июня. Здесь Жуков и Рокоссовский вместе с командармами и начальниками родов войск обсудили обстановку на правом фланге фронта и мероприятия, связанные с подготовкой наступления.

При этом как представитель Ставки, так и Рокоссовский главное внимание отводили проверке того, насколько тщательно изучена войсками местность в районе предстоящих действий, знают ли они систему обороны противника. На наблюдательном пункте 3-й армии они заслушали доклад командарма Горбатова о том, как планируется наступление. При этом обнаружилось, что решение, подготовленное штабом армии, сильно отличается [362] от указаний, данных командующим фронтом. Однако доводы Горбатова в пользу своего варианта были настолько убедительными, что Рокоссовский без колебаний утвердил его, хотя Жуков и выражал сомнения в правильности плана.

Подобная готовность Рокоссовского поступиться своим собственным решением, если он видел, что его подчиненный предлагает более правильное и обещающее больший успех, была вообще очень характерна для него. С Горбатовым он имел разногласия еще в начале 1944 года, когда командующий 3-й армией после одной неудачной операции со всей прямотой заявил, что его армия используется Рокоссовским неправильно. Ознакомившись с этой жалобой, Рокоссовский направил ее в Ставку. «Я побаивался, - писал впоследствии в своих воспоминаниях Горбатов, - что после этого у нас с К. К. Рокоссовским испортятся отношения. Но не таков Константин Константинович. Командующий фронтом по-прежнему ровно и хорошо ко мне относился».

Лесистую, заболоченную местность должны были преодолеть в начале наступления и войска 65-й и 28-й армий.

7 июня Жуков и Рокоссовский отправились на участок 65-й армии. На КП Батова они приехали с рассветом. Батов их не ждал.

Первый вопрос Жукова был:

- Когда последний раз ездил в войска?

- Сегодня ночью.

- Куда?

- К Иванову, в 18-й корпус, на участок 69-й дивизии.

- Покажи на карте.

- Вот, видите, это болото...

- Добираться трудно?

- Нелегко. Лучше ехать ночью - местность простреливается немецкой артиллерией.

- Поедем сейчас.

Батову хотелось знать, почему так срочно, но спросить, конечно, было нельзя.

- Если поедем, товарищ маршал, то с небольшим сопровождением. Между машинами интервал установить надо в две-три минуты.

- Хорошо!

К опушке леса добрались, когда солнце еще только [363] поднималось над горизонтом. Туман висел над позициями, было прохладно. Жуков и Рокоссовский, одетые в черные регланы, зашагали к окопам. Батов волновался: вдруг немцы заметят! Но все сошло благополучно. На позициях лишь изредка пулеметные очереди. Вот и передовые подразделения. Рапорты командиров. Рокоссовский приказал:

- Оставайтесь на месте, занимайтесь своим делом. Добравшись до первой траншеи, Жуков и Рокоссовский с различных участков стали наблюдать в бинокли, обмениваясь короткими замечаниями. У Батова, после того как он убедился, что начальство хочет оценить местность и глубину тактической обороны немцев, мелькнула мысль: «Ищут направление главного удара!»

Траншеей пошли на другой участок. По пути Рокоссовский спросил Батова:

- Почему здесь вы бываете чаще, чем в районе Паричей?

- Я бываю и там, товарищ командующий.

- Не хитрите, - Рокоссовский засмеялся, - я знаю, что здесь вы бываете почти каждый день и это неспроста. Как вы считаете, возможны ли действия войск в направлении на Паричи?

- Возможности для продвижения войск там несравненно лучше, чем здесь. Но и противник ожидает наступления именно в направлении Паричей, оно не будет для него неожиданным. Участок, на котором мы только что были, немцы, вероятно, считают непроходимым для крупных сил. Выгоднее, мне думается, попробовать нанести удар здесь.

- А каковы реальные возможности? - вступил в разговор Жуков.

В ответ на это Батов стал приводить все известные ему сведения о местности.

- Это хорошо, что вы все уже продумали, - одобрил его Рокоссовский, - но здесь придется очень много поработать, чтобы сделать болото проходимым. Покажите, как вы готовитесь преодолеть эти топи.

Батов стал знакомить начальство с подготовительными работами для перехода через болота. В его армии, так же, впрочем, как и в других, солдаты и офицеры очень серьезно готовились к предстоящему подвигу - иначе продвижение с боем по заросшему кустарником болоту и не назовешь. Неподалеку от переднего края [364] пехотинцы учились плавать, преодолевать болота и речки на подручных средствах, ориентироваться в лесу. Заготовлялись «мокроступы» - болотные лыжи, волокуши для пулеметов, минометов и легкой артиллерии. Саперы строили плоты и лодки. Но, конечно, главную заботу саперов составляло строительство гатей и дорог. Их в полосе 65-й армии было сделано уже немало. Ознакомившись с подготовкой, Рокоссовский одобрил ее.

- а о танках вы подумали? - спросил он.

- Да, если разрешите, сейчас покажем, как это выглядит.

Зрелище действительно было не совсем обыкновенным. Часа полтора Жуков и Рокоссовский просидели на траве у кромки болота, наблюдая, как танк за танком лезут в топь и преодолевают ее. Саперы снабдили каждую машину фашинами, бревнами и специальными треугольниками для прохода через противотанковые рвы. Наконец Рокоссовский приказал сделать перерыв. Жуков тут же на траве прилег отдохнуть, а командующий пошел к танкистам.

Он остановился у березки, прислонился к ней, наблюдая, как танкисты, весело переговариваясь, умывались у болотистого ручья, потом позвал:

- Идите сюда, товарищи.

Танкисты окружили его. Глядя на их здоровые, веселые лица, командующий улыбался.

- Я хотел вас отругать за то, что воду пьете из ручья, да вижу, что таким никакая хворь не страшна.

Началась беседа. Рокоссовский расспрашивал танкистов, трудно ли вести машины по бревенчатым гатям, какой скорости нужно придерживаться, как четко обозначить курс, чтобы не сбиться.

Когда настало время прощаться, командующий спросил:

- Какие будут у вас просьбы, товарищи?

Механик-водитель в замасленной и замызганной гимнастерке попросил:

- Товарищ командующий, прикажите выдать вторую пару обмундирования заместо спецовки... А то вот, - он поднял руку, показывая испачканный рукав гимнастерки, - в чем под машиной лежишь, в том и в строй идешь... [365]

- Да, это надо сделать. - Рокоссовский обернулся к Батову. - Павел Иванович, распорядитесь. - И пошел к машине.

Кто-то из генералов за его спиной стал упрекать водителя:

- Почему у вас пуговицы не застегнуты? Вы солдат и должны следить за своим видом.

Рокоссовский оглянулся и сказал Батову:

- Вот так! Только человек скажет правду, а его сразу одернут: пуговицы не застегнуты...

После тщательной доразведки всей обстановки Рокоссовский принял окончательное решение прорывать оборону гитлеровцев двумя группировками: одной - севернее Рогачева, другой - южнее Паричей. В северную группировку он включил 3-ю, 48-ю армии и 9-й механизированный корпус. В паричскую группировку вошли 65-я, 28-я армии, конно-механизированная группа и 1-й гвардейский танковый корпус.

14 июня Рокоссовский и Жуков вновь прибыли в 65-ю армию для того, чтобы провести занятия - проиграть предстоящую операцию. Близ КП армии, в густой тени деревьев, оперативные работники штаба построили макет полосы наступления. Согласно заведенному еще со времени боев на Дону порядку военная игра начиналась докладом командарма, который подробно рассматривал обстановку, излагал свое решение на проведение операции и ставил задачи корпусам. Затем выступали комкоры и командиры дивизий. Детально отрабатывались задачи стрелковых и танковых соединении, план артиллерийского наступления и взаимодействие с авиацией. Рассматривалось возможное течение боя на отдельных участках, особенности построения боевых порядков. Рокоссовский подчеркивал необходимость досконального изучения характера местности в полосе предстоящего наступления, организации обороны противника и способов быстрейшего выхода на дорогу Слуцк-Бобруйск.

В последующие дни такие же занятия были проведены в других армиях. Хорошо подготовленный, слаженный штаб фронта, имевший огромный опыт, во время подготовки Белорусской операции, проявил свои качества в полной мере.

Немало труда от штабных офицеров требовало соблюдение строжайшей маскировки всего, что делалось в [366] войсках фронта. Все части перегруппировывались и сосредоточивались только ночью. Днем же в направлении от фронта по железным дорогам шли эшелоны с макетами танков и орудий. Специально для авиаразведки противника во многих местах наводились ложные переправы, прокладывались дороги. На участках, где наступление не предполагалось, сосредоточивалась артиллерия. Она проводила несколько огненных налетов, а затем орудия увозили в тыл, оставляя на месте их макеты. Малинин был просто неистощим в подобных выдумках.

Приходилось перевозить огромные массы войск и техники. Во время Белорусской операции фронт израсходовал более 400 тысяч тонн боеприпасов, около 300 тысяч тонн горючего и почти полмиллиона тонн продовольствия и фуража. Доставлено же этих грузов в период подготовки было еще больше. Не мудрено, что железнодорожный транспорт не справлялся с перевозками. 11 июня Жуков докладывал Сталину:

«Продвижение транспортов с боеприпасами для 1-го Белорусского фронта происходит чрезвычайно медленно. В сутки сдается фронту один-два транспорта... Есть основание предполагать, что к установленному сроку фронт обеспечен не будет».

Транспортные затруднения в основном и явились причиной того, что начало операции пришлось перенести с 19 на 23 июня. Наконец к двадцатым числам июня все было готово. Войска четырех фронтов ждали только приказа, чтобы нанести захватчикам сокрушительный удар.

Прошло три года, как здесь же, в Белоруссии, разыгрались первые сражения Великой Отечественной войны. Тогда Красной Армии пришлось отступать под натиском превосходящих сил врага. Теперь же положение было совсем иным. В войсках четырех фронтов насчитывалось 1,4 миллиона человек, 31,7 тысячи орудий и минометов, 5,2 тысячи танков и САУ, около 5 тысяч боевых самолетов. Таковы были силы, которые оказалось в состоянии сосредоточить советское командование через три года после столь неудачного начала войны. Советским войскам противостояла достаточно внушительная вражеская группировка - 800 тысяч человек, 9,5 тысячи орудий и минометов, 900 танков и штурмовых орудий, 1300 боевых самолетов, но, как видно из сравнения этих цифр, перевес был целиком на стороне советских [367] войск. И это после трех лет войны, после тяжелых поражений и потерь! Воистину силы советского народа неисчислимы.

1-й Белорусский был наиболее мощным из четырех фронтов, начинавших операцию «Багратион». Только в войсках его правого фланга на 20 июня насчитывалось 435 тысяч солдат и офицеров, почти 1300 танков и самоходных установок, почти 7,5 тысячи орудий и минометов.

Надо сказать, что гитлеровское командование не ожидало удара такой силы на этом участке фронта. Германский генеральный штаб предполагал, что здесь будет нанесен лишь вспомогательный удар, направленный на то, «чтобы ввести в заблуждение германское командование относительно направления главного удара и оттянуть резервы из района между Карпатами и Ковелем». Исходя из этого ошибочного предположения, фашистское руководство сконцентрировало основные силы к югу от Полесья.

Предполагая, однако, что советские войска могут наступать и в Белоруссии, немцы сделали все, чтобы создать здесь сильную, глубоко эшелонированную оборону.

Главный оборонительный рубеж перед войсками 1-го Белорусского фронта состоял из сплошной полосы укреплений глубиной 6, а местами и 8 километров. В полосе имелось пять-шесть линий траншей, тянувшихся вдоль фронта. Все они соединялись между собою ходами сообщений, служившими одновременно и отсечными позициями.

Первая траншея, отрытая в полный профиль, имела много одиночных и парных стрелковых ячеек, пулеметных площадок, вынесенных вперед на 5-6 метров. В 80-100 метрах от траншеи немцы установили проволочные заграждения в один-два, а то и в три кола. Промежутки между рядами проволоки были сплошь заминированы. Далее, в глубине обороны, одна за другой тянулись траншеи: вторая - на удалении 200-300 метров от переднего края, третья - в 500-600 метрах, затем четвертая и в 2-3 километрах пятая траншея, которая прикрывала огневые позиции артиллерии. Проволочных заграждений между траншеями не было, лишь около дорог располагались минные поля.

Блиндажи, где укрывались солдаты, находились [368] позади траншей. Были построены и долговременные огневые точки, главным образом дерево-земляные. Для устройства огневых точек немцы часто использовали башни танков, зарытых в землю. Легко вращавшиеся на 360 градусов башни обеспечивали круговой обстрел. В заболоченных местах, где рыть траншеи было невозможно, противник сооружал насыпные огневые точки, стенки которых укреплялись бревнами, камнями и засыпались землей.

Все населенные пункты были превращены немцами в узлы сопротивления. Особенно мощно был укреплен Бобруйск, вокруг которого имелись внешний и внутренний укрепленные обводы. Дома, подвалы, хозяйственные постройки на окраинах города были приспособлены к обороне. На площадях и улицах имелись железобетонные укрепления, баррикады, колючая проволока, заминированные участки.

Если учесть, что все эти укрепления располагались в крайне сложной для наступления местности, изобиловавшей болотами и лесами и затруднявшей использование тяжелой техники, особенно танков, то станет ясным, почему гитлеровцы рассчитывали отсидеться, отбить наступление советских войск. Как показали события, у них не было для этого ни малейших шансов.

В последние дни перед наступлением Рокоссовский вновь объехал войска, проверяя, все ли готово. Побывал он и на левом крыле фронта, которому предстояло вступить в дело позднее. В эти дни состоялось его знакомство с 1-й польской армией. В последующем судьба на несколько лет свяжет Рокоссовского с возрожденным Войском Польским, и важно подчеркнуть, что он был тем военачальником, под чьим командованием польские дивизии делали первые шаги в совместной борьбе с врагом.

Еще в 1941-1942 годах на территории СССР по договоренности с польским эмигрантским правительством в Лондоне была создана армия из поляков. Возглавил ее генерал довоенной Польши Владислав Андерс. Он, как и большинство офицеров армии, был настроен резко антисоветски. После того как Советское правительство помогло вооружить, обмундировать и обучить армию Андерса, руководители ее не пожелали принять участие в боях против немцев и в августе 1942 года, в момент, когда советские солдаты отражали наступление гитлеровцев на [369] Сталинград, вывезли уже готовые к бою дивизии в Иран, а затем на Ближний Восток.

Но в СССР оставалось еще очень много поляков - патриотов, понимавших, что единственный возможный путь возрождения польского государства - это путь совместной борьбы с гитлеровскими захватчиками, плечом к плечу с советскими людьми. С мая 1943 года в СССР, в военных лагерях Сельцы под Рязанью, шло формирование 1-й польской армии. Первая дивизия этой армии, пехотная дивизия имени Т. Костюшко, в октябре 1943 года приняла боевое крещение в боях под белорусским местечком Ленине. К концу апреля 1944 года 1-я польская армия была уже в основном сформирована и 29 апреля приказом Ставки Верховного Главнокомандования передана в оперативное подчинение командующего 1-м Белорусским фронтом. В этот день командующий армией генерал Зигмунд Берлинг получил приказ Рокоссовского, в котором армии предписывалось скрытно от противника сосредоточиться к 15 мая северо-восточнее Луцка. «С выходом в указанный мною район армии составить резерв фронта, приступить к боевой подготовке, к боевому сколачиванию частей и созданию запасов основных видов материального обеспечения», - гласил приказ Рокоссовского.

Сосредоточение армии несколько задержалось, но вот теперь уже все ее соединения были на месте, и Рокоссовский ехал с ними знакомиться. Он волновался, и волнение это было естественным. За долгую военную жизнь ему никогда не приходилось думать о том, что под его руководством будет находиться столь большая воинская единица, состоящая из поляков, что его войска будут здесь, на пороге польских земель, готовиться к освобождению польского народа от ига захватчиков.

Рокоссовскому понравились и командиры будущего Войска Польского - генералы Зигмунд Берлинг, Александр Завадский, Кароль Сверчевский, Владислав Корчиц, - и солдаты. Все они горели одним желанием - скорее сразиться с врагом, который уже почти пять лет терзал Польшу. Одного желания, однако, здесь было мало, и Рокоссовский видел, что польским частям и соединениям еще необходимо время для подготовки. Поэтому они до середины июля оставались в резерве фронта. Пробыв несколько дней среди польских товарищей, Рокоссовский [370] поспешил вновь на правый фланг своего 700-километрового фронта.

Все было готово к началу наступления. Об этом Рокоссовский говорил с Жуковым, продолжавшим работу по координации деятельности армий фронта. Оба они пришли к выводу, что все в порядке. Дружная, целенаправленная и согласованная деятельность этих крупнейших военачальников нашей армии, во взаимоотношениях которых определяющим моментом было высокое стремление к единой цели - к победе над врагом, принесла свои результаты: 1-й Белорусский фронт был готов к наступлению.

Жуков решил ехать в 3-ю армию Горбатова, чтобы наблюдать за ходом боевых действий. Рокоссовский собирался отправиться в 28-ю армию А. А. Лучинского.

- Мы вам подадим руку помощи через Березину, - шутил на прощание Жуков, - вытащим вас из этих болот.

- Как знать, как знать, - улыбался Рокоссовский. - Желаю успеха!

Наступление войска 1-го Белорусского фронта начали утром 24 июня двухчасовой артиллерийской подготовкой. По 200 и более орудий на километр фронта располагались на участках прорыва. Они молотили гитлеровскую оборону, затем в наступление перешли пехота и танки. Северная группировка - 3-я и 48-я армии - в этот день, к сожалению, смогла лишь захватить первую и вторую траншеи врага.

Гораздо успешнее шло дело в полосе 65-й армии. Уже в первой половине дня оборона противника была прорвана, и генерал Батов ввел в прорыв 1-й гвардейский танковый корпус М. Ф. Панова. Вскоре Рокоссовский получил донесение от командарма-65: «Прорыв закреплен надежно. Танковый корпус, не встречая сильного сопротивления, идет к населенному пункту Брожа, обтекая с юга и запада бобруйский узел сопротивления».

Это сообщение, видимо, показалось преувеличенным Жукову. Вскоре Батов получил телеграмму: «Лично доложите действительную обстановку перед фронтом армии. Жуков». Когда же Батов вновь сообщил о крупном успехе его войск, телеграф отстучал короткую фразу: «Приеду смотреть сам».

К вечеру Жуков и Рокоссовский были у Батова на новом наблюдательном пункте в только что занятом [371] местечке Гомза. Едва машины проскочили в местечко, как немецкая артиллерия из Паричей начала обстрел дороги.

- Жарко у тебя здесь, Павел Иванович, - сказал командующий фронтом.

- Ничего не поделаешь. Советую не задерживаться.

- Никуда не поедем, - ответил Жуков. - Давай обедать. И доложи, что с противником в Паричах.

- Мы его окружили. Сто пятый корпус приступил к уничтожению группировки.

- Отлично! Распоряжайся насчет обеда. - И, повернувшись к Рокоссовскому, маршал добавил: - Что ж, пожалуй, руку Горбатову придется подавать вам через Березину!

С утра следующего дня в прорыв на участке 65-й армии была введена конно-механизированная группа Плиева, противник начал отход на север и северо-запад. К исходу третьего дня наступления войска 65-й и 28-й армий вышли на оперативный простор. 26 июля прорвали оборону противника и войска армии Горбатова, 9-й танковый корпус генерала Б. С. Бахарова к утру 27 июня перехватил все переправы северо-восточное Бобруйска. 9-я гитлеровская армия потерпела катастрофу - ее войска были окружены в Бобруйске и юго-восточнее его.

Пытаясь вырваться на север, гитлеровцы в течение дня 27 июня в районе юго-восточнее Бобруйска создали группировку, которая в ночь на 28 июня намеревалась начать прорыв. Но эта группировка была своевременно обнаружена воздушной разведкой. Жаркий июньский день, чем-то напоминавший день 22 июня 1941 года, уже клонился к вечеру, когда командующий 16-й воздушной армией Руденко получил приказ Рокоссовского: «Нанести удар по окруженной группировке до наступления темноты. Время удара и вылета, количество самолетов донести».

Командующий 16-й воздушной армией имел в своем распоряжении много самолетов, трудность заключалась в том, что удар предстояло нанести в считанные часы. Прошло то время, когда с танками врага нашим солдатам приходилось бороться с помощью бутылок, заполненных горючей смесью. В воздух поднялось 526 самолетов, из них - 400 бомбардировщиков, и вся эта армада [372] обрушилась на колонны войск противника. В течение полутора часов летчики сбросили на врага 11300 бомб, выпустили 572 реактивных снаряда, расстреляли свыше 40 тысяч снарядов. Одна за другой группы самолетов атаковали противника и сумели превратить место его сосредоточения в ад. Клубы дыма от горевших автомашин, танков, горючего поднялись над лесом на 300- 400 метров. Один за другим раздавались мощные взрывы - рвались боеприпасы. Густое облако пыли и дыма окутало скопление войск и техники врага, не поддающаяся описанию паника охватила солдат и офицеров. Всякое управление войсками было потеряно. Вскоре район, подвергшийся бомбардировке, стал огромным кладбищем.

Советские кинооператоры побывали в этом районе лишь на следующий день, 28 июня. Они, естественно, не успели заснять бомбардировку, но результаты ее засняли на пленку.

Специальная комиссия, рассматривавшая результаты авиационного удара под Бобруйском, установила, что наши летчики за полтора часа уничтожили до тысячи вражеских солдат, около 150 танков и штурмовых орудий, около 1000 орудий разного калибра, 6 тысяч автомашин и тягачей, до 3 тысяч повозок и 1500 лошадей.

В этот же день войска 1-го Белорусского начали уничтожение 10-тысячной группировки генерала Гамана в Бобруйске. Фашисты оборонялись отчаянно, рассчитывая на помощь извне. Когда же эта надежда не сбылась, они в ночь на 29 июня попытались пробиться из города в северо-западном направлении. Почти 5-тысячная колонна врага сумела вырваться из города и двинулась в направлении на Осиповичи, но вскоре была настигнута и уничтожена.

Войска 1-го Белорусского фронта за пять дней наступления достигли блестящего успеха: прорвав оборону врага на 200-километровом фронте, они окружили и уничтожили его бобруйскую группировку и продвинулись в глубину до 110 километров. 22 километра в сутки! И это несмотря на ожесточенное, отчаянное сопротивление врага! Достижение выдающееся, вне всякого сомнения, и командующий фронтом, организовавший этот стремительный бросок, конечно, заслуживал награды: [373]

«Указ

Президиума Верховного Совета СССР

о присвоении генералу армии

Рокоссовскому Константину Константиновичу воинского звания Маршала Советского Союза.

Генералу армии Рокоссовскому Константину Константиновичу присвоить воинское звание Маршала{20} Советского Союза.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. Калинин

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Горкин

Москва, Кремль,

29 июня 1944 года».

Вырвавшись на оперативный простор, войска фронта, которым Ставка еще 28 июня дала новую задачу - частью сил наступать на Минск, а основными на Слуцк, Барановичи, - завершали окружение 4-й немецкой армии. В каждом городе, в каждом поселке, освобожденном от захватчиков, воины видели бесчисленные следы их преступлений: сожженные и разрушенные здания, трупы расстрелянных и повешенных людей.

Командующий фронтом проезжал одно за другим белорусские селения. На обочинах дорог неизменно стояли уцелевшие, изможденные жители, приветствуя освободителей. Особенно радовались дети. Во время одной остановки машину маршала окружила группа ребятишек. На груди одного из них Рокоссовский увидел бирку с названием деревни и номером. Такие бирки гитлеровцы заставили носить всех жителей белорусских селений, чтобы отличить их от партизан. Это было уже известно Рокоссовскому, и тем больнее задел его испуг ребенка, когда один из офицеров штаба хотел снять бирку.

- Дядя, не надо снимать, а то немец расстреляет! - крикнул испуганный мальчик. Стоило большого труда убедить его, что немец ему уже больше ничего не [374] сделает, что он сюда, на белорусскую землю, больше не вернется.

После таких сцен чувство ненависти к захватчикам и желание сделать все, чтобы освободить своих соотечественников, росли неизмеримо. А захватчикам приходилось теперь очень несладко: во время поездки в войска армии Горбатова штабные машины переправлялись по железнодорожному мосту через Березину, приспособленному для автотранспорта. Все поле в районе моста было усеяно трупами гитлеровцев.

Воодушевленные успешным началом наступления, войска подвижных соединений рвались вперед. 2 июля танкисты 1-го гвардейского танкового корпуса приблизились к Минску, а на следующий день, на 4 часа позже, чем войска 3-го Белорусского фронта, наступавшие с севера, они ворвались на юго-восточную окраину столицы Белоруссии. Тем самым замкнулось кольцо окружения вокруг основных сил 4-й армии гитлеровцев, находившихся восточное Минска. 3 июля после упорных боев Минск был очищен от врага.

Страшная картина открылась перед освободителями Минска. Город-красавец, по сути дела, не существовал, уцелели лишь немногие здания. Немногочисленные оставшиеся в живых горожане горячо приветствовали советских солдат.

Между тем более чем 100-тысячная группировка немецких войск агонизировала в лесах восточнее Минска. Атакуемые на дорогах партизанами, бомбардируемые с воздуха авиацией, немцы пытались прорываться то в одном, то в другом направлении. Но все попытки были тщетны. К 11 июля с группировкой врага было покончено.

17 июля по улицам Москвы прошли 57 600 гитлеровских солдат и офицеров, плененных во время разгрома врага в Белоруссии. Опустив головы брели впереди колонны фашистские генералы. Три часа, по двадцать человек в ряд, шли мимо молчаливых москвичей, заполнивших тротуары, захватчики. Им привелось победно маршировать по улицам Варшавы и Парижа, Праги и Белграда, Афин и Амстердама, Брюсселя и Копенгагена. Осенью 1941 года они были близки и к Москве, но в столицу нашей страны они могли попасть лишь в качестве военнопленных. [375]

После разгрома врага под Минском в германском фронте образовался огромный четырехсоткилометровый разрыв, который гитлеровское командование не было в состоянии быстро заполнить. «Наступило наконец время, - писал позднее маршал Рокоссовский, - когда враг, развязавший войну, стад испытывать все то, что испытывали войска Красной Армии в начале войны. Но мы переживали свои неудачи, сознавая, что они в значительной степени объяснялись внезапностью вероломного нападения врага, знали, что они временные, и ни на минуту не теряли веры в победный исход войны. Врагу же пришлось испытать поражение после одержанных побед и без всякой надежды на более или менее благоприятный исход войны, пожар которой он сам разжег».

После того как войска четырех фронтов на несколько дней ранее предусмотренного планом срока осуществили первую часть Белорусской операции, Ставка Верховного Главнокомандования 4 июля отдала им приказ о дальнейшем наступлении. 1-му Белорусскому фронту теперь предстояло, не прекращая преследования противника, концентрическим ударом 48-й и 65-й армий в общем направлении на Барановичи окружить и уничтожить группировку гитлеровцев в этом районе.

Уже через четыре дня эта задача была выполнена: стремительной атакой советских войск Барановичи 8 июля были освобождены. Советские войска продолжали наступление. Пытаясь найти рубеж, за который можно будет зацепиться, враг спешил отойти за реку Щару. Ее надо было форсировать с ходу. Начальника тыла генерала Антипенко вызвали к телефону. Говорил Рокоссовский.

- Перед нами Щара. Соблазнительно форсировать ее с ходу, но в войсках мало боеприпасов, а это делает предприятие сомнительным. Сможете ли вы подать за короткий срок 400-500 тонн боеприпасов? Немедленного ответа я не жду, подумайте часа два, если нет - я доложу Верховному Главнокомандующему и откажусь от форсирования...

Задача была сложной, но генерал Антипенко еще до истечения двухчасового срока мобилизовал необходимый автотранспорт. Если Рокоссовский просит - значит, это надо сделать во что бы то ни стало, ото было законом для всех его соратников, и работники тыла, а им [376] во время Белорусской операции выпало немало трудных минут, всегда стремились к его выполнению. Рокоссовского уважали и его непосредственные подчиненные, и солдаты, и офицеры частей. Генерал Антипенко так писал о Рокоссовском:

«Я не претендую на роль беспристрастного биографа и открыто признаюсь в том, что сам привязан к этому человеку, с которым меня связывает почти трехлетняя совместная работа на фронте и который своим личным обаянием, всегда ровным и вежливым обращением, постоянной готовностью помочь в трудную минуту способен был вызвать у каждого подчиненного желание лучше выполнить его приказ и ни в чем не подвести своего командующего.

К. К. Рокоссовский, как и большинство крупных военачальников, свою работу строил на принципе доверия к своим помощникам. Доверие это не было слепым: оно становилось полным лишь тогда, когда Константин Константинович лично и не раз убеждался в том, что ему говорят правду, что сделано все возможное, чтобы решить поставленную задачу; убедившись в этом, он видел в вас доброго боевого товарища, своего друга. Именно поэтому руководство фронта было так сплочено и спаяно: каждый из нас искренне дорожил авторитетом своего командующего. Рокоссовского на фронте не боялись, его любили. И именно поэтому его указание воспринималось как приказание, которого нельзя не выполнить.

Организуя выполнение приказов Рокоссовского, я меньше всего прибегал в сношениях с подчиненными к формуле «командующий приказал». В этом не было нужды. Достаточно было сказать, что командующий надеется на инициативу и высокую организованность тыловиков».

Боеприпасы в 65-ю армию и к ее соседям попали вовремя, река Щара была форсирована с ходу, и к 16 июля армии 1-го Белорусского вышли на линию Свислочь, Пружаны, сделав за 12 дней 150-170 километров. Одновременно продвинулись войска 61-й армии, наступавшей в Полесье в очень тяжелых условиях. 14 июля они выбили врага из Пинска. Войска приближались к западным границам Белоруссии, освобождение многострадальной белорусской земли было уже близко.

Гитлеровские захватчики нанесли этой республике [377] колоссальный ущерб. Всему миру известны Орадур-сюр-Глан во Франции, Лидице в Чехословакии, населенные пункты, которые были уничтожены немцами и жителей которых они расстреляли. Трагедия этих западноевропейских городов велика. Но далеко не всем известно, что в Белоруссии подобные случаи, были правилом. Многие десятки белорусских селений целиком, со всем населением, от грудных младенцев до дряхлых стариков, были уничтожены врагом. Всего же на территории Белоруссии погибло 2 миллиона 200 тысяч советских граждан.

После того как войска правого крыла 1-го Белорусского фронта к середине июля продвинулись далеко вперед, наступила пора и для левофланговых армий. Еще 7 июля Ставка утвердила план Люблинско-Брестской операции. Замысел Рокоссовского заключался в том, чтобы уничтожить люблинскую и брестскую группировки противника ударами войск фронта в обход Брестского укрепленного района с севера и юга и, продолжая продвижение на Варшавском направлении, выйти на широком фронте на рубеж реки Вислы.

18 июля пять общевойсковых армий (среди них, пока еще во втором эшелоне, и 1-я польская армия), танковая и воздушная армии левого фланга 1-го Белорусского перешли в наступление. Успех пришел сразу. В этот же день они прорвали оборону врага на фронте в 30 километров и углубились на 13 километров. 20 июля произошло знаменательное событие: на широком фронте советские солдаты вышли к Западному Бугу, к границе нашей Родины.

В июльскую жару на пыльных фронтовых дорогах, в гуще наступающих войск то и дело появлялся командующий 1-м Белорусским фронтом. Его походный, защитной окраски автомобиль можно было видеть то на одном, то на другом участке фронта. Подтянутый и стройный, всегда тщательно выбритый, командующий бывал и у пехотинцев и у артиллеристов, заезжал и к танкистам и к авиаторам.

Конно-механизированная группа генерала Крюкова (2-й гвардейский кавалерийский корпус и 11-й танковый корпус) начала переправу через Западный Буг. Эскадрон за эскадроном спускались к реке. Вброд шли батареи. Вот уже первые орудия на том берегу, вот они ведут огонь... [378]

Из-за поворота дороги на большой скорости вылетают легковые машины и направляются к переправе, обгоняя кавалеристов. По рядам проносится:

- Рокоссовский! Рокоссовский...

Навстречу машине маршала скачет Крюков. Не доезжая до нее, он спрыгивает с лошади, передает поводья ординарцу, направляется к уже остановившейся машине в докладывает:

- Товарищ Маршал Советского Союза! Части 2-го гвардейского кавалерийского корпуса переправляются через Западный Буг!

Рокоссовский здоровается с ним, группа генералов поднимается на высокий берег реки. Теперь ветераны корпуса издалека видят высокую фигуру маршала. Она хорошо знакома им: под его руководством в ноябре - декабре 1941 года они защищали Москву, под его руководством они пришли сюда, на западную границу Родины, пришли со славой и победами.

Рокоссовский смотрит в бинокль на переправу, на бесконечную череду войск и техники, исчезающих вдали, за рекой. Там, за Бугом, - Польша! Как давно он покинул ее! Кто мог подумать, что 18-летняй каргопольский драгун, вместе с полком вынужденный уйти из Польши в 1915 году под напором германских войск, вернется сюда спустя тридцать лет во главе миллионной армии, вернется, чтобы руководить освобождением Польши от немецких фашистов. Воистину судьбы человеческие неисповедимы!

Что ждет его и войска руководимого им фронта в Польше? Рокоссовский знал, что политическое положение в польских землях чрезвычайно сложно. За годы оккупации, продолжавшейся вот уже почти пять лет, польский народ многое перенес. Миллионы граждан Польши были уничтожены захватчиками, угнаны в Германию. Теперь с востока шло освобождение, и подавляющее большинство поляков приветствовали Красную Армию, армию-освободительницу. Но в Польше существовали силы, которые смотрели на приближение советских войск как на угрозу своим собственным, эгоистическим планам, как на крушение надежд на воссоздание довоенной Польши, Польши помещиков и буржуазии. С того момента, как советские войска 20 июля вступили на территорию Польши, Рокоссовский становился не просто [379] военачальником над многотысячными армиями, но и политическим деятелем, каждый шаг, каждое действие которого имело значение в сложной борьбе политических сил тогдашней Польши. Следовало быть чрезвычайно осторожным, и надо сказать, что Рокоссовский сумел проявить крайнюю степень дипломатичности в обращении с польскими гражданами и польскими политическими деятелями.

После того как советские войска форсировали Западный Буг, Правительство СССР опубликовало заявление, в котором говорилось:

«Советские войска вступили в пределы Польши, преисполненные одной решимостью - разгромить вражеские германские армии и помочь польскому народу в деле его освобождения от ига немецких захватчиков и восстановления независимой сильной и демократической Польши. ...Советское Правительство не намерено устанавливать на территории Польши органов своей администрации, считая это делом польского народа».

Военный Совет 1-го Белорусского фронта обратился к солдатам и офицерам со специальным воззванием, в котором разъяснялась цель освободительной миссии Красной Армии.

На четвертый день наступления армий левого фланга 1-го Белорусского фронта Рокоссовский получил директиву Ставки: не позднее 26-27 июля овладеть Люблином. Ставка поясняла, что овладения Люблином требуют интересы будущей независимой и демократической Польши.

Новая Польша родилась именно в эти дни. 21 июля 1944 года на освобожденной советскими войсками польской земле был создан Польский комитет национального освобождения, сыгравший роль центрального исполнительного органа народной власти. С волнением читали поляки торжественные слова манифеста, изданного комитетом:

«Поляки на родине и в эмиграции!

Поляки под немецким игом!

Соотечественники! Пробил час освобождения. Польская армия вместе с Красной Армией перешла через Буг. Польский солдат сражается на своей родимой земле. Над истерзанной Польшей вновь реют бело-красные флаги...» [380]

Между тем советские солдаты стремительно продвигались вперед. Не 26-27, а 23 июля они штурмом взяли Люблин, а через два дня уже вышли к Висле в районе Демблина. Севернее в этот же день начались бои за Седльце...

В Люблине, на Замковой площади, тысячи горожан собрались на митинг, посвященный образованию Польского комитета национального освобождения. Древний польский город - первая столица нового народного государства - стал свидетелем единения польского и советского народов, единения, направленного на разгром общего врага. Восхищение собравшихся жителей Люблина вызвал парад войск 1-й армии Войска Польского. Восторженные, ликующие выступления горожан на этом митинге можно было бы суммировать в одной фразе: «Мы ждали освобождения с востока и не ошиблись».

Но вот к микрофону подходит командующий 1-м Белорусским фронтом. Он произносит несколько слов, и по площади расплывается гул удивления и восторга: Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский, оказывается, говорит на польском языке. И тысячи люблинцев с напряженным вниманием слушают его. А Рокоссовский говорит о судьбе многострадальной Польши, о том, что пришел час освобождения польского народа, о том, что Красная Армия громит врага и вместе с ней начали сражаться уже и солдаты 1-й армии Войска Польского...

Дел у командующего 1-м Белорусским в эти дни много. Положение на фронте требовало его постоянного и строгого контроля. Войска продолжали безостановочное наступление, и казалось, что в ближайшее же время перед ними раскроется блестящая перспектива: освобождение первой европейской столицы, порабощенной гитлеровцами Варшавы.

Так считало и Советское Верховное Главнокомандование. На совещании в Ставке 27-29 июля было решено, что 1-й Белорусский фронт после овладения районом Брест и Седлец должен без остановок развивать наступление в общем направлении на Варшаву и не позже 5-8 августа овладеть ее предместьем - Прагой, захватив на правом фланге плацдармы на реке Нареве, в районе Пултуска. Левый фланг фронта должен был обеспечить захват плацдармов на Висле, южнее Варшавы. [381] Следует обратить внимание на то, что даже в той, исключительно благоприятной, по-видимому, обстановке, советское командование не считало возможным в ближайшие же дни добиться взятия Варшавы. И это понятно, поскольку в распоряжении Ставки не имелось крупных резервов, которые она могла бы выделить в распоряжение Рокоссовского. В этот период советские войска вели упорные бои с противником в Прибалтике и Восточной Пруссии. Южнее 1-го Белорусского войска 1-го Украинского фронта, только что освободившие Львов, устремились к Висле: им предстояло создать плацдарм за этой рекой в районе Сандомира и выдержать жестокие схватки с противником, пытавшимся сбросить советских солдат в реку.

Тем временем в конце июля войска 1-го Белорусского продолжали наступать. 28 июля ими был освобожден Брест, в котором более трех лет назад, в первые дни войны, стояли насмерть его героические защитники. Успешно продвигались и армии южного фланга. 27 июля 69-я армия генерала Колпакчи вышла на Вислу, с ходу форсировала ее и 29 июля уже имела плацдарм на западном берегу у Пулавы. Пыталась совершить бросок 31 августа через Вислу и 1-я польская армия, но потерпела неудачу. Зато 8-я гвардейская армия, та самая 62-я армия, которая в Сталинграде не пропустила немцев к Волге, с боями прошла от великой русской реки до Вислы и которой спустя несколько месяцев предстояло завоевать славу армии, штурмовавшей Берлин, эта армия Чуйкова была более удачливой. Около 12.00 31 августа между Рокоссовским и Чуйковым происходит следующий диалог:

«Рокоссовский. Немедленно приступайте к подготовке форсирования Вислы на участке Мацейовице, Стенжица, чтобы дня через три начать форсирование с целью захвата плацдарма. Краткий план операции донести... 1 августа до 14.00.

Чуйков. Задачу понял. Прошу разрешения форсировать на участке от устья Вильги до деревни Подвежбе. Хочу, чтобы на том берегу фланги опирались на Пилицу и Радомку. Переправу могу начать не через три дня, а завтра утром. Все подготовительные работы проделаны, а чем быстрее начнем, тем больше шансов на успех.

Рокоссовский. У вас мало артиллерии и переправочных [382] средств. Подкрепления от фронта вы сможете получить не раньше чем через три дня. Ставка придает этой операции большое значение и хочет, чтобы успех был обеспечен в максимальной степени.

Чуйков. Понимаю, но я рассчитываю прежде всего на внезапность. Если удар будет нанесен неожиданно, мне хватит тех средств, которыми располагаю. Прошу разрешения начать завтра утром.

Рокоссовский. Хорошо. Согласен. Еще раз все продумайте и пришлите донесение. Доведите до сведения командиров всех степеней, что солдатам и офицерам, отличившимся при форсировании Вислы, будет присвоено звание Героя Советского Союза{21}.

Чуйков. Есть! Завтра начинаю. Немедленно посылаю сообщение с планом операции».

Интуиция и опыт не подвели командарма-8. Его войска начали, в районе Магнушева переправу с утра 1 августа, а уже к концу дня на западном берегу Вислы Чуйков располагал плацдармом шириной в 15 километров и глубиной до 10. К 4 августа вся 8-я гвардейская армия была уже на плацдарме, вплоть до танков и тяжелой артиллерии. Теперь немцы могли атаковать сколько им угодно: сталинградцы Чуйкова умела защищать каждый клочок земли.

Успешно двигались на север, в направлении Праги, и корпуса 2-й танковой армии. За день 27 июля они прошли из района Демблина 45-55 километров и уже 30 июля вышли на подступы к Праге. В Варшаве явственно был слышен гром артиллерийской канонады, и казалось, освобождение наступит со дня на день.

Но к вечеру 31 июля перед фронтом 2-й танковой армии одно за другим стали появляться свежие немецкие соединения: спешно переброшенные сюда 19-я танковая дивизия, танковые Дивизии СС «Мертвая голова», «Викинг», парашютно-танковая дивизия «Герман [383] Геринг» и ряд пехотных соединений 2-й немецкой армия. Уже с утра 1 августа советские танкисты оказались в тяжелом положении. Они были вынуждены вести бой с танковой группировкой противника, находившейся под защитой мощных инженерных сооружений на подступах к Праге. За 10 дней наступления 2-я танковая армия прошла более 300 километров, тылы ее растянулись, ощущалась острая нехватка горючего и боеприпасов.

Поэтому с утра 1 августа 2-я танковая армия получила приказ Рокоссовского отказаться временно от штурма Праги и переходить к обороне. И вот в этот-то момент в Варшаве вспыхнуло восстание.

Для того чтобы понять происходящее, надо хотя бы в общих чертах знать обстановку, сложившуюся к тому времени в Польше и Варшаве.

На протяжении всего периода войны в Лондоне находилось польское правительство в эмиграции, состоявшее из буржуазных деятелей, в подавляющем своем большинстве ярых врагов Советского Союза. Это правительство располагало в Польше вооруженными силами - Армией Крайовой (АК), действовавшей как в лесах, так и в подполье в крупных городах, особенно в Варшаве. Армия Крайова пользовалась благосклонностью и поддержкой Великобритании и США, постоянно получала от них оружие и средства, чего, разумеется, были лишены Армия Людова - вооруженные отряды, руководимые польскими коммунистами, - и другие группы Сопротивления. Армия Крайова, особенно ее руководитель, генерал Бур-Коморовский, враждебно относилась к другим антифашистским группам.

Когда в 20-х числах июля 1944 года на освобожденной от немцев территории Польши, в Люблине, начал свою работу Польский комитет национального освобождения (ПКНО), с первых же дней заявивший. что он намерен руководить восстановлением национальной государственности Польши, эмигрантские деятели всполошились. Могло случиться так, что они останутся без министерских портфелей, а будущая Польша станет жить и процветать без помещиков и буржуазии. И польское эмигрантское правительство принимает авантюристическое, преступное, обернувшееся трагедией для польского народа решение: еще до вступления в Варшаву советских войск поднять там вооруженное восстание, [384] захватить город и поставить советские войска и Советское правительство перед свершившимся фактом{22}.

Все это делалось в строжайшем секрете от Советского правительства, не говоря уже о ПКНО и руководстве Армии Людовой в Варшаве. 1 августа в 17.00 по всей Варшаве начались выступления АК, к которым немедленно присоединились как другие группы Сопротивления так и все население Варшавы, решившие, что пришел час действовать. И если руководителям польского эмигрантского правительства в Лондоне и Армии Крайовои восстание в Варшаве мыслилось как козырная карта в большой политической игре - игре, где ставкой являлось будущее Польши, то варшавяне-патриоты и не подозревали этого. Они слышали за Вислой гром орудии Красной Армии, приближавшийся с каждым часом, они думали что уж если командование Армии Крайовои отдало приказ о начале восстания, то оно, конечно, договорилось с командованием советских войск о совместных действиях, и они единодушно взялись за оружие, чтобы помочь освободить свою столицу наступающим с юго-востока советским солдатам.

Слабо вооруженные, недостаточно хорошо организованные, но смелые и настойчивые повстанцы достигли многого. Они сумели захватить некоторые районы Варшавы но не смогли сделать главного: овладеть вокзалами и мостами через Вислу. А именно через эти вокзалы и мосты на правый берег Вислы и двигались немецкие соединения, переброшенные гитлеровским командованием против танкистов 2-й танковой армии.

О том что в Варшаве восстание, Рокоссовский узнал от собственных разведчиков утром 2 августа. Одновременно же ему донесли, что немецкие танковые дивизии атакуют корпуса 2-й танковой армии по всему фронту. Положение создалось тревожное.

Рокоссовский отправляется в войска. С наблюдательного пункта на высокой заводской трубе он впервые после [385] тридцатилетней разлуки видит Варшаву. Город его юности покрыт облаками дыма. Это горят дома Варшавы. То здесь, то там вспыхивают разрывы бомб и снарядов. Не надо быть опытным военным, чтобы понять: да, в Варшаве идет бой!

Но бой идет и рядом с ним, всего в двух-трех километрах, где его танкисты из последних сил отбивают атаки эсэсовских головорезов. Что же делать, чем он может помочь восстанию? Рокоссовский перебирает в уме все, что у него есть, и снова приходит к выводу: все силы его фронта заняты, у него нет резервов. Его правофланговые 48-я и 65-я армии ведут бои еще в ста с лишним километрах восточное и северо-восточное Варшавы, им предстоит форсировать Нарев, а это, видимо, будет нелегко. 70-я армия только что овладела Брестом и занята уничтожением остатков окруженных врагов. 47-я армия, ближайшая ко 2-й танковой, сражается у Седлеца фронтом на север. Южнее по Висле 1-я польская армия, 8-я гвардейская и 69-я армии только что форсировали реку, расширяют плацдармы, и их, конечно, в ближайшее же время ждут упорные бои за эти плацдармы.

Итак, у него нет сил, он не может коренным образом изменить положение! Нет, не такой виделась ему встреча с Варшавой!

3 августа положение под Прагой стало еще хуже. Гитлеровцам удалось оттеснить наши войска. Под угрозой окружения, с большими потерями советские танкисты начали отступление к югу. Теперь перед Рокоссовским возникала грозная перспектива - двигаясь далее к югу вдоль Вислы, немецкие танки могли отрезать войска армий, сражавшихся на плацдармах западнее Вислы. Приходилось бросать навстречу противнику все, что имелось в наличии, но лишь 5 августа, заняв оборону по реке Чарной, танкисты сумели остановить врага. О том, в каком состоянии находились в этот момент соединения 2-й танковой армии, свидетельствует следующая цифра: в боях на польской территории - в районе Люблина, Демблина, Пулавы и на подступах к Праге - армия потеряла около 500 танков и САУ. Вскоре, после подхода соединений 47-й армии, танкистов отправили в тыл.

Но Варшава требовала помощи, она истекала кровью. И советское Верховное Главнокомандование стремилось [386] оказать эту помощь, хотя ни эмигрантское правительство, ни командование Армии Крайовой даже не считали нужным информировать его о целях и ходе восстания. Сталин приказал Жукову, находившемуся под Варшавой, и Рокоссовскому представить свои соображения. 6 августа Жуков и Рокоссовский доложили в Ставку: «I. Сильная группировка противника действует на участке Соколув, Подляски, Огрудек (10 км сев. Калушин), п. Станисланув, Воломин, Прага. 2. Для разгрома этой группировки противника у нас оказалось недостаточно сил». Жуков и Рокоссовский просили разрешить им воспользоваться последней возможностью - ввести в бой только что выделенную в резерв 70-ю армию, состоявшую из четырех дивизий, и дать на подготовку операции три дня. «Раньше 10 августа перейти в наступление не представляется возможным в связи с тем, что до этого времени мы не успеваем подвезти минимально необходимого количества боеприпасов». Однако и ввод в действие уставших и обескровленных дивизий 70-й армии положения не изменил. Варшава была рядом, но прорваться к ней не удавалось, каждый шаг стоил огромного труда.

Тем не менее советское командование намеревалось организовать новую наступательную операцию для освобождения Варшавы. Жуков и Рокоссовский представили в Генеральный штаб свои соображения по проведению операции, и на их основе был выработан план фронтовой операции.

Предполагалось, что разгром варшавской группировки врага будет осуществлен двусторонним охватом ее силами войск обоих крыльев 1-го Белорусского фронта. В это же время одна из армий ударом на север, вдоль западного берега Вислы, должна была рассечь эту группировку. Исходными районами для наступления должны были служить на юге уже имевшиеся плацдармы за Вислой, а на севере - плацдармы на реке Нареве, которые еще предстояло захватить. Честь овладения Варшавой план предоставлял 1-й польской армии. Начать наступательную операцию предполагалось не ранее 25 августа.

Следует учесть, что в этом наступлении 1-й Белорусский мог рассчитывать лишь на свои силы. Ставка не имела в тот момент крупных резервов, а развернувшиеся в Прибалтике, в Западной Украине и в Прикарпатье [387] наступательные операции поглощали все имевшиеся ресурсы.

В Варшаве тем временем шли бои, и повстанцам нужно было помочь. Во время одного из разговоров с Рокоссовским Сталин приказал еще раз внимательно рассмотреть вопрос о Варшавской операции и, пока идет подготовка, организовать доставку вооружения повстанцам. Он приказал также для установления связи сбросить в Варшаву парашютиста, снабженного рацией.

Но дело осложнялось в крайней степени тем, что Бур-Коморовский не желал вступать в какие-либо отношения с руководством Красной Армии. Парашютист же с рацией, сброшенный в Варшаву, не зная дислокации повстанцев, попал в лапы к немцам. Грузы, которые советские самолеты стали сбрасывать на парашютах повстанцам, часто попадали не по назначению, так как точное расположение повстанцев не было известно.

Между тем на Западе буржуазная пресса, в особенности польская эмигрантская, подняла крикливую кампанию, обвиняя советских руководителей в нежелании помочь восставшим. Сама мысль об этом вызывала негодование у Рокоссовского, как отмечает авторитетный и объективный свидетель. Речь идет об Александре Верте, корреспонденте английской газеты «Санди тайме» и радиокомпании Би-Би-Си в СССР в годы войны.

Этот английский корреспондент, родившийся в России и хорошо знавший русский язык, беседовал с командующим 1-м Белорусским фронтом 26 августа 1944 года в Люблине. Только что на главной площади древнего польского города состоялась торжественная церемония по случаю открытия памятника погибшим в битве за Люблин советским солдатам. Маршал был необычно суров. Первые его слова были:

«- Я не могу входить в детали. Скажу вам только следующее. После нескольких недель тяжелых боев в Белоруссии и в Восточной Польше мы в конечном счете подошли примерно 1 августа к окраинам Праги. В этот момент немцы бросили в бой четыре танковые дивизии, и мы были оттеснены назад.

- Как далеко назад?

- Не могу вам точно сказать, но, скажем, километров на сто.

- И вы все еще продолжаете отступать? [388]

- Нет, теперь мы наступаем, но медленно.

- Думали ли вы 1 августа (как дал понять в тот день корреспондент «Правды»), что сможете уже через несколько дней овладеть Варшавой?

- Если бы немцы не бросили в бой всех этих танков, мы смогли бы взять Варшаву, хотя и не лобовой атакой, но шансов на это никогда не было больше 50 из 100. Не исключена была возможность немецкой контратаки в районе Праги, хотя теперь нам известно, что до прибытия этих четырех танковых дивизий немцы в Варшаве впали в панику и в большой спешке начали собирать чемоданы.

- Было ли Варшавское восстание оправданным в таких обстоятельствах?

- Нет, это была грубая ошибка. Повстанцы начали его на собственный страх и риск, не проконсультировавшись с нами.

- Но ведь была передача Московского радио, призывавшая их к восстанию?

- Ну, это были обычные разговоры. Подобные же призывы к восстанию передавались радиостанцией «Свит» [радиостанция Армии Крайовой], а также польской редакцией Би-Би-Си - так мне по крайней мере говорили, сам я не слышал. Будем рассуждать серьезно. Вооруженное восстание в таком месте, как Варшава, могло бы оказаться успешным только в том случае, если бы оно было тщательно скоординировано с действиями Красной Армии. Правильный выбор времени являлся здесь делом огромнейшей важности. Варшавские повстанцы были плохо вооружены, и восстание имело бы смысл только в том случае, если бы мы были уже готовы вступить в Варшаву. Подобной готовности у нас не было ни на одном из этапов [боев за Варшаву], и я признаю, что некоторые советские корреспонденты проявили 1 августа излишний оптимизм. Нас теснили, и мы даже при самых благоприятных обстоятельствах не смогли бы овладеть Варшавой раньше середины августа. Но обстоятельства не сложились удачно, они были неблагоприятны для нас. На войне такие вещи случаются. Нечто подобное произошло в марте 1943 года под Харьковом и прошлой зимой под Житомиром.

- Есть ли у вас шансы на то, что в ближайшие несколько недель вы сможете взять Прагу? [389]

- Это не предмет для обсуждения. Единственное, что я могу вам сказать, так это то, что мы будем стараться овладеть и Прагой и Варшавой, но это будет нелегко.

- Но у вас есть плацдармы к югу от Варшавы.

- Да, однако немцы из кожи вон лезут, чтобы ликвидировать их. Нам очень трудно их удерживать, и мы теряем много людей. Учтите, что у нас за плечами более двух месяцев непрерывных боев. Мы освободили всю Белоруссию и почти четвертую часть Польши, но ведь и Красная Армия может временами уставать. Наши потери были очень велики.

- А вы не можете оказать варшавским повстанцам помощь с воздуха?

- Мы пытаемся это делать, но, по правде говоря, пользы от этого мало. Повстанцы закрепились только в отдельных точках Варшавы, и большинство грузов попадает к немцам.

- Почему же вы не можете разрешить английским и американским самолетам приземляться в тылу у русских войск, после того как они сбросят свои грузы в Варшаве? Ваш отказ вызвал в Англии и Америке страшный шум...

- Военная обстановка на участке к востоку от Вислы гораздо сложнее, чем вы себе представляете. И мы не хотим, чтобы именно сейчас там вдобавок ко всему находились еще и английские и американские самолеты. Думаю, что через пару недель мы сами сможем снабжать Варшаву с помощью наших низколетящих самолетов, если повстанцы будут располагать сколько-нибудь различимым с воздуха участком территории в городе. Но сбрасывание грузов в Варшаве с большой высоты, как это делают самолеты союзников, практически совершенно бесполезно.

- Не производит ли происходящая в Варшаве кровавая бойня и сопутствующие ей разрушения деморализующего воздействия на местное польское население?

- Конечно, производит. Но командование Армии Крайовой совершило страшную ошибку. Мы [Красная Армия] ведем военные действия в Польше, мы та сила, которая в течение ближайших месяцев освободит всю Польшу, а Бур-Коморовский вместе со своими приспешниками ввалился сюда, как рыжий в цирке - как тот [390] клоун, что появляется на арене в самый неподходящий момент и оказывается завернутым в ковер... Если бы здесь речь шла всего-навсего о клоунаде, это не имело бы никакого значения, но речь идет о политической авантюре, и авантюра эта будет стоить Польше сотни тысяч жизней. Это ужасающая трагедия, и сейчас всю вину за нее пытаются переложить на нас. Мне больно думать о тысячах и тысячах людей, погибших в нашей борьбе за освобождение Польши.

Неужели же вы считаете, - закончил он, - что мы не взяли бы Варшаву, если бы были в состоянии это сделать? Сама мысль о том, будто мы в некотором смысле боимся Армии Крайовой, нелепа до идиотизма».

Многого, очень многого не мог сказать Рокоссовский чрезмерно любознательному и дотошному корреспонденту Би-Би-Си. Но теперь, спустя столько лет после окончания войны, широко известны основные факты, свидетельствующие, что советский народ и в дни Варшавского восстании с честью выполнил свой интернациональный долг. Можно, к примеру, вспомнить приведенные в «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» цифры: войска 1-го Белорусского фронта только за август и первую половину сентября 1944 года, то есть с того момента, как они стали вести боевые действия на польской территории, потеряли убитыми и ранеными 166 808 человек. Потери 1-го Украинского фронта лишь за август составили 122 578 человек. Итого, 289 386 человек! И если до сих пор на Западе находятся люди, которые осмеливаются упрекать Красную Армию и ее руководителей в том, что они не захотели будто бы помочь восставшей Варшаве, то пусть эти люди вспомнят, что все людские потери Великобритании в этой войне на земле, в воздухе и на море составили 744 400 человек, а США потеряли на всех театрах 1076 тысяч человек. Пусть они сопоставят эти потери с цифрой - 289 386 советских солдат и офицеров, убитых и раненых лишь за месяц-полтора в боях за освобождение польского народа.

Впрочем, апелляции к совести буржуазных историков и писателей, ослепленных ненавистью ко всему советскому, заранее обречены на неудачу. Да наш народ и не нуждается в оправданиях: свершенное им в истории человечества столь величественно, что желание умалить [391] его роль подобно попыткам заслонить солнце. На протяжении столетий наш народ неоднократно спасал европейские народы от гибели. Так было в XIII веке, когда он своей грудью прикрыл развивающуюся культуру Западной Европы от диких орд татаро-монголов, так было в XIX веке, когда он повалил в бездну «тяготеющий над царствами кумир» Наполеона, так было в XX столетии, когда он поверг «тысячелетний рейх» Адольфа Гитлера.

В тот момент, когда Рокоссовский беседовал с А. Вертом, 1-й Белорусский фронт уже наступал, наступал с одной целью - помочь Варшаве. Но прорвать оборону врага при том остром недостатке боеприпасов, который испытывали войска, оказалось нелегко. Лишь армии правого крыла сумели захватить плацдарм за рекой Наревом. Наступательные возможности фронта иссякали. 29 августа Ставка отдала директивы о переходе к жесткой обороне трем Белорусским, 1-му и 4-му Украинским фронтам. Исключение составляли лишь войска правого крыла Белорусского фронта. Им предстояло продолжать движение по направлению к Варшаве.

В начале сентября 1944 года разведка 1-го Белорусского сообщила Рокоссовскому, что немецкие танковые части, находившиеся до этого под Прагой, атакуют плацдармы на Висле, южнее Варшавы. Значит, решил командующий фронтом, враг не ожидает наступления на Варшаву, раз ослабил свою группировку там. Немедленно об этом было доложено Сталину, и тот отдал соответствующий приказ.

4 сентября Рокоссовский был уже в 47-й армии, которой командовал Н. И. Гусев. На совещании в штабе армии Рокоссовский ознакомил присутствующих с приказом на наступление. 47-я армия должна была наступать на главном направлении. Во взаимодействии с соседями - 70-й советской и 1-й польской армиями, - ей предстояло прорвать оборону врага, выйти к Висле и овладеть Прагой.

- На подготовку операции вам дается пять суток, - говорил Рокоссовский. - Из резерва фронта мы предоставим вам дополнительно артиллерийские и танковые части.

Рокоссовский подошел к карте, висевшей на стене, и обвел указкой полосу наступления армии. [392]

- Боевая задача не из легких. Немцы глубоко эшелонировали оборону, они на весь мир кричат, что Прага неприступна. Правда, мы уже привыкли брать эти «неприступные» крепости, но все же Прага - крепкий орешек. Сил и средств у вашей армии, с учетом того, что мы дадим дополнительно, достаточно, чтобы операция была проведена успешно. Однако от вас потребуется немалое искусство, слаженность и прочное взаимодействие. Приказываю ни в коем случае не ориентировать солдат и офицеров на легкую победу. Одновременно требую сделать все, что можете, чтобы избежать лишних жертв.

Рокоссовский немного помолчал.

- Необходимо до предела тщательно соблюдать скрытность подготовки. Внезапность, неожиданность и мощный удар - это половина победы. Помните об этом постоянно. И напоследок - каждый солдат, каждый сержант и офицер должны знать цель операции, ее значение для нас и для польского народа!

После этого Рокоссовский отправился в части, беседовал с командирами и политработниками, с рядовыми бойцами, словом, делал то, что считал обязанным сделать всегда перед подготовкой наступления. Сопровождавший Рокоссовского вместе с командармом в этой поездке начальник Политуправления армии М. X. Калашник пишет: «На меня произвело большое впечатление умение маршала вести разговор с людьми. Он мог каждого вызвать на откровенность, направить разговор на самое нужное, дать необходимый совет, подметить даже мелкое на первый взгляд упущение. Создавалось впечатление, что жизнь того или иного полка, который мы посещали, он знает не хуже самого командира. Объяснялось это, безусловно, тем, что командующий фронтом досконально знал войска, в полной мере был осведомлен об их нуждах и запросах, умел видеть то главное, основное, что в конце концов определяло успех или неудачу на поле боя. Высокий, стройный, мужественно-красивый, с блестящей военной выправкой, он обладал каким-то особенным обаянием, солдаты смотрели на него с гордостью и любовью».

Наступление началось 10 сентября, в полдень - Рокоссовский старался избежать шаблона и в этом, ведь немцы привыкли к тому, что наступление обычно начинается утром. Действия войск отличались большой [393] напористостью, и в ночь на 13 сентября они ворвались в Прагу. Вот когда следовало поднимать восстание! Произойди оно в этот момент, восставшие могли рассчитывать на захват мостов и немедленную переправу советских солдат через Вислу. Теперь же немцы, отчаянно защищавшие в Праге каждый дом и каждую улицу, сумели взорвать мосты, и перед вышедшими 14 сентября на широком фронте к Висле советскими войсками оказалась широкая и глубокая река, на западном берегу которой немцы заблаговременно подготовили укрепления.

Еще 13 сентября, когда советские войска ворвались в Прагу, Рокоссовский доложил Сталину об этом. Сталин спросил, могут ли войска фронта начать операцию по освобождению Варшавы. Рокоссовский вынужден был дать отрицательный ответ. Тогда Сталин попросил помочь восставшим, чем можно, чтобы облегчить их положение.

В то время как польские части занимали позиции по берегу Вислы, фронтовая авиация начала переброску вооружения и боеприпасов повстанцам. Первые самолеты ПО-2 появились над Варшавой в ночь на 14 сентября. Зашевелилось наконец и командование Армии Крайовой. 15 сентября оно по радио вступило в связь с частями Красной Армии, действовавшими в Праге.

Прошло уже 45 дней с начала восстания, и они стоили жителям Варшавы сотен тысяч жизней. По приказу Гитлера немецкие солдаты безжалостно расстреливали всех, кто казался им подозрительным. Остальных угоняли в Германию. Специальные команды подрывников и поджигателей методически разрушали и сжигали дом за домом, улицу за улицей. И все же в центре города, в Мокотуве, Жолибоже и Чернякуве продолжали еще обороняться повстанцы, теснимые со всех сторон превосходящими силами гитлеровцев.

Командующий 1-м Белорусским фронтом приехал в Прагу 15 сентября. Машина его медленно пробиралась по улицам предместья Варшавы, где когда-то он бегал мальчишкой, где он начал свою трудовую жизнь. Как это давно было! И как все переменилось. Вот Рембертув, вот Козя Гура, вот Виленский вокзал! Он узнавал и не узнавал с детства знакомые места. Время, неуловимо бегущее время, оно изменило все. И война, [394] жестокая, неумолимая война, ее следы на каждом шагу!

Из машины пришлось выйти - рядом Висла, и с противоположного берега враги стреляют по всему живому. Осторожно дошли до блиндажа, расположенного почти у самого уреза воды. Непрерывно моросил дождь. Сквозь его пелен; были видны руины Варшавы. Слева на Висле чернели развалины - это остатки моста, того самого моста, облицовкой которого когда-то занимался 16-летний паренек Костя Рокоссовский. Только теперь этот мост зовется иначе - мостом Понятовского, и немцы взорвали его позавчера, 13 сентября. Города, в сущности, нет - сплошные развалины, они кажутся нагромождением скал. С противоположного берега доносятся взрывы, ветер несет запах гари... Вот так и пришлось маршалу Рокоссовскому вновь увидеть Варшаву спустя тридцать лет: через Вислу из амбразуры блиндажа. «Разыгравшаяся в Варшаве трагедия не давала покоя, - писал он много лет спустя. - Сознание невозможности предпринять крупную операцию для того, чтобы выручить восставших, было мучительным».

Попыткой помочь восставшим было форсирование реки солдатами 1-й армии Войска Польского. С правого берега Вислы поляки видели, как пылает в огне Варшава. Верность своему народу звала их в бой. В ночь на 16 сентября первый батальон Войска Польского переправился через реку, за ним последовал еще один. 17 сентября на плацдарме в Варшаве было около 1000 бойцов, и предполагалось переправлять все новые и новые части.

Но переправа была чрезвычайно сложным делом. Из-за небольшой глубины реки у берега тяжелые понтоны не могли подойти к нему, артиллерийская и бронетанковая техника не могла быть переправлена. И погрузка и выгрузка происходили под жесточайшим артиллерийским и пулеметным огнем, польские солдаты гибли десятками.

И все же воины 1-й польской армии сумели зацепиться за противоположный берег. Однако пробиться к центру иди в южную часть Варшавы они не смогли. Не удалось установить и контакт с восставшими - по приказу Бур-Коморовского, не желавшего ни в коей форме сотрудничать с частями Войска Польского, группы повстанцев отошли в глубь города. [395]

Между тем немецкое командование принимало все меры к уничтожению плацдармов. Одна за другой следовали танковые атаки. Представитель Ставки при Войске Польском генерал-майор Н. М. Молотков докладывал:

«С рассветом 21 сентября 1944 года противник при поддержке сильной артиллерийской подготовки и дымопуска атаковал подразделения Польской армии на западном берету р. Висла. В результате прекратилась всякая связь со 2-м батальоном 6-го полка, который с 8.30 вызвал артогонь на себя...»

«Вызвал артогонь на себя...» Это значило, что мужественные польские солдаты и погибая стремились уничтожить врага!

«Прекратилась всякая связь с батальоном 8-го пехотного полка... Группа, состоящая из двух батальонов 9-го пехотного полка, в результате сильной контратаки противника оттеснена и к 18.00 21 сентября занимала небольшую восточную часть квартала...»

С каждым часом положение на плацдарме становилось тяжелее. «В таких условиях удержаться на западном берегу Вислы было невозможно, - писал впоследствии Рокоссовский. - Я решил операцию прекратить. Помогли десантникам вернуться на наш берег. К 23 сентября эти подразделения трех пехотных полков 1-й польской армии присоединились к своим частям». Остается добавить, что попытка форсирования реки стоила польским солдатам немалых потерь.

Трагедия Варшавы близилась к концу. Единственное, чем еще мог помочь Рокоссовский варшавянам, - это сбрасывать с самолетов оружие, боеприпасы, продовольствие. ПО-2 каждую ночь появлялись над Варшавой и с небольшой высоты сбрасывали грузы довольно точно, так как летчики располагали теперь координатами повстанческих районов. С 14 сентября по 1 октября 1944 года советская авиация совершила в Варшаву 2243 полета и сбросила восставшим 156 минометов, 505 противотанковых ружей, 2667 автоматов и винтовок, 42 тысячи гранат, 3 миллиона патронов, 113 тонн продовольствия и 500 килограммов медикаментов.

28 сентября гитлеровцы предприняли в Варшаве решительный штурм, и через три дня повстанцы оказались на грани полного поражения. 2 октября командование Армия Крайовой отдало приказ о капитуляции. Лишь [396] несколько десятков повстанцев, в основном из Армии Людовой, сумели перебраться через Вислу. Варшавское восстание окончилось трагически.

Между тем севернее Варшавы советские армии продолжали наступление, пытаясь ликвидировать плацдарм противника в междуречье Вислы и Нарева, но добиться успеха никак не могли. Ставка же требовала во что бы то ни стало разделаться с плацдармом врага. Рокоссовский решил сам на месте выяснить обстановку и причины неудач:

«Ознакомившись с вечера с организацией наступления, которое должно было начаться на рассвете, я с двумя офицерами штаба прибыл в батальон 47-й армии, который действовал в первом эшелоне. Мы расположились в окопе. Со мной были телефон и ракетница. Договорились: красные ракеты - бросок в атаку, зеленые - атака отменяется.

В назначенное время наши орудия, минометы и «катюши» открыли огонь. Били здорово. Но ответный огонь противника был куда сильнее. Тысячи снарядов и мин обрушились на наши войска из-за Нарева, из-за Вислы, из фортов крепости. Ураган! Огонь вели орудия разных калибров, вплоть до тяжелых крепостных, минометы обыкновенные и шестиствольные. Противник не жалел снарядов, словно хотел показать, на что он еще способен. Какая тут атака! Пока эта артиллерийская система не будет подавлена, не может быть и речи о ликвидации вражеского плацдарма. А у нас пока и достаточных средств не было под рукой, да и цель не заслуживала такого расхода сил.

Я приказал подать сигнал об отмене атаки...»

По возвращении на КП фронта Рокоссовский решил связаться со Ставкой и доложить о невозможности продолжения наступательных операций. В этом намерении он был поддержан Жуковым, вновь прибывшим на фронт в качестве представителя Ставки. Позвонив Сталину и доложив обстановку, Жуков просил разрешения прекратить наступательные бои на участке 1-го Белорусского фронта ввиду их бесперспективности. Части нуждались в отдыхе и пополнении.

В ответ Сталин предложил Жукову завтра же вылететь вместе с Рокоссовским в Москву.

На следующий день маршалы были в Ставке. Кроме Сталина, в кабинете находились Молотов и Антонов. [397]

Жуков вспоминает:

«Поздоровавшись, И. В. Сталин сказал:

- Ну, докладывайте!

Я развернул карту и начал докладывать. Вижу, И. В. Сталин нервничает: то к карте подойдет, то отойдет, то опять подойдет, пристально поглядывая то на меня, то на карту, то на К, К. Рокоссовского. Даже трубку отложил в сторону, что бывало всегда, когда он начинал терять хладнокровие и был чем-либо неудовлетворен.

- Товарищ Жуков, - перебил меня В. М. Молотов, - вы предлагаете остановить наступление тогда, когда разбитый противник не в состоянии сдержать напор наших войск. Разумно ли ваше предложение?

- Противник уже успел создать оборону и подтянуть необходимые резервы, - возразил я. - Он сейчас успешно отбивает атаки наших войск. А мы несем ничем не оправданные потери.

- Вы поддерживаете мнение Жукова? - спросил И. В. Сталин, обращаясь к К. К. Рокоссовскому.

- Да, я считаю, надо дать войскам передышку и привести их после длительного напряжения в порядок.

- Думаю, что передышку противник не хуже вас использует, - сказал Верховный. - Ну а если поддержать 47-ю армию авиацией и усилить ее танками и артиллерией, сумеет ли она выйти на Вислу между Модлином и Варшавой?

- Трудно сказать, товарищ Сталин, - ответил К. К. Рокоссовский. - Противник также может усилить это направление.

- А вы как думаете? - обращаясь ко мне, спросил Верховный.

- Считаю, что это наступление нам не даст ничего, кроме жертв, - снова повторил я. - А с оперативной точки зрения нам не особенно нужен район северо-западнее Варшавы. Варшаву надо брать обходом с юго-запада, одновременно нанося мощный рассекающий удар в общем направлении на Лодзь - Познань. Сил для этого сейчас на фронте нет, но их следует сосредоточить. Одновременно нужно основательно подготовить и соседние фронты на Берлинском направлении к совместным действиям. [398]

- Идите и еще раз подумайте, а мы здесь посоветуемся, - остановил меня И. В. Сталин».

Когда минут через двадцать Рокоссовский и Жуков вновь были приглашены в кабинет, решение было уже принято.

- Мы решили согласиться на переход к обороне наших войск, - сказал Сталин. - Дальнейшие планы будем обсуждать позже. Можете идти.

В тот же вечер Рокоссовский вылетел к войскам. Они перешли к обороне, но противник не оставил надежд на то, что ему удастся расправиться с плацдармами на Висле и Нарве. Магнушевский плацдарм южнее Варшавы все время подвергался атакам, на плацдарме же 65-й армии за Наревом некоторое время было спокойно. Немецкое командование сумело скрытно подготовиться и 4 октября нанесло внезапный удар, одновременно введя в действие большие силы. Уже в первые часы положение стало тревожным, и Рокоссовский с Телегиным, Казаковым, Орлом выехал к Батону.

Во второй половине дня он был на армейском КП.

- Противник с ходу не смог прорвать вторую позицию, хотя и подошел к ней вплотную, - докладывал Батов. - Противотанковая артиллерия отличилась. Здорово помогли также ИС-2{23}, они с расстояния в два километра насквозь прошивали немецкие «тигры» и «пантеры». Мы подсчитали - шестьдесят девять танков горит перед нашими позициями.

- Немцы, я думаю, после того как не удался им прорыв в центре, могут изменить направление удара, - раздумывал вслух Рокоссовский, но в этот момент его прервал начальник связи армии:

- Товарищ маршал, вас к аппарату ВЧ, Ставка!

- Да... у противника до четырехсот танков, - докладывал Рокоссовский. - Сто восемьдесят он бросил в первом эшелоне... Удар очень силен. Да, в центре потеснил, войска отошли на вторую полосу... Командарм? Справится, я уверен. Помощь уже оказываем... Слушаюсь, - закончил разговор Рокоссовский. - Ну. Павел Иванович, - повернулся он к Батову, - сказано, если не удержим плацдарм...

Плацдарм был удержан, но бои продолжались здесь [399] вплоть до 11 октября. Потеряв более 400 танков и много солдат, немцы 12 октября перешли к обороне. Теперь настал черед войск Рокоссовского. Измотав противника, Рокоссовский сконцентрировал на плацдарме свежие соединения, и 19 октября предпринял наступление, в результате которого плацдарм вдвое увеличился. Левее 65-й армии за Нарев была переправлена 70-я армия, и теперь можно было думать об использовании плацдарма для броска в глубь Польши, к границам Германии.

В середине октября большой и дружный коллектив штаба фронта, возглавляемого Рокоссовским, уже начал отрабатывать элементы новой фронтовой операции. Рокоссовский предполагал нанести главный удар с Пултуского плацдарма на Нареве в обход Варшавы с севера, а с плацдармов южнее Варшавы - в направлении на Познань. Но осуществить этот план ему не пришлось.

Вечером 12 ноября он вернулся на КП фронта из поездки на Пулавский плацдарм за Вислой и пошел в столовую ужинать. Не успел командующий фронтом сесть за стол, как дежурный офицер доложил, что его вызывает для разговора Ставка.

Сталин начал разговор с самого главного:

- Вы, товарищ Рокоссовский, назначаетесь командующим 2-м Белорусским фронтом.

Это было так неожиданно, что Рокоссовский не удержался от вопроса:

- Почему меня с главного направления переводят на второстепенный участок?

- Вы ошибаетесь, - Сталин как будто ждал этого вопроса, - этот участок входит в общее Западное направление, и от тесного взаимодействия 1-го и 2-го Белорусского, а также 1-го Украинского фронтов зависит успех предстоящей решающей операции. На подбор командующих мы обращаем особое внимание. На ваше место назначен Жуков. Как вы смотрите на эту кандидатуру?

- Кандидатура вполне достойная.

- На 2-й Белорусский мы возложим очень ответственную задачу, усилим его, разумеется, соединениями и средствами. Если не продвинетесь вы и Конев, то никуда не продвинется и Жуков. [400]

- Я понимаю, товарищ Сталин. - Рокоссовский все же был разочарован, и Сталин это чувствовал.

- Если вы считаете необходимым, можете взять с собой на новое место тех работников штаба, которые вам нужны.

- Этого я не хочу. Сейчас на всех фронтах штабы хорошие.

- Вот за это благодарю!

На следующий день Рокоссовский, не дождавшись приезда Жукова, выехал к месту нового назначения. Ему не суждено было стать освободителем Варшавы. [401]

Дальше