Содержание
«Военная Литература»
Биографии

Книга 2

Петр Никитин

Советский полководец

МАЛИНОВСКИЙ РОДИОН ЯКОВЛЕВИЧ

Видный советский военный и государственный деятель Родион Яковлевич Малиновский родился в 1898 году в Одессе. По национальности украинец. Участник первой мировой и гражданской войн. Член КПСС с 1926 года.

В 1930 году успешно окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. В 1937 и 1938 годах участвовал в борьбе против фашизма на стороне республиканских войск в Испании.

В годы Великой Отечественной войны командовал стрелковым корпусом, армией, а затем войсками Южного, Юго-Западного, 3-го и 2-го Украинских фронтов. Провел ряд успешных операций по разгрому немецко-фашистских войск под Сталинградом, по освобождению Донбасса, Правобережной Украины, Молдавии, Румынии, Югославии, Венгрии, Австрии и Чехословакии.

В августе 1945 года войска Забайкальского фронта под командованием Р. Я. Малиновского нанесли сокрушительный удар Квантунской армии японцев и участвовали в освобождении Северо-Восточного Китая и Ляодунского полуострова.

За заслуги перед Родиной Р. Я. Малиновский дважды удостоен звания Героя Советского Союза (8 сентября 1945 года и 22 ноября 1958 года), награжден орденом «Победа» и многими другими орденами и медалями. Р. Я. Малиновский — народный герой Югославии.

10 сентября 194.4 года Р. Я. Малиновскому присвоено звание Маршала Советского Союза. После войны он командовал войсками округа, был главкомом сухопутных войск. С 1957 года министр обороны СССР. Р. Я. Малиновский избирался членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР и депутатом Верховного Совета РСФСР. В 1967 году Р. Я. Малиновский скончался. В 1969 году из печати вышла его книга «Солдаты России».

Известный американский публицист Альберт Кан в статье «Правда о Советской стране пробивает себе дорогу» писал: «Среди собранных мною газетных вырезок есть статья, написанная одним американским военным специалистом в июне 1941 года, когда фашисты напали на Россию. В этой, статье содержится следующее заявление: потребуется чудо — такое, какого не было со времен библии, — чтобы спасти красных от полного разгрома в очень короткий срок. Таково было общее мнение американских офицеров, которые предсказывали крах России через один-два месяца. Однако русский народ, стремившийся остановить, а затем разгромить гитлеровскую армию, надеялся не на чудо. Он надеялся на героизм своей армии, на военное искусство ее полководцев, на военные материалы, производимые советскими рабочими, на руководство, осуществляемое Коммунистической партией, и на горячее патриотическое единство народа, сплоченного в социалистическое общество».

В те дни великих испытаний, о которых упоминает в своей статье Альберт Кан, 190 гитлеровских дивизий внезапно, без объявления войны перешли границу нашей страны, сея смерть, разрушение и горе. Великая Отечественная война — самая тяжелая из войн в истории России. Она породила массовый героизм в народе, выдвинула плеяду талантливых советских полководцев.

Советский полководец! Это человек, до последней капли крови преданный делу Коммунистической партии. Ему народ доверяет своп Вооруженные Силы — надежную защиту завоеваний социализма. Советский полководец служит примером для воинов в совершенствовании воинского мастерства. Он талантливый [55] организатор, умеющий инициативно выполнять приказы и непреклонно требовать этого от других. Это человек высокой культуры, глубоких знаний, большого жизненного опыта. Он мыслит широко, масштабно и вместе с тем вникает во все детали учебы, быта, жизни солдат, памятуя о том, что в военном искусстве нет мелочей. Советский полководец сурово требователен и заботливо чуток к людям, он любит и бережет воина, всегда стремится достичь великой победы малой кровью. Это они, советские полководцы, по планам Коммунистической партии организовали разгром фашистских полчищ, воспитали замечательные кадры командного состава, подняли советскую военную науку на новую, более высокую ступень.

К числу таких полководцев относится и Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский.

Я помню август сорок четвертого года. Наши войска вели бои на территории Румынии. Междуречье Прута и Серета изрыто траншеями, начинено минами, застроено долговременными огневыми точками. Всюду следы дерзкого штурма: развороченная земля, опутанная проволокой, разбитая военная техника с обгоревшей свастикой, трупы врага.

2-й Украинский фронт, которым командовал Родион Яковлевич Малиновский, успешно решил первую часть задачи, поставленной Ставкой Верховного Главнокомандования, и приступал ко второму этапу операции: бои уже передвигались к Карпатам, в северо-западную часть Румынии. Командующий только что вернулся из полета в передовые войска. Самолет генерала был обстрелян фашистами, прорывавшимися из окружения. В самолете 14 пробоин, командующий фронтом ранен, но, возбужденный полетом, довольный личными наблюдениями, казалось, не чувствовал ни раны, ни усталости от бессонных ночей и огромного напряжения. Командный пункт фронта работал, как точно выверенный часовой механизм.

В те счастливые минуты победы в первом крупном сражении на земле врага, за рубежами нашей Родины мне подумалось о том, сколько веры в силы народа, в дело партии Ленина, сколько воинского мастерства, отваги, мужества, выдержки и ратного труда потребовалось от советских людей, чтобы не пасть духом, не растеряться, не согнуться, морально выстоять в тяжелейших оборонительных боях сорок первого года, накопить силы и нацелить их на разгром фашистских захватчиков.

Еще свежи были в памяти мучительные картины первых дней войны. Начало ее сложилось для СССР по целому ряду причин крайне неблагоприятно. В густом дыму пожарищ, под [6] свист авиабомб и вой штурмовой авиации рвались к жизненным центрам страны ударные группировки фашистских войск, состоявшие преимущественно из танковых и моторизованных дивизий. Они быстро продвигались на восток. Для Р. Я. Малиновского эти дни особенно памятны: именно здесь, у границ королевской Румынии, он, тогда командир 48-го стрелкового корпуса, начал войну против гитлеровских полчищ, имея на участке в 240 километров по фронту три неполные, не успевшие отмобилизоваться дивизии. Теперь, в 1944 году, на этом же участке он командует войсками фронта. Это совпадение, но знаменательное. В 1941 году советские войска несли значительные потери в людях и боевой технике и, ведя тяжелые бои, вынуждены были отступать, совершая большие переходы пешком, не имея возможности оторваться от наседающего противника. Они попадали в окружение и с тяжелыми боями прорывались к своим. И все же, несмотря на столь неравные условия борьбы, советские воины, отступая, оказывали гитлеровцам ожесточенное сопротивление, часто применяли сильные контратаки и контрудары, наносили фашистам большие потери.

С каждым днем сопротивление советских войск все возрастало, и темп наступления врага снижался. Но все же мы были вынуждены покидать обширные западные районы страны, эвакуируя промышленные предприятия на Урал и в Сибирь. Производство необходимого для армии вооружения, танков и самолетов резко снижалось, не хватало обычных винтовок и патронов к ним. Наконец враг был остановлен у Ленинграда, на подступах к Москве, в центре Донецкого угольного бассейна, под Ростовом-на-Дону.

Чтобы заставить фашистскую Германию, а затем и Японию безоговорочно капитулировать, потребовались мощные удары под Тихвином и Ростовом-на-Дону, разгром фашистов под Москвой, сокрушительные бои зимы сорок второго года, тяжелые летние бои под Харьковом, отход в излучину Дона и на Северный Кавказ, завершившиеся Сталинградской битвой; потребовались исключительные по упорству сражения сорок третьего года в боях на Курской дуге, где был сломлен становой хребет гитлеровских полчищ; талантливые операции на окружение и уничтожение крупных сил врага в сорок четвертом и сорок пятом годах.

Большим вкладом в общую победу над врагом была Ясско-Кишиневская операция. Это яркая глава в истории Великой Отечественной войны. Она написана воинами 2-го и 3-го Украинских фронтов, отважными моряками Черноморского флота и

Дунайской военной флотилии. В этой операции вновь блеснули таланты советских полководцев, сумевших организовать окружение, разгром и уничтожение крупнейшей группировки противника.

Замысел Ставки Верховного Главнокомандования по разгрому группы фашистских армий «Южная Украина» был целеустремленным и решительным. Он вытекал из сложившейся к тому времени обстановки и требовал от советских полководцев столь же продуманного, инициативного исполнения. Операция преследовала большую стратегическую и политическую цель: полностью освободить Молдавскую ССР, вывести из войны Румынию и повернуть ее против Германии, против ее вчерашнего союзника.

В распоряжении командующего группировкой «Южная Украина» фашистского генерал-полковника Фриснера находилось 51 соединение: 25 немецких и 26 румынских. Армии этой группировки располагали добротными оборонительными полосами в междуречье Прута и Серета, укрепленными районами, такими, как Тыргу-Фрумосскнй, и укреплениями, запиравшими «Фокшанские ворота», разветвленной сетью дотов на труднодоступных естественных рубежах. Они имели более 6200 орудий, 545 танков, 786 самолетов. Средняя оперативная плотность войск противника достигала десяти километров на дивизию, а в наиболее важных направлениях, таких, как Ясское, Кишиневское, Тираспольское, — до семи километров.

Фашисты прекрасно понимали значение этого района. На одном из августовских совещаний у командующего группой «Южная Украина» Антонеску заявил: «Политический интерес требует удержания Бессарабии под властью Яссы. Для этого нужно сделать все, и не столько из-за хлеба, сколько из-за того, что если будет сломлен этот фронт, то все Балканы станут открытыми».

В предгорьях Карпат, в междуречье Серета и Прута, Прута и Днестра располагались войска 2-го Украинского фронта, которыми командовал Родион Яковлевич Малиновский. Им противостояла основная сила «Южной Украины» — 30 дивизий и бригад, да во второй линии противник держал 13 дивизий, из них три танковые и две пехотные. Против войск 3-го Украинского фронта, которым командовал генерал армии Ф. И. Толбухин, располагались силы армейской группировки Думитреску.

Р. Я. Малиновский прибыл в войска 2-го Украинского фронта в то время, когда бои на рубеже Тыргу-Фрумос — Яссы еще [9] не затихли. Удары противника временами были очень чувствительными. Возникала угроза, что враг может отбить высоты в районе Ясс и поставить советские войска в очень невыгодное оперативное и особенно тактическое положение. Можно было, конечно, дать решительный отпор противнику, как говорится, «успокоить» его, и силы для этого были. Но Родион Яковлевич так поступать не хотел. Использовать высоты перед Яссами как исходный район для новой наступательной операции было бы шаблонным решением, которое враг мог предположить. Но и отдавать высоты нельзя; значит, нужно было обмануть противника, убедить его в том, что именно отсюда советские войска поведут свое наступление.

— А мне все настойчивей предлагают «успокоить» гитлеровцев, нанести по ним удар, — вспоминал Родион Яковлевич. — Я решил посоветоваться с Верховным Главнокомандующим. Позвонил и доложил ему о том, что положение 52-й армии неустойчивое. Оно внушает опасение, армия может потерять высоты в районе Ясс, а это для нас невыгодно. Говорю ему о своей готовности нанести сильный удар по противнику и прошу разрешения вывести из состава резерва фронта пару дивизий, чтобы подкрепить 52-ю армию и отбить у врага желание контратаковать нас. И. В. Сталин внимательно выслушал, подумал-подумал и решительно ответил: «А я вам не рекомендую этим заниматься». «Почему? — спрашиваю я. — У нас ведь много резервов». «Вот поэтому-то я и не рекомендую, — отвечает Верховный Главнокомандующий. — Знаете, вы введете сегодня на этом направлении в бой одну-две дивизии, противник тоже подбросит на это направление дополнительные силы. Потом вы введете войска, и завяжутся затяжные, упорные бои, а это не в наших интересах. Так что я вам не рекомендую и не разрешаю вводить резервы фронта на этом направлении».

— Мне стали ясны мысли Верховного Главнокомандующего, — продолжал Родион Яковлевич. — Я и говорю ему: «Все понял и буду действовать, как вы говорите». «Кроме того, — сказал Верховный Главнокомандующий, — мы сейчас начнем забирать у вас войска на другое направление, где готовим новую наступательную операцию».

И действительно, вскоре были отправлены в резерв Ставки 5-я гвардейская общевойсковая армия, 2-я и 5-я танковые армии и несколько дивизий. У противника создалось впечатление, что фронт ослабляется, и настолько, что у нас нет даже сил ответить ударом на контратаки, что советское командование напрягает последние усилия, чтобы удержаться на высотах под Яссами. И немцы начали смело перебрасывать резервы из группы армий «Южная Украина» на белорусское направление.

— Это было очень нам выгодно! — отметил Родион Яковлевич. — Противника удалось ввести в заблуждение.

С той минуты, как стал известен замысел Ставки, Родион Яковлевич целиком отдался подготовке глубокого фронтального удара, который должен был обеспечить проникновение советских войск в Центральную Румынию. Особенно тщательно отрабатывалось взаимодействие частей, родов войск, намечались пути наиболее эффективного применения боевой техники. Родион Яковлевич нацеливал подчиненных на поиски новых, неожиданных для врага решений. Он требовал четкости, дерзости, инициативы, разумного, а не шаблонного подхода к организации операции. Так, например, было решено отказаться от авиационной подготовки атаки, а начать боевые действия авиации с переходом пехоты в наступление, то есть с авиационной поддержки. Чем это вызывалось? Главная полоса обороны фашистских войск надежно подавлялась нашей артиллерией. На каждом километре прорыва фронта сосредоточивалось по 288 артиллерийских и минометных стволов. Зато третья полоса обороны, врезанная в каменистый хребет Маре, нуждалась в основательной, длительной авиационной обработке: здесь одних дзотов было больше сотни.

Опытный военачальник, Малиновский знал, конечно, что внезапность удара решает половину успеха, удваивает силы, вносит в ряды противника неуверенность, ослабляет его волю к сопротивлению. Но как в короткий срок и, главное, скрытно от противника произвести перегруппировку огромной массы войск? Как утаить направление главного удара? Как ввести фашистов в заблуждение?

Местность в полосе, где наносился главный удар, была открытой и насквозь просматривалась противником. Инженеры фронта на протяжении 20 километров поставили 250 тысяч квадратных метров горизонтальных масок. Это позволило скрыть от воздушных наблюдателей противника перегруппировку наших войск. Одновременно на вспомогательном направлении, в районе Пашкани, было построено 40 фальшивых районов ложного сосредоточения артиллерии и минометов. Тысячи слегка замаскированных макетов орудий создавали впечатление, что удар готовится именно здесь. С этой же целью в районе укрепленной полосы Тыргу-Фрумоса за три дня до начала штурма артиллерия систематически разрушала вражеские доты. [10]

В эти же дни в 30 километрах от переднего края, в тылу наших войск, дни и ночи шли учения частей, готовившихся к штурму. На специально оборудованной местности, схожей с той, на которой предстояло наступать, солдаты и офицеры учились искусству штурма. Родион Яковлевич не раз появлялся в местах учений, проверял выполнение своих приказов, беседовал с солдатами и офицерами и настойчиво требовал учиться по-настоящему. В тяжелых учениях отрабатывался маневр на поле боя, быстрота действия штурмовых групп, атаки танков и защита от них, форсирование водных рубежей, блокирование дотов, тактика боев в горах, на пересеченной местности. Сколько драгоценных солдатских жизней сохранили эти учения! Как они усилили штурмовой порыв в бою!

В этих учениях проявлялось одно из главных качеств Родиона Яковлевича — любовь, уважение к солдату, забота о нем. Коммунист Малиновский никогда не забывал, что он сын партии, которая, не щадя своих сил, служит народу. И какие бы трудные задачи ни приходилось решать командующему, перед его глазами всегда стоял советский человек, одетый в серую шинель защитника Родины.

Мне довелось слышать, как однажды Родион Яковлевич с гневом выговаривал одному безрассудно «лихому» командиру, не подкрепившему атаку необходимой подготовкой.

— Вы же коммунист! Берегите солдата! Забота о нем требует не слов, а дел. Тот истинно заботлив, кто научил солдата искусно воевать...

На направлении главного удара за десять дней и ночей были сосредоточены силы, превосходящие силы противника. Все затаилось, спряталось в землю. Шла обычная фронтовая жизнь: наблюдали друг за другом, изредка постреливали. Поэтому разведку боем за день до наступления фашисты приняли за обычную вылазку «беспокойных русских». А эта разведка еще раз уточнила группировку фашистских войск, систему огня, плотность первой линии обороны. Она убедила Родиона Яковлевича в том, что завтра артиллерия будет бить не по пустому месту. Из захваченных впоследствии документов стало известно, что немецкое верховное командование до последнего момента считало, что на участке 2-го и 3-го Украинских фронтов возможно лишь наступление местного значения. Это же подтверждают многие документы и группы армий «Южная Украина». Так, 9 августа в журнале боевых действий группы армий записано: «...непосредственно на фронте нельзя обнаружить никаких признаков готовящегося наступления русских». [11]

Лишь за сутки до штурма фашисты приняли решение перебросить дополнительные войска на западный берег реки Прут. Но, как показали события, было уже поздно и это ничего не меняло в соотношении сил.

Последняя ночь перед сражением, темная августовская ночь на двадцатое число. Она мягка, тепла и молчалива, как затишье перед грозой. Многие не спят: саперы снимают последние мины в проходах для пехоты и танков, на батареях ждут сигнала. Группа смельчаков проскальзывает через передний край обороны, бесшумно ползет, пробирается в тыл врага к селению Подул Илоаей. У околицы они затихают в высокой траве.

Не спит и Родион Яковлевич Малиновский: он тут же, рядом с передним краем, на своем наблюдательном пункте, на высоте «195,0». Кажется, все предусмотрено, рассчитано, продумано, расставлено, нацелено; осталось действовать — смело, дерзко, решительно. Командующий нет-нет да и возвращается мыслями к плану атаки и прорыва, когда заговорят тысячи орудий, когда вслед за огнем поднимутся в атаку десятки тысяч воинов вместе с несколькими сотнями танков штурма, а бомбардировочная и штурмовая авиация парализует резервы и сопротивление противника в глубине. Успеют ли саперы перебросить мосты по болотистой долине и через реку Бахлуй у подножия хребта Маре, который нужно преодолеть одним махом? Именно в этом гвоздь всей операции прорыва, и это должна сделать 6-я гвардейская танковая армия, которая, как дремлющий тигр, притаилась и приготовилась к прыжку по сигналу: перепрыгнет она стремительно через хребет Маре — операция пойдет хорошо, не перепрыгнет — трудно сказать, что будет?!

Командующий тревожится о смелых воинах, которых он послал в тыл врага. Удастся ли им обмануть противника? Трудно, но он верит в ловкость, сметку русского солдата. Кто они? Откуда родом? В каких семьях выросли эти смелые герои? Ему ведомо лишь одно: это мужественные советские люди, коммунисты и комсомольцы. Их подвиг облегчит первые минуты боя. С первым артиллерийским выстрелом они ворвутся в штабы 9-го и 32-го пехотных полков 5-й пехотной дивизии и уничтожат их. Потом оседлают шоссе Тыргу-Фрумос — Яссы и перекроют пути фашистским резервам...

Утром все так и произошло. Заговорила артиллерийская «музыка», все окуталось дымом и пылью. Люди ринулись в атаку вместе со штурмующими самоходками и танками. Короткая рукопашная схватка в траншеях, первые перепуганные насмерть пленные и успех — чудесная симфония победы, пусть [12] только первые признаки ее, но начало хорошее. Группа смельчаков выполнила свое задание в тылу противника. К полудню войска прошли первую полосу обороны и, с ходу форсировав Бахлуй, завязали бои на южном берегу реки — на второй линии обороны.

Командный пункт фронта — это пульт управления сражением. Сюда стекаются все сведения: и о поведении противника, и о том, где ведут бои передовые часты, где вклинились, где задержались. Здесь немедленно становятся известны подвиги людей. Командир штурмовой группы сержант Александр Шевченко подполз к вражескому доту и забросал его гранатами. Враг замолк. Но когда штурмовая группа ринулась вперед, пулемет ожил. У сержанта не осталось на вооружении ничего, кроме своего сердца. И Александр Шевченко закрывает смерть своей грудью. Штурмовая группа выполнила задание. Александру Шевченко посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Управляя сражением, Родион Яковлевич находится в огромном напряжении: он как бы видит все поле боя, своих храбрых солдат, инициативных офицеров. Строгий расчет сочетается с дерзостью стремительного натиска: «Немедленно в прорыв, танки!» — решает полководец именно в ту минуту, когда наступление может или вспыхнуть с новой силой, или сникнуть, иссякнуть. 20 августа в два часа дня 6-я танковая армия под водительством замечательного храбреца генерала А. Г. Кравченко, вслед за ударами авиации, устремляется в прорыв и к исходу дня, ломая упорное сопротивление фашистской пехоты и танков, подходит к хребту Маре — третьей оборонительной полосе.

Гитлеровцы дрались с ожесточением, местами дело доходило до рукопашных схваток. Враг еще надеялся остановить советских воинов. Но все было тщетно: в первый день операции фронт был прорван на 30 километров. Весь второй день — 21 августа — шли упорные бои с озверевшим от ярости противником. К полудню Яссы освобождены. Резервы, посланные противником в помощь ясскому гарнизону, советские воины уничтожили на подходе к городу. Прорыв расширился по фронту до 65 километров, а в глубину — до 26. Наши войска вышли на оперативный простор, не растеряв наступательного порыва: создались благоприятные условия для завершения окружения ясско-кишиневской группировки и стремительного наступления к «Фокшанским воротам».

Так 2-й и 3-й Украинские фронты замкнули кольцо окружения 18 немецких дивизий в районе Кишинева. Наши войска все больше углубляются в тылы врага. Гвардейцы 7-й армии овладевают [13] Тыргу-Фрумосским укрепленным районом, донские казаки корпуса генерала Горшкова лихим ударом очищают от фашистов город Роман, а танкисты генерала Кравченко — город Бырлад. Прорыв достигает по фронту 250 километров, в глубину — 80.

К исходу 23 августа у ясско-кишиневской группировки остался узкий проход из окружения в районе Хущи, где уже вели бои танкисты 18-го корпуса. Сюда и устремились гитлеровцы в ночь на 24 августа. Их. встретил огонь штурмовой авиации и танков. Первыми замкнули кольцо окружения танковая рота старшего лейтенанта Синицына от 2-го Украинского фронта и танкисты офицеров Шакирова и Жеребцова от 3-го Украинского фронта. К утру 25 августа подошли стрелковые части и начали бои на уничтожение и пленение окруженных фашистских войск. Большие группы врага прорвались в тылы 2-го Украинского фронта, но части вторых эшелонов войск и даже тыловые части фронта смело и решительно вступил и в бой; многим фашистским группам удалось глубоко прорваться на запад. Последняя группа численностью до семи тысяч человек была уничтожена в предгорьях Карпат. Враг так и не вырвался из котла: он был либо пленен, либо уничтожен.

В те дни Советское информбюро сообщало, что 2 и 3 сентября нашими войсками в районе Бакэу была ликвидирована последняя группа немецко-фашистских войск из числа окруженных в ходе Ясско-Кишиневской операции. В результате наступательных операций, проведенных на юге с 20 августа по 3 сентября, войска 2-го Украинского фронта под командованием генерала армии Малиновского и войска 3-го Украинского фронта под командованием генерала армии Толбухина полностью окружили и ликвидировали 6-ю и 8-ю немецкие армии, входившие в состав группы немецких войск «Южная Украина», которой командовал генерал-полковник Фриснер.

Так от сражения, к сражению крепло и оттачивалось мастерство советских полководцев. Ясско-Кишиневская операция вобрала богатый опыт Советской Армии в проведении боев на окружение. Она творчески продолжила и развила его. Эта операция характерна высокой подвижностью войск, смелым и широким маневром, быстрым и дерзким наступлением в глубину, тщательной подготовкой, продуманным взаимодействием всех родов войск.

Быстрая ликвидация группы армий «Южная Украина» показала превосходство советского военного искусства над немецко-фашистским. Она раскрыла творческие силы советских военачальников, [14] мастерство солдат и офицеров. Это сражение и другие операции, проведенные Родионом Яковлевичем Малиновским, подготовили его к участию и в непревзойденной комбинированной операции большого стратегического масштаба на Дальнем Востоке, В результате ее осуществления в короткий срок была разгромлена миллионная Квантунская армия и милитаристская Япония безоговорочно капитулировала.

Известно, что японская военщина старательно вынашивала план «Кан — Току — Эн», что означало: особые маневры Квантунской армии. На картах, макетах, учебных маневрах скрупулезно разрабатывались всевозможные варианты предстоящих операций и сражений. Главный удар, как предусматривалось планом, наносился в сторону Приморья, а затем наступление развивалось на Запад, в Сибирь, навстречу гитлеровским войскам на меридиане Омска. Планы японских самураев остались беспочвенной фантазией. Они были сорваны героизмом солдат и офицеров Советских Вооруженных Сил, разгромивших гитлеровцев и заставивших капитулировать фашистскую Германию.

Жаркие дни, душные вечера, сполохи далеких зарниц в августе сорок пятого года — все это предвещало наступление периода ливневых дождей, когда маньчжурские степи и долины, хинганские перевалы, подъемы и спуски становились непроходимыми. К этому времени на Дальнем Востоке были скрытно сосредоточены и развернуты наши войска. Им противостояли семь полевых и одна воздушная армии японцев, оснащенные пятью тысячами орудий, тысячей танков и тысячей самолетов. Ставка Верховного Главнокомандования требовала: стремительно прорвать оборону противника на обоих его стратегических флангах, развивать наступление в глубину, окружая и уничтожая главные силы японцев на полях Маньчжурии.

Предусматривалось и несколько рассекающих ударов: от Хабаровска вдоль реки Сунгари на Харбин, из района Благовещенска и Забайкалья на Цицикар, а также из юго-восточной части МНР на Калган. На морских коммуникациях противника в десантных операциях против вражеских баз должен был действовать Тихоокеанский военно-морской флот. Главнокомандующим войсками Дальнего Востока был назначен Маршал Советского Союза А. М. Василевский, войсками Забайкальского фронта командовал маршал Р. Я. Малиновский, войсками 1-го Дальневосточного — маршал К. А. Мерецков, 2-го Дальневосточного — генерал армии М. А. Пуркаев.

Большая роль в разгроме Квантунской армии, этой ударной силы фашистской Японии, отводилась войскам Забайкальского [15] фронта, которые были отделены от противника сотнями километров безводной пустыни, отгорожены нехожеными перевалами Большого Хингана. Кроме этих трудностей прибавилось бездорожье.

— Дорог нот... Японские двуколки и то не проходят... Где там русским тапкам перевалить через хребет! Застрянут, — самоуверенно посмеивались самураи в ответ на опасения своих белогвардейских советников.

Японцы были спокойны за это направление. Им казалось, что оно надежно прикрыто пустынями и скалами, пропастями и заболоченными падями Большого Хингана.

— Раз противник не ждет нас в этом месте, значит, быстрый удар нанесем именно здесь, по кратчайшему направлению из Томак-Булакского выступа в Центральную Маньчжурскую долину, с выходом на Чанчунь и Мукден...

Этим решением командующего жили все. С большим воодушевлением Родион Яковлевич приступил к подготовке интересной и смелой операции, так несхожей с операциями, проводившимися им на полях сражений в Европе. Как повысить проходимость подвижных соединений? Что ожидает технику в горах Большого Хингана? Точны ли карты тропок и дорог, рельефа местности? Не сдаст ли конница Плиева и Монгольской Народной Республики перед песчаными бурями и смертельной жарой пустынь? Выдержат ли кони ускоренный темп? Справится ли авиация с доставкой: горючего прожорливым танкам генерала Кравченко? Успеть бы до начала ливневых дождей, когда все размокнет, поползет, превратится в густое вязкое болото...

Уйму больших и малых вопросов решает командующий Родион Яковлевич Малиновский. Он организует творческую работу всех подчиненных. Коммунисты и комсомольцы, политические работники под его руководством готовят воинов к беспримерному в истории войн броску через мертвую пустыню и незнакомые горные перевалы. Советским солдатам надо совершить стремительный марш и с ходу обрушиться на врага. Предстоит провести боевую технику через пустыни и горы, ущелья и пропасти.

Тщательно отрабатываются детали операции. Родион Яковлевич привык делать все раньше намеченных сроков. Оп любит располагать известным резервом времени для проверки, уточнения, доделок. В бою нет мелочей — все важно, и, как говорится, даже плохо обернутая портянка способна помешать воину выполнить боевой приказ. Подготовка близится к завершению. Недаром командующий торопился. Неожиданно поступает приказ: выступать [16] на неделю раньше определенного планом срока! Все сжимается до предела, все подчинено одному — начать операцию, начать стремительно 9 августа.

И вот на широкой полосе пустыни в этот августовский день, выбросив вперед подвижные соединения, великая армия ринулась в исторический марш. Через два дня подвижные войска генералов Кравченко и Плиева появились на западных склонах Большого Хингана. Они стремительно вышли в тылы Квантунской армии, широким фронтом спустились в раскисшую от начавшихся дождей равнину и упредили японские войска. За три дня армии Забайкальского фронта глубоко продвинулись с запада в Маньчжурию и создали все условия для завершения маневра на окружение Квантунской армии.

Враг не ожидал столь сокрушительного маневра. Командование японской армии пыталось организовать сопротивление, чтобы ослабить боевой натиск, задержать продвижение советских войск, перегруппировать свои силы.

Но все было тщетно!

Вот войска маршала Р. Я. Малиновского уже выходят к столице Маньчжурии Чанчуню, врываются в промышленный центр Мукден. Они разгромили хинганскую, солуньскую, хайларскую группировки противника, заняли город Жэхэ, штурмуют Калган. Захватывают порт Дальний и Порт-Артур, достигают Ляодунского залива. В это время воины 2-го Дальневосточного фронта, взаимодействуя с моряками Амурской военной флотилии, действуют на подступах к городу Харбину, а главные силы 1-го Дальневосточного фронта подходят с двух направлений к Гирину.

Квантунская армия была лишена возможности получать резервы и боеприпасы через Порт-Артур и Дальний, ее отрезали и от главных резервов, расположенных в Северном Китае. К 30 августа 1945 года Квантунская армия в основном была разгромлена. Советские воины и полководцы вписали еще одну замечательную победную страницу в историю Советских Вооруженных Сил.

Советский полководец дважды Герой Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский — человек глубоких знаний, большого трудолюбия, огромного боевого опыта. И все это до последних дней своей жизни он отдавал непрестанному совершенствованию Советских Вооруженных Сил, стоящих на страже коммунистического строительства.

Н. Негробов

Над морскими просторами

МАЗУРЕНКО АЛЕКСЕЙ ЕФИМОВИЧ

Алексей Ефимович Мазуренко родился в 1917 году в деревне Ленинка Устиновского района Кировоградской области в семье крестьянина. По национальности украинец. Член КПСС с 1942 года.

До призыва в ряды Советской Армии работал электрослесарем. Учился в планерной школе, а затем в аэроклубе. В 1938 году был призван на военную службу и направлен в Военно-морское авиационное училище, которое окончил в 1940 году.

За годы Великой Отечественной войны прошел путь от пилота до командира полка. Многие тысячи километров налетал он на своем «ильюшине» над морскими просторами, над немецкими укреплениями, участвовал в боях под Ленинградом, над Прибалтикой. Всего за время войны отважный летчик совершил около 300 успешных боевых вылетов. На его личном счету много потопленных вражеских судов, а также большое количество боевой техники, уничтоженной на суше.

23 октября 1942 года А. Е. Мазуренко было присвоено звание Героя Советского Союза. 5 ноября 1944 года удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После Великой Отечественной войны генерал-майор авиации А. Е. Мазуренко окончил высшие офицерские летно-тактические курсы и авиафакультет Военно-морской академии. Командовал частями, соединениями, работал в высших военно-учебных заведениях. С 1972 года находится в запасе, живет и работает в Ленинграде.

Капитан Челноков прильнул к телефонной трубке. Летчики эскадрильи притихли: командир разговаривал по прямому проводу с командующим авиацией флота, и по тому, что сам командующий интересовался — кого пошлют на сегодняшнее ночное задание, все поняли, что оно не из обычных.

— Да, мне говорили, товарищ командующий, и кандидатуру мы уже определили. Полетит младший лейтенант Мазуренко.

Командир эскадрильи вновь прислушался к голосу командующего, потом спокойно ответил:

— За Мазуренко я уверен. Да, он сумеет выполнить задание...

Командир эскадрильи обвел взглядом летчиков эскадрильи и, встретившись глазами с младшим лейтенантом Алексеем Мазуренко, подозвал его к себе.

— Ваш экипаж, товарищ Мазуренко, выделен на самостоятельный полет. Полетите ночью. Задание получите в штабе полка через полчаса. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан.

— Задание ответственное. Вас рекомендовали я и командир полка. Командующий согласился. Поняли, что это значит?

— Понял, товарищ капитан, — ответил Мазуренко.

В штабе командир полка сказал молодому летчику:

— Вам предстоит совершить одиночный вылет ночью. В Финском заливе, предположительно вот в этом квадрате, — командир острием карандаша обвел небольшую клеточку на карте, — ночью должны пройти вражеские суда-транспорты. Надо найти их и нанести удар. Вылет в 22.00.

Мазуренко уже слышал о подобных одиночных вылетах морских бомбардировщиков и штурмовиков. Командование не [19] располагало достаточными силами, чтобы наносить массированные удары по вражеским транспортам. Но надо было держать под контролем воды Финского залива, мешать врагу использовать транспортный и боевой флот для связи с его войсками, действовавшими против войск, оборонявших Ленинград. Вот для этого и посылались самолеты-одиночки. Они наносили удары по живой силе и технике, которую враг пытался перебрасывать к Ленинграду морским путем.

Морские летчики знали, что подобные задания давали только тем, кто зарекомендовал себя мастером самолетовождения над морем в ночных условиях, кто мог точно бомбить. Мазуренко воспринял это задание как честь.

Ровно в десять часов вечера морской штурмовик оторвался от взлетного поля и взял курс на запад. Финский залив казался с воздуха смолянисто-черным. На таком фоне обнаружить цель трудно. Нужны навык и зоркий глаз.

Над заданным квадратом, меняя направление полета, Мазуренко пристально вглядывался в гладь залива. Прошло несколько минут, и внимание его привлекла одна точка, затем стал виден силуэт транспорта.

Летчик направил самолет в пике. Рассекая морской воздух, штурмовик стремительно несся к воде, а снизу потянулись к самолету трассы пулеметных очередей.

При выводе машины из пикирования Мазуренко сбросил две бомбы. Над заливом вспенились фонтаны взрывов. Одна бомба попала во вражеский транспорт, и он, окутавшись клубами дыма, стал медленно оседать.

,Да, не ошибся командир эскадрильи Н. В. Челноков, назначая младшего лейтенанта Мазуренко на это ответственное задание. Летчик с честью выполнил его.

Боевая деятельность этого- сравнительно молодого летчика началась с первых же дней войны. Алексей Мазуренко не имел боевого опыта, и в его первых боевых полетах было больше смелости, чем умения. А враг был вооружен опытом современной войны, имел превосходство в силах. Мазуренко понял, что надо много учиться. И он стал жадно перенимать опыт старших, таких, как командир эскадрильи Челноков.

Шли кровопролитные бои за город Ленина. Морским летчикам-балтийцам приходилось выполнять необычные для них задания: наносить штурмовые удары не только по морским, но и по наземным целям.

Алексею Мазуренко особенно запомнился один из первых воздушных боев, в котором он участвовал. [20]

Летнее утро. Летчики дежурят у своих машин в ожидании вылета. Взвилась красная ракета. Капитан Челноков взлетает первым. В воздухе к нему пристраивается вся эскадрилья. Мазуренко идет справа в звене командира.

Фашисты торопились форсировать Западную Двину, наводили понтонные мосты. Танки, бронемашины и другая техника ждали переправы. Эту переправу гитлеровцы прикрывали зенитками и барражирующими «мессершмиттами». И, несмотря на это, наши самолеты прорвались к переправе. Отбиваясь от немецких истребителей, летчики наши с небольшой высоты нанесли сокрушительный бомбовый удар по фашистским танкам, бронемашинам, по самой переправе.

«Мессершмитты» набрасывались то на один, то на другой наш самолет. Один из «мессеров» зашел в хвост машины Мазуренко. Вражеский самолет неотвязно шел следом, строча из пулеметов. Но молодой летчик сумел уйти из-под удара, а фашист, проскочив мимо, попал под огонь пулеметов с соседней машины и был сбит.

— Отлетался, гад! — радостно воскликнул Мазуренко.

Но вдруг он увидел, как «мессеры» зажгли самолет его друга Петра Игашова. Помочь бы ему, да поздно!

— Петя, прыгай, горишь!

Не услышал товарища Петр Игашов. Видимо, он принял уже другое решение. На пылающей машине Игашов таранил вражеский самолет. Это был первый и последний бой Петра Игашова...

Картина геройской гибели друга на всю жизнь осталась в памяти Алексея Мазуренко.

Когда летчики возвратились на свой аэродром, к Мазуренко подошел Челноков и сказал:

— Поздравляю! Вы храбро дрались!

— Служу Советскому Союзу! Буду драться еще лучше.

Свое обещание Мазуренко выполнил. Он понял, что одной храбрости в боях с коварным врагом мало, с ним надо драться умело и умно. Молодой летчик не только стал присматриваться к тактике боя опытных летчиков, учиться у них, но и самостоятельно искать новые способы борьбы. Постепенно у него вырабатывались расчетливость, решительность, находчивость и хладнокровие.

Полк получил новые, более совершенные машины — штурмовики ИЛ-2. Летчики были ими довольны. Мазуренко овладел новым самолетом и уже не расставался с ним всю войну.

Враг рвался к Ленинграду. Шли упорные, ожесточенные бои. Морским летчикам в эту пору приходилось бомбить вражеские [21] суда в Финском заливе и наносить удары по фашистским танковым колоннам, подползавшим к городу.

Возмужавший летчик Мазуренко приобрел боевой опыт и выходил победителем из самых тяжелых, казалось, безнадежных положений. Так, в одном из горячих боев плоскости самолета Мазуренко сильно пострадали от зенитных снарядов.

Обхватив обеими руками ручку управления, летчик с трудом удерживал самолет, не позволяя ему свалиться в штопор. Проходили мучительные минуты. От напряжения крупные капли пота стекали со лба. Машина кренилась все больше и больше. В эту минуту Алексей Мазуренко увидел рядом машину капитана Челнокова.

— Осталось немного! — крикнул ему командир.

Собрав последние силы, летчик удержал самолет в горизонтальном полете. И вот линия фронта пройдена! Челноков все время рядом. Казалось, что командир крыльями своего самолета хотел поддержать в воздухе непослушную, израненную машину.

— Держись!

Когда Мазуренко на своей искалеченной машине приземлился, к нему подбежал капитан Челноков.

— Молодец! Выдержал... — И он крепко обнял летчика.

День ото дня росло боевое мастерство морского летчика Алексея Ефимовича Мазуренко. За первый год войны он со своими боевыми друзьями потопил 20 кораблей, уничтожил десятки танков и много другой вражеской техники.

За образцовое выполнение боевых заданий и проявленные при этом мужество, геройство и отвагу Алексею Ефимовичу Мазуренко было присвоено звание Героя Советского Союза.

Героя Балтики командование послало учиться. После окончания учебы его назначили на ответственный пост. Он бывал теперь и на Севере, и на Черноморском флоте, и на Балтике. За первый год войны он научился мастерски летать, тактически умело вести бой. Теперь он учил своему искусству молодых летчиков. Он летал вместе с ними на боевые задания и своим примером, на практике убеждал их в правильности тех или других тактических приемов борьбы с врагом. Наглядным пособием нередко служили фашистские корабли. Так, на Севере Мазуренко лично потопил два немецких транспорта и девять — совместно с Труппой молодых летчиков.

В январе 1944 года А. Е. Мазуренко прилетел на Балтику. Его назначили командиром полка, в котором он начинал свою [22] службу. Радостно было встретиться со старыми боевыми друзьями. Тяжело узнавать о тех, кого не стало...

В полку произошли большие перемены. Самолетов теперь хватало для всех, однако летный состав в большинстве своем — новички. Но Мазуренко не привыкать работать с молодыми летчиками.

Наши войска в это время готовились к тому, чтобы полностью уничтожить кольцо блокады, свыше двух лет душившее Ленинград. Перед летчиками стояли сложные задачи. Мазуренко сутками не уходил со старта. По его команде штурмовики летали на боевые задания днем и ночью. На особо трудные задания вылетал сам командир, водил молодых летчиков на штурмовку.

Случалось, что, попав в трудное положение, молодые летчики не выдерживали и нарушали боевой строй.

— Соколики, за мной! — слышали летчики в наушниках спокойный голос командира и снова собирались в боевой порядок, шли за ведущим и поражали цель.

Мазуренко и на земле и в воздухе учил подчиненных маневрировать в зоне зенитного огня, быстро принимать решения, заходить на цель и наносить удар по морским и наземным объектам. Командир полка требовал от своих подчиненных строжайшей дисциплины и моральной чистоты. Он сурово наказал одного летчика, пытавшегося скрыть свой проступок. Перед строем он сказал:

— Мы — гвардейцы! Мы никому не позволим пятнать наше славное знамя. Оно добыто кровью лучших людей, наших славных летчиков-балтийцев...

У молодых летчиков накапливался опыт. Они росли, мужали, множились их победы.

Летчик Гончаров, например, пришел в полк неопытным сержантом. Через несколько месяцев он говорил:

— Я много раз ходил ведомым нашего командира, а затем и сам стал водить штурмовики. Вырастил меня и научил воевать он, наш командир.

Воспитанники Мазуренко, такие, как Гончаров, Карлов, Новицкий, стали гордостью гвардейской части.

24 марта 1944 года Совинформбюро сообщило об одном из подвигов летчиков-балтийцев. Особенно отличились тогда штурмовики А. Е. Мазуренко.

В Финском заливе появился неприятельский караван судов, шедший под сильной охраной. В серое, ненастное утро летчики [23] гвардейского полка вылетели, чтобы нанести врагу бомбово-штурмовой удар. Группу повел Мазуренко.

Зенитная артиллерия с кораблей открыла но штурмовикам сильный огонь. Но первая же пара самолетов, мастерски маневрируя, прорвалась сквозь плотный заградительный огонь и нанесла повреждение сторожевому кораблю.

Стремительно проносятся над вражескими судами летчики-гвардейцы. Высоко поднимаются столбы дыма и пламени. Это горят взорванные неприятельские корабли. Вместе с экипажами и грузом их поглощает море.

В разгар боя в машину майора Каштанкина попал зенитный снаряд. Пламя охватило самолет. До аэродрома не дотянуть. Друзья услышали по радио последние его слова:

— Прощайте, товарищи!

Горящий штурмовик бесстрашного гвардейца врезался во вражеский корабль. Взрыв — и на месте неприятельского судна остались одни обломки. Дорого заплатили гитлеровцы за жизнь летчика-героя!

Уцелевшие фашистские суда попытались укрыться от штурмовых ударов наших самолетов в ближайшей бухте. Но и здесь их настигли гвардейцы! В этот день фашисты потеряли два транспорта, два боевых корабля и сторожевой катер. Мазуренко лично потопил вражеский транспорт.

Блестящие действия штурмовиков-гвардейцев получили высокую оценку. В листовке, изданной Политуправлением Балтийского флота, говорилось: «Это большая победа. Она — вдохновляющий пример нарастающего удара, возросшего летного и боевого мастерства наших соколов».

Удары по врагу становились все более меткими и сокрушительными. Гитлеровцы попытались усилить конвой, но корабли вновь шли ко дну от ударов с воздуха. Увеличили прикрытие с воздуха — и это не помогло.

Победы гвардейцев в значительной мере объяснялись тем, что летчики-гвардейцы по инициативе Н. В. Челнокова стали применять новый метод бомбометания с предельно низких высот.

Шли упорные бои за освобождение острова Сааремаа (Эзель), прикрывавшего подступы к Рижскому заливу. Здесь сосредоточилось 45 кораблей и транспортов противника. Гвардейцам полка Мазуренко предстояло нанести по ним массированный удар. Группу штурмовиков повел мастер бомбометания летчик Гургенидзе. Командир полка вылетел для наблюдения и контроля, и поэтому его машина шла выше группы и сзади. [24]

Противник встретил летчиков-моряков сильным зенитным огневым заслоном. Стреляла не только артиллерия вражеских кораблей, но и береговая. Однако гвардейцы пробились и с малой высоты нанесли бомбовый удар.

Первым сбросил бомбы и угодил в середину самого крупного транспорта летчик Гургенидзе. Мазуренко видел, как поврежденный транспорт накренился, но все еще держался на плаву. Нет, не смог остаться в стороне от боя Алексей Мазуренко. С высоты 800 метров он ввел свой самолет в пике и сбросил бомбы. От меткого удара транспорт загорелся.

— Вот теперь работу можно считать завершенной, — набирая высоту, проговорил Мазуренко.

Атаки по вражеским кораблям следовали одна за другой. Летчики-гвардейцы потопили четыре вражеских судна и без потерь вернулись на свой аэродром.

За выдающиеся боевые успехи штурмовой полк, которым командовал Алексей Ефимович Мазуренко, наградили орденом Красного Знамени, а сам командир был удостоен второй медали «Золотая Звезда».

Это вдвойне знаменательное событие летчики гвардейского краснознаменного полка отметили новой победой: за несколько дней они потопили три фашистских миноносца и повредили тяжелый немецкий крейсер.

Штурмовики-гвардейцы во главе с Мазуренко неутомимо искали и топили вражеские корабли. В 1944 году, когда развернулось победоносное наступление наших войск, они потопили и повредили свыше 150 немецких судов. Слава гвардейцев-штурмовиков и их командира Мазуренко разнеслась по всему фронту.

А. Хоробрых

Комсомольский экипаж

МИХАЙЛИЧЕНКО ИВАН ХАРЛАМПОВИЧ

Иван Харлампович Михайличенко родился в 1920 году в станице Алмазная Кадиевского района Луганской (ныне Ворошиловградской) области в семье рабочего. По национальности украинец. Член КПСС с 1951 года.

После окончания горнопромышленного училища он два года работал в шахте электрослесарем и одновременно учился в аэроклубе. С 1940 года в армии. В 1943 году окончил Ворошиловградскую военно-авиационную школу пилотов и сразу был отправлен на фронт. Был командиром звена, заместителем командира эскадрильи. За годы Великой Отечественной войны совершил 179 успешных боевых вылетов на штурмовку и бомбардировку живой силы и техники врага.

За образцовое выполнение боевых заданий, мужество, отвагу и геройство, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, Президиум Верховного Совета СССР Указом от 1 июля 1944 года присвоил Ивану Харламповичу Михайличенко звание Героя Советского Союза. 27 июня 1945 года за новые подвиги на фронте он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После войны продолжал служить в ВВС и ПВО. С 1962 года подполковник И. X. Михайличенко находится в запасе. Живет в Москве. Работает на одном из предприятий города.

Вторую неделю шел нудный, по-осеннему мелкий дождь. Иногда над аэродромом проносился снежный заряд, и тогда взлетная полоса, подъездные пути и дороги мгновенно превращались в месиво из жирного чернозема. А партизанский разведчик час за часом передавал по радио в штаб фронта: «На станции Смела скопление эшелонов с боевой техникой... Нужны штурмовики... Срочно нужны штурмовики...»

Командующий фронтом, отлично знавший боевые возможности самолетов, понимал, какой огромный урон могла бы нанести противнику даже одна пара ИЛ-2. Но знал и другое — после удара штурмовики вряд ли сумеют в такую погоду вернуться на свою базу.

— Разрешите послать добровольцев, — внезапно предложил командующий воздушной армией.

— Добровольцев? — Брови маршала резко прыгнули вверх, глаза заискрились. — Добровольцев, говорите. Очень хорошо. Но отобрать надо только тех, кто имеет хотя бы... десяток шансов из ста, чтобы возвратиться. Нужны не просто смелые и мужественные летчики. Нужны асы.

Разговор командующего воздушной армией с командиром штурмового авиационного полка не отличался многословием: «Надо...» — «Понимаю». — «Только добровольно, маршал не настаивает...» — «Но ведь надо...»

А взгляд командира полка уже скользил по строчкам списка летчиков: Красота... Минин... Михайличенко... Каждому можно доверить любое задание. Справятся. Но тут... Что тут? Особое задание?.. А разве вылет в тумане и дожде, да еще на железнодорожный [27] узел, прикрытый сильным зенитным огнем, можно назвать иначе?

— Комиссар! — позвал командир своего заместителя по политчасти. Теперь уже двое склонились над боевым расчетом полка. Думают, прикидывают, курят. Через несколько минут созревает единое мнение: «Сколько бы добровольцев ни вышло, ведущим на это заданна пойдет Иван Михайличенко».

Забегая вперед, скажем, что после постановки задачи все экипажи полка сделали два шага вперед. Нет, не по приказу, а по зову сердца, по велению совести и долга. Таков уж характер воздушных бойцов, воспитанных Коммунистической партией, Ленинским комсомолом.

Иван Михайличенко и Александр Левоцкий — комсомольский экипаж ИЛ-2 — шагнули не быстрее и не медленнее других, но шагнули твердо, если можно так выразиться для данного случая, с чувством собственного достоинства. Правда, полной уверенности в том, что пошлют именно их, не было. Рядом стояли такие же экипажи. Безоговорочно соглашаясь на сложное задание, они твердо знали, что выполнят его. Они были готовы к нему.

Командир полка объявил:

— Ведущим пойдет экипаж Михайличенко. Ведомого он выберет сам...

Путь в небо для донецкого шахтера Ивана Михайличенко начался в 1938 году в аэроклубе. Работая электрослесарем в угольном забое, он в свободное время изучил теорию полета и авиационный мотор, самолетовождение и еще массу различных теоретических дисциплин, познал пьянящий холодок прыжка с парашютом, ни с чем не сравнимую радость первого самостоятельного полета...

— Рожденный ползать летать не может, — шутливо напоминали Ивану товарищи по работе, которым, как и ему, в штреках часто приходилось передвигаться согнувшись или на четвереньках.

— Уголек на-гора даем? — подхватывал шутку Иван. — Даем! Так почему же и самому не подняться над терриконами. Какой там простор, ребята!

Он мог часами рассказывать о полетах, о своих первых учителях. И вряд ли кто удивился, когда в следующем году группа учлетов пополнилась крепкими рабочими парнями с шахты, где трудился Иван Михайличенко. Его поведение стало для них примером. [28]

Два года отдал Иван шахте и небу — ждал, пока примут в военную школу пилотов. Это было активное ожидание. Он много летал, учился высшему пилотажу, чистоте техники пилотирования. Мечта его сбылась лишь ранней весной 1940 года. В апреле он впервые надел форму курсанта военной школы пилотов.

Сначала Ивана Михайличенко готовили как бомбардировщика, потом как разведчика, и только в начале 1943 года он стал осваивать грозный штурмовик ИЛ-2.

Первый вылет на боевое задание состоялся 5 июля. Не знал в тот день младший лейтенант Иван Михайличенко, что его боевая биография родилась в самом начале знаменитой Курской битвы. Да и не до этого было. Он летел в составе полка замыкающим третьей шестерки и все время держался ведущего.

Атака! Хвостатыми кометами устремились к земле реактивные снаряды, посыпались противотанковые бомбы. Ивана Михайличенко охватил боевой азарт. Вот оно, возмездие врагу за поруганную землю Украины, за разрушенные шахты Донбасса!

Заход, второй, третий... С земли в знойное июльское небо поднимались клубы дыма и пыли. В такой обстановке не мудрено стушеваться и опытному летчику, и Михайличенко потерял своего ведущего, остался один. Как быть? Метнулся вправо, влево... Нет своих... И молодой летчик, увидя первый попавшийся на глаза самолет, поспешил к нему на форсажном режиме. Спасен! Но стоило ему взглянуть на компас, волосы стали дыбом — курс на запад.

Немедленно развернулся на сто восемьдесят градусов и снизился до бреющего. Линию фронта узнал по вспышкам разрывов. Сел на первый же замеченный с воздуха аэродром. Наступал вечер, и домой в полк ему удалось вернуться только на другой день.

Так начиналась боевая работа в грозном небе войны не только у Михайличенко. Поэтому-то, очевидно, его и не ругали за оплошность, но не оставили без внимания ни одной ошибки. В каждом полете командир звена, что называется, не спускал с молодого летчика глаз: подсказывал, удерживал от опрометчивых поступков, учил метко поражать цели.

Помощь старшего товарища нашла благодатную почву. От полета к полету мужал комсомолец Михайличенко, набирался опыта, военной хитрости, летного и тактического мастерства. В боевых вылетах его часто выручали отличная техника пилотирования, молниеносная реакция, умение, как говорили, стрелять навскидку. К концу Курской битвы на груди летчика-комсомольца [29] засиял орден Отечественной войны 1-й степени. Когда 5 августа 1943 года над Москвой впервые взметнулся победный салют войскам, освободившим Орел и Белгород, — это был салют и Ивану Михайличенко.

Боевые вылеты следовали один за другим. Летчика-комсомольца повысили в должности, доверили водить в бой группы экипажей. Товарищи по полку шутили: «Иван в рубашке родился. Что ни полет — ни одной пробоины». Но никто из них не знал, какое испытание ждет летчика впереди.

Вылетали в составе дивизии под Харьков. Иван Михайличенко вел замыкающую восьмерку. До цели дошли без приключений. Встали в круг, сделали первый заход, второй... четвертый. Летят вниз реактивные снаряды, бомбы, гулко стучат пушки. На земле пылают танки, автомашины, мечутся гитлеровцы. Грозен удар штурмовиков!

При пятом заходе над полем боя появились «мессершмитты». Они с ходу попытались вклиниться в боевой порядок штурмовиков. Не тут-то было. Ведомые надежно прикрывали ведущих. Не дремали и воздушные стрелки.

На выводе из пикирования Иван Михайличенко заметил впереди себя силуэт МЕ-109. Немедленно повернул в его сторону, а он был настолько близко, что крылья даже в большое кольцо прицела не влезли.

— Попался, фашист! — зло прошептал летчик и дал залп из пушек и пулеметов.

«Мессер» вспыхнул. Победа! И тут Михайличенко почувствовал, как его «ильюшин» вздрогнул от удара сверху и зловеще накренился вправо. На плоскости зияла огромная дыра. Не успел летчик что-либо предпринять, как штурмовик раненой птицей начал падать к земле.

«Все, амба!» — пронеслось в голове Михайличенко, но руки и ноги продолжали свое дело — боролись за жизнь машины.

Убран газ. Ликвидирован крен. ИЛ-2 неохотно вышел в горизонтальный полет. Однако он в любую секунду мог сорваться в штопор. Только попробовал летчик увеличить скорость, с крыла полетели клочья обшивки. И все-таки самолет летел, летел в сторону линии фронта.

Это был трудный полет. После посадки правая рука летчика, державшая ручку управления самолетом, опухла до плеча. Врач полка запретил Михайличенко подниматься в небо три дня. А когда опухоль спала и штурмовик был отремонтирован, комсомольский экипаж снова поднялся в воздух, чтобы бить ненавистного врага. [30]

Самые разнообразные боевые задания приходилось выполнять Ивану Михайличенко и его воздушному стрелку Александру Левоцкому: водили группы на штурмовку аэродромов и скопление боевой техники врага, летали на разведку в самых сложных условиях погоды, «охотились» в глубоком тылу противника, «утюжили» передний край перед наступлением наших наземных войск... И всегда успех и удача сопутствовали комсомольскому экипажу. Именно в те дни (через полгода после прибытия на фронт) в боевой характеристике Ивана Михайличенко командир написал: «Отличный разведчик, в боях решителен, проявляет мужество, отвагу и героизм. Из боя каждый раз выходит победителем».

Да, он был не из робкого десятка. Разве не об этом говорит полет восьмеркой на «свободную охоту», когда на одной из полян в глухом лесу наши летчики обнаружили группу танков. То ли гитлеровцев предупредили, то ли они случайно подняли вверх пушки, но идти в атаку навстречу десятку огнедышащих жерл орудий — на это не каждый решится.

— Ноги сами заходили, выполняя маневр, — вспоминал Иван Харлампович о том полете. — Голова втянулась в плечи. Не помню, как рванул рычаг аварийного сброса бомб — и в сторону. Ведомые тоже отбомбились по цели. Несколько танков задымило, но и наша группа понесла потери: один экипаж был сбит прямым попаданием, а второй привез на аэродром борозду, оставленную на крыле снарядом танковой пушки.

Иван Михайличенко любил полеты на малой высоте. Однажды он получил задание во главе шестерки нанести удар по скоплению конницы. Вот где пригодилось умение летчика вести грозный штурмовик у самой земли. Разгрому врага способствовали не только точное попадание снарядов, бомб и пуль, а и рев моторов, сам вид штурмовика, несущегося на бреющем полете.

К моменту, когда было получено разрешение на вылет в район Смелы, Иван Михайличенко считался одним из самых опытных летчиков полка. Ведомым он выбрал Отара Чечелашвили, молодого, надежного летчика, ставшего впоследствии Героем Советского Союза. Отар уже не раз летал с Михайличенко на «свободную охоту», и они отлично понимали друг друга.

Подготовку к вылету начали с прокладки маршрута. Если раньше группы штурмовиков ходили на Смелу через Черкассы, то теперь ведущий проложил линию пути в обход, при этом половина маршрута проходила над лесом. [31]

— Здесь немецких зениток нет, — сказал он Чечелашвили, — и можно подойти к цели скрытно. А в случае неудачи уйдем в лес к партизанам.

Ведомый и воздушные стрелки одобрили план. Кто-кто, а они-то знали цену и внезапности выхода на цель, и отсутствия разрывов зенитных снарядов в небе. За плечами каждого — десятки боевых вылетов.

Нагрузку взяли полную: по восемь реактивных снарядов, шестьсот килограммов бомб, весь боекомплект для пушек и пулеметов.

Уточнили и порядок нанесения удара.

— После сброса бомб — сразу в облака, — заключил Михайличенко.

Взлетели около полудня. До линии фронта шли на бреющем. Облака мешали подняться выше и в районе цели. К счастью, дождь прекратился, и видимость заметно улучшилась. Километра за три до подхода к станции заметили паровозные дымы. По ним-то залпом и пустили реактивные снаряды. Клубы белого пара и змейки огня, бегущие по вагонам, свидетельствовали о попадании.

— Получайте еще гостинец, — крикнул Михайличенко, сбрасывая бомбы.

Самолет вошел в облака. Ни один снаряд зенитки не разорвался в небе Смелы. Гитлеровцы, очевидно, не думали, что в такую погоду над станцией появятся штурмовики.

А погода между тем стала улучшаться. Михайличенко тут же сообщил об этом на аэродром. Через несколько минут штурмовики пара за парой потянулись в сторону железной дороги, где пылали пожары и рвались боеприпасы.

После обеда Михайличенко и Чечелашвили снова взяли курс на Смелу. Маршрут решили не менять. И за это жестоко поплатились. Над опушкой леса с земли ударили «эрликоны». Ведущий почувствовал удар снизу и сразу же заметил падение давления масла в двигателе.

— Поврежден мотор! — передал он ведомому, сбросил бомбы и пошел в сторону линии фронта.

Высота 150 метров. Кругом лес. А мотор почти не тянет. При подходе к Днепру мотор встал. И — о счастье! — прямо по курсу показалась поляна. Но радость оказалась преждевременной. Летчик принял за поляну старую вырубку, сплошь покрытую невысокими пнями. Однако выбора не было, и Михайличенко начал выравнивание, предварительно до отказа затянув привязные ремни. [32] Сильный удар потряс штурмовок, как только он коснулся земли. Ремни лопнули, и летчик ударился головой о приборную доску...

Сколько длилось забытье, не помнит, когда пришел в себя, заметил человеческие фигуры в маскировочных халатах, ползущие к самолету.

— Нет, живым не дамся, — Михайличенко выхватил пистолет и тут услышал русскую речь.

— Свои, братки, свои, — кричал один из солдат. — Выбирайтесь из кабин, а то сейчас немец ударит из минометов.

В этот момент около левой плоскости шлепнулась первая мина. Едва Михайличенко и воздушный стрелок выпрыгнули из самолета, как мины посыпались одна за другой, и «ильюшин» вспыхнул.

Оказалось, что Михайличенко приземлился на только что захваченном нашими наземными войсками плацдарме на правом берегу Днепра...

Осень и зима прошли в напряженной боевой работе. Летали на «свободную охоту», на разведку, штурмовали аэродромы и танки врага. В одном из боевых вылетов был сбит ФВ-189.

А дело было так. Вылетели звеном на штурмовку танков. Появившись над целью на высоте 400 метров, штурмовики образовали круг и один за другим атаковали вражеские танки, которые расползались по лугу между стогами сена. На одном из заходов Михайличенко заметил ниже себя «раму», так в годы войны называли немецкий разведчик «фокке-вульф — 189». Прижимаясь к земле, самолет шел на запад.

— Не уйдешь, — крикнул летчик, доворачивая штурмовик на новую цель и открывая огонь.

Первая очередь прошла справа, вторая — сзади «рамы», а третья попала в фюзеляж. ФВ-189 развалился на куски.

— Есть еще один! — передал в эфир Михайличенко.

— Есть! — подтвердили остальные экипажи группы.

В полку Михайличенко считали не только мастером штурмовых ударов, но и воздушным следопытом. Приведем пример. В паре с Чечелашвили он вылетел на разведку скопления войск. После перелета линии фронта в одном из перелесков, по краю которого проходила железная дорога, Михайличенко увидел чуть заметную струйку дыма.

Что бы это могло быть? Развернулись и со снижением проскочили над лесом. В нем стоял искусно замаскированный бронепоезд. Не успели гитлеровские зенитчики развернуть свои установки, как реактивные снаряды, пущенные с «плов», исковеркали [33] паровоз, повредили несколько бронированных платформ. А еще через десяток минут летчики обнаружили и скопление живой силы противника.

Остались позади вылеты над Корсунь-Шевченковским котлом, полеты на «свободную охоту» под Кировоградом. Фронт огненным валом катился на запад. В сорок четвертом году Ивану Михайличенко четыре раза вручали боевые награды, в том числе орден Ленина с медалью «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. Покрылись сединой виски, а он по-прежнему оставался молодым, горячим, с огнем комсомольским в груди. Рвался в бой, радовался каждому новому трудному заданию.

Осенью, теперь уже командир эскадрильи, старший лейтенант Михайличенко одним из первых в полку начал летать на боевые задания ночью. Это сразу же потребовало поиска новых тактических приемов боевого применения грозных машин. Сначала летали на пятиминутном временном интервале на высоте 600 — 800 метров. Однако этот боевой порядок оказался уязвимым. Стоило прожектору схватить штурмовик лучом, и зенитки сразу же открывали довольно точный огонь.

Старший лейтенант Михайличенко предложил уменьшить временной интервал между самолетами, вылетать только парой. В этом случае как только самолет ведущего попадал в луч прожектора, ведомый немедленно его «гасил». Боевые потери резко сократились, а эффективность ночных бомбардировок заметно возросла.

Последние боевые вылеты Иван Михайличенко совершил в небе Берлина. Пожалуй, это были самые сложные полеты. Летать приходилось на малой высоте, а дым пожарищ поднимался до 300 — 400 метров. В один из апрельских дней эскадрилье Ивана Михайличенко было приказано нанести удар по скоплению войск противника, сосредоточенном в парке.

— Объект сильно прикрыт зенитной артиллерией, — предупредил командир полка. — Будьте внимательны. Подумайте о боевом порядке.

Михайличенко выделил специальную группу подавления зенитных средств. Затем организовал встречу экипажей с летчиками-истребителями прикрытия. Продуманы были порядок и направления захода на цель.

В заданное время эскадрилья штурмовиков поднялась в воздух. Вот и район поиска. Техники не видно. Рядом с парком несколько домишек, два больших сарая. Михайличенко развернул самолет и ударил из пушек по одному из сараев. И как будто он задел осиное гнездо. Зенитки ударили со всех сторон, из сараев [34] выползли танки и метнулись в сторону парка. Однако штурмовики подавили зенитную артиллерию и нанесли значительный урон танковой группе врага. После этого вылета на груди командира эскадрильи Ивана Михайличенко появился орден Александра Невского.

Требовательным командиром, скромным и отзывчивым человеком остался Михайличенко и после того, как его боевые заслуги были удостоены второй медали «Золотая Звезда». После войны, пока позволяло здоровье, он служил в авиации, много летал сам, передавал опыт и мастерство молодежи. Среди, его воспитанников был и летчик-космонавт СССР Борис Вольтов. После космического полета он очень тепло говорил об Иване Харламповиче Михайличенко.

В феврале 1962 года И. X. Михайличенко ушел в запас. Однако герой войны не стал в 42 года почетным пенсионером. Он сразу устроился на работу и с тех пор трудится слесарем-сборщиком на одном из московских предприятий.

А. Киселев

Ратный труд

МОЛОДЧИЙ АЛЕКСАНДР ИГНАТЬЕВИЧ

Александр Игнатьевич Молодчий родился в 1920 году в Луганске (ныне Ворошиловград) в семье рабочего. По национальности украинец. Член КПСС с 1942 года. В 1937 году поступил в Луганскую военно-авиационную

школу, которую окончил в 1938 году. Незадолго до начала Великой Отечественной войны был назначен командиром авиационного звена.

В годы войны А. И. Молодчий совершил более 300 боевых вылетов, главным образом ночью. Участвовал во многих бомбардировках крупных военных объектов врага. При выполнении боевых заданий налетал в общей сложности 600 тысяч километров.

22 октября 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР А. И. Молодчему присвоено звание Героя Советского Союза. 31 декабря 1942 года он был удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После Великой Отечественной войны А. И. Молодчий окончил Академию Генерального штаба и много лет выполнял ответственную работу в войсках ВВС. С 1965 года генерал-лейтенант авиации А. И. Молодчий находится в запасе.

Резкий вой сирены нарушил тишину воскресного утра. Тревога!

Младший лейтенант Молодчий, захватив с собой небольшой чемодан, побежал на аэродром. И сразу же все, что было намечено на этот выходной день, отодвинулось куда-то на задний план...

В ту весну сигналы сирен часто раздавались в гарнизонах в самое различное время — и днем, и ночью, и в будний, и в воскресный день. Вся наша армия напряженно училась.

Учебно-боевая тревога становилась смотром боевой готовности. Поэтому в войсках относились к ней как к неизбежной необходимости, хотя и не всегда приятной.

Так было и в то утро. Никому не хотелось думать, что это надолго.

Приняв от техников самолеты, опробовав моторы и доложив о готовности к вылету, летчики привычно расположились неподалеку от самолетных стоянок в ожидании дальнейших распоряжений. Высказывались самые различные предположения насчет того, как скоро может последовать отбой.

Некоторые говорили, что сейчас будет отдан приказ на вылет, и тогда уже, конечно, дел хватит на весь день без остатка. Другие считали, что вылета не может быть, так как совсем недавно уже вылетали по тревоге на бомбометание и задание выполнили хорошо.

Но на этот раз отбоя тревоги не последовало. В жизнь каждого советского человека в то памятное воскресное утро вошла война.

Александр Молодчий считал, что теперь он не может ни одного дня оставаться в Воронеже, и его место там, на фронте. [37]

Однако в гарнизон стали прибывать летчики из Гражданского воздушного флота. И ему, совсем молодому командиру звена, приказали обучать летчиков полетам на бомбардировщике.

Конечно, в другое время можно было бы только гордиться столь почетным поручением. Но в те дни Молодчему казалось это совсем неподходящим делом. К тому же большинство летчиков, которым он помогал освоить бомбардировщик, явно превосходили своего учителя по опыту летной работы. Некоторые из них были «миллионерами», то есть налетали миллион километров, а иные провели в воздухе уже по нескольку тысяч часов на самых различных типах самолетов. «Ученики» осваивали незнакомую для себя боевую машину очень быстро и легко, и поэтому несложность его обязанностей как инструктора разочаровывала Молодчего еще больше.

Но ничего не поделаешь, приказ есть приказ, и младший лейтенант Александр Молодчий с утра и до поздней ночи поднимался в воздух, чтобы дать затем разрешение на самостоятельный полет очередному «миллионеру».

Наконец в июле, после недолгой поездки в Москву по вызову Ставки, в Воронеж вернулся командир — полковник Н. И. Новодранов. По его приказанию группа летчиков, которая осваивала бомбардировщик конструкции Ермолаева, построилась. Полковник был предельно краток.

— Я назначен командиром авиационного полка, — сказал он. — Вы все войдете в его состав. Главная задача для каждого сейчас — овладеть полетами на бомбардировщике в ночных условиях. Но летать будем не отсюда, а с другого аэродрома.

И личный состав вновь организованного авиационного полка вылетел в Ростов для тренировки в полетах ночью.

Освоение новой машины проходило в сжатые сроки. Младший лейтенант Молодчий сразу показал незаурядное мастерство. Поэтому в первую же ночь командир разрешил ему летать самостоятельно и в качестве инструктора контролировать летчиков полка. Летчики овладевали полетами по приборам, учились летать в составе группы самолетов ночью.

Особая дружба связала Молодчего с ленинградцем Сергеем Куликовым, простым, хорошим парнем, умелым штурманом. За участие в боях на Халхин-Голе Куликов был награжден орденом Красной Звезды. Перед войной его назначили на должность штурмана эскадрильи.

Весь свой трудный и славный боевой путь друзья прошли плечом к плечу, выручая и поддерживая друг друга. [38] Вскоре летный экипаж пополнился еще двумя комсомольцами — стрелком-радистом А. Ф. Панфиловым и воздушным стрелком А. И. Васильевым.

Через некоторое время полк особого назначения начал свою работу.

Александр Молодчий не без оснований рассчитывал, что ему и его друзьям одним из первых в полку доверят выполнение боевых заданий.

За время тренировочных полетов все члены экипажа хорошо усвоили учебную программу.

Каково же было их разочарование, когда выяснилось, что первые боевые задания поручены тем, кто имел наибольший налет, то есть преимущественно летчикам Гражданского воздушного флота. Они летали главным образом ночью, действуя в глубоких тылах врага, преодолевая расстояния, которые считались рекордными для того времени. Вот почему военным летчикам, в том числе и Молодчему, не имевшим еще достаточного опыта в длительных ночных полетах, приказали продолжать тренировки, чтобы научиться уверенно вести самолет по заданному маршруту ночью только по приборам.

Упорные тренировки продолжались почти каждую ночь. И вот наконец Александру Молодчему приказали готовиться к боевому заданию.

В первый раз экипаж вылетал днем. Цель, по которой предстояло нанести бомбовый удар, — вражеский гарнизон в Демянске.

Проложен по карте маршрут, изучен район полетов и все подходы к цели, еще и еще раз уточнены все детали, проверена подготовленность каждого...

Всех охватило необычайное волнение. Боялись, что погода может ухудшиться и тогда вылет будет отменен. А погода и в самом деле не предвещала ничего хорошего.

Однако страхи оказались напрасными. Командир дал разрешение на вылет, хотя метеорологические условия и не были благоприятными.

Экипаж Молодчего точно вышел на цель и сбросил бомбы. Первое задание выполнено. И хотя оно оказалось несложным, летчики запомнили его надолго. С тех пор и началась боевая страда Александра Молодчего.

После десятка полетов днем начали летать за линию фронта и ночью. Если считать по листкам календаря, то времени после первого боевого полета прошло совсем немного. Но на войне счет иной. Опыт и зрелость бойца измеряются [39] не временем, а количеством схваток с врагом, числом сражений.

Быстро росла слава комсомольского экипажа и его командира. Александр Молодчий летал вдохновенно и страстно. Он неутомим. Никакие препятствия не останавливали его на пути к цели. Бомбами, сброшенными Молодчим, уничтожено много гитлеровских солдат и офицеров, взорвано складов боеприпасов, бензохранилищ, немало подожжено железнодорожных эшелонов, разрушено переправ и мостов.

Ратный труд славных летчиков-комсомольцев, их самоотверженность, героизм и мужество были отменены по заслугам. Уже в октябре 1941 года все члены комсомольского экипажа удостоились высоких правительственных наград. Его командиру — Молодчему присвоено звание Героя Советского Союза. С. И. Куликов награжден орденом Ленина. А. Ф. Панфилов и А. И. Васильев — орденами Красной Звезды.

В 1942 году Молодчий вступил в ряды Коммунистической партии.

Боевая работа продолжалась непрерывно. Взамен прежних полк получил более совершенные самолеты, которые создала наша отечественная промышленность, — бомбардировщики конструкции С. В. Ильюшина — ИЛ-4.

Заместитель командира эскадрильи А. И. Молодчий одним из первых в части вылетел в бой на новом самолете. Все дальше и дальше в тыл врага пролегают его маршруты. Боевая дружба экипажа проходит через все испытания и трудности. Еще в первых боевых полетах штурман Куликов убедился, что его командир отлично пилотирует самолет в самой сложной обстановке, не теряется, умеет проявить сметку и хитрость, чтобы обмануть врага неожиданным маневром. В свою очередь, Молодчий по достоинству оценил своего штурмана.

На любой вопрос командира о месте самолета сразу же следовал исчерпывающий ответ. Иногда обстановка заставляла летчика изменять курс по 10 — 15 раз, и штурман незамедлительно учитывал все эти многочисленные маневры.

Слаженность экипажа особенно наглядно проявилась в дальнем полете на Кенигсберг.

Задание выполняла группа из нескольких самолетов. Молодчий летел ведущим. У линии фронта на высоте более семи тысяч метров их встретили грозовые облака. Молодчий дал экипажам команду действовать самостоятельно. Решили обходить облачность с севера. Несколько раз пришлось менять курс и высоту. Но пробить слой кучевых облаков не удавалось. Так и шли в [40] облаках: попали в сильный снегопад. Снег пробивался в кабину, стало мокро, приборы заиндевели, самолет болтало.

Лететь в таких условиях было очень тяжело. Лишнее движение сделал — устал. Но, несмотря ни на что, экипажи дошли до Кенигсберга, этого арсенала гитлеровской армии. Дошли и нанесли удар по врагу.

Полет от цели снова проходил в облаках, в снегопад, в болтанку. Поднялись до восьми тысяч метров. Облакам не было видно конца. У стрелка-радиста перестал поступать кислород из баллона, начало сказываться кислородное голодание. Молодчий тоже устал. Снова пришлось обходить грозу. Наконец уже над своей территорией, у Торжка, облачность вдруг кончилась, и экипаж увидел восходящее солнце.

Сели в Клину. Бензина оставалось в баках всего литров пятнадцать. Экипаж пробыл в воздухе 9 часов 22 минуты, из них свыше семи часов — в облаках.

Чтобы понять, каких неимоверных усилий стоило всем, и прежде всего летчику, это задание, следует вспомнить, что на самолетах тогда еще не было многих точных приборов, которые устанавливаются теперь и помогают в длительных полетах вне видимости земли, не было и автопилота. Поэтому летчик ни на секунду не мог покинуть штурвал самолета. Воля к победе, выдержка, мастерство всех членов экипажа определили успех. Каждый из них сделал все, что мог. Взаимная поддержка удесятеряла их силы. Недаром именно после этого полета Александр Игнатьевич Молодчий сказал о Куликове: «Золотой у меня штурман». С неменьшим правом могли сказать эту фразу члены экипажа о своем летчике и командире.

Молодчий не просто отличался высоким летным мастерством. Он неутомимый новатор, постоянно ищущий новые способы действий, новые тактические приемы. Это он явился инициатором применения светящих авиационных бомб для освещения цели перед нанесением бомбового удара. Особенно эффективно он применил их 11 июля 1942 года при налете на железнодорожный узел Брянск, который имел весьма сильную противовоздушную оборону.

Самолет Молодчего вышел в район Брянска на высоте 2300 метров. Когда он заходил на цель, гитлеровцы огня не открывали. Это дало штурману возможность спокойно произвести боковую наводку и сбросить бомбы. Они попали в железнодорожный эшелон. В тот же момент Куликов сбросил четыре светящие бомбы. Дальнейшая маскировка врага теперь уже являлась бессмысленной. Сразу вспыхнули десятки прожекторов, с [41] земли открыли по самолету ураганный огонь. Но поздно! Станция была освещена как днем. Наши бомбардировщики, шедшие за самолетом Молодчего, нанесли меткие и сильные удары по цели.

Самолет Молодчего был подбит. Машина плохо слушалась рулей, и летчику с большим трудом удавалось удерживать ее в горизонтальном полете.

Когда затем на стоянке осмотрели самолет, все были удивлены, как можно было на нем вообще держаться в воздухе. 60 пробоин насчитали механики на израненном бомбардировщике. Осколками зенитных снарядов пробило бензобаки, фюзеляж, плоскости... И тем не менее самолет долетел до аэродрома, как бы специально для того, чтобы наглядно доказать свои изумительные боевые качества, прочность конструкции, а также великолепное мастерство и волю советского летчика, чья твердая рука не дрогнула ни на секунду на штурвале.

Экипаж мог быть вполне удовлетворен итогами этой боевой ночи: враг понес большие потери. В результате массированного удара были закупорены основные выходы железнодорожного узла к линии фронта.

Инициатива Александра Игнатьевича Молодчего в этой операции была отмечена командиром авиационной дивизии в специальном приказе от 13 июля 1942 года: «Заместитель командира эскадрильи Герой Советского Союза капитан Молодчий исключительно самоотверженно, с большим мастерством... подсвечивал цель, в результате чего эскадрилья, а за ней и весь полк имели возможность прицельно бомбардировать освещенную цель».

За отличную боевую работу в ту ночь командир соединения объявил экипажам во главе с Молодчим благодарность.

Вскоре произошло еще одно знаменательное событие: часть была преобразована во 2-й гвардейский авиационный полк авиации дальнего действия. Эту высокую честь личный состав заслужил своими самоотверженными делами. За год экипажи полка совершили 2500 боевых вылетов, из них 1786 ночью. На военно-промышленные объекты и живую силу врага было сброшено более 3000 тонн бомб. В воздушных боях экипажи сбили 24 истребителя противника. Два летчика удостоены высокого звания Героя Советского Союза, 172 человека были награждены орденами.

Во всех этих славных делах во имя Родины немалая доля принадлежала экипажу Героя Советского Союза Молодчего. Днем и ночью, в простых и сложных метеорологических условиях [42] громили ненавистных захватчиков Молодчий и его боевые друзья. Они накопили боевой опыт, совершив многие десятки боевых вылетов на бомбардирование скоплений войск и боевой техники противника в различных районах за линией фронта, налеты на железнодорожные узлы, на занятые врагом аэродромы, а также в глубокий вражеский тыл — на Кенигсберг, Данциг и другие города.

Теперь каждому из них — летчику, штурману, стрелку-радисту — по плечу любое задание. Но самым трудным был полет на бомбардирование Берлина.

Накануне вылета полк получил на пополнение новые машины. На одной из них должен был лететь Молодчий, поскольку его прежний самолет был поврежден огнем зенитной артиллерии.

Всю ночь неутомимые техники готовили бомбардировщик к дальнему полету. Обычно в таких случаях, прежде чем отправляться в дальний путь, принято предварительно опробовать машину в воздухе, чтобы узнать ее летные качества, количество расходуемого горючего, масла и т. д. На этот раз времени для облета не оставалось. Ограничились перелетом с центральной базы на промежуточный аэродром, расположенный в 90 километрах от линии фронта, и примерно подсчитали фактический расход бензина и масла.

Аэродром, с которого- предстояло вылететь на вражескую столицу, для предельно нагруженных бомбардировщиков оказался весьма неудобным: грунт ухабистый, вязкий, сразу за краем летного поля начинался лес. Летчику приходилось взлетать «с подрывом», то есть движением штурвала насильно отрывать машину от поверхности аэродрома. Это опасно, поскольку самолет еще не успевал набрать нужную скорость. Но недаром Молодчий считался одним из самых искусных летчиков в гвардейском полку. Он мастерски произвел взлет предельно загруженного бомбардировщика.

Перед линией фронта самолет вошел в облака.

Недалеко от Кенигсберга экипаж Молодчего вышел в район ясной погоды. Уже видны сильные очаги пожаров. Стреляют зенитки. Стали набирать высоту: 6500, затем 6700 метров... Натруженно гудят моторы. Каждая сотня метров высоты требует большого терпения от летчика. К тому же Молодчий, чтобы экономить горючее, старался не давать максимальные обороты моторам. Решили прекратить набор высоты. Позже, над Берлином, Молодчий подумал, что следовало все же забраться повыше, — такая лавина зенитного огня обрушилась на бомбардировщик. [43]

Конечно, все члены экипажа изучили систему противовоздушной обороны вражеской столицы. Им хорошо было известно, что город обнесен тремя поясами зенитных орудий всех калибров, в каждом поясе — до тысячи орудий и обслуживающие прожекторы к ним. Вокруг города — аэродромы ночных истребителей, а над ним — сотни привязных аэростатов, незаметных для самолетов, летящих ночью. И все же действительность намного превзошла ожидания.

К Берлину экипаж Молодчего вышел первым. Это было видно по тому, как вдруг, заслышав гул самолета, на земле включили зенитные прожекторы. Вот вспыхнули и начали шарить по небу их фосфорические голубоватые лучи. Ближе, ближе... Вот один из них скользнул по фюзеляжу самолета, и сразу на помощь ему устремился другой, третий. Летчик резко снизился и направил самолет в спасительную темноту. Правда, при этом пришлось потерять метров триста высоты. Зато прожекторы погасли. Гитлеровцы выжидали.

Ночь была лунная, темный массив затаившегося города хорошо просматривался сверху. Штурман Куликов вывел самолет на боевой курс. Еще несколько мгновений, и он нажал кнопку бомбосбрасывателя. Серия мощных фугасных бомб отделилась от самолета и устремилась вниз.

Теперь там сразу все пришло в движение. Сотни прожекторов включились и начали лихорадочно шарить в небе, вспышки снарядов гроздьями повисли вокруг самолета. Экипажу никогда еще не приходилось подвергаться такому обстрелу.

Уйти от лучей прожекторов практически было невозможно. Молодчий поглубже опустил сиденье, включил полный свет в кабине, чтобы не быть ослепленным прожекторами, и повел самолет, ориентируясь только по показаниям приборов. 14 минут летели сквозь огонь врага. И когда наконец вырвались из зоны противовоздушной обороны, все облегченно вздохнули.

Теперь командир экипажа приказал стрелку-радисту дать радиограмму в Москву: «Задание выполнено, возвращаемся домой». В ответ два коротеньких слова: «Все ясно».

Через девять с половиной часов пребывания в воздухе экипаж Молодчего возвратился на свою базу...

В период контрнаступления Советской Армии под Сталинградом гвардейский полк дальних бомбардировщиков, в котором служил А. И. Молодчий, активно помогал нашим наземным войскам, нанося удары по резервам, железным дорогам ж аэродромам противника. [44] Экипаж Молодчего в то время совершал по два боевых вылета в ночь.

190 тысяч километров пролетел самолет Молодчего над территорией врага, свыше 200 тонн бомб сбросил он на его различные военные и промышленные объекты.

Александр Игнатьевич Молодчий на выдающиеся заслуги в борьбе с фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и геройство награжден второй медалью «Золотая Звезда». Штурману экипажа Сергею Ивановичу Куликову присвоено звание Героя Советского Союза.

О. Назаров

Защитник Ленинграда

МЫЛЬНИКОВ ГРИГОРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

Григорий Михайлович Мыльников родился в 1919 году в поселке Логиново Касторенского района Курской области в семье крестьянина. По национальности русский. Член КПСС с 1942 года. В Советской Армии с 1939 года.

В 1940 году окончил Борисоглебскую военную авиационную школу летчиков.

С июля 1941 года и до конца войны Г. М. Мыльников воевал на Западном, Ленинградском и 3-м Белорусском фронтах. Был командиром звена, эскадрильи, а затем заместителем командира полка. Произвел 223 боевых вылета. В феврале 1945 года был тяжело ранен в голову.

Звание Героя Советского Союза присвоено 23 февраля 1945 года. 19 апреля 1945 года за новые подвиги, совершенные на фронте, он награжден второй медалью «Золотая Звезда». Удостоен также многих орденов и медалей.

С 1945 года майор Г. М. Мыльников по состоянию здоровья находится в запасе. В 1954 году окончил Институт народного хозяйства имени Плеханова, живет в Москве и работает по специальности.

Тихо в Новом Осколе. Тихо на улицах, еще тише в комнате. После стольких лет работы в школе, веселого гомона ребячьих голосов скучно старой учительнице Анне Ивановне Першиной.

Правда, бывшие ученики навещают ее. Но ведь у них своя жизнь, свои заботы. Учительница помнит их всех. Послушные и шалуны, скромные и задиристые, они все были дороги ей. Прошли годы... Как-то сложился их дальнейший путь? В свободное время — а его сейчас у нее много — она вынимает фотографии ребят и рассматривает их. Особенно подолгу задерживает взгляд на Грише Мыльникове. Нелегкое детство выпало ему. У матери было восемь детей. И часто Гриша убегал в школу тайком: ведь в такой семье и он работник...

Стук в дверь прервал ее воспоминания.

— Войдите, — сказала она, вставая. Дверь открылась, и в комнату вошел мужчина среднего роста. Большой шрам на лбу, а на груди — две «Золотые Звезды». Любовно и пытливо смотрели на Першину знакомые глаза.

— Не узнаете, Анна Ивановна?

— Гриша Мыльников! Как же мне не узнать тебя! Стал, значит, летчиком. Да еще дважды Героем... — она подошла и обняла его. — Ну, садись, рассказывай, как жил, за что получил награды...

— Да нечего рассказывать, Анна Ивановна. Ничего особенного не сделал. Летал, штурмовал...

Но он скромничал, дважды Герой Советского Союза Григорий Михайлович Мыльников. Рассказать ему было о чем.

С первых месяцев войны младший лейтенант Мыльников участвовал в боях. Штурмовой полк, в котором он находился, базировался под Ленинградом. [47] В яростных воздушных схватках с сильным и опытным противником молодой летчик приобрел опыт, закалял характер. Старательно изучал Мыльников действия в бою старших товарищей, тактику врага, кропотливо отбирал самое ценное, что могло пригодиться в дальнейшем. Постепенно приходило мастерство. Через несколько месяцев после начала войны он уже считался одним из лучших летчиков в полку.

Зимой, когда немцы плотным кольцом окружили израненный, голодающий город, ленинградцы впервые услышали фамилию Мыльникова.

Стояли серые, ненастные дни.

Холодно, страшно в Ленинграде.

Но город жил... Медленно шли люди по тротуарам. Вдруг взметнулся столб огня. Через несколько минут снова взрыв, потом еще и еще... Фашисты начали обстрел города из дальнобойных орудий. Снаряды методически один за другим падали на улицах. Фашисты надеялись, что в такую погоду авиация не сможет помешать им.

Но они просчитались.

После начала обстрела прошло несколько минут. Командир штурмового полка приказал дежурному позвать к нему Мыльникова и Палагушина.

Когда летчики явились, командир, глядя на карту, лежавшую перед ним на столе, жестом пригласил их подойти поближе и, поставив карандашом точку в месте пересечения двух линий, идущих от Ленинграда, сказал:

— Сейчас звонил командующий. Немцы обстреливают город. Надо помочь.

Летчики молчали. Они не ожидали, что в такую погоду пойдет разговор о вылете. Было слышно, как ветер свистит за окнами, стучит в стекла ледяной крупой. Ведь если даже самолет и поднимется в воздух, сможет ли летчик точно выдержать маршрут, отыскать в таких условиях вражеские орудия, разбить их и возвратиться на свой аэродром?

Но батарею нужно уничтожить во что бы то ни стало!

И Мыльников, посмотрев на командира, негромко ответил:

— Поможем!

Палагушин кивнул головой.

Через несколько минут они поднялись в воздух.

Сквозь метель не видно противоположного конца аэродрома. Все бело вокруг. Напряженно всматривается Мыльников, но земли не разглядеть. Изредка мелькнет темное пятно, и опять все закрывает белая пелена. Однако чем дальше от аэродрома, [48] тем лучше становится видимость, снегопад прекращается. И только поземка покрывает местность снежной кисеей.

Вот показались темные постройки города. Еще несколько минут полета — и увидели в стороне две тусклые вспышки. Вот они, пушки, обстреливающие Ленинград! Пара снизилась и на бреющем вышла на батарею. Пушки вытянули длинные, окрашенные в белый цвет стволы. Перед ними темные раструбы гарн на снегу. Около зарядных ящиков суетилась орудийная прислуга. Штурмовики выпустили реактивные снаряды, развернулись и ударили из пушек и пулеметов. Еще заход — и с обратным курсом отошли от цели. И опять полет почти вслепую. Руки дрожат от напряжения, но Мыльников доволен: задание они выполнили.

В этот день ленинградское радио передало благодарность отважным летчикам Мыльникову и Палагушину, которые в сложных условиях уничтожили вражескую батарею.

Прошло несколько недель. Командир полка Герой Советского Союза майор А. П. Цветенко приказал Мыльникову нанести удар по минометной батарее.

На этот раз погода была на редкость хорошая. Легкие облака скользили по необъятному простору голубого неба. В воздухе чувствовался запах весны, хотя землю еще покрывал снег. Вершины холмов выступали темными пятнами, над которыми прозрачной дымкой поднимался теплый воздух.

Нева осталась позади. Штурмовики подходили к цели. Томительно тянулись секунды. Разве можно было сравнить их с теми, что быстро проходят в обычной обстановке, незаметно складываясь в минуты и часы? Цели нет... Внизу только ровная заснеженная поверхность с темными лентами дорог. Мыльников не мог смириться с мыслью, что полет будет безрезультатным. Чувство долга и ответственности заставило его трезво оценить обстановку. И он дал команду на разворот. Внезапно слева из-за деревьев одна за другой поднялись струйки дыма и растаяли в небе.

«Что же это такое?» — подумал Мыльников.

И, не успев проанализировать, что толкнуло его принять решение, он приказал группе развернуться и повел ее в ту сторону, где продолжали расплываться в небе клочья дыма.

Через мгновения увидели, как по железнодорожному полотну от Гатчины в сторону Мги шел состав. На открытых платформах стояли зеленые танки, торчали толстые стволы самоходных пушек. Паровоз был выкрашен в белый цвет. Он медленно двигался, увлекая за собой огромный эшелон. [49] Штурмовики с ходу пошли в атаку. Сброшены бомбы. Крутой разворот. Мыльников зашел спереди на паровоз и выпустил длинную очередь из пушек.

После посадки Мыльников прибыл в штаб и доложил командиру, что заданной цели не обнаружили, но нанесли удар по эшелону с танками и артиллерией.

Командир с недоумением посмотрел на него.

— Откуда там такой эшелон? — удивился он. — Ты представляешь, как это важно? Значит, фашисты в районе Мги готовят наступление.

Через несколько часов в указанный Мыльниковым район по приказу командующего был послан самолет-разведчик, который сфотографировал атакованный штурмовиками эшелон. На снимке были видны горящие вагоны, перевернутые танки и орудия, лежащий на боку паровоз. За этот вылет маршал Говоров объявил всей группе благодарность, а Григорий Мыльников был награжден орденом Александра Невского.

Наблюдательность, быстрая реакция, умение мгновенно принять правильное решение помогли Мыльникову обнаружить эшелон. А летом 1944 года эти качества летчика опять сыграли большую роль, помогли устранить угрозу, нависшую над его полком.

Дело было так. Мыльников летел ведущим небольшой группы. Недалеко от аэродрома находился редкий лесок. При полете над ним Григорий заметил, как несколько человек метнулись с поляны к деревьям.

«Что это за люди? — подумал он. — Если наши бойцы, то они не будут прятаться от нас. Значит, враги. И так близко от аэродрома? Нельзя, чтобы они оставались здесь». Группа развернулась и над самыми верхушками деревьев пролетела в сторону аэродрома. При этом Мыльников несколько раз качнул крыльями. Еще заход. Штурмовики не стреляли и не сбрасывали бомб, но фашисты поняли, что они обнаружены, а скрыться некуда...

И когда группа пролетела над ними в третий раз, несколько человек подняли руки вверх и побежали в сторону полета штурмовиков. В следующий заход летчики увидели, что из леса выходит большая группа фашистов. Мыльников передал по радио на аэродром, что самолеты «гонят пленных». Вскоре взвод охраны разоружил группу фашистов, которую «взяли в плен» штурмовики. Как потом выяснилось, это была диверсионная группа, ей было поручено произвести налет на аэродром, уничтожить охрану и самолеты, склады горючего и боеприпасов. Фашисты не [50] ожидали наступления темноты, но Мыльников вовремя обнаружил их.

Однажды Мыльников получил несколько необычное задание нанести удар по вражескому кораблю.

Готовился к полету тщательно. Над морем трудно вести визуальную ориентировку. Однообразная водная поверхность только кое-где расцвечена темными и светлыми пятнами — тенями от облаков, издали похожими то на плавающие льдины, то на фантастические острова. Хорошо изучил и береговую полосу, все характерные ориентиры вблизи нее.

Вылетел рано утром. Набрал заданную высоту. Внизу были видны характерные ориентиры — озеро, разбитая пристань на берегу.

Мыльников еще раз уточнил курс, скорость, высоту. Где-то неподалеку должна быть цель. Но найти корабль нелегко.

Серое, затянутое облаками небо, тускло-зеленая вода внизу. Не видно горизонта, небо и вода сливаются. Тучи все ниже. Их становится все больше. Самолет начинает потряхивать. Впереди темное, почти черное пятно. Тряска усиливается. Справа наползают кучевые облака. Самолет приближается к району цели. Машина послушна, все идет как надо. Но вот неизвестно, откуда в самолете появился дым.

«В чем же дело? Что горит? Ясно — на борту пожар. Что же делать? До аэродрома далеко. А до цели? Главное — цель, корабль. И его нужно уничтожить. А дыма все больше. Может, все-таки возвратиться? Тогда корабль подойдет к берегу и высадит фашистов, оружие, снаряды, мины, патроны».

Спешка не в характере Мыльникова. Он выключил все потребители электроэнергии и перешел на аварийную сеть. А дым плотной пеленой окутывал все внутри и, казалось, проникал в мозг, туманил мысли. Нужно немедленно что-то делать...

В эти опасные для жизни минуты Мыльников не дрогнул, не растерялся. Он сумел взять себя в руки, преодолеть страх, продолжал думать о том, как выполнить боевую задачу. Чувство долга подчинило все остальное.

Маневрировать становилось все сложнее, от дыма першило в горле, слезились глаза. Мышцы всего тела ныли от напряжения. Перед вылетом один из опытных летчиков, не раз летавший на морские цели, рассказывал, какие особенности нужно помнить во время поиска, как атаковать, но не мог же он предположить, что все сложится так: болтанка, дым в кабине, низкая облачность. А усталость наливала тело. Она давила, прижимала к сиденью, туманила сознание... Но вот впереди мелькнула [51] среди волн черная точка и тут же исчезла. Может, показалось? Нет, вот она снова появилась... Мыльников пристально вглядывался. «Да, это — цель. Наконец-то!».

Мыльников резко повел самолет на снижение, направив его на центр вражеского транспорта.

Желтые вспышки слепят глаза. Огонь ведут зенитные пулеметы и пушки. От разрывов снарядов самолет несколько раз подбросило. Но цель уже близко. Летчик нажимает кнопки бомбосбрасывателя.

Удар был точным. Разворачивая самолет, Мыльников стал смотреть на место, где шел корабль, и увидел огромные взрывы. Корабль был уничтожен.

Но что же произошло в самолете? Причина выяснилась только после возвращения домой. Виноватым оказался техник самолета.

Вроде бы небольшую оплошность допустил техник, готовивший самолет к вылету. Он не осмотрел как следует машину, не заметил, что много лишней смазки на тягах управления. Смазка попала на детали, которые в полете сильно нагревались, начала испаряться и дымить. И вот к чему это привело! Боевая задача была выполнена только благодаря хладнокровию, мужеству и мастерству летчика.

О полетах Мыльникова создавались легенды. Из самых сложных положений он выходил победителем. Точность его ударов поражала даже опытных, видавших виды летчиков. Командование знало: если ведущим летит Мыльников, задание будет выполнено. Мыльников понимал: мало самому быть хорошим летчиком, нужно научить мастерству и подчиненных.

Он старался использовать каждый час свободного времени для занятий с летчиками эскадрильи. Изучали не только свою авиационную технику, но и противника, слабые и сильные стороны вражеских самолетов. После полета производили тщательный анализ своих действий в воздухе, прикидывали, все ли возможности самолета и его вооружения использовались в бою.

Изучали также тактико-технические данные и боевые возможности танков, автомашин, артиллерии противника.

— Это поможет уничтожить их, — говорил Мыльников.

И он был прав. Знание наземной техники позволяло летчикам быстрее отыскивать ее. Они изучали рельеф местности, скорость движения вражеских войск и другие факторы, исходя из этого, делали вывод, где нужно искать цели. Учеба приносила свои результаты. Особенно запомнился Мыльникову и его товарищам такой боевой вылет. [52]

Это было в январе 1945 года. Наши войска подошли к южной окраине Кенигсберга. Подступы к нему оказались укрепленными. Танки, стоявшие плотно друг к другу, открыли сильный огонь. Мины и надолбы мешали движению нашей техники, и пехота залегла.

Мыльников получил приказание шестеркой «илов» нанести удар по огневым точкам противника и помочь войскам ворваться в город.

Придя в район цели, наши штурмовики восемь раз атаковали врага. И когда группа легла на обратный курс, летчики увидели, что советские бойцы машут им вслед руками.

Сразу после посадки Мыльникова вызвал командир.

— Как бомбил? Своих не задел? — тревожно спросил он.

— Ударили точно, — коротко ответил Мыльников.

— Ну, держись: только что передали, что генерал Хрюкин находился на КП и сам видел вашу работу. Сейчас на ПО-2 сюда вылетел.

Мыльников молчал. Он еще раз вспоминал всю штурмовку. Нет, все правильно!

Через несколько минут легкий ПО-2 приземлился и подрулил к старту. Выслушав рапорт командира полка, генерал Т. Т. Хрюкин приказал выстроить летный состав. Когда летчики построились, генерал спросил:

— Кто вылетал два часа назад шестеркой?

По его тону нельзя было определить, что таится за вопросом, и летчики встревожились: неужели ударили по своим? Мыльников и его ведомые вышли из строя. Полк замер.

Генерал сделал несколько шагов им навстречу и сказал:

— Спасибо вам. Молодцы. Помогли войскам, да еще как! Лично проверю, чтобы вас наградили за этот полет!

За несколько дней до конца войны Мыльников попал в госпиталь. Ранение было тяжелым. И когда он поправился, из авиации пришлось уходить... Тяжело было штурмовику расставаться с любимым делом, но он не пал духом.

Мыльников поступил в институт, окончив который стал работать по новой специальности.

Много лет прошло с тех пор. Иногда, возвращаясь с работы, он видит самолет, с большой скоростью проносящийся по небу. Григорий Михайлович останавливается и провожает его взглядом. Но в глазах его нет печали. Он с гордостью думает, что, может быть, это один из его учеников ведет могучую машину, охраняя нашу мирную страну. И на душе у него становится светло и радостно...

В. Ковалев

Сквозь свинцовую вьюгу

МЫХЛИК ВАСИЛИЙ ИЛЬИЧ

Василий Ильич Мыхлик родился в 1922 году в селе Солдатское Казанковского района Николаевской области в семье крестьянина. По национальности украинец. Член КПСС с 1944 года. В Советской Армии с 1940 года, начал [54] службу курсантом 1-го Вольского авиатехнического училища имени Ленинского комсомола, которое окончил в 1941 году.

В годы Великой Отечественной войны освоил боевой самолет- и стал летчиком-штурмовиком. Был командиром звена, эскадрильи. Произвел 188 боевых вылетов.

За образцовое выполнение боевых заданий командования, за мужество, отвагу и геройство Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 февраля 1945 года В. И. Мыхлику присвоено звание Героя Советского Союза. 29 июня 1945 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После Великой Отечественной войны В. И. Мыхлик окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию, до 1966 года служил в Советской Армии. Ныне полковник В. И. Мыхлик находится в запасе, живет и работает в Москве.

Еще в школе комсомолец Василий Мыхлик решил стать летчиком. Окончив среднюю школу, он сначала поступил в 1-е Вольское авиатехническое училище имени Ленинского комсомола. Здесь и застала его Великая Отечественная война.

В сентябре 1941 года он окончил училище, получил звание сержанта и был направлен авиамехаником в один из запасных истребительных авиационных полков, где проходили подготовку молодые летчики. Василий с любовью относился к своему делу, но давнишняя мечта не покидала юношу. Ему самому хотелось взлететь в небо и с воздуха бить гитлеровцев, осквернивших родную землю, родное Криворожье, где провел он свои школьные годы, где остались мать и сестры. С нескрываемой завистью провожал он на фронт летчиков, окончивших курс обучения.

Упорство и настойчивость сделали заветную мечту явью. Командование послало В. Мыхлика учиться. За короткое время он стал летчиком-штурмовиком.

Василий Мыхлик настойчиво изучал опыт бывалых воинов, со всей страстью молодости готовился к боям. Наконец наступил долгожданный день: Мыхлик впервые в составе эскадрильи вылетел на боевое задание — на штурмовку войск противника в районе Козельска.

Внимательно готовился Василий к полету. Он изучил маршрут, линию фронта, расположение огневых средств противника. На полетной карте сделал необходимые пометки, помогающие ориентироваться в сложной обстановке боя, еще раз проверил готовность самолета.

После коротких, но четких указаний командира летчики быстро разошлись по своим самолетам. Мыхлик сел в кабину и по сигналу привычным движением запустил мотор. [55] Один за другим самолеты поднялись в воздух. Заняв свои места в общем боевом порядке, летчики взяли курс на цель.

Василий старался как можно точнее выдержать свое место в группе: по этому будут судить о нем как о летчике. А ведь нужно было и на местность посмотреть, и цель отыскать. Даже тогда, когда группа вышла на заданную цель и ведущий подал команду сбрасывать бомбы, Мыхлик не мог себе четко представить, что делалось в этот момент на земле и куда полетели его бомбы.

— Ничего, еще вылет-другой — и научишься находить любую цель и распознавать противника, где бы он ни был, — сказал огорченному новичку ведущий группы, когда летчики собрались после посадки. — А в группе держишься хорошо, молодец!

От полета к полету Мыхлик все лучше разбирался в обстановке. Он научился «читать» поле боя, видеть то, что в первых полетах не замечал. Летчик не только перенимал опыт старших, но и сам искал новые тактические приемы ведения боя. Скупые на похвалы старшие товарищи хвалили его.

— Василий будет хорошим летчиком, — говорили они между собой. И не ошиблись.

В составе шестерки ИЛ-2 Мыхлик вылетел на очередную штурмовку большой автоколонны немцев, растянувшейся по дороге Брянск — Карачев. Подходя к цели, Василий заметил, что колонну прикрывают с воздуха вражеские истребители. Кроме того, советских штурмовиков встретил сильный заградительный артиллерийский огонь. Умело маневрируя, летчики и воздушные стрелки отбили атаки истребителей, прорвались к цели и обрушили свой смертоносный груз на врага. Однако сильное противодействие истребителей противника, находившихся в воздухе, не дало штурмовикам возможности сделать больше одного захода для атаки колонны. Но и при одном заходе группа сумела уничтожить и вывести из строя до 30 автомашин врага. За отличное выполнение задания командир дивизии объявил Мыхлику благодарность.

На фронте шли ожесточенные бои. Наземным войскам помогали летчики. Только одно появление над полем боя наших штурмовиков воодушевляло бойцов, придавало им силы.

Большую и напряженную боевую работу вели наши летчики и по срыву железнодорожных перевозок противника к линии фронта: разрушали мосты, громили воинские эшелоны на железнодорожных станциях и в пути. Так, однажды на участке железной дороги Брянск — Карачев воздушной разведкой был обнаружен вражеский эшелон с военной техникой. Поступило [56] приказание уничтожить его. Вместе с другими на задание вылетел и Мыхлик. Обнаружив эшелон, летчики с ходу атаковали его. Меткий бомбовый удар группы штурмовиков вызвал крушение поезда.

За время боев на Брянском и Западном фронтах молодой летчик совершил много успешных боевых вылетов, стал зрелым воздушным бойцом, заслужил уважение и признание товарищей. В боях под Орлом в штурмовых ударах по врагу он показал высокое боевое мастерство, мужество и героизм и был награжден орденами Красной Звезды и Красного Знамени. Из рядового летчика он вырос в умелого командира, опытного ведущего группы, зарекомендовал себя мастером штурмовых ударов, стал гордостью полка.

В январе 1944 года, уже имея большой боевой опыт, Мыхлик вместе со своей частью прибыл на Ленинградский фронт. В то время советские войска прорывали кольцо блокады Ленинграда. На долю наших штурмовиков выпала трудная задача: бить по вражеским укреплениям, железнодорожным эшелонам, живой силе и технике врага. Летать приходилось много, иногда по нескольку раз в короткий зимний день, в самых различных условиях погоды.

Важнейшей задачей летчиков-штурмовиков в этот период было уничтожение артиллерии противника, мешавшей наступлению наших войск. С этой целью авиационные и артиллерийские командиры часто договаривались о совместных действиях, составляли плановую таблицу боя, в которой определялись зоны действий артиллерии и штурмовиков.

Артиллеристы, как правило, действовали по заранее засеченным артиллерийским точкам противника на досягаемую для них глубину, а штурмовики — по артиллерии, находившейся в глубине.

В один из зимних дней 1944 года артиллерийский командир сообщил авиационному командиру, что на восточной окраине сильно укрепленного пункта две артиллерийские батареи противника ведут огонь по боевым порядкам наших войск, а на западной окраине этого пункта расположена зенитная батарея. Было решено совместными действиями уничтожить батареи.

От штурмовиков выполнить эту задачу было поручено группе, возглавляемой Василием Мыхликом. Командир группы собрал летный состав и изучил с ним поставленную задачу. Каждая пара знала, когда и что она делает, когда и какой маневр выполняет. [57]

Согласно договоренности наша артиллерия первой открыла огонь по батареям противника. Через пять минут группа штурмовиков под командованием Мыхлика подошла к району расположения батарей противника и парами с разной высоты нанесла по ним бомбовый удар. Затем самолеты встали в боевой порядок «круг» и произвели по целям четыре атаки реактивными снарядами и из пушек. В результате совместных действий штурмовиков и артиллеристов батареи врага были подавлены, а наши наземные войска использовали этот момент для продвижения вперед.

В этом боевом вылете особенно отличился командир группы. Он при первом же заходе подавил огонь зенитной батареи врага, тем самым обеспечил группе лучшие условия выполнения последующей задачи.

Один из эпизодов тех дней запомнился Василию Мыхлику на всю жизнь. На этот раз он повел четверку ИЛ-2 без прикрытия истребителей на штурмовку вражеской автоколонны, которая двигалась по дороге к железнодорожной станции Мшинская. Уже на подходе к цели он услышал взволнованный голос воздушного стрелка Ивана Фаюстова:

— Товарищ командир, справа выше четыре истребителя противника!

— Внимание! Приготовиться к отражению истребителей, сократить дистанцию! — передал по радио Мыхлик ведомым.

Летчики приняли плотный боевой порядок. Чтобы затруднить атаки истребителей, ведущий начал маневрировать по направлению и высоте. Истребители приближались к группе, пытаясь атаковать штурмовиков с различных направлений. Одна за другой появлялись в воздухе огненные трассы. Но они проходили далеко от самолетов: враг боялся пулеметов воздушных стрелков и вел огонь с большой дистанции.

Штурмовики были уже над целью, когда по ним открыла огонь зенитная артиллерия врага. Истребители противника, чтобы не попасть под огонь своих зениток, отошли в сторону и готовились напасть на самолеты после выхода их из атаки.

Во время атаки цели зенитным огнем был поврежден самолет Мыхлика. Загорелась правая плоскость. Но увлеченный боем летчик продолжал штурмовку.

Когда штурмовики возвращались на свою территорию, два немецких истребителя зашли в хвост самолета Мыхлика. Пулеметная очередь повредила управление элероном и рулем поворота. Но в эти секунды воздушный стрелок поймал один из самолетов врага в прицел и сбил его. [58]

На горящем и плохо управляемом самолете Мыхлик не мог продолжать полет. Высота быстро уменьшалась. Пришлось садиться на лес.

Когда треск сучьев стих, наступила тишина. «Кажется, жив, — подумал Мыхлик. — А что со стрелком?» Летчик выскочил из кабины и поспешил на помощь товарищу.

Вблизи были слышны выстрелы, доносилась немецкая речь. ИЛ-2 оказался примерно в 200 метрах от зенитной батареи противника, стрелявшей по штурмовикам. Немецкие зенитчики в грохоте боя не слышали посадки самолета. Но медлить было нельзя.

Мыхлик и Фаюстов поспешили скрыться в лесу. Трое суток шли они к своим. На четвертый день удалось перейти незамеченными линию фронта. Советские бойцы оказали им необходимую помощь. И снова летчик и стрелок в родном полку, среди боевых друзей, которые беспокоились об их судьбе.

Много раз Мыхлик водил группы ИЛ-2 на штурмовку и всегда умело использовал грозное оружие своего самолета. Он летал на разведку войск противника и доставлял командованию ценные сведения, от которых нередко зависел успех боя наших наземных войск.

От летчика-штурмовика в годы войны требовалось, чтобы он умел не только отлично пилотировать самолет и эффективно использовать его вооружение, но и хорошо ориентироваться в полете, видеть, что делается в воздухе и на земле. Особенно это последнее качество необходимо летчику, выполняющему полет на разведку наземных войск: надо скрытно выйти в район разведки, избежать встречи с истребителями противника и умело обойти наземные средства ПВО.

Василий Мыхлик обладал всеми этими качествами. Опыт, накопленный в боевых полетах на различных участках фронта, помогал ему хорошо разбираться в наземной обстановке, опознавать врага на местности и успешно выполнять задания командования.

Однажды командир полка получил задачу разведать сильно укрепленный участок обороны противника. Нужно было выявить расположение огневых средств, складов боеприпасов, сосредоточение танков и другой боевой техники врага. Командир поручил это задание Мыхлику.

Чтобы обеспечить скрытность полета от противника, Мыхлик повел самолет на малой высоте. Линию фронта он прошел над болотистой малонаселенной местностью. Выйдя в тыл вражеских войск, летчик развернул машину, вышел с набором [59] высоты на заранее намеченный ориентир и включил фотоаппарат.

Зенитный огонь не смог помешать Мыхлику выполнить задание. Командование своевременно получило достоверные сведения об укреплениях врага на данном участке.

Во время боев за освобождение балтийских прибрежных островов звену Мыхлика поручили прикрыть высадку десанта наших войск на острове Даго. Это было в начале октября. Стояла плохая погода, шел дождь, низко нависали облака. Подлетев к острову, Мыхлик заметил высаживавшихся десантников. Их передовая группа уже вела бой за небольшой населенный пункт недалеко от берега. Радиостанции наведения не было, и летчикам пришлось самим отыскивать цели. А для этого надо было буквально «утюжить» землю, чтобы при такой погоде разглядеть засевших среди камней гитлеровцев.

Расстояние между немцами и нашими подразделениями было всего около 100 метров. При таком положении можно поразить и свои войска, но Мыхлик повел звено в атаку. Он был уверен в своих подчиненных, знал их твердую выдержку, умение и настойчивость. Звено под сильным огнем противника сделало 16 заходов на вражеские позиции и ушло от цели только тогда, когда израсходовало все боеприпасы, а наши десантники поднялись в решительную атаку.

Доложив командиру обстановку на острове, Мыхлик попросил разрешения повторить полет, чтобы помочь нашим пехотинцам. Просьба летчика была удовлетворена. На этот раз он полетел в паре со своим лучшим ведомым — Александром Артемьевым. На месте прежнего боя уже хозяйничали наши пехотинцы. Пришлось снова «щупать» землю и искать цели. И на этот раз пара сделала 16 заходов. Меткий огонь Мыхлика и его товарищей помог десантникам с небольшими потерями занять значительную часть острова.

Это была последняя штурмовка Василия на Ленинградском фронте. Осенью 1944 года часть, в которой он служил, вошла в состав 3-го Белорусского фронта. Здесь Мыхлик, как один из талантливых и опытных офицеров, назначается командиром авиаэскадрильи и получает звание капитана. Эскадрилья участвует в прорыве сильно укрепленной обороны немцев на подступах к Восточной Пруссии и уничтожении вражеской окруженной группировки.

Командир гвардейского корпуса, с которым взаимодействовала авиация, так рассказывал об одном ударе группы штурмовиков во главе с Мыхликом: «Ровно в 13.30 две пятерки ИЛ-2 появились [60] над целью в районе Кнаутен — Шеферай — бумажная фабрика. После разворота штурмовики очень удачно атаковали цели из всех видов оружия. Противник был в большей своей части уничтожен, а оставшаяся парализованная часть не смогла оказать серьезного сопротивления. Во время атаки штурмовики сожгли три танка, два самоходных орудия и уничтожили до роты солдат и офицеров противника. Атака штурмовиков была произведена точно в срок и точно по целям. Этим воспользовались наступающая пехота и артиллерия, в результате чего боевая задача была выполнена полностью».

А вот вылет группы «илов» под командованием капитана Мыхлика на боевое задание по уничтожению окруженных войск противника юго-западнее Кенигсберга. В 15 — 20 километрах от линии фронта Мыхлик связался со станциями наведения. При подходе к полю боя подал команду:

— Принять боевой порядок!

Экипаж самолета-наводчика, ожидавший прихода группы, указал цель «Батарея южнее пункта Н.». Быстро определив ее на карте и маневрируя в разрывах вражеских зенитных снарядов, Мыхлик повел группу своих штурмовиков в атаку. Взрыв, другой, третий... Снижаясь с высоты 300 — 400 метров до бреющего полета, он видел результаты своей работы — перевернутые и исковерканные орудия и трупы фашистов.

Он сделал уже восемь заходов на цель, когда ему с земли сообщили, что сейчас наша артиллерия начинает обстрел противника. Василий Мыхлик ушел на свою территорию, построил группу ИЛ-2 в «круг» и стал наблюдать за стрельбой артиллерии. Но что это? Снаряды рвались далеко от цели. Он немедленно связался с наводчиком. Артиллеристы уточнили прицеливание и перенесли огонь по цели. Когда артиллерия умолкла, Мыхлик снова повел свою группу в атаку.

— Идите домой, работали отлично! — услышал он по радио.

Еще до возвращения группы на аэродром в полк пришла телеграмма: «Лично наблюдал и восхищен работой группы. Со мной наблюдали работу наземные командиры, которые также восхищены. Ведущему и группе объявляю благодарность. Зам. начальника штаба воздушной армии полковник Жильцов».

В этот вылет Мыхлик не только умело руководил группой, но и сам поджег танк, разбил четыре автомашины с солдатами и грузом, подавил огонь артиллерийской батареи. Смелые и точные действия летчиков, хорошая слетанность группы, инициатива и решительность Мыхлика помогли наземным войскам почти без потерь овладеть укрепленным пунктом. [61]

На 3-м Белорусском фронте эскадрилья, руководимая Василием Мыхликом, совершила 309 успешных боевых вылетов, причем потеряла только один самолет. За время боев на этом фронте полк, в котором служил Мыхлик, стал краснознаменным, а дивизия была награждена орденом Кутузова. В этом заслуга и Мыхлика, который своими боевыми делами повседневно приумножал славу дивизии.

Опыт штурмовиков показывал, что успех во многом зависит от уровня подготовки ведущих групп. Это Мыхлик понял с первых же вылетов. Он внимательно изучал тактику авиации противника, анализировал боевые действия своих товарищей, искал и находил лучшие тактические приемы. Все это позволило офицеру совершенствовать свое тактическое мастерство, стать опытным ведущим, с которого брали пример другие.

Мыхлик проявил себя не только как мастер штурмовых ударов по наземным целям, но и как умелый организатор воздушного боя с истребителями противника. Много раз приходилось ему вступать в неравный бой с воздушным противником в составе различных групп и выходить победителем. Основным оружием штурмовиков в борьбе с истребителями является высокая групповая слетанность, умелое огневое взаимодействие летчиков и воздушных стрелков, железная дисциплина группового полета. Именно эти качества и воспитывал Мыхлик у своих подчиненных.

Особую заботу командир эскадрильи проявлял о повседневном совершенствовании индивидуальной техники пилотирования летчиков. Именно это позволяло вырабатывать и успешно применять в воздушных боях с истребителями противника наиболее эффективные маневры и боевые порядки групп.

Василий Мыхлик — скромный и искренний человек, замечательный товарищ. Он никогда не кичился своими боевыми успехами, не противопоставлял свои заслуги заслугам других. Во всех отзывах командования подчеркивается его исключительно честное и добросовестное отношение к своим обязанностям, чувство высокого воинского долга перед Родиной.

Мыхлик проявил себя на фронте способным организатором и воспитателем. Он щедро делился с летчиками своим боевым опытом, увлекал их личным примером. Он подготовил и ввел в строй немало молодых летчиков, которые стали отличными мастерами своего дела.

Не нужно думать, что одаренному летчику победы давались легко. Он неустанно изучал технику врага, от вылета к вылету совершенствовал боевое мастерство. За искренность, готовность [62] выручить человека в беде Василия любили в коллективе. Жизнерадостный и общительный, он в свободные часы не прочь повеселиться, пошутить. Для его товарищей не было неожиданностью когда командир их эскадрильи получил от генерала армии И. Д. Черняховского благодарность за участие в художественной самодеятельности.

Родина высоко оценила ратный подвиг славного сына украинского народа: Василий Ильич Мыхлик — дважды Герой Советского Союза.

В. Соколов

Огонь в лицо

НЕДБАЙЛО АНАТОЛИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ

Анатолий Константинович Недбайло родился в 1923 году в городе Изюм Харьковской области в семье рабочего. По национальности украинец. Член КПСС с 1944 года. В Советской Армии с 1941 года. Начал службу курсантом Луганской военно-авиационной школы пилотов, которую окончил в 1943 году.

В годы Великой Отечественной войны А. К. Недбайло был командиром звена, авиаэскадрильи, произвел 224 успешных боевых вылета. 19 апреля 1945 года ему присвоено звание Героя Советского Союза. 29 июня. 1945 года он был награжден второй медалью «Золотая Звезда». Удостоен также многих орденов и медалей.

После Великой Отечественной войны успешно окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию. Ныне генерал-майор авиации А. К. Недбайло продолжает службу в Советской Армии.

Это случилось на реке Миус. Анатолий Недбайло, тогда еще молодой летчик, выполнял одно из первых боевых заданий. В воздушной схватке летчика постигла неудача: его самолет был подбит. Все же Недбайло перетянул линию фронта и сумел посадить израненную машину на своем аэродроме.

Познав горечь поражения, он приобрел нечто такое, без чего не может быть настоящего воздушного бойца: выдержку и настойчивость в достижении цели. И на той же реке Миус Анатолий впервые проявил качества опытного боевого летчика.

Перед штурмовиками была поставлена задача: возвести дымовую завесу на участке, где предполагалось форсировать реку. Выполнение ее возлагалось на звено штурмовиков без прикрытия истребителей. Сложность задания очевидна: летчикам нужно промчаться возле самых позиций противника на высоте 20 — 30 метров под огнем всех видов оружия.

Командир полка гвардии майор Н. Ф. Ляховский перебрал в памяти всех своих летчиков: командир звена Э. Бикбулатов, этот справится несомненно. И другие летчики звена тоже уже тертые калачи.

Таким тертым калачом Ляховский считал и Анатолия Недбайло, хотя тот только-только начинал постигать боевое искусство. Опытный командир сумел разглядеть в молодом летчике хорошие боевые задатки и не ошибся.

— Итак, «специалыгаки», — весело сказал Бикбулатов, обращаясь к летчикам, которым предстояло выполнить специальное задание, — дело новое и сложное. Прежде давайте уясним маневр. Необходимо точно и в то же время скрытно выйти в заданный район. Вначале пойдем в разомкнутом боевом порядке, [65] чтобы не утомить себя. Силы нам понадобятся над целью. За 15 — 20 километров от Миусы, над пунктом Н., переходим на бреющий, а над вражеским берегом «горкой» набираем метров 200 высоты. Первый выброс химического состава произвожу я. Когда появится дымовая завеса, воздушные стрелки должны открыть огонь по огневым точкам противника.

На этом закончилась подготовка к полету.

И вот самолеты уже над целью. Под крыльями самолетов стремительно проносятся траншеи пехоты, пулеметные гнезда. Недбайло зорко следит за ведущим, чтобы не прозевать ответственный момент начала постановки дымовой завесы. Вот шлейф дыма вырывается из-под самолета Бикбулатова. «Раз, два, три... шесть...» — отсчитывает в уме необходимое время Анатолий и видит, что и второй летчик звена, И. В. Калитин, включил дымовые приборы вслед за командиром. Мимо продолжают проноситься вражеские позиции, огрызающиеся пушечным и пулеметным огнем. Советские самолеты летят сквозь этот огонь.

«Одиннадцать, двенадцать...» — продолжает считать Недбайло и нажимает на гашетку. Химические приборы вступают в действие.

В этот момент Бикбулатов бросает машину сначала вверх, затем вниз и ведет огонь по позициям врага. Ведомые следуют за ним. Потом — новый резкий маневр, и штурмовики возвращаются на свой аэродром.

За отличное выполнение этого сложного задания Недбайло была вручена первая правительственная награда — орден Красной Звезды.

Боевые полеты продолжались. 15 августа 1943 года командир эскадрильи Е. Е. Крывошлык собрал летчиков и сказал:

— На аэродроме Кутейниково противник сосредоточил до 80 самолетов. Нашему полку поручено ударить по этому аэродрому тремя шестерками. Одну из боевых групп приказано вести мне.

Командир эскадрильи определил состав шестерки. Недбайло летел замыкающим. Это был его первый боевой вылет на штурмовку вражеского аэродрома.

«Только я закончил перестроение, — рассказывает о вылете Недбайло, — как первая шестерка стремительно пошла в атаку. За ней — вторая... »Еще секунда, и мы обрушимся на вражеский аэродром», — пронеслось в сознании. Прослеживаю взглядом направление пикирования второй шестерки; по отражению солнечных лучей обнаруживаю самолетные стоянки. Машины [66] стояли в каком-то беспорядке по группам. «Так вот он, аэродром», — думаю я и вслед за ведущим ввожу штурмовик в пике. Взор прикован к самолету командира. Малейшее промедление — и бомбы пройдут мимо цели. Еще мгновение — и вниз полетели реактивные снаряды с самолета ведущего. Я делаю то же самое. На стоянке вражеских машин вздыбились взрывы.

Снова слежу за ведущим группы. «Ильюшин» выходит из атаки, и в этот момент из его бомболюков тяжелыми темными каплями падают бомбы. Дважды нажимаю на кнопку сброса. Увеличиваю обороты до максимальных, бросаю взгляд влево, назад. Снова вижу клубы дыма над стоянками; то там, то здесь вспыхивают языки пламени... Попал!

Впереди идущие шестерки вторично заходят на цель. Вокруг них плывут разрывы снарядов зенитной артиллерии. А спустя несколько секунд и мы проносимся сквозь дым разрывов. Запах пороховой гари наполняет кабину. Вслед за командиром веду огонь из пушек и пулеметов. Ритмичная дрожь то и дело пробегает по самолету. Вражеские стоянки из-за пелены дыма просматриваются с трудом. Появляется еще один мощный фонтан пламени...»

После штурмовки самолет Недбайло был атакован вражескими истребителями. Но воздушный стрелок А. И. Малюк отбил все атаки. Несмотря на то что штурмовик получил серьезные повреждения, Недбайло довел его до своего аэродрома.

Боевая активность летчика росла по мере приобретения личного опыта, по мере того, как усваивался им опыт лучших авиаторов. Однажды Недбайло вылетел на боевое задание в составе группы, ведомой опытным командиром Д. С. Прудниковым. Выполнив задание, группа возвращалась на свой аэродром. И здесь ведущий заметил фашистских бомбардировщиков Ю-88, летевших в направлении наших войск. У командира быстро созрело решение: атаковать! В этом необычном для штурмовиков бою советские летчики сбили шесть фашистских самолетов. На другой день Недбайло сбил Ю-87, а его стрелок — еще один бомбардировщик.

Недбайло топил вражеские корабли в Черном море, совершал налеты на аэродромы противника, летал на разведку. И в каждом боевом вылете старался выбрать из многочисленных и разнообразных приемов ведения боя такой, который поставил бы противника в трудное положение и обеспечил победу советским летчикам.

Особенно многому научился Недбайло в боях за освобождение Крыма. При налете на аэродром в районе Херсона, прикрытый [67] сильным зенитным огнем, он не пошел в лобовую атаку, а избрал маршрут над морем. Группа шла на бреющем полете, потом самолеты резко набрали высоту и неожиданно появились в тылу у гитлеровцев. Перестроившись из боевого порядка «клин» в боевой порядок «змейка» и маневрируя среди зенитных разрывов, они всей своей огневой мощью обрушились на вражеские самолеты. Разумно построенный боевой порядок обеспечивал свободу маневра каждого экипажа. Восемь раз заходили на цель советские летчики. Находившиеся на аэродроме фашистские самолеты были уничтожены. Наша группа вернулась на свой аэродром в полном составе.

Настал новый день — и новая победа: в северной бухте Севастополя Недбайло и его ведомые потопили вражеский корабль.

И так день за днем, от победы к победе.

Во время боев за освобождение Крыма Недбайло стал членом Коммунистической партии. После этого его вызвал командир полка и приказал принимать эскадрилью:

— Пора самому растить героев.

Молодой командир энергично взялся за порученное ему дело. Выполнение партийного долга стало самым главным в его жизни.

Прежде Недбайло сам старался брать пример со старших, опытных летчиков. Теперь будут брать пример с него. Раньше он смотрел на других — теперь молодежь смотрела на него с надеждой и уверенностью. Молодым летчикам были по душе его сила воли и вера в победу, глубокое знание техники и тактики воздушного боя. Уж если командир выходит на цель, он не уйдет с поля боя, пока враг не будет подавлен. А в трудную минуту он всегда найдет единственно правильное решение, которое обеспечит победу.

И молодые летчики старались брать пример со своего командира.

Июль 1944 года, 3-й Белорусский фронт. Под мощными ударами советских частей фашисты откатывались на запад. Летчики с воздуха поддерживали наземные войска; уничтожали отходящие колонны фашистских автомашин, эшелоны на станции Городзики; помогали добивать вражескую группировку, окруженную нашими войсками в 12 — 15 километрах восточнее Минска.

8 июля ведомая Недбайло шестерка, состоявшая исключительно из молодых летчиков, вылетела для нанесения бомбово-штурмового удара у переправы через реку Свислочь. [68]

Местность, проплывавшая под крыльями самолетов, хорошо просматривалась. На подходе к заданному району, на дороге между двумя зелеными массивами, показалась растянувшаяся колонна войск врага. У реки Свислочь на широкой поляне, свободной от деревьев, царило смятение: на берегу перед узким проходом, словно отара овец, теснилась различная военная техника.

Штурмовики делают заход и в правом пеленге наносят бомбовый удар. Цель накрыта. Самолеты перестраиваются в «круг» и начинают штурмовать разрозненные части неприятельской группировки на поляне и вдоль дороги.

В момент пикирования мимо штурмовиков проносятся крупные снаряды.

«Бьют из танковых орудий», — подумал Недбайло и в ответ послал на врага реактивные снаряды.

Затем командир взял ручку на себя, перевел машину в набор высоты. Окинул взглядом ведомых. Машина младшего лейтенанта Н. М. Киреева продолжала стремительно пикировать, оставляя за собой клубы серого дыма.

В чем дело?

— Выводи! — крикнул Недбайло по радио. — Земля, зем...

Не поздно. Горящий штурмовик врезался в самую гущу вражеских танков и автомашин. Огненная шапка взрыва поднялась над поляной, выбрасывая во все стороны груды бесформенных обломков.

О подвиге Киреева стало известно всему фронту. Специальная листовка, выпущенная политуправлением, рассказывала всем воинам о доблести героя. Гвардии младший лейтенант Киреев был навечно зачислен в списки части,

Много внимания уделял Недбайло поиску новых тактических приемов. Всем летчикам были хорошо известны преимущества боевого порядка «круг». Одно плохо: когда штурмовики завершали выполнение задания, им, чтобы следовать на аэродром, приходилось перестраиваться в «пеленг» или в другой боевой порядок. В зависимости от числа самолетов на такое перестроение уходило от трех до десяти минут. Этого момента и поджидали многие фашистские летчики. Они, как коршуны, набрасывались на штурмовиков и нередко наносили им существенный Урон.

«Как уберечь экипажи от губительного вражеского огня в эти минуты?» — вот вопрос, решению которого Недбайло посвящал короткие минуты фронтового отдыха.

В одном из боевых вылетов, когда Недбайло был ведущим, [69] ему после атаки удалось перестроить свою группу так быстро, что противник, не успев опомниться, вместо «круга» увидел «пеленг», уходящий на свою территорию. Попробовали было фашистские истребители обрушиться на штурмовиков, но потеряли один самолет и отказались от преследования.

«Значит, можно собрать группу в короткое время», — обрадовался Анатолий и попробовал разобраться, как это произошло.

Большой лист бумаги пересекает волнистая линия — линия фронта. Посередине круг — кривая, по которой будут двигаться самолеты над целью. Половина круга проходит над территорией противника, половина — над нашей. На кругу шесть самолетов. Под номером один — ведущий.

Недбайло бережно прикалывает листок к бревенчатой стене землянки и начинает объяснять летчикам:

— Над целью работаем обычно. Как только сделаем последний заход, я командую: «Приготовиться», а сам продолжаю имитировать атаку. Вы же по следующей моей команде резко разворачиваетесь, берете курс на свою территорию и следуете все в одну точку сбора, — Анатолий протянул длинные пунктирные линии от каждого самолета к указанной точке.

Беседа затянулась. Говорили о важности четкого взаимодействия не только между экипажами штурмовиков, но и с истребителями прикрытия, о необходимости изменения боевого порядка еще до подхода к цели и многом, многом другом, что могло обеспечить победу в новых боях.

Все, о чем говорил Недбайло и что дополняли летчики, проверили в полете. Вышло неплохо.

Наши войска наступали по литовской земле. Продвигались вперед быстро и, чтобы не было задержек, штурмовиков вызывали на поле боя по нескольку раз в день. Наши летчики громили артиллерийские батареи, подавляли сильно укрепленные узлы сопротивления, штурмовали вражескую пехоту. Были дни, когда в воздухе не появлялось ни одного фашистского истребителя, и тогда штурмовики чувствовали себя хозяевами положения.

Но так было не всегда.

...Недбайло вел шестерку «илов». Над ними кружили четыре наших истребителя «як». Задача обычная: уничтожить артиллерийские позиции врага в двух километрах западнее Вилковишки. Обнаружить цель, севернее которой протекает широкая река и где сходятся железная и шоссейная дороги, не представляло трудности. И поэтому Недбайло чувствовал себя спокойно, [70] уверенный, что все будет в порядке. В воздухе ни одного вражеского истребителя — это тоже неплохо.

Однако опытные летчики ни при каких условиях не оставались благодушными. В разных условиях старались применять различные боевые порядки, чтобы в случае неожиданной встречи с воздушным противником иметь максимум преимуществ. Так было и на этот раз: когда до линии фронта осталось километра четыре-пять, Недбайло перестроил свою группу из «клина» шестерки в правый «пеленг». Потом включил передатчик и, сообщив на контрольный пункт свой позывной, запросил разрешения начать атаку цели.

С земли приказали указанную ранее цель не штурмовать, а выйти на юго-восточную окраину города и ударить по вражеским танкам.

Так бывало не раз. Недбайло быстро анализирует обстановку, прикидывает, с какой стороны лучше заходить на цель, и отдает команду ведомым перестроиться в боевой порядок «круг». Экипажи, строго выдерживая заданные дистанции, образуют гигантское кольцо.

Фашисты почувствовали, что вот-вот начнется атака, и стали обстреливать штурмовиков. Однако несколько жидких трасс малокалиберной зенитной артиллерии прошли далеко в стороне. Недбайло уже собрался было отдать команду о начале атаки, как вдруг заработал наземный передатчик и в наушниках шлемофона ясно прозвучали слова о грозящей опасности:

— Вас атакуют 12 истребителей ФВ-190. Будьте внимательны!

Анатолий требует от ведомых приготовиться к бою и тотчас передает прикрывающим истребителям:

— Веду оборонительный бой в боевом порядке «круг».

Пока состоялся этот радиообмен, Недбайло внимательно изучал воздушную обстановку. Действительно, со стороны солнца прямо на них мчалась группа тупоносых истребителей. Вражеские самолеты росли на глазах. Недбайло знал, что воздушные стрелки уже изготовились к отражению атаки и, как только позволит дистанция, откроют огонь по врагу.

Однако замысел фашистских летчиков был иной. Прежде всего они обрушились на истребителей, на четырех «яков», летевших несколько выше штурмовиков. Фашисты попытались оторвать группу прикрытия от штурмовиков и сковать ее боем. Частично это им удалось. Недбайло увидел, как две пары ФВ-190 связали боем «яков». Остальные восемь «фокке-вульфов» [71] стремительно приближались к шестерке «илов». Прошла секунда, еще секунда. И вдруг, словно по команде, открыли огонь воздушные стрелки всех шести самолетов. Огонь был настолько эффективным, что вражеские истребители тотчас отвалили в сторону.

Первая атака была отражена. Но что теперь предпримет противник, чтобы, используя свое численное преимущество, не допустить штурмовиков к цели?

Что бы он ни предпринял, Анатолию Недбайло было ясно одно: нужно твердо держать оборонительный круг и при любой повторной атаке использовать всю силу огня штурмовиков для поражения воздушного противника.

А противник тем временем пошел на новую хитрость. Четверка продолжала сковывать боем пару наших истребителей. Вторая четверка ушла в сторону солнца, видимо, желая выбрать новый удачный момент для атаки. Третья четверка «фокке-вульфов» разбилась на пары и заняла исходную позицию для атаки оборонительного круга штурмовиков сверху и снизу. В тот же миг обе эти пары, заметив разрыв между самолетом Недбайло и замыкающим круг «илом», набросились на последний.

Но не скованная боем пара «яков» решительно пошла в атаку на двух нижних «фокке-вульфов». И тут же ведущий вражеский самолет вспыхнул, так и не успев открыть огонь по штурмовикам.

Но загорелся не один ФВ-190. Наблюдавшие за боем с земли увидели, как почти одновременно были сражены три вражеских самолета. Кто же сбил еще два?

Ведущего верхней пары поджег Недбайло. Он выпустил по фашистскому самолету сразу четыре реактивных снаряда. Разгадав хитрость врагов, он специально создал разрыв между самолетами, летящими по кругу, и, когда верхняя вражеская пара стала приближаться к штурмовику, летящему впереди, направил свой самолет на ведущего и выпустил снаряды. Почти одновременно стрелок-радист самолета Недбайло открыл огонь по ведомому нижней пары.

Все три вражеских истребителя рухнули на землю. Вторая атака врага захлебнулась в огне наших истребителей и штурмовиков.

А что же было дальше?

Потеряв три самолета, «фокке-вульфы» больше в бой не вступали. Они оставили в покое наших «яков» и скрылись вдали, за линией фронта.

Но штурмовики еще не выполнили поставленной перед ними задачи. Настало самое подходящее время это сделать. Недбайло отдал команду к атаке и первый перешел в пикирование на вражеские танки. Снова заработали пушки, и на голову врага посыпались противотанковые бомбы.

Когда все боеприпасы, предназначенные для наземных целей, были израсходованы, с запада появилась группа МЕ-109. Недбайло немедленно подал команду приготовиться. II как только он стал имитировать новую атаку, его ведомые все вдруг развернулись и четко перестроились в новый боевой порядок. Вражеские летчики сочли за лучшее не вступать в бой со штурмовиками.

Так закончился этот трудный бои. А сколько их всего на счету летчика Анатолия Константиновича Недбайло! И в каждом проявились выдержка и настойчивость, летное мастерство и командирские качества героя.

Пришел долгожданный День Победы. В этот радостный майский день советские люди славили своих героев, тех, кто сквозь пожарища войны бесстрашно пронес алый стяг нашей Родины. Среди них был и Анатолий Константинович Недбайло.

Н. Денисов

Дважды над планетой

НИКОЛАЕВ АНДРИЯН ГРИГОРЬЕВИЧ

Андриян Григорьевич Николаев родился в 1929 году в деревне Шоршелы Мариинско-Посадского района Чувашской АССР в семье крестьянина. По национальности чуваш. Член КПСС с 1957 года. Детские годы провел в родной деревне, работал в колхозе, учился в сельской школе-семилетке, затем в лесотехническом техникуме, работал в Карелии в Деревянском леспромхозе мастером по лесозаготовкам.

В 1950 году призван в армию. В декабре 1950 года окончил курсы воздушных стрелков, а в конце 1954 года — военно-авиационное училище летчиков. Летал на реактивном истребителе. С 1960 года в отряде космонавтов.

18 августа 1962 года за участие в первом в мире групповом длительном полете космических кораблей «Восток-3» и «Восток-4» Андрияну Григорьевичу Николаеву присвоено звание Героя Советского Союза. 3 июля 1970 года за успешное осуществление длительного орбитального полета на космическом корабле «Союз-9» летчик-космонавт СССР А. Г. Николаев награжден второй медалью «Золотая Звезда». Он герой труда Монгольской Народной Республики и Демократической Республики Вьетнам.

В 1968 году А. Г. Николаев успешно окончил Военно-воздушную инженерную академию имени Н. Е. Жуковского. Ныне дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации Андриян Григорьевич Николаев продолжает службу в Центре подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина.

1 июня 1970 года в клубе Звездного городка, украшенном портретом Юрия Гагарина, было людно. Беседа с американским космонавтом Нейлом Армстронгом, гостившим тогда в нашей стране, протекала тепло, непринужденно. Гость подробно рассказал о работе, которую он провел, летая на корабле «Аполлон-11». Встреча продолжалась за дружеским ужином. Уже стемнело, когда кто-то включил телевизор. На экране появилось изображение стартовой площадки и ракеты, окруженной фермами обслуживания, а затем — космонавтов в кабине корабля. Вглядываясь в них, Армстронг предположил, что транслируется старая передача о каком-либо полете, и, узнав одного из космонавтов, воскликнул:

— Андриян Николаев!

Гостю пояснили: идет передача о старте советского космического корабля «Союз-9». И надо было видеть, с каким вниманием американский космонавт следил, как стартует наш шестнадцатый космический корабль, выходивший в тот вечер в свой длительный путь. С профессиональным любопытством Нейл Армстронг задавал десятки вопросов, интересовался программой нового эксперимента. Утром от него на борт «Союза-9» пошла радиограмма: «Самые добрые пожелания экипажу в выполнении полетного задания. Отличного возвращения!»

Миллионы людей увидели на экранах телевизоров в поздний июньский вечер, как, ступая по залитой прожекторами стартовой площадке, подошли к ракете два космонавта, услышали рапорт об их готовности к полету. И вот оба — командир корабля Андриян Николаев и бортинженер Виталий Севастьянов заняли свои рабочие места. В эфире вновь зазвучал позывной [75] «Сокол», как почти восемь лет назад, в августе 1962 года, когда Андриян Николаев впервые вышел в космос на «Востоке-3».

Невольно на память пришли те дни, когда Андрияном Николаевым был творчески решен ряд сложных вопросов. В числе их — самый первый эксперимент «свободного плавания» в кабине корабля. Никто тогда, на заре космических полетов, не знал, что может произойти, если космонавт в состоянии невесомости освободится от привязных ремней. «Оказалось, — рассказывал потом в своих записках Андриян Николаев, — что человек, потерявший свой вес, может свободно перемещаться в пространстве. Достаточно было коснуться пальцем стенки кабины, чтобы поплыть в противоположную сторону, а коснувшись потолка, — опуститься в кресло. Первое «свободное плавание» продолжалось около часа. Это было удивительное состояние. Ничего не весишь, ни на что не опираешься и вместе с тем все можешь делать».

Тогда, в 1962 году, «Восток-3» сделал 64 витка вокруг планеты. Трое суток он находился в групповом полете с «Восто-ком-4», управляемым Павлом Поповичем. 95 часов пробыл тогда в космосе Андриян Николаев. Преодоленный им путь исчислялся в 2 639 600 километров. Для того времени это являлось абсолютным мировым рекордом продолжительности и дальности космического полета.

95 часов в космосе! Но сил у Андрияна было много, и, едва коснувшись ногами твердой почвы родной земли, он уже начал мечтать о новом полете. Об этом не знал никто — он поведал свои мысли только самому ближайшему другу, Валентине Терешковой, через год ставшей первой в мире женщиной-космонавтом, а потом — его женой. Она поддержала это решение, посоветовала не спешить. Человек смелый и хладнокровный, Андриян Николаев знал, чего хотел и куда стремился.

Родом Андриян Николаев из села Шоршелы, что в переводе с чувашского языка означает «Светлые ключи». Там, на берегу прохладной речки Цивиль, прошло его босоногое детство. Отца-колхозника семья, в которой было четверо детей, лишилась рано. Окончив сельскую школу-семилетку, Андриян поступил в лесной техникум и, получив специальность, стал трудиться в краю островерхих елей и прозрачных озер — Карелии. Там и застал его призыв на военную службу.

Лесорубы с сожалением проводили пришедшегося им по душе мастера лесоучастка — юношу толкового, рассудительного. После окончания специальных курсов Николаев служил стрелком-радистом [76] на скоростном бомбардировщике, затем был направлен в авиационное училище и стал летчиком-истребителем. В жизни каждого человека бывают минуты, как нельзя лучше раскрывающие его характер. Именно такое испытание выпало на долю Андрияна Николаева в один из июньских дней 1956 года. В назначенный час он повел реактивный истребитель в пилотажную зону. День стоял солнечный. Редкие облака сливались на горизонте в сиреневую дымку. Внизу синели поля цветущего льна. Все в душе летчика пело.

Вдруг мерный посвист двигателя оборвался. На приборной доске заплясали многочисленные стрелки. Самолет быстро терял высоту — на аэродром посадить его было уже нельзя. А земля приближалась. Андриян Николаев развернул истребитель в направлении зеленой площадки и начал планировать на нее. Машина пронеслась над речкой, перевалила через поросший кустарником холм и вышла на площадку, которая была пригодна для посадки. Андриян, выровняв самолет, приземлился.

Через несколько минут на «газике» примчался командир полка. Осмотрев машину и подойдя к краю оврага, сокрушенно покачал головой: «Еще бы немного, и поминай как звали». Опытный летчик, он хорошо понимал, какое самообладание потребовалось молодому лейтенанту, чтобы спасти машину. На такого человека можно было положиться в самой сложной обстановке. Именно об этом и сказал командир, когда вручал часы, на крышке которых было выгравировано: «Лейтенанту Николаеву А. Г. от командира войсковой части». Первая награда! С этими часами через несколько лет он впервые отправился в космос.

В том же памятном 1956 году Андриян Николаев стал кандидатом в члены партии.

Будучи космонавтом «первого призыва», он вместе с Гагариным, Титовым готовился к первому полету, провожал Юрия в первый полет на «Востоке», горячо обнял своего друга после его возвращения с орбиты. Память до мельчайших деталей сохранила подробности того солнечного утра — 12 апреля 1961 года. И тепло крепкой ладони Гагарина, и блеск его синих глаз. Все тогда на стартовой площадке передвигались каким-то особенным, легким шагом, лица у всех были озарены ожиданием чего-то радостного. Андриян Николаев, как всегда, держался скромно. Когда ракета, пророкотав двигателями, исчезла в небе, академик С. П. Королев, уловив восхищенный взгляд Андрияна Николаева, чуть улыбнувшись, сказал:

— Скоро и вас будем так же провожать...

Но сначала на орбиту поднялся Космонавт Два — Герман [77] Титов, у которого Андриян Николаев был дублером. «Такую же тренировку, как и я, проходил и Космонавт Три, — вспоминал Герман Титов в своих записках «700 000 километров в космосе» об Андрияне Николаеве. — Это среднего роста молодой человек, удивительно спокойный, неторопливый, скромный. Многим из нас пришелся по душе этот добродушный, умный и волевой парень, способный быстро принимать решения, бесстрашно и последовательно мыслить. С таким можно работать целый век». Очень точная характеристика Андрияна Николаева — человека сильной натуры, мягкого, доброго сердца.

После первого полета Андрияна Николаева на «Востоке-3» автору этих строк довелось быть свидетелем, как космонавт отвечал на вопросы анкеты, предложенной одним из журналистов. Сто лет назад по просьбе своих дочерей подобную анкету заполнял К. Маркс. Стоит привести здесь ответы космонавта. На вопрос — достоинство, которое он больше всего ценит в людях, Андриян, не задумываясь, ответил: «Трудолюбие». На другой вопрос — о достоинстве, которое больше всего ценится в мужчине, написал: «Сила и мужество».

— Ваша отличительная черта? — прочитал он вслух и, пожав плечами, заметил: — Пусть скажут другие.

— Ваше представление о счастье?

— Быть достойным звания строителя коммунизма, — подумав немного, уверенно написал космонавт.

— Недостаток в человеке, который вы считаете наиболее извинительным?

— Легковерие.

— Недостаток в человеке, который внушает наибольшее отвращение?

— Лживость и подхалимство, — написал Андриян Николаев и добавил, что, на его взгляд, так думают все советские люди.

— Ваша антипатия?

— Фашизм.

— Любимое занятие?

— Учеба.

— Любимый поэт?

— Пушкин и мой земляк Хузангай, — написал Андриян Николаев и, бросив взгляд на стоящую в комнате скульптуру, добавил, — а из современников — Сергей Есенин...

— Любимый прозаик?

— Горький и Шолохов.

— Любимый герой?

— Андрей Соколов из шолоховской «Судьбы человека». [78]

На вопрос о любимом цветке Андряин Николаев ответил: «Ландыши», а о любимом цвете написал: «Я люблю нежно-голубой цвет воздушного океана, в котором купается наша планета Земля». Любимым его блюдом оказалось национальное чувашское кушанье — хуран-кукли.

Почти восемь лет отдал Андриян Николаев настойчивому труду, чтобы совершить полет на «Союзе-9». За это время еще одиннадцать раз стартовали наши космические корабли. В каждое из этих новых свершений был заложен и его посильный труд. Он глубоко впитывал опыт пилотируемых полетов, старался все время находиться на уровне возрастающих требований. Чтобы быть готовым к выполнению более сложных заданий, он успешно окончил Военно-воздушную инженерную академию имени Н. Е. Жуковского.

В начале 1970 года отмечалось десятилетие создания дружной семьи космонавтов, и собравшиеся, сердечно говоря о ветеранах Звездного городка, уважительно называли имя Андрияна Николаева. А тот, кому довелось вместе с ним тренироваться на сложной аппаратуре, — молодой инженер Виталий Севастьянов, — мечтательно произнес:

— Хорошо бы с таким командиром пойти в космос...

Желание это сбылось. Бортинженером на «Союзе-9», управляемом Андрияном Николаевым, полетел именно Виталий Севастьянов. Почти три недели, с позднего вечера 1 июня до второй половины дня 19 июня 1970 года, наш народ пристально следил за их полетом. Каждый день люди внимательно вслушивались в сообщения с орбиты, различали спокойный, чуточку глуховатый голос командира «Союза-9», звонкие нотки в докладах бортинженера. На экранах телевизоров все видели, как трудится экипаж корабля. Его многосуточный рейс явился новым достижением отечественной космонавтики, существенным шагом в познании тайн Вселенной.

Работая на орбите, экипаж «Союза-9» последовательно выполнял свои сложные задания. Самочувствие и у командира, и у бортинженера все время было хорошим. Вслушиваясь в ровный голос Андрияна Николаева, рассказывающего о том, что делается на корабле, я невольно припомнил эпизод, случившийся еще в августе 1961 года. Когда кто-то из группы специалистов, встречавших «Восток-2», сказал, что семнадцать с половиной витков вокруг планеты, совершенных Германом Титовым, — предел выносливости, Андриян Николаев, застенчиво улыбнувшись, [79] заметил:

— Люди будут летать в космосе пять, десять, пятнадцать суток. И, наверное, еще больше...

Утверждение это сбылось. За 18 суток, проведенных в космосе экипажем «Союза-9», выполнено более 50 научно-технических и медико-биологических экспериментов и исследований. Многое увидел и запечатлел на пленку экипаж. Глазам космонавтов представились тропические штормы, лесные пожары в Африке, пылевая буря в Ираке, облачные образования над Индийским океаном, зарождение циклона в районе Новосибирска. Они любовались снеговой шапкой вулкана Килиманджаро, причудливыми пятнами озер Танганьика, Ньяса, Виктория и Чад, могучими голубыми лентами Волги, Нила и Амазонки. Под их кораблем проплывали Кавказ и Памир, поблескивала гладь Севана, Иссык-Куля и Байкала. Пролетая над Средиземным морем, космонавты видели его зеленые острова, различили Афины и Стамбул; рядом с египетскими пирамидами их взору представилось новое величественное сооружение — Асуанская плотина.

Космонавты вели наблюдения за космическим миром. В россыпи звезд находили Бегу, Южный Крест, Альфу, Бету, Сириус, Канопус, Арктур и Денеб, любовались восходом и заходом Солнца, фотографировали Луну, наблюдали падение метеоров...

В иных из экспериментов, выполняемых экипажем, принимали участие другие космические аппараты и наблюдатели, находившиеся на Земле. Один из подобных исследований проводилось, когда «Союз-9» пролетал над акваторией Индийского океана. Там находилось научно-исследовательское судно «Академик Ширшов», а над «Союзом-9» пролетал искусственный спутник Земли — «Метеор». И еще один интересный опыт был проведен на 222-м витке вокруг Земли. Космонавты ручным управлением сориентировали корабль так, что один из его иллюминаторов оказался направленным на Землю. В течение длительного времени поддерживалась нужная ориентация и производилось фотографирование геолого-географических объектов. Одновременно велась и фотосъемка с бортов самолетов. Сопоставление данных подобной комплексной аэрофотосъемки представило большое значение для науки.

«Сокол-1» и «Сокол-2» (позывные Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова) все время были в курсе событий, происходивших на Земле. Отлично работала связь: передавались итоги проделанного в космосе, телевизионные репортажи, в день отдыха игра в шахматы с Землей, разговоры с родными. Это [80] были волнующие минуты, когда в день шестилетия дочери командира «Союза-9» — Аленки — она говорила с отцом, находившимся в космосе. На огромном экране в Центре управления полетами возникли изображения Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова.

—  «Соколы»! Я — «Чайка», — взяв в руки микрофон, взволнованно вызвала их Валентина Николаева-Терешкова.

— Папа! Ты скоро вернешься домой? — вглядываясь в отца, звонко спросила Алена.

И надо было видеть, какой доброй улыбкой озарилось лицо Андрияна Николаева. Поздравив дочурку с днем рождения, он показал, как «плавает» в кабине взятая в полет ее небольшая куколка. Земля и космос оживленно, словно бы по обычному телефону, обменивались житейскими новостями. И нельзя было в этот момент не подумать о том, сколь далеко — всего за несколько лет, прошедших с первого полета в космос Юрия Гагарина, — шагнули вперед наша наука и техника.

Размеренно протекали каждые из 18 суток, проведенных экипажем «Союза-9» на орбите. Систематические физические упражнения. Утренние туалеты. Бритье специальной электробритвой и обычной безопасной. Завтраки, обеды и ужины с подогревом блюд на электроплитке. Научно-исследовательская работа по программе. Отдых в спальных мешках...

За то время, пока «Союз-9» летал над планетой, в нашей стране произошло немало событий. Главнейшим из них были выборы депутатов в Верховный Совет СССР. На сей раз — 14 июня — экипаж «Союза-9» начал трудовой день раньше обычного. В 8 часов 15 минут по московскому времени он передал радиограмму, обращенную ко всем советским людям. «Находясь сейчас в просторах Вселенной, — говорилось в этой радиограмме, — с чувством своего высокого гражданского долга присоединяемся ко всем избирателям, отдающим свои голоса за лучших сынов и дочерей нашей Родины, за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных. В этот торжественный день мы, как и весь советский народ, голосуем за дальнейший расцвет нашей социалистической Отчизны, за родную Коммунистическую партию, за коммунизм».

День выборов космонавты отметили интенсивной работой. Вели наблюдения и фотографирование различных участков планеты, и в частности долины Нила и Асуанской плотины. Для проверки системы управления проводили ориентацию корабля в ручном и автоматическом режимах. Включив двигательную установку, выполнили очередную коррекцию орбиты. Начав [81] трудиться рано утром, они закончили рабочий день поздней ночью, когда повсюду на избирательных участках заканчивался подсчет результатов всенародного голосования.

На 224-м витке, во время очередного сеанса связи, микрофон взял в руки Главный конструктор космических кораблей «Союз».

— Еще никто не находился в космическом полете так долго, как вы, — сказал он, поздравляя Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова с новым достижением.

Да, экипажем «Союза-9» в тот день был побит рекорд продолжительности космического полета, установленный в свое время американскими космонавтами Фрэнком Борманом и Джеймсом Ловеллом. Вся зарубежная печать писала об этом. А Борман и Ловелл передали на имя Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова телеграмму: «Мы поздравляем и посылаем наши лучшие пожелания вам в то время, когда вы проходите новые рубежи в исследовании космоса. Ваши достижения являются дополнительно новым свидетельством того, что человек может жить и работать в космическом пространстве в течение продолжительных периодов. Мы желаем вам дальнейшего успеха в выполнении вашего важного полета и благополучного возвращения на Землю».

Космический рейс продолжался. На газетных полосах запестрели впечатляющие числа времени, в течение которого экипаж находился на орбите, — 350 часов, 375 часов, 400 часов... С часа на час можно было ожидать команды на спуск с орбиты. И она была подана на 287-м витке.

В нужный момент заработала тормозная двигательная установка. Корабль, замедляя скорость, по гигантской кривой устремился к Земле, в район Караганды, где его ожидала группа встречи. Радиолокаторы фиксировали путь спускаемого аппарата. Динамик, установленный в Центре управления полетами, зазвучал голосом Андрияна Николаева:

— В правом иллюминаторе виден юг Каспийского моря... Все идет по программе...

Еще несколько последних, может быть, самых напряженных секунд полета. И вот наконец бережно поддерживаемый парашютной системой «Союз-9» приземлился на распаханное поле невдалеке от села Интумак, в 75 километрах от Караганды. Многодневный космический полет завершен!

Первый медицинский контроль, первая беседа, первый земной обед. У экипажа впечатлений масса, аппетит завидный. Первое заявление из района [82] приземления:

— Горячо благодарим Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР и Советское правительство за оказанное нам большое доверие по осуществлению длительного полета. Все системы корабля работали четко. Чувствуем себя нормально.

В свое время автору этих строк довелось быть свидетелем, как Юрий Гагарин дарил Андрияну Николаеву томик своих записок «Дорога в космос». Раскрыв голубую обложку, он мягким, округлым почерком написал на титульном листе: «Желаю тебе самых счастливых и самых хороших космических полетов, всегда возвращайся на нашу родную советскую землю счастливым и невредимым».

Пожелание первого космонавта сбылось! Радостным возвратился в августе 1962 года Андриян Николаев из полета на «Во-стоке-3». Поровну разделяя с Виталием Севастьяновым счастье своего второго, восемнадцатисуточного космического рейса, он возвратился на Землю с чувством исполненного долга.

А. Хоробрых

Флагман крылатого строя

НОВИКОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Главный маршал авиации Александр Александрович Новиков родился в 1900 году в деревне Крюково Нерехтского района Костромской области. По национальности русский. Член КПСС с 1920 года. В Советской Армии с 1919 года.

А. А. Новиков воевал на фронтах гражданской войны, участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа в Кронштадте, ликвидации белых банд на Кавказе. В 1930 году окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. С марта 1933 года на штабной и командной работе в Военно-Воздушных Силах.

Великую Отечественную войну А. А. Новиков встретил на посту командующего ВВС Ленинградского военного округа. Проявил себя вдумчивым, и инициативным авиационным военачальником. С весны 1942 года возглавил Военно-Воздушные Силы Советской Армии, стал заместителем наркома обороны СССР по авиаций. Как представитель Ставки Верховного Главнокомандования координировал боевые действия ряда воздушных армий в Сталинградской битве и Кубанском воздушном сражении, на Курской дуге, при освобождении Украины, Белоруссии, Прибалтики, в Восточной Пруссии, Польше, Венгрии, Румынии, штурме Берлина, разгроме Квантунской армии на Дальнем Востоке.

17 апреля 1945 года Александру Александровичу Новикову присвоено звание Героя Советского Союза. 8 сентября 1945 года он был награжден второй медалью «Золотая Звезда». Удостоен также многих орденов и медалей СССР и иностранных государств.

После войны А. А. Новиков избирался в Верховный Совет СССР, занимал ряд ответственных постов в центральном аппарате Вооруженных Сил, работал в Министерстве гражданской авиации. Его перу принадлежит книга «В небе Ленинграда», учебные пособия и работы по истории советской авиации. В 1958 году А. А. Новикову присвоено звание профессор.

В настоящее время живет в Москве.

Шел третий день войны. Сдерживая натиск гитлеровцев, Красная Армия вела ожесточенные бои. Фашистская авиация уже нанесла ряд бомбовых ударов по советским городам Риге, Каунасу, Минску, Смоленску, Киеву. Ленинградские летчики вели воздушные бои на дальних подступах к городу на Неве. А в штабе ВВС Северного фронта под руководством генерала А. А. Новикова заканчивалась разработка операции, утвержденной Ставкой Верховного Главнокомандования: более 500 самолетов готовились нанести удар по вражеским аэродромам на всем фронте — от Выборга до Мурманска.

Такого еще не знала история наших Военно-Воздушных Сил, Предстояло в считанные часы скоординировать действия сухопутных и морских летчиков, находившихся в подчинении командующих трех общевойсковых армий, двух флотов и фронтового командования. 25 июня 1941 года воздушная армада из 263 советских бомбардировщиков и 224 истребителей и штурмовиков нанесла внезапный удар по 19 аэродромам врага. За несколько часов в воздушных боях и на земле противник потерял 41 самолет. Операция продолжалась в течение шести суток. Количество аэродромов, по которым наносился удар, увеличили до 39. Увеличились и потери фашистов. Враг был вынужден оттянуть свою авиацию за пределы радиуса действия советских истребителей. Так с первых дней сражений массированные удары по аэродромам врага стали одним из основных средств борьбы за господство в воздухе.

Обстановка под Ленинградом осложнялась. В начале июля нависла угроза над Псковом. Командующий военно-воздушными силами Северного фронта генерал А. А. Новиков предложил [85] К. Е. Ворошилову, руководившему в те дни Северо-Западным направлением, сосредоточить основные силы авиации для поддержки наземных войск соседнего Северо-Западного фронта и временно отказаться от самостоятельных действий авиационных частей в Карелии. К. Е. Ворошилов и А. А. Жданов одобрили инициативу А. А. Новикова. Но массированному использованию авиации, как и организации ударов по аэродромам, сильно мешало ведомственное разделение авиационных соединений. На согласование больших и малых вопросов уходило слишком много драгоценного времени.

Для облегчения руководства боевыми действиями войск и авиации 23 августа Северный фронт был разделен на два фронта: Ленинградский и Карельский. По предложению К. Е. Ворошилова, А. А. Жданова и А. А. Новикова вся авиация, входившая в Ленинградский фронт, была подчинена единому командованию. Это мероприятие, закрепленное директивой Ставки, явилось важным моментом в развитии советского военного искусства вообще и основ боевого применения Военно-Воздушных Сил в частности.

Первые, наиболее трудные месяцы войны. Какие только задачи не приходилось решать генералу Новикову в то сложное время! Организация борьбы за господство в воздухе, взаимодействие с наземными войсками и Военно-Морским Флотом, воздушная разведка, ремонт техники, обеспечение боеприпасами... Советуясь со своими заместителями и офицерами штаба, командующий авиацией Ленинградского фронта всегда находил оригинальные решения, неуклонно проводил их в жизнь. Примером тому может служить блестяще проведенная операция по бомбардировке и штурмовке аэродромов, с которой мы начали свой рассказ.

Чтобы подчеркнуть важность того или иного задания, командующий часто выезжал на фронтовые аэродромы, беседовал с летчиками, инженерно-техническим составом, воинами обслуживающих подразделений. Отличительная черта его стиля работы с людьми — товарищеское обращение с подчиненными. И летчики верили своему флагману, любили его, гордились, что он лично ставит боевую задачу. А это в дни, когда приходилось по б — 8 раз подниматься в небо, одному вести бой против пяти и более противников, было очень важно.

Чем ближе подступал фронт к Ленинграду, тем ожесточеннее становились схватки с врагом на земле и в воздухе. Героизм советских воинов был массовым. Но подвиг комсомольца летчика-истребителя Петра Харитонова выходил, казалось, за рамки

возможного. Когда отказало бортовое оружие, он зашел в хвост «юнкерсу» и ударом винта снес ему хвостовое оперение. Советский истребитель продолжал лететь, а Ю-88 рухнул на землю.

Восхищенный мужеством и мастерством молодого летчика, генерал А. А. Новиков в тот же день доложил о подвиге П. Т. Харитонова Андрею Александровичу Жданову.

А через день, 29 июня, еще два ленинградских летчика совершили таран в воздухе. Ими были однополчане Петра Харитонова кандидат в члены партии Степан Здоровцев и комсомолец Михаил Жуков. Тогда-то генерал Новиков и предложил Военному совету фронта представить мужественных авиаторов к званию Героя Советского Союза.

«Воздушный таран, — писал позднее Главный маршал авиации А. А. Новиков, — это не только молниеносный расчет, исключительная храбрость и самообладание. Таран в небе — это прежде всего готовность к самопожертвованию, последнее испытание на верность своему народу, своим идеалам. Это одна из высших форм проявления того самого морального фактора, присущего советскому человеку, который не учел, да и не мог учесть враг, так как он имел о нашем народе, о нашем строе весьма смутное представление. И не случайно за всю войну ни один вражеский пилот не отважился на таран».

8 июля 1941 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении С. И. Здоровцеву, М. П. Жукову и П. Т. Харитонову звания Героя Советского Союза.

И сколько еще себя в схватках лихих
Покажут советские люди!
Мы многих прославим, но этих троих
Уже никогда не забудем.

Пророческими оказались стихи Александра Твардовского. Список, который открыли ленинградские летчики, увеличился многократно. Их подвиг стал вдохновляющим примером и был повторен советскими летчиками сотни раз.

В ходе боев под Ленинградом и во всех последующих боях и сражениях командующий и Военный совет Военно-Воздушных Сил много делали для воспитания стойкости и мужества, любви авиаторов к Родине. Неуклонно повышался уровень партийно-политической работы, закалялся боевой дух личного состава, крепла вера в победу. За успешные боевые действия, отвагу, мужество и героизм тысячи авиаторов были награждены орденами и медалями, а лучшим из лучших присвоено звание Героя Советского Союза. [87]

В середине июля соотношение сил в воздухе в районе Ленинграда было примерно 2 : 1 в пользу гитлеровцев. Наши летчики все больше и больше убеждались, что воевать в плотном строю и боевых порядках групп трудно и тактически невыгодно. Требовалось срочно отказаться от звена из трех самолетов и перейти к паре, состоящей из ведущего и ведомого. Этого же требовало и применение новой техники, поступавшей на вооружение авиации. Генерал Новиков, изучая боевой опыт, пожалуй, одним из первых по достоинству оценил и поддержал это новшество.

Забегая вперед, скажем, что пара самолетов как основа боевого порядка истребителей прижилась не сразу. Но за ней уже в те дни угадывались пути развития тактики. Это понимали летчики и других фронтов. Они тоже вели настойчивый поиск. Постепенно из пар стали создаваться боевые группы из четырех, шести и более самолетов. При необходимости пары и группы эшелонировались по высоте. Воздушный бой стал стремительным, динамичным, результативным. Однако внедрено новшество в боевую практику всех ВВС было значительно позже. Лишь на исходе второго года войны пара была принята как основа боевого порядка не только в истребительной, но и в штурмовой авиации.

С особой полнотой полководческий талант А. А. Новикова раскрылся на посту командующего Военно-Воздушными Силами Красной Армии, на который генерал А. А. Новиков был назначен весной 1942 года. Центральный Комитет партии, Ставка Верховного Главнокомандования поддерживали инициативного генерала-авиатора во многих начинаниях, руководили его работой, направляли ее. Ряд новинок, которые были в свое время испытаны в небе Ленинграда и оправдали себя в практике боевых действий, постепенно стали внедряться на других фронтах.

Прежде всего, очевидно, следует подчеркнуть вклад А. А. Новикова в коренную перестройку организационной структуры Военно-Воздушных Сил. Создание воздушных армий, которые, как правило, стали входить в состав фронта самостоятельной .единицей, позволило исправить ошибку мирного времени и значительно расширило возможности массированного применения авиации.

Повышению боевой эффективности Военно-Воздушных Сил способствовало также создание однородных — истребительных, штурмовых и бомбардировочных — авиадивизий, резервных авиакорпусов. В результате этих преобразований у Красной Армии оказалась мобильная ударная сила небывалой мощности,

которой можно было маневрировать от Белого до Черного моря и оказывать существенное влияние на стратегическую обстановку целого направления.

В поездках на фронт в качестве представителя Ставки у А. А. Новикова проявились незаурядные способности военачальника ленинской формации, глубоко и всесторонне анализирующего обстановку, умеющего предвидеть ход событий, наиболее рационально, с перспективой использовать имеющиеся силы и средства. Решая стратегические и оперативные задачи, командующий ВВС ни на минуту не забывал о совершенствовании тактики.

Взять, к примеру, полеты зимой. До 1942 года в истребительной авиации использовались лыжные шасси, которые обеспечивали безопасность взлета и посадки при снежном покрове без существенных затрат на подготовку аэродрома. Но в воздухе лыжи — помеха. Они уменьшали скорость полета, ухудшали маневренность боевой машины. «А что, если и зимой летать на колесах?» — подумал Новиков. Посоветовался со специалистами. Те согласились, что лучше затратить усилия на расчистку сугробов и укатку снега, нежели идти на ухудшение тактико-технических данных истребителей. С разрешения Ставки провели эксперимент в боевых условиях. Он оправдал самые смелые надежды. С весны сорок второго истребители летали только с колесными шасси и сохраняли свои маневренные преимущества в течение всего года.

Командующий ВВС постоянно и с большой тщательностью изучал накопленный в войсках боевой опыт, обращая особое внимание на эффективность использования оружия и техники, боевые возможности групп самолетов различного состава, тактические новинки. Поэтому его указания офицерам и генералам отличались конкретностью, ясностью мысли, всесторонним знанием боевых возможностей каждого авиационного соединения.

Непрерывный рост подготовки авиационных кадров, обогащение их боевым опытом — одно из важных условий достижения победы над врагом. Командующий ВВС учил авиационных командиров и штабных работников глубоко понимать характер и способы ведения боевых действий и умело применять свои знания в конкретной обстановке.

Примечателен в этом отношении случай, который произошел на 1-м Украинском фронте под Тернополем. Окруженная вражеская группировка перекрыла огнем единственное шоссе, по которому шло снабжение наших войск, продвинувшихся на запад. [89]

— Такая заноза в нашем тылу, никак не выдернешь ее! — сердито сказал на совещании командующий фронтом.

А. А. Новиков, координировавший в те дни боевые действия нескольких воздушных армий в боях за Правобережную Украину, принял весьма рискованное, но, пожалуй, единственно правильное в сложившейся обстановке решение: удар по окруженной группировке врага нанести днем силами двух дивизий легких ночных бомбардировщиков У-2. Дело в том, что бомбить надо было очень точно — рядом свои войска! Но прорвись к полю боя несколько пар вражеских истребителей — беззащитным и хрупким У-2 несдобровать бы. Все решило мощное истребительное прикрытие. Экипажи легкокрылых ночников отлично сработали и днем. Едва отбомбился последний из них, гитлеровцы выбросили белый флаг.

При подготовке каждой новой операции генерал, а с 17 марта 1943 года маршал авиации А. А. Новиков и его ближайшие помощники члены Военного совета Военно-Воздушных Сил Н. С. Шиманов, Г. А. Ворожейкин, С. А. Худяков, Ф. Я. Фалалеев, А. Н. Никитин и другие стремились внести в боевое применение авиации что-нибудь новое, основанное на опыте. Как тут не вспомнить о сопровождении штурмовиками танков и пехоты. Ростки этого тактического приема родились еще на Карельском перешейке. Потом окрепли на Ленинградском фронте в сорок первом. И окончательно, теперь уже как форма боевого использования штурмовой авиации, утвердились в августе сорок второго на Западном фронте.

И потому совершенно естественным было предложение А. А. Новикова основную ставку в Сталинградской битве сделать не на бомбардировщиков, а, на штурмовиков, тогда как главным средством борьбы за господство в воздухе оставались истребители. Это выгодно было и авиационной промышленности: штурмовики в производстве дешевле бомбардировщиков, а в то время каждая боевая машина была на вес золота. Практика боев подтвердила дальновидность командующего ВВС. Несмотря на непогоду, «илы» взлетали почти каждый день. Сопровождая танки и пехоту, они огнем мощного бортового оружия — реактивными снарядами, бомбами и пулеметами — крушили вражескую оборону на переднем крае и в тактической зоне, при необходимости вели воздушные бои с истребителями и бомбардировщиками врага, выполняли задачи воздушных разведчиков.

Оправдало себя в битве на Волге и другое новшество, предложенное командованием ВВС: управление воздушными боями [90] с земли по радио. Кстати сказать, очень скоро связь по радио в Военно-Воздушных Силах была внедрена повсеместно, а к концу сорок четвертого года, согласно приказу командующего, ни один экипаж самолета не имел права подняться в небо без устойчивой радиосвязи.

Мощь советской авиации росла изо дня в день. Героический советский народ, руководимый Коммунистической партией, делал все возможное для своевременного и полного оснащения ВВС новейшей техникой, всем необходимым для боя и жизни авиаторов. К весне 1943 года, когда в небе Кубани разгорелось знаменитое воздушное сражение, наша авиация по качеству техники и количеству боевых единиц уже не уступала гитлеровской, а кое в чем и превосходила ее. Ощутимо выросло боевое мастерство летчиков, искусство авиационных командиров и штабов. Во время воздушных боев на Кубани командующий ВВС лично ознакомился с боевыми действиями летчиков 4-й и 5-й воздушных армий. Однако в первый же день было отмечено, что наши летчики поднимались в воздух чаще фашистских, а господства в воздухе советская авиация, по существу, не имела. Немедленно были внесены соответствующие коррективы в организацию боевых действий авиации и ее тактику: бомбардировщики стали действовать массированно, большими группами, делать по нескольку заходов на цель; штурмовики увеличили время нахождения над территорией, занятой врагом; истребители основную часть своих действий перенесли за линию фронта. На Кубани советские летчики выиграли одну из крупнейших воздушных битв.

Между тем в Ставке Верховного Главнокомандования шла усиленная подготовка к битве на Курской дуге. К тому времени авиация непосредственного сопровождения наземных войск заметно усилилась. Достаточно сказать, что в разгар летних боев на фронт ежемесячно поступало более тысячи «илов». Выросло и искусство взаимодействия авиации с наземными войсками. Об этом красноречиво говорит хотя бы такой факт. Господство в воздухе, завоеванное истребителями в первые дни операции, позволило советским штурмовикам вместе с танкистами 7 июля в считанные часы разгромить сильную танковую группировку врага в районе железнодорожной станции Поныри.

— С боевым использованием ИЛ-2 против танков, — рассказал мне Александр Александрович, — у меня связано воспоминание об одном довольно любопытном разговоре со Сталиным. Произошел он 13 февраля сорок четвертого, когда фашисты пытались вызволить свои войска, окруженные в районе Корсунь-Шевченковского. [91] «Скажите, товарищ Новиков, — глядя прямо в глаза, спросил меня Верховный, — можно остановить танки авиацией?» Секунды были отпущены мне на раздумье. Очень короткие секунды потому, что они протекали под пристальным взглядом Сталина. Где, сколько танков, когда — я не знал. А он задал вопрос, ждет. И тут мне вспомнилась Курская дуга. И я твердо ответил: «Остановить танки можно!» — «Завтра утром летите на фронт и принимайте меры, — приказал Сталин и добавил: — Нашумели о котле, а захлопнуть его не можем». На другой день я был у генерала С. А. Красовского, командовавшего 2-й воздушной армией. Положение оказалось очень серьезным. В районе Шендеровки передовые части врага разделял только 12-километровый просвет, а у наших наземных войск ни горючего, ни достаточного количества боеприпасов — распутица.

Александр Александрович замолчал, чему-то улыбнулся.

— И все-таки приказ Сталина был выполнен, — продолжил « он, — 15 февраля штурмовики, вооруженные кумулятивными бомбами — на борту каждого по двести пятьдесят полуторакилограммовых бомб — нанесли несколько массированных ударов по наступавшим танкам гитлеровцев и остановили их. Авиаторы хорошо решили свою задачу. Многие были награждены, а мне 21 февраля присвоено звание Главного маршала авиации...

Весть о присвоении высшего воинского звания в авиации застала А. А. Новикова на 1-м Украинском фронте. Здесь он почти до середины мая координировал действия нескольких воздушных армий, а в начале июня направился в Ленинград в качестве представителя Ставки для проверки готовности авиации фронта и Краснознаменного Балтийского, флота к предстоящим боям на Карельском перешейке. Главный маршал авиации А. А. Новиков координировал боевые действия авиаторов фактически до конца операции.

Любопытная деталь. Полет из Москвы в Ленинград командующий ВВС выполнил не на борту пассажирского самолета, а в кабине учебного истребителя ЯК-7. Главному маршалу хотелось лично убедиться в обоснованности жалоб летчиков на грубую отделку ларингофонов и наушников шлемофонов, поступивших на вооружение. Так Александр Александрович поступал всегда, когда речь шла об интересах подчиненных, о снабжении летчиков добротным снаряжением.

Приближалось начало белорусской операции «Багратион». К этому времени закончилась коренная перестройка Военно-Воздушных Сил, выросло и улучшилось их оперативное искусство. [92] Авиационная промышленность обеспечила ВВС достаточным количеством боевых самолетов — за полгода их выпущено 16; тысяч. Теперь на всех фронтах советские летчики были хозяевами в небе, они диктовали гитлеровцам свою волю и навязывали им свою тактику. Борьба за господство в воздухе по-прежнему была одной из основных задач советской авиации, одним из основных условий успеха действий сухопутных войск в наступательных операциях.

К участию в белорусской операции привлекалось около 6 тысяч самолетов — пять воздушных армий. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков предложил использовать в ходе сражения всю авиацию дальнего действия. Руководство и координацию действий воздушных армий осуществлял Главный маршал авиации А. А. Новиков вместе с видными авиационными военачальниками С. А. Худяковым, А. Е. Головановым, К. А. Вершининым, С. И. Руденко и другими.

Белорусская операция охватывала огромную территорию — более 1000 километров по фронту и до 600 километров в глубину. И на всех направлениях роль авиации была очень велика. Наступая в условиях лесисто-болотистой местности, где очень мало дорог, артиллерия неизбежно отставала от передовых частей. И тогда для развития успеха недостаток артиллерийского огня могла восполнить только авиация. Летчики, несмотря на плохую погоду, блестяще справились с этой задачей. Враг был сброшен с хорошо укрепленных позиций, а затем в считанные дни окружен и уничтожен. В ходе операции наши наземные войска в тесном взаимодействии с авиацией образовали три больших «котла» — в районе Витебска, Бобруйска и Минска — и в короткий срок разгромили окруженные вражеские группировки.

И снова Главный маршал авиации А. А. Новиков в пути, в гуще фронтовых событий, на направлении главного удара. В коротком очерке невозможно описать ход всех операций, в которых он принимал участие. Но о штурме Кенигсберга, очевидно, напомнить целесообразно. В ней особенно выпукло проявились полководческие качества командующего ВВС.

Прежде чем говорить о штурме столицы Восточной Пруссии, хочется рассказать об одном эксперименте, который начался по инициативе А. А. Новикова еще на Курской дуге. Речь идет об использовании дальних бомбардировщиков ИЛ-4 для разрушения оборонительных сооружений при прорыве обороны врага в дневных условиях. Одна дивизия ИЛ-4 под надежным истребительным прикрытием выполняла роль фронтовых бомбардировщиков. [93] Эксперимент удался. Его повторили в июне 1944 года на Карельском перешейке. Снова успех. В ходе Кенигсбергской операции было решено использовать днем уже не одно соединение тяжелых ночных бомбардировщиков, а всю 18-ю воздушную армию, которая была создана на базе авиации дальнего действия.

«7 апреля 1945 года, — пишет в своей книге «В небе Ленинграда» Главный маршал авиации А. А. Новиков, — 516 самолетов ее (18-й воздушной армии, — Л. X.) под сильным истребительным прикрытием нанесли мощнейший бомбовый удар по вражеским объектам и войскам в Кенигсберге. В результате этого удара командование гарнизона потеряло управление войсками, сопротивление противника резко ослабло и наши штурмовые отряды начали быстро продвигаться вперед».

Однако враг был еще не сломлен. Снова дальние бомбардировщики нанесли мощные удары по немецко-фашистским войскам в цитадели днем. Только за одни сутки, 8 апреля, наша авиация совершила в небе Кенигсберга более 6 тысяч самолетовылетов. Сильнейшая крепость, в которой находились многочисленный гарнизон и все необходимое для длительного сопротивления, была разгромлена в считанные дни.

К сказанному добавим, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 апреля 1945 года Главному маршалу авиации Новикову Александру Александровичу было присвоено звание Героя Советского Союза. Произошло это в разгар Берлинской операции, которая отличалась гигантским размахом действий авиации.

Эта битва была исключительной не только по количеству использованных в ней сил и средств. Она рассматривалась как решающая операция, цель которой — окончательное сокрушение и безоговорочная капитуляция гитлеровской Германии. Четыре воздушные армии под руководством выдающихся авиационных командармов С. И. Руденко, С. А. Красовского, А. Е. Голованова, К. А. Вершинина поддерживали наступавшие наземные войска, боролись за сохранение господства в воздухе, организовывали авиационное наступление. Общее руководство авиацией осуществлял Главный маршал авиации А. А. Новиков.

Что было наиболее характерным в применении Военно-Воздушных Сил на заключительном этапе войны? В совокупности своей это авиационное наступление, то есть сосредоточенно-массированное и непрерывное воздействие на противника с воздуха в течение всего периода сражения и на всю глубину его. Тесное взаимодействие штурмовиков с танкистами при надежном [94] истребительном прикрытии позволило осуществить небывалое по глубине сопровождение танковых армий 1-го Украинского фронта. А сложный, блестяще проведенный в какие-нибудь 30 минут маневр несколькими корпусами и дивизиями 4-й воздушной армии в полосе наступления армии П. И. Батова? Он заслужил высокую похвалу командования, так как способствовал развитию успеха на главном направлении.

Берлин пал. Гитлеровская Германия капитулировала. Благодарное человечество будет вечно помнить, что именно на советско-германском фронте разгромлены основные силы фашистского рейха и его пособников — 607 дивизий, три четверти всей авиации, большая часть артиллерии и танков. Вместе с воинами армии и флота мужественно громили врага советские летчики, руководимые А. А. Новиковым.

Спустя три месяца после победы над фашистской Германией Советский Союз, верный союзническому долгу, вступил в войну с империалистической Японией. Дальневосточный театр военных действий по своим географическим и климатическим условиям значительно отличался от европейского. Горные массивы, пустыни, широкие реки, дикая тайга, а главное, большие расстояния значительно осложняли действия как наземных войск, так и авиации. Еще в период подготовки наступления Главный маршал авиации А. А. Новиков, получивший задание Ставки координировать взаимодействие воздушных армий, предусмотрел наряду с массированным применением истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков широкое использование военно-транспортной авиации. Эта новинка оправдала себя сразу же. Так, для обеспечения передовых отрядов и 6-й танковой армии, глубоко вклинившейся в южную и центральную часть Маньчжурии, летчики транспортной авиации совершили 1755 самолетовылетов и перевезли около 200 тысяч тонн горючего, боеприпасов и продовольствия.

Осуществить это было далеко не просто. Дело в том, что только одна 12-я воздушная армия имела две транспортные авиадивизии. В остальных пришлось мобилизовать транспортные самолеты, входившие в эскадрильи связи и обслуживавшие штабы соединений. Посоветовавшись с командующими, А. А. Новиков решил для снабжения наступавших войск привлечь самолеты У-2 с подвесными контейнерами.

— Мал золотник, да дорог, — говорил в те дни Главный маршал авиации, отдавая дань уважения уникальной машине, которая была и легким бомбардировщиком, и связным самолетом, и транспортным средством. [95]

Господство в воздухе на всех фронтах Дальневосточного театра военных действий наши летчики завоевали в первый же день войны с Японией.

Для разрушения долговременных сооружений и огневых точек укрепленных районов было решено и днем использовать самолеты ИЛ-4. Так, 15 августа 108 ночных бомбардировщиков бомбами крупного калибра нанесли удар по дуннинскому укрепленному району. Результат удара оказался достаточно высоким: прямыми попаданиями были уничтожены четыре дота, два дзота, склад боеприпасов, наблюдательный пункт и много солдат и офицеров врага.

Наступление продолжалось.

Главный маршал внимательно следил за ходом боевых действий. Вместе со штабом он производил перегруппировки авиационных полков и дивизий, помогая командующим фронтами наиболее эффективно использовать авиацию.

На заключительном этапе операции широко применялись воздушные десанты. С 15 по 27 августа они были высажены в Маньчжурии, Северной Корее, на Сахалине и острове Итуруп с целью как можно быстрее овладеть стратегическими пунктами и военными объектами в глубоком вражеском тылу, чтобы обеспечить разоружение японских гарнизонов и не допустить уничтожения материальных ценностей. Особенность многих десантов состояла в том, что их высадка проводилась без предварительного боевого обеспечения. Но в состав группы для сопровождения военно-транспортных самолетов, прикрытия их на маршруте и подавления огневых средств ПВО в районе высадки включалась боевая авиация. Захват важных административно-политических и промышленных центров Маньчжурии окончательно дезорганизовал управление войсками и резервами противника. 19 августа японцы начали повсеместно складывать оружие и сдаваться в плен. 2 сентября 1945 года правительство Японии подписало акт о безоговорочной капитуляции.

Большой вклад в разгром Квантунской армии внесла советская авиация. Она являлась мощным и наиболее маневренным средством вооруженной борьбы, оказавшим существенное влияние на исход войны. За умелое руководство боевыми действиями авиации на Дальнем Востоке Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 сентября 1945 года А. А. Новиков был награжден второй медалью «Золотая Звезда».

В архиве Александра Александровича хранится любопытный документ — письмо президента Франклина Рузвельта, которое было получено вместе с высшим командорским орденом [96] США. «Маршал Новиков, — говорится в письме, — проявил выдающиеся способности, усердие и проницательность в деле руководства успешными воздушными операциями Красной Армии. Его гибкий подход к решению сложных вопросов в соединении с редкими качествами руководителя и большим умением использования воздушных сил дали ему возможность внести выдающийся вклад в дело союзников».

Имя Главного маршала авиации Александра Александровича Новикова по праву стоит в ряду имен выдающихся полководцев ленинской школы, воспитанных Коммунистической партией. Под его руководством советские летчики ударами с воздуха сокрушали военную машину третьего рейха, вместе со всеми воинами армии и флота самоотверженно сражались в воздушных боях за честь, свободу и независимость нашей Родины.

М. Ребров

Летный характер

ОДИНЦОВ МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ

Михаил Петрович Одинцов родился в 1921 году в селе Полозово Частинского района Пермской области в семье служащего. По национальности русский. Член КПСС с 1943 года. В Советской Армии с 1938 года. В 1940 году окончил военную школу летчиков.

За период Великой Отечественной войны М. П. Одинцов совершил 215 боевых вылетов. Был командиром эскадрильи, штурманом, а затем заместителем командира авиаполка. Звание Героя Советского Союза ему присвоено 4 февраля 1944 года. 27 июня 1945 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами Советского Союза.

После Великой Отечественной войны М. П. Одинцов окончил Военно-политическую академию имени В. И. Ленина и Академию Генерального штаба. В настоящее время генерал-лейтенант авиации М. П. Одинцов — на ответственной работе в Военно-Воздушных Силах Советской Армии. Заслуженный военный летчик СССР, он и поныне летает на многих сверхзвуковых самолетах.

Михаилу Одинцову было 16 лет, когда студентом первого курса строительного техникума пришел он в Свердловский городской аэроклуб. Многие стремились тогда в авиацию, набиравшую в ту пору высоту. Непременно хотел научиться летать и Михаил.

Это было нелегко — учиться одновременно и в техникуме, и в аэроклубе, но упорство и молодость брали верх. Учился Михаил с интересом, жадно схватывая все, что узнавал на классных занятиях и в ангаре. До глубокой ночи просиживал за учебниками по конструкции, самолетовождению, теории полета, а когда были сданы экзамены, вместе с другими курсантами с радостью приступил к практическим занятиям на аэродроме.

Сколько восторга испытал он во время первого самостоятельного полета! После разбега самолет послушно оторвался от земли. Вот уже далеко внизу город, дома, лес. Машина подчиняется только ему. Стоит еще немного «выбрать» ручку управления и увеличить обороты мотора, и он поднимется к облакам. Сердце замирает. Кажется, что под самолетом не клочок аэродрома, а весь необъятный мир.

Летать Одинцов любил, в воздухе чувствовал себя свободно, легко, уверенно и в каждом полете находил для себя новое, интересное.

Программа обучения подходила к концу. Много планов и надежд строили выпускники аэроклуба, мечтали о дальних перелетах, новых рекордах. Но все обернулось по-иному. Тень фашистской свастики нависла над Европой. Нарастала угроза войны. По призыву комсомола молодежь поступала в летные школы. Курсантом военного авиационного училища стал и Михаил Одинцов. [99]

Учиться здесь было много сложнее. Ведь быть летчиком — это не значит уметь только управлять самолетом. Настоящий военный летчик формируется не сразу. Пройдет немало времени, прежде чем курсант авиационного училища приобретет свой «почерк», свою «походку» в воздухе, станет настоящим асом. Бывает, что молодой пилот освоит технику пилотирования, научится мастерски «крутить» различные фигуры, а как воздушный боец слабоват. В результате и общий итог получится неважный.

Михаил Одинцов не терпел половинчатых решений. Характер у летчика был такой, что если он ставил перед собой цель, то добивался ее во что бы то ни стало, не страшась никаких трудностей, не отступая после первых же неудач. Летный характер!

Черной тучей пришел 1941 год. И уже на четвертый день войны младший лейтенант Михаил Одинцов полетел на выполнение своего первого боевого задания. В этом полете подверглись суровому испытанию воля и характер молодого пилота. Михаил с честью выдержал этот экзамен.

Летал он на бомбардировщике, громил вражеские колонны, артиллерийские позиции. Сколько раз попадал в сложные переделки! На него наседали вражеские истребители, сплошной стеной заградительного огня встречали зенитки, осколки, словно стальной град, стучали по бронированной кабине, но он твердо держал штурвал самолета.

В одном из воздушных боев Одинцов был ранен. После лечения в госпитале снова вернулся в строй, но уже не на бомбардировщики. Летчику предстояло освоить новый самолет.

Когда Михаил впервые увидел на аэродроме закованную в броню грозную машину, послушал отзывы о ней тех, кто уже побывал в боях, он понял, что придется много и серьезно учиться. Первые же полеты подтвердили это. Штурмовик требовал от летчика исключительного самообладания, несокрушимого хладнокровия, высокой техники.

Много дерзких штурмовок произвел Михаил Одинцов. Снижаясь до высоты бреющего полета, он дерзко атаковал врага, расстреливал фашистов реактивными снарядами, громил из пушек и пулеметов, а сам оставался невредимым. О нем скоро заговорили. Смелый и расчетливый, хладнокровный и физически закаленный, он стал одним из лучших летчиков в полку.

Михаил не обольщался. Комсомол и партия воспитали в нем скромность, чувство неудовлетворения достигнутым, стремление к новым и новым успехам. Даже в дни напряженных боев Одинцов [100] всегда находил время заглянуть в учебник практической аэродинамики, разобраться в вопросах, которые казались ему недостаточно ясными. А это не могло не дать своих результатов.

Однажды лейтенант Одинцов возвращался с группой самолетов с боевого задания. Над землей висели серые облака. Ветер гнал их в сторону вражеских позиций, за которыми разрасталось космами багровое зарево огромного пожара. Настроение у всех было приподнятое. Поработали на славу.

Когда аэродром Курск-Восточный остался далеко позади, ведущий — им был Одинцов — обнаружил несколько в стороне другой вражеский аэродром. Летчик насчитал на нем десятка два истребителей МЕ-109. Три «мессера» уже бежали по полосе, чтобы взлететь на перехват. Обстрелять их было нечем — весь боекомплект штурмовики израсходовали.

С минуты на минуту должна была последовать атака. Одинцов молниеносно принимает решение взять на себя удар истребителей, остальным штурмовикам уходить. Его самолет разворачивается и идет навстречу «мессерам», поднявшимся в воздух. Даже отличавшиеся в боях отвагой и геройством летчики были поражены храбростью своего командира. Они-то понимали, что означает эта встреча безоружного штурмовика с группой фашистских истребителей.

Но Одинцов в тот момент думал о другом. Первая мысль была о товарищах. Нельзя подставлять их под удар. Сколько раз в тяжелых воздушных боях они приходили ему на помощь, рискуя своей жизнью! Да и разумно ли погибать всем, когда может рискнуть один.

Расчет лейтенанта был таков. Фашисты прежде всего кинутся на него. Ведь каждому из них захочется положить в свой карман две тысячи марок, которые выплачивало гитлеровское командование за сбитый советский штурмовик. А в это время остальные наши самолеты успеют уйти на свою территорию.

Так оно и случилось.

И все же устоять одному против большой группы казалось просто невозможным. Выручили Одинцова его мастерство, хладнокровие, «шестое чувство» летчика. Под огнем наседавших со всех сторон вражеских истребителей его «ил» проделывал замысловатые фигуры. Как бы дразня фашистов своим бесстрашием, штурмовик то взмывал высоко вверх, то уходил в сторону солнцу, и ослепленные враги теряли цель, то стремительно падал вниз, делал резкие отвороты, азартно и смело маневрировал, уходя из-под огня врага. [101]

Однако нет-нет да и заденут его огненные трассы. Взбешенные гитлеровцы наседали. Победа казалась им совсем близкой. Но Одинцов не уступал. Из этой схватки он вышел изрешеченный пулями, но еще более окрепший духом. Победили не только смелость и умение пилотировать машину — победил характер советского летчика.

...Шел ноябрь 1942 года. Штурмовики- «охотники» полка, в котором Михаил Одинцов был командиром эскадрильи, действовали с маленького фронтового аэродрома. Наши войска с боями пробивались к городу Белый. Во главе наступающих шли танки. Противник пошел на хитрость. Впустив танки в город, он охватил его со всех сторон плотным полукольцом. В месте прорыва фашисты создали сильные клещи и прилагали все усилия для отсечения наших войск, прорвавшихся в глубь его обороны. Из района Смоленска в район боев немцы спешно перебрасывали мотодивизию СС «Мертвая голова», на которую гитлеровское командование возлагало большие надежды.

Создавалась тяжелая обстановка. Танки и пехота, вклинившиеся глубоким и узким выступом в оборону немцев, были сильно потеснены и испытывали острый недостаток в боеприпасах и горючем. Все попытки расширить образовавшийся коридор результатов не дали. Подход эсэсовской дивизии создавал реальную угрозу окружения наших войск. Нужна была срочная помощь...

Погода стояла плохая. Постоянная низкая облачность, частые снегопады и обледенение не давали возможности использовать большие группы авиаций? Штурмовики- «охотники» ходили парами, а то и одиночными самолетами.

Одинцов вылетел со своим ведомым — младшим лейтенантом Чернышевым. До линии фронта тяжело нагруженным бомбами штурмовикам пришлось идти бреющим полетом — «утюжить землю», как говорят летчики. Минуя снегопад (полосу в 20 — 30 километров), уже на линии фронта «илы» вышли в район лучшей погоды. Летели под нижней кромкой облачности на высоте 150 — 200 метров. Снег прекратился, и можно было вести поиски.

То, что открылось взору летчиков, представляло ужасную картину развалин и остатков пожарища. Лишь черные глазницы окон уцелевших домов и торчавшие одиноко печные трубы напоминали о том, что раньше здесь было селение.

В стороне от разрушенной деревни вилась дорога. Влево — широкая лощина. На карте, лежавшей на коленях Одинцова, она была обозначена как мокрый луг, по середине которого вырисовывал свои извилины не то ручей, не то маленькая речушка. [102]

Но это на карте. Сейчас эта равнина была покрыта снегом. Кое-где виднелись грязные пятна с желтоватыми краями — следы разрывов снарядов. Недалеко от того места, где на карте пересекаются дороги, идущие из Смоленска в Белый и Ярцево, летчики увидели скопление вражеских танков, машин и артиллерии. Одинцов и его ведомый сделали по семь атак, обрушивая на головы фашистов пулеметно-пушечный огонь, бомбы, реактивные снаряды. Колонна понесла большие потери. Последующие боевые действия других летчиков сорвали план переброски немецких войск. Дивизия «Мертвая голова» не смогла своевременно подойти к Белому. Наступление наших войск продолжалось.

О Михаиле Одинцове и его боевых товарищах рассказал в своих воспоминаниях генерал-полковник авиации Герой Советского Союза Н. П. Каманин:

«Мы тщательно изучали каждого летчика, получившего боевое крещение, и наиболее способных назначали ведущими групп. В 800-м полку ведущим выдвинули Михаила Одинцова. В полк он пришел из госпиталя. До этого летал на бомбардировщике, был ранен в воздушном бою. У нас он быстро освоил новый для него самолет, стал отважным штурмовиком. Как ведущий группы, чувствовал настроение ведомых, умел вовремя заметить опасность и немедленно принять верное решение...

Отлично воевал и боевой товарищ Одинцова Талгат Бегельдинов...

Геройски разил врага лейтенант Георгий Тимофеевич Красота...

Одинцов, Красота, Бегельдинов... А сколько других героев-летчиков выросло, закалилось в огне боев, обрело высокое мастерство! И когда по случаю 25-й годовщины Советской Армии чествовали наших героев, как-то по-особому чувствовалось, что дивизия, которая раньше носила лишь порядковый номер, теперь грозная для врага сила...»

...Лето 1943 года. Разгар жарких боев за Харьков. Днем и ночью в воздухе не смолкал гул сотен моторов. Помогая пехоте, штурмовики громили укрепления, технику и живую силу врага. В один из дней сражения за Харьков 22-летний Одинцов вел в бой 150 самолетов. Они должны были пробить брешь в обороне врага, открыть подступы к городу. И вот штурмовики над передним краем. С высоты на врагов обрушился мощный огневой ливень. Одна группа сменяла другую. Бой разгорался» Попытки фашистских истребителей отбить атаку штурмовиков не удались. [103] Операция была выполнена отлично. Враг отступил. Наши войска ворвались в Харьков. Еще в небе по радио летчики услышали слова благодарности командующего фронтом генерала И. С. Конева.

За образцовое выполнение заданий и блестящие победы над врагом Одинцову присвоили звание Героя Советского Союза.

Множились боевые задания, множились боевые подвиги Михаила Петровича Одинцова, которые отражены в лаконичных строках военных реляций. А сколько за каждой такой строкой поверженных в прах фашистских захватчиков, сколько мужества, сколько воли! После каждого штурмового удара группы Одинцова гитлеровцы недосчитывались десятков танков, автомашин, орудий, бронетранспортеров.

В туман и дождь штурмовал Одинцов посадочные площадки врага во время Корсунь-Шевченковской операции. Однажды он вылетел в паре с летчиком Бабкиным. Отважные соколы сожгли пять «юнкерсов-52» и восемь автомашин. Поле аэродрома было изрыто воронками. Едва фашисты успели его заровнять, как после повторного налета штурмовиков оно снова покрылось огромными черными оспинами. И снова горели гитлеровские самолеты и ангары.

Сколько таких эпизодов было за годы войны!

В части, в которой служил во время войны Михаил Петрович Одинцов, хорошо помнят дерзкую и смелую штурмовку военных складов, проведенную им на одной из станций, где враг сосредоточил большое количество боеприпасов. С утра зарядил моросящий дождь. Рваные облака висели над самой землей. Одинцов решил вести группу над облаками. Операция требовала точного расчета маршрута. Нужно было вывести штурмовики к цели, не видя земных ориентиров.

На пути штурмовики встретили сплошную стену зенитного огня. Пулеметный и орудийный огонь прощупывал все небо. Свернуть в сторону означало отклониться от цели. Одинцов старался не думать об опасности. Собрав всю свою волю, он вел строй машин, не изменяя курса. Спокойный и твердый голос командира придавал уверенность остальным. Летевшие сзади видели, как несколько огненных трасс прошили плоскость самолета Одинцова, как совсем рядом разорвался зенитный снаряд, а командир упорно вел свой самолет к цели. Строй штурмовиков не дрогнул. Никто не думал, чем грозят «огненные тире», дымные облачка разрывов. Все это переживалось уже после возвращения, на своем аэродроме. [104]

Пройдя зону огня, Одинцов решил выйти из облачности и лететь на бреющем полете. Расчет оказался точным. Внизу вокзал, поезда с боеприпасами, эшелоны, отправляющиеся на фронт. Бомбы и снаряды упали на платформу, на железнодорожные линии, составы, склады. Фонтаны огня и дыма... И вот уже штурмовики на обратном курсе. Еще одна победа!

Война не обходится без жертв. Случалось, что группа, водимая Одинцовым, недосчитывалась своих товарищей. Такие потери больно ранили. Но руки по-прежнему твердо держали штурвал, глаза зорко выискивали цели, сильнее становились атаки штурмовиков...

Смелые и дерзкие штурмовки Одинцова враг ощущал под Сталинградом и на Курской дуге, на Дуклинском перевале и в Берлине. Любовь к Родине научила Михаила видеть счастье в свершении подвигов во имя свободы и независимости своего народа. На боевом счету экипажа майора Одинцова 12 сбитых самолетов противника.

Враги боялись наших штурмовиков. Фашисты называли «илы» «черной смертью». Эти «воздушные танки» поддерживали наземные войска с воздуха, принимали участие во всех видах боя.

Кончилась война. Но народ не забывает подвиги своих героев. 27 июня 1945 года М. И. Калинин подписал Указ Президиума Верховного Совета СССР, где говорилось: «За образцовое выполнение заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками, дающее право на получение звания Героя Советского Союза, наградить Героя Советского Союза гвардии майора Одинцова Михаила Петровича второй медалью «Золотая Звезда»».

После окончания войны дважды Герой Советского Союза М. И. Одинцов успешно окончил две военные академии. Теперь он генерал. Используя богатейший опыт минувшей войны и знания всего того нового, чем обогатилась военная наука за последнее время, генерал учит и воспитывает: молодежь. Таков характер советского летчика.

Т. Гайдар

Его почерк

ОСИПОВ ВАСИЛИЙ НИКОЛАЕВИЧ

Василий Николаевич Осипов родился в 1917 году в Петрограде в рабочей семье. По национальности русский. Член КПСС с 1942 года. В Советской Армии с 1937 года. В 1940 году окончил Чкаловское военное авиационное училище.

Во время Великой Отечественной войны В. Н. Осипов участвовал в боях на Южном и Юго-Западном фронтах. Был командиром звена, эскадрильи. Только в период с 1 марта 1942 года по ноябрь 1943 года он совершил 267 боевых вылетов ночью и 8 — днем. Всего же за годы войны он совершил около 400 боевых вылетов. Его экипаж уничтожил много боевой техники и живой силы противника. 20 июня 1942 года В. Н. Осипову присвоено звание Героя Советского Союза. 13 марта 1944 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После Великой Отечественной войны В. Н. Осипов окончил высшую офицерскую летно-тактическую школу, а затем занимал ряд командных должностей в ВВС. С 1954 года по состоянию здоровья он находится в запасе, живет и работает в Ленинграде.

Василий Осипов родился в Петрограде. Когда его отец, слесарь завода «Михельсон», отправился с рабочим отрядом на гражданскую войну, мать забрала малышей и уехала к родным в деревню.

Маленькая речка, прозрачная рощица — вот первые воспоминания Василия.

Отец вернулся с войны веселый. Высоко подбросил сына. Крепко расцеловал жену и дочурку. И сразу заторопил всех собираться в путь.

Семья снова поселилась за Невской заставой. Иногда в выходной день отец и сын шли в центр, к набережным, любоваться Ленинградом.

— Вот здесь стояли юнкера, — говорил отец. — Отсюда двинулись наши дружины...

А потом рассказывал о боях гражданской войны, и глаза сына горели.

С детских лет мечтал Василий Осипов о Советской Армии. Занимался гимнастикой. Участвовал в стрелковых соревнованиях. И хотя учился не слишком прилежно, по математике и географии всегда получал хорошие оценки.

В 1937 году он окончил школу. Был выпускной вечер. Играла музыка. Ребята выбирали институты, спорили...

— Ты куда собираешься? — спрашивали Осипова.

— Уже, — ответил он, — зачислен в авиационное училище.

И улыбался смущенно и счастливо.

Через несколько дней Василий Осипов уехал в Оренбург. С первых занятий, с первых шагов в училище Осипов ощутил, что нашел свое настоящее место в жизни. Все было интересно. [107] Теперь по любому предмету он получал только отличные оценки и одним из первых на курсе услышал от старшего инструктора Мыскина: «Курсант Осипов выполняет сегодня полет самостоятельно...»

После полета Василий долго лежал в степи, глядел в синее небо. Над аэродромом кружились неугомонные У-2, проходили строем белые красавцы СБ — двухмоторные бомбардировщики.

«Вот и сбылась мечта, — думал Осипов. — Только вернулся из полета, скоро опять. Хорошо...»

Однако на следующем занятии инструктор отругал его за нечеткий маневр. У Осипова не ладилось с пилотированием на малых высотах.

Учебные будни проходили в напряженном труде. И труд этот приносил Василию радость. Вскоре он освоил бреющий полет. Ему особенно нравилось лететь, почти прижавшись к земле, а затем, взмыв, закружить над степью.

К концу учебы Осипову довелось съездить в отпуск. Отец продолжал работать на заводе. Снова, как в былые времена, отправились они в дальнюю прогулку к набережным. Отец с гордостью поглядывал на ладного в летной форме сына, сдержанно улыбался.

— Кем же ты будешь, истребителем?

— Пойду в бомбардировочную. Если война, буду летать во вражеские тылы, бить врага прямо в сердце.

В 1940 году Василий Осипов отлично окончил училище, получил звание лейтенанта и был назначен в бомбардировочный полк.

Он попал в эскадрилью, которой командовал Омельченко — летчик опытный, но суровый. Его девятка ходила лучше всех в полку, слаженно, крыло к крылу, хоть нитку между самолетами протягивай — не оборвется. Осипов летал в головном звене, справа от командира.

Жизнь в полку не слишком отличалась от училищной: занятия, тренировки, разборы полетов и хорошие, тихие вечера, когда не было очередной учебной тревоги.

На рассвете 22 июня 1941 года сигнал тревоги сорвал людей с постелей.

— Вот некстати, — шепнул запоздавший младший лейтенант Луданов, становясь в строй рядом с Осиновым. — У меня такие планы на воскресенье!

— Война всегда некстати, — ответил Василий Осипов, и Луданов только теперь заметил, как посуровели лица товарищей. [108]

Война... Фашисты топчут землю Украины, Белоруссии, Прибалтики. А в полку, как ни странно, вроде все идет по-прежнему. Разве только Омельченко еще строже распекает летчиков за малейшую ошибку.

23 июля полк получил первое боевое задание. Эскадрилья, в которой служил Осипов, поднялась с аэродрома неподалеку от Мелитополя. В головном звене, как обычно, — Омельченко, Луданов, Осипов.

Самолеты шли на большой высоте над территорией, которую еще не тронула война. Но, поглядывая вниз, Осипов замечал ее суровые приметы. На запад двигались колонны наших войск. Навстречу им тянулись по дорогам обозы беженцев, пылили стада.

Линия фронта обозначилась редкими черточками траншей и ватными облачками разрывов. Неподалеку от Острой Могилы, что под Белой Церковью, командир обнаружил вражеские танки, автомашины, бензоцистерны. Что ж, цель подходящая!

Омельченко повел эскадрилью на бомбежку. Зенитные батареи сосредоточили огонь на ведущем звене. Осипов вдруг почувствовал, как дрогнул его «ил», и, оглянувшись, обнаружил в правом крыле рваную дыру. Но машина оставалась послушной. Сбросив по две бомбы, самолеты набирали высоту, готовясь ко второму заходу.

Второй заход. Омельченко выводил девятку точно, как на учебном полигоне: разворот, снижение, горизонтальная площадка — две бомбы вниз. На этот раз к вражеским зениткам присоединились крупнокалиберные пулеметы. Осипову казалось, что светящиеся трассы перекрещиваются где-то прямо под ногами.

Третий заход. Теперь, наверное, конец. Но Омельченко, покачав крыльями своей машины, снова повел эскадрилью на цель...

Когда, наконец закончив бомбежку, они уходили от черного дыма пожаров, Осипов взглянул на часы: 45 минут над целью. Усилием воли он сбросил вдруг нахлынувшую усталость. Быстро темнело. Вернуться на свой аэродром не удастся, придется садиться где-то в поле...

Так прошел первый боевой вылет. А потом их было много. Бомбежка переправ, колонн противника... Командир шел всегда точно на цель. Осипов — выше и справа. Луданов — ниже и слева. Возвращались на бреющем — на случай встречи с «мессершмиттами». Вылеты становились буднями. И только восемнадцатый, как и первый, крепко запал Осипову в память,

Это было 17 августа 1941 года, накануне Дня авиации. В полку ждали артистов. Эскадрилья получила обычное задание обследовать район, найти цель и поразить ее. Командир вел самолеты на повышенной скорости: хотелось успеть к концерту.

Однако в указанном районе крупных объектов обнаружить не удалось. Только возле одной из рощиц догорали фашистские автомашины. Видимо, здесь уже кто-то «поработал» из советских летчиков.

Пришлось лететь дальше. Когда время поиска подходило к концу, эскадрилья увидела вражеский аэродром. На земле стояли небрежно замаскированные фашистские истребители. И, хотя у наших бомбардировщиков не было воздушного прикрытия, командир повел самолеты на цель.

После первых разрывов бомб, как из разворошенного осиного гнезда, навстречу «илам» начали вылетать фашистские истребители. Так завязался первый воздушный бой, в котором принимал участие Осипов.

Осипов и командир снижались на большой скорости, торопясь прижаться к земле, затруднить истребителям маневр. В это время пуля пробила левый мотор. Осипов начал отставать и почти сразу увидел, как на хвосте машины командира появилось пламя. Пытаясь сбить огонь, тот резко бросил машину вверх. А отяжелевший самолет Осипова не набирал высоту и остался один. К нему быстро приближались два вражеских истребителя. Надо было что-то быстро предпринимать.

Осипов сделал разворот так, чтобы стрелку-радисту было удобнее вести огонь, и очень скоро один из истребителей ткнулся в землю. Второй промчался совсем рядом с «илом». Пуля ударила рядом с плечом Осипова. Другая оторвала кусок лопасти. Машина начала вибрировать.

Вот как рассказывал потом Василий Осипов об этом бое:

— Иду на бреющем у самой земли. Впереди озеро. А истребитель снова заходит. Неужели придется погибать в озере? Лучше бы в землю... »Эх, — думаю, — Синицын, друг, бей, пожалуйста, метко!» И молодец Синицын. Второй истребитель задымил, отвалился. А я решил тянуть к аэродрому. Низко лечу. Вижу, колонна на дороге. Думал — свои. Нет! Опять стреляют по самолету. И все-таки снова проскочил. Из машины хлещет масло, бензин. Все плоскости пробиты. Связи — никакой, в небе вокруг пусто. Не видно товарищей. Значит, надо надеяться только на себя. Когда впереди уже показался Днепр, начал сдавать последний мотор. Как перелетел через реку, не помню. Посадил [110] машину на своей земле, у мельницы, близ памятной деревушки Днепровка. Так и не удалось послушать долгожданный концерт.

Осипов никогда не гордился количеством пробоин в своей машине, хотя порой их число доходило до сотни. Больше всего он ценил точность боевого расчета. Набрать высоту сверх заданной. Бесшумно, убрав газ, спланировать. Аккуратно прицелиться и нанести удар внезапно и неотразимо. Таков был его «почерк». Но если уж он наметил цель и пошел на нее, никакая опасность, никакой шквал огня не заставят Осипова свернуть в сторону.

Как-то Осипову пришлось совершить три ночных боевых вылета подряд. Близился рассвет. В это время в полк поступило сообщение, что за линией фронта, в одном из приморских городов, происходит важное совещание фашистского командования.

В четвертый раз за сутки поднялся Василий в воздух. Он вел свою машину над морем сквозь низкие тучи. В разрыве облаков открылся вражеский город. Осипов сбросил газ, и самолет почти неслышно устремился прямо к продолговатому зданию штаба.

Первая же бомба разворотила половину здания. Торопливо захлопали зенитки. Воздух прошили светящиеся трассы. Огонь сверкал отовсюду. Но Осипов, спокойно завершив разворот, снова пошел на штаб, навстречу разрывам. Вторая бомба легла так же точно.

Набрав максимальную скорость, Осипов уводил свой самолет в сторону моря. Но несколько «мессершмиттов» упорно настигали его машину. Тогда, нырнув в облака, Василий направил самолет... снова к городу. Истребители проскочили мимо...

В марте 1942 года капитана Осипова перевели в другую бомбардировочную часть. К этому моменту на его счету было уже свыше сотни боевых вылетов. Осипова приняли в ряды Коммунистической партии.

Однажды воздушная разведка установила, что на близкий к линии фронта вражеский аэродром перебрасывалась большая группа Ю-88 и ХЕ-111. По-видимому, готовился удар по объекту в нашем глубоком тылу. Этот удар нужно было упредить. Полк советских бомбардировщиков, в котором служил Осипов, поднялся в воздух в сумерки, с таким расчетом, чтобы линию фронта пересечь уже в темноте. Приблизились к аэродрому противника. Стали различаемыми посадочные знаки и заградительные огни. И вдруг посадочные погасли, а вместо них зажглись [111] аэронавигационные. Вражеский аэродром готовился выпускать «юнкерсы» и «хейнкели» на бомбежку. «Нужно спешить!» — промелькнуло в голове у Осипова.

— Штурман, разворот, — скомандовал он. — Идем к аэродрому над батареями. Иначе опоздаем.

Зенитные батареи противника молчали, принимая машину Осипова за один из своих самолетов, уже поднявшихся с аэродрома.

Разворот. Самолет уже на боевом курсе идет параллельно взлетно-посадочной полосе. Еще мгновение — и стокилограммовые бомбы одна за другой начали вываливаться из бомболюков. Огромными факелами вспыхнули на полосе фашистские машины...

В июне 1942 года товарищи тепло поздравили Василия Николаевича с присвоением ему высокого звания Героя Советского Союза.

Теперь он летал за многие сотни километров в глубокий тыл противника, как и обещал когда-то отцу. Летал ночами. Под крылом самолета проплывала родная земля — темная, без огней, ждущая своих освободителей. Изредка с высоты можно было различить белые точки костров. Скорее всего, это были партизаны.

Вместе с бомбами, предназначенными для врага, в машину Осипова загружали пачки листовок. В них были горячие слова правды о героической борьбе нашей армии, слова, которые давали силы советским людям, попавшим под вражеское иго.

В конце 1943 года полк, в котором воевал Осипов, уже принимавший участие в освобождении Кавказа, Донбасса, в сражении на Курской дуге, был переброшен на север, под Ленинград. Здесь, в родном городе, оставались родители Василия, сестра.

Несколько раз, направляясь на бомбежки, Осипов проводил самолет над родным городом. Он даже видел его — притихший, заснеженный, суровый.

В феврале 1944 года могучим ударом армий Волховского, Ленинградского и 2-го Прибалтийского фронтов враг был отброшен от стен Ленинграда.

В эти дни Осипов улетал с аэродрома и возвращался на него улыбающийся, веселый. И только иногда в глубине глаз проскальзывала тревога.

Наконец он получил возможность побывать в Ленинграде. Сначала Василий шел, потом, уже не сдерживаясь, побежал. Вот его улица, еще несколько шагов — и он рывком распахнул дверь. Пустая, холодная комната... [112]

— Может быть, сегодня, не полетите? — спросил командир полка, глядя на осунувшееся, потемневшее лицо майора Осипова.

— Нет, товарищ полковник. Разрешите лететь. Именно сегодня.

И снова стелется под самолетом земля. Теперь это земля врага. Врага, который погубил близких ему людей, погубил тысячи советских граждан.

— Товарищ майор! — раздается в наушниках голос штурмана. — Нужно довернуть три градуса влево...

Василий Осипов крепче сжимает штурвал. Нужно довернуть. Нужно точно выйти на цель. Нужно воевать еще умелей, чтобы скорее окончательно добить фашизм, чтобы никогда больше не было на земле войны, чтобы нигде не умирали от голода люди.

...В марте 1944 года за доблесть и мужество гвардии майору Василию Николаевичу Осипову было второй раз присвоено звание Героя Советского Союза.

В. Шуканов

Ведущий

ПАВЛОВ ИВАН ФОМИЧ

Иван Фомич Павлов родился в 1922 году в селе Борис-Романовна Кустанайской области в семье крестьянина. По национальности русский. Член КПСС с 1943 года. В Советской Армии с 1940 года. В 1942 году окончил Чкаловскую военно-авиационную школу пилотов.

В боях за Советскую Родину И. Ф. Павлов, будучи командиром эскадрильи, показал высокое мастерство отважного штурмовика, искусного разведчика и доблестного командира. За время Великой Отечественной войны он произвел 250 успешных боевых вылетов, лично сбил 3 самолета противника.

4 февраля 1944 года И. Ф. Павлову присвоено звание Героя Советского Союза. 23 февраля 1945 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После войны гвардии майор И. Ф. Павлов окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Командовал авиаполком. 12 октября 1950 года, выполняя важное служебное задание, Иван Фомич Павлов погиб. Его имя навечно занесено в списки 6-го гвардейского штурмового авиационного полка.

Подполковник стоял за спиной телеграфистки и читал выстукиваемые телетайпом слова. По мере того как удлинялась лента, лицо его принимало все более задумчивое выражение. Оторвав на мгновение взгляд от аппарата, он дал распоряжение находящемуся здесь же начальнику штаба:

— Срочно вызвать Павлова.

Телетайп звякнул, подтвердив окончание сеанса своей работы, и в землянке — традиционном боевом КП штурмового авиационного полка — наступила непривычная для этого помещения тишина. Подполковник, поглаживая аккуратно подстриженную бородку, как делал это обычно в минуты, когда его обуревали беспокойные мысли, шагнул за тесовую, пахнущую смолой перегородку. Там был его «кабинет» — небольшая комнатушка, половину которой занимал топчан, служивший командиру одновременно и ложем для отдыха и скамейкой, да стол из тех же, что и перегородка, слегка обтесанных досок.

— Вот хорошо, комиссар, что вы здесь, — сказал подполковник, увидев сидящего за столом своего заместителя по политчасти. — Получено очень важное задание. В районе станции Рудня действует вражеский бронепоезд, огневыми налетами он не дает покоя нашей стрелковой бригаде, обстреливая ее позиции. Летали наши соседи, и не раз, но безрезультатно. Есть потери.

— Ну что ж, Павлова надо послать, — догадываясь, к чему идет разговор, сказал политработник.

— Согласен, — заметил подполковник, — да вот и он сам.

На пороге появился Павлов, рослый офицер в летном комбинезоне. Почти до самых колен его спускался большой целлулоидный планшет, укрепленный на длинном узеньком ремешке, [115] перекинутом через плечо. Возле планшета висел и пристегнутый шлемофон с ларингами. Суконная пилотка с маленькой зеленоватой звездочкой была надвинута на широкий лоб.

Павлов приложил руку к пилотке и хотел уже доложить о своем прибытии, но подполковник шагнул ему навстречу. Летчики обменялись рукопожатием.

— Прошу к карте, — сказал командир, затем, изложив боевую задачу, взглянул на часы.

— Сколько времени потребуется вам на подготовку?

— Через 30 минут могу взлететь.

— Хорошо. Главное — внезапность удара. Маневр уточните с летчиками. Есть у вас ко мне вопросы?

— Нет. Все понятно, товарищ командир!

Павлов извлек из своего целлулоидного планшета «двухкилометровку», проложил на ней маршрут, сделал необходимые расчеты и быстро вышел из землянки.

— Вот таких бы, комиссар, ведущих нам с тобой побольше, мы бы и горы с ними свернули, — сказал командир, посмотрев вслед летчику.

Они вышли из землянки, и перед ними, как на ладони, открылся знакомый фронтовой аэродром. На опушке леса, сливаясь с фоном местности, стояли темно-зеленые, слегка сгорбленные штурмовики. Механики уже сняли с самолетов маскировку, и крылатые броневики казались в этот момент еще более могучими. Взревел мотор, за ним другой, третий. На аэродроме началась боевая жизнь.

С КП вышел начальник штаба.

— Товарищ командир, Павлов просит разрешение на вылет.

— Разрешайте и доложите в штаб воздушной армии о времени взлета.

Хлопнул глуховатый выстрел. Зеленая ракета, описав полукруг в воздухе, дала знать об очередном вылете самолетов на боевое задание. И тут же один за другим из кустов к старту потянулись шесть «ильюшиных». Эту павловскую шестерку знали не только здесь, на аэродроме, но и на переднем крае нашей обороны. Когда низко над землей, над траншеями наших войск с грохотом проносились в плотном строю Павлов и его ведомые, советская пехота смело шла в атаку. Солдаты знали, что пулеметы, минометы и пушки противника будут подавлены, а вражеские автоматчики прижаты к земле. Недаром штурмовиков, надежно поддерживавших наземные войска, звали в ту пору воздушной пехотой.

На этот раз задание было особенно сложным. Еще на земле, [116] получив метеосводку и сведения о противовоздушной обороне противника, гвардии капитан Павлов настойчиво искал наиболее рациональное решение задачи. Ведя группу к цели, он продолжал думать, как лучше поразить ее. Лететь под нижней кромкой облаков было неразумно. Ведущий знал по опыту: противник уже наверняка пристрелялся к этой высоте. В другом случае Павлов попытался бы для внезапности налета использовать складки местности, но теперь и это сделать невозможно: подходы к цели со всех сторон открыты, вблизи железнодорожного полотна нет ни лесных массивов, ни оврагов. Хорошо бы атаковать бронепоезд со стороны солнца, но в данный момент и такой тактический вариант неприемлем: погода пасмурная. Стоял сентябрь 1943 года. Осеннее небо неприветливо хмурилось. И Павлов решил: за несколько километров до цели скрыться в облаках и выйти из них над самым объектом. Первую атаку нанести по той платформе, на которой установлены зенитные пушки и пулеметы. Тогда более безопасно штурмовать и сам бронепоезд.

Этот тактический замысел Павлов изложил еще на земле ведомым. Тогда же договорились о всех деталях выполнения задания. Но одно дело — строить планы там, на аэродроме, другое — осуществить их здесь, над полем боя. И все же Павлов не изменил решения. Он был уверен и в себе, и в своих ведомых.

— В облака! — скомандовал ведущий.

Молочная пелена окутала кабину. Павлов уже не видел своих ведомых. Однако он чувствовал, знал, что товарищи летят рядом, на своих местах, в строгом боевом порядке — правом пеленге.

При подходе к цели Павлов отдал по радио приказ: выходить из облаков и атаковать врага. Ведущий первым перевел свою машину на снижение. Вынырнув из облаков, он тут же заметил бронепоезд. Вот и платформа, с которой вверх направлены стволы зенитных орудий. На выводе самолета из планирования командир сбросил бомбы. За Павловым шли в атаку его ведомые — Детинин, Афанасьев, Смирнов...

Удар был настолько внезапным, что противник не успел сделать ни одного выстрела по самолетам. Еще атака — штурмовики обрушили бомбы на весь состав бронепоезда. Паровоз окутался белым облаком пара: бомба угодила в сердце бронепоезда — в котел локомотива.

— Земляки, конец чугунной черепахе пришел! — услышал Павлов в наушниках радостный голос Виталия Детинина. [117]

Командир знал, что эти слова летчика обращены к Сергею Афанасьеву и Анатолию Смирнову. Здесь, в небе Смоленщины, земляки-ярославцы Детинин, Афанасьев и Смирнов защищали свой родной край. Павлов любил этих смелых летчиков и высоко ценил крепкую боевую дружбу между ними. Силу такой дружбы Павлов испытал на себе. Однажды минувшей зимой он, еще будучи командиром звена, полетел на разведку со старшим сержантом Афанасьевым. Комсомолец Афанасьев, в то время еще молодой летчик, совершал седьмой боевой вылет.

— Если на нас нападут «мессеры», выходи вперед, — сказал ему Павлов, — Я сам буду защищаться и прикрывать тебя.

Павлов не случайно предупредил своего напарника о возможной встрече с вражескими истребителями. Он знал, что на участок фронта, где ему с Афанасьевым предстояло вести разведку, прибыли опытные фашистские летчики из группы «Бриллиантовая молодежь». Павлов встречался с ними в небе Ржева и сразил одного из них.

Предостережение было не напрасным. На маршруте разведчиков перехватили «мессершмитты».

— Афанасьев, прибавь газ и выходи вперед! — скомандовал Павлов. — Буду прикрывать.

Но Афанасьев молчал и продолжал идти за командиром.

— Почему не выполняешь мою команду? — повысил голос ведущий.

Опять молчание.

«Должно быть, нарушена связь, — подумал Павлов, — но ведь мы с ним еще перед полетом обо всем договорились. Почему же он не выполняет моих указаний?»

Оглянувшись, Павлов увидел, как ведомый выбил из-под хвоста его машины подкравшийся для атаки сзади вражеский истребитель. Самолет Афанасьева делал резкие маневры, увертываясь от «мессершмиттов» и в то же время не подпуская их к самолету командира.

Когда разведчики вернулись на свой аэродром, Павлов направился к самолету Афанасьева, чтобы хорошенько отчитать ведомого за недисциплинированность. Около кабины штурмовика он увидел хлопочущих механиков и понял, что с летчиком что-то случилось. Подбежав, Павлов заглянул в открытые шторки кабины. Приборная доска была окровавлена...

Вечером Павлов навестил в лазарете раненого товарища. Летчик потерял много крови и, посадив самолет, лишился сознания. В его левой руке было обнаружено много осколков. [118]

Увидев командира, Афанасьев виновато опустил глаза.

— Вы уж не сердитесь на меня, — через силу вымолвил он. — Не мог я подставить вас под огонь истребителей. Они же, как псы, набросились бы на вас. Побоялся, что собьют. Думал, увернусь от них, отобьюсь, но, видно, опыта не хватило, не сумел как следует сманеврировать...

— Да нет, маневрировал ты отлично, — сказал взволнованный дружескими словами Афанасьева командир. — А вот указания старшего не выполняешь — это очень плохо! И я говорю это не только как командир, а и как друг.

Ржевская операция вошла славной боевой страницей в биографию Павлова. Именно здесь, в небе Ржева, начиналась его фронтовая юность. Многие летчики, под водительством которых получал он первую боевую закалку, не возвратились на аэродром после штурмовки объектов в этом сильно укрепленном врагом районе. Огромное количество зениток оберегало Ржев от налетов нашей авиации. Начиная с высоты 200 и до 1200 — 1300 метров гитлеровцы, казалось, насквозь простреливали воздушное пространство. В ржевском небе Павлов овладел искусством противозенитного маневра и тактикой боев с истребителями.

В дни, когда развернулись бои за Великие Луки, в гвардейский полк прибыло молодое пополнение летчиков. В подчинение к Павлову пришли тогда два брата Смирновых — Анатолий и Николай. «Братцы-ярославцы» — называл их иногда в шутку Иван Фомич. Он приметил в новичках настоящую летную жилку. Их целиком поглотила боевая работа.

Вспоминается, как на седьмом боевом вылете старший Смирнов — Анатолий — повел младшего на «свободную охоту».

— Застопорили движение двух вражеских эшелонов на разъезде, — доложил ведущий по возвращении из полета.

Несмотря на поздний час, командир решил послать после Смирновых мощную группу штурмовиков: не хотелось упустить такую заманчивую цель. В воздух поднялись теперь летчики второй эскадрильи — Виктор Феофанов, Федор Калугин, Александр Алейников, Василий Тарелкин... Действительно, в результате того, что братья вывели из строя паровозы, эшелоны с техникой не смогли покинуть разъезд. И наши летчики, воспользовавшись созданной «пробкой», нанесли врагу сокрушительный удар.

Много боевых вылетов после этой памятной «охоты» совершили потом братья Смирновы. Но война есть война. Она не обходится без жертв. Случилось так, что с одного из боевых [119] заданий не вернулся Коля. Тяжело переживали эту утрату вся эскадрилья, весь полк. Анатолий, разумеется, больше других.

— Не горюй, Толя, — говорил Иван Фомич старшему Смирнову. — Давай искать утешение в том, чтобы в десятки раз сильнее отомстить за Николая фашистам.

На следующий день сослуживцы увидели на фюзеляже самолета Анатолия Смирнова слова: «За Николая». Штурмовик-мститель всей мощью огня яростно обрушивался на вражеские позиции, громил штабы и переправы, уничтожал живую силу и технику на дорогах, железнодорожных магистралях, в местах их скопления.

А потом в полку отмечалось одно примечательное событие. На полевом аэродроме в торжественной обстановке представители далекого казахстанского города Кустаная вручали своему знатному земляку Павлову новенькие самолеты «илы», построенные на собранные средства трудящихся.

Именную машину с надписью во весь борт получил в подарок командир эскадрильи. Другие штурмовики были переданы лучшему звену подразделения, которое возглавлял тогда Анатолий Смирнов.

— Ну, друг, на машинах моих земляков ты сможешь воевать так, что фашисты и «шварце тод» ( «черная смерть») прокричать не успеют, — сказал гвардии капитан Анатолию Смирнову, поздравляя его с получением грозного оружия.

До конца войны Анатолий Смирнов успел совершить свыше двухсот боевых вылетов. Родина удостоила его высокого звания Героя Советского Союза.

Павлов очень ценил и уважал и других земляков Смирнова, служивших под его началом, — Сергея Афанасьева, Виталия Детинина и Николая Петрова. По случайному стечению обстоятельств попали «ярославские ребята» в одну эскадрилью. Но отнюдь не случайно составляли они в ней основное боевое ядро. Сослуживцы видели в них пример для подражания. Мужественно и отважно сражались они с врагом. И все они были для Павлова хорошими помощниками, надежной опорой.

Да, высокой боевой спайкой отличалась всегда первая эскадрилья.

Кто хорошо знал фронтовую жизнь летчиков, тому легко понять их взаимоотношения. Летчики постоянно находились друг у друга на глазах — на аэродроме, в бою, на отдыхе. Жили они обычно в ближайшей к аэродрому деревне. Деревянный топчан-койка, [120] соломенный матрац, соломенная подушка, одеяло из шинельного сукна одинаково служили постелью и летчику, и командиру. Часто спали они вместе, на общих нарах, бок о бок.

Со стороны могло казаться, что в такой обстановке всякая грань между командиром и подчиненными стирается. На самом деле эта незримая грань всегда оставалась, и летчики никогда ее не переступали. Слово Павлова было для каждого законом. Если кто-либо из летчиков поступал не так, как положено (чего, кстати, почти не случалось), товарищи говорили ему:

— Ты что это? Разве не знаешь, что командир не потерпит такого отношения к службе? Или:

— А как посмотрит на это гвардии капитан Павлов?

Эскадрилья отважных — так звали в прославленном авиационном полку дружный коллектив, во главе которого стоял молодой офицер Павлов. Сложные задачи обычно выпадали на его долю. Особенным напряжением отличалась боевая работа летчиков-штурмовиков в период стремительного наступления советских войск 1-го Прибалтийского фронта. Это была самая горячая пора и для эскадрильи отважных. Сидя под плоскостью самолета, Павлов едва успевал проложить новый маршрут, как с КП уже взлетала очередная ракета — сигнал нового вылета. Павлов быстро залезал в кабину и уходил в воздух в четвертый или пятый раз за день.

Линия боевого соприкосновения наших и вражеских войск менялась в ту пору по нескольку раз в сутки. От летчиков-штурмовиков требовалась особая точность и мастерство, чтобы по ошибке не ударить по своим.

Как-то Павлов со своей группой находился в воздухе и приближался уже к цели, когда наши передовые части выбили гитлеровцев из населенного пункта, на который должны были сделать налет ведомые им штурмовики. Командир пехотного полка, следя за развернувшимися событиями с наблюдательного пункта, забеспокоился:

— Как бы самолеты не ударили по нашим, — сказал он представителю авиационного соединения.

— Не волнуйтесь, товарищ полковник, — ответил тот спокойно. — Я держу связь по радио с командиром группы штурмовиков. Ведет ее Павлов.

Полковник с облегчением вздохнул: хотя он ни разу не видел этого летчика, но много слышал о его высоком мастерстве и сам наблюдал с земли его меткие удары по врагу. [121]

Командир наземной части пристально следил в бинокль за противником, которого только что выбили из населенного пункта. Гитлеровцы зацепились за крутой скат оврага и решили остановить здесь продвижение наших войск. Особенно упорно они держались за кирпичное здание на краю оврага.

— Кажется, пушки устанавливают, закрепиться хотят, — сказал командир представителю авиации. — Сможете ли навести свои штурмовики на это красное здание? Вот бы хорошо сейчас по нему ударить!

— Будьте спокойны, Павлов его обработает! Через минуту — полторы Павлов, подходя к цели, радировал станции наведения:

— Вас понял. Бью по кирпичной постройке на западной стороне оврага.

Он первый, резко спланировал на цель. Сильный взрыв потряс воздух. За ведущим последовали ведомые. На месте красного здания остались лишь бесформенные груды кирпича. Под обломками были похоронены и вражеские пушки.

Уходя от цели, Павлов услышал по радио:

— Работали отлично! Благодарим за хорошую поддержку!

Благодарность «земли», горячее спасибо пехотинцев — что может быть приятнее для штурмовика! А таких благодарностей Павлов получал немало.

Мне, автору этих строк, самому не раз доводилось летать с Павловым в качестве воздушного стрелка и слышать эти восторженные отзывы «земли» о его работе.

— Молодцы! Молодцы, «горбатые»! — раздавалось обычно в наушниках шлемофона, когда наша группа, отштурмовавшись, покидала поле боя. С какой-то необычайной любовью произносилось это слово «горбатые». Ведь в штурмовиках солдаты «земли» видели всегда своих надежных и верных помощников.

И, даже сидя в задней кабине спиной к летчику, можно было ощутить и почувствовать, какими умелыми руками управляется бронированная крылатая машина, с каким энергичным маневром, с какой дерзостью обрушивается она на позиции врага! Павлов был настоящим мастером штурмовых ударов и неотразимых атак.

Любил я в годы войны бывать в эскадрилье Павлова! Все мне в ней нравилось. Чудесный народ. Люди с каким-то особым уважением и симпатией относились и к самому командиру, и друг к другу.

Впрочем, Павлова я помню не только командиром. Он пришел к нам в гвардейский полк сержантом, застенчивым двадцатилетним [122] юношей с мягкой, добродушной улыбкой. У него, как и его сверстников, была самая обычная, простая биография. Отчетливо вспомнилась она мне в апрельские дни 1961 года, когда наш советский человек первым в мире шагнул в космическое пространство. Поразительное сходство у нашего знатного однополчанина с нашим первым космонавтом в жизненных путях и дорогах. Учился Иван Павлов в индустриальном техникуме, как и первый космонавт, и так же, свернув по окончании занятий конспекты по литейному делу, спешил в другой конец города — на летное поле к самолету. Хотел и он, как и Юрий Гагарин, быть металлургом, но увлекла его своей романтикой, как и юношу из Гжатска, летная профессия. Юрий Гагарин впервые стартовал в небо на учебном самолете с аэродрома Оренбургского военно-авиационного училища. Отсюда уходил в свой первый полет, но несколькими годами раньше, и Иван Павлов. И так же трагически, в расцвете творческих сил, оборвалась жизнь знатного летчика, как и у всемирно известного космонавта. Смерть подстерегла его не на поле боя, а в мирной обстановке при выполнении служебных обязанностей.

Боевая характеристика летчика слагается обычно из двух понятий. Если он истребитель, то о нем говорят: он сбил столько-то самолетов; если он штурмовик или бомбардировщик, то называют цифру совершенных им вылетов. Этих слов вполне достаточно, чтобы человеку, искушенному в делах авиации, в полной мере представить заслуги воздушного бойца.

На счету Ивана Фомича Павлова 250 штурмовок. Легко сказать — 250! Сколько сил, воли и энергии требуется проявить штурмовику при выполнении задания! Сколько опасности и риска таит в себе каждый боевой вылет!

И, пожалуй, вдвойне сложна и трудна роль ведущего.

Да, Павлов был ведущим в полном смысле этого слова. Он не только летал всегда во главе малых и больших групп самолетов. Он неизменно первым шагал и по земле в шеренге смелых и отважных. Он словно и сейчас находится в строю.

Подвиги героя бессмертны. Образ ведущего ведет.

Петр Никитин

Подвиг, родивший новые подвиги

ПАПАНИН ИВАН ДМИТРИЕВИЧ

Видный советский полярный исследователь контр-адмирал Иван Дмитриевич Папанин родился в 1894 году в Севастополе в семье матроса. По национальности русский. Член КПСС с 1919 года. В армии с 1917 года.

И. Д. Папанин — активный участник гражданской войны. Он выполнял ответственнейшие задания партии и правительства по организации ряда научных экспедиций. Был начальником полярных станций в бухте Тихон, на Земле Франца-Иосифа в 1932 — 1933 годах и на мысе Челюскин в 1934 — 1935 годах. В 1937 — 1938 годах руководил первой советской научно-исследовательской станцией «Северный полюс» на дрейфующей льдине в Центральной Арктике. С 1939 по 1946 год был начальником Главного управления Северного морского пути.

За успешное проведение научно-исследовательской работы и умелое руководство станцией «Северный полюс» на дрейфующей льдине Президиум Верховного Совета СССР Указом от 27 июня 1937 года присвоил Ивану Дмитриевичу Папанину звание Героя Советского Союза. 3 февраля 1940 года за умелую организацию спасения ледокола «Г. Седов» он был удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден восемью орденами Ленина и другими орденами и медалями. Был делегатом XVIII съезда партии, избирался членом ревизионной комиссии ЦК партии. Депутат Верховного Совета СССР первого и второго созывов.

В настоящее время доктор географических наук И. Д. Папанин работает в Академии наук СССР. Он автор книги «Жизнь на льдине», выдержавшей несколько изданий.

С доктором географических наук контр-адмиралом Иваном Дмитриевичем Папаниным мы встретились незадолго до его семидесятилетия. Разговорились о знакомых, о судьбах открытий и, конечно, о любимой Арктике.

Время, кажется, не властвует над характером Ивана Дмитриевича. Жизнерадостный и подвижный, он остается обаятельным собеседником. Я слышу пронизанный юморком папанинский говорок, ощущаю теплоту отеческого взгляда и вижу в известном полярном исследователе то севастопольского задиристого мальчишку с Корабельной стороны, то «братка в бескозырке», орудующего в тылу у белых, то грозного и неподкупного коменданта Крымской ЧК, то волевого организатора, неутомимого исследователя, открывшего многие тайны Полярного бассейна.

Он держит в памяти тысячи встреч и фамилий. О каждом человеке у него свое слово: меткое, емкое, согревающее.

— Вы спрашиваете, что такое подвиг... Взлет души? Исключительность? Счастье? Везенье? — голубые глаза Папанина темнеют, щурятся, словно он заглядывает в пройденные дали. — Чепуха! — отрезает Иван Дмитриевич. — Подвиг, дорогой браток, это умение выполнить долг в любых условиях. В любых! — подчеркнул Иван Дмитриевич. — Ты уже принадлежишь не себе, а делу, идее, товарищам. И второе: к подвигу человек готовится всей жизнью. Трудолюбие — мать подвига, знания — отец его...

...В майский день тридцать седьмого года был совершен крутой поворот в изучении и освоении Арктики. Весь мир горячо аплодировал известию о высадке советской экспедиции на [125] Северный полюс. В 22 часа 21 мая Москва приняла радиограмму О. Ю. Шмидта:

«В 11 часов 10 минут, — говорилось в ней, — самолет «СССР — Н-170» под управлением Водопьянова, Бабушкина, Спирина, старшего механика Бассейна пролетел над Северным полюсом. Для страховки прошли еще несколько дальше. Затем Водопьянов снизился с 1750 метров до 200, пробил сплошную облачность, стал искать льдину для посадки и устройства научной станции. В 11 часов 35 минут Водопьянов блестяще совершил посадку... Льдина, на которой мы остановились, расположена примерно в 20 километрах за полюсом по ту сторону и несколько на запад от меридиана Рудольфа. Положение уточним. Льдина вполне годится для научной станции, остающейся в дрейфе в центре Полярного бассейна. Здесь можно сделать прекрасный аэродром для приемки остальных самолетов с грузом станции... Сердечный привет. Прошу доложить партии и правительству о выполнении первой части задания».

Так большевики оседлали Северный полюс.

Люди давно тянулись в Арктику. Одними из первых туда ходили русские поморы, норманны, викинги. В XVI веке появились англичане, позже американцы. Достичь Северного полюса стремились многие. Но никто не освоил его, не заставил служить человеку. Это сделал бывший русский матрос, революционер, советский исследователь, коммунист Иван Папанин со своими товарищами. 6 июня самолеты экспедиции покинули лагерь. На льдине остались четверо: начальник дрейфующей станции Иван Дмитриевич Папанин, радист Эрнест Теодорович Кренкель, гидролог Петр Петрович Ширшов и астроном-магнитолог Евгений Константинович Федоров.

Многие ученые капиталистических стран сомневались в успехе отважной четверки, отрицали возможность точных научных измерений на дрейфующей льдине. «Бешеные ветры, жестокие морозы, свирепая пурга, торошение льда, возникающие трещины над водной бездной, леденящее душу безмолвие отнимут все силы, — считали они. — В лучшем случае придется ограничиться наиболее простыми наблюдениями».

Им не дано было понять характер советских людей. 274 дня и 274 ночи не прерывались научные исследования.

Все было: и жестокие морозы, и торосы, и свирепая пурга, но слепая стихия отступала перед мужеством. В своем дневнике Петр Ширшов вспоминает: «Первым выскочил Иван Дмитриевич, спавший в малице. За ним, сердито бурча, выбежал Женя. Я спал в белье и поэтому задержался. Торопливо оделся и бегу [126] к ним. Что-то невообразимое творилось снаружи. Уже не пурга, а какая-то воющая масса снега с грохотом обвалилась, захлестнула, захватила дыхание. В трех шагах едва рассмотрел фигуру Папанина. Он и Федоров с трудом удерживали радиопалатку, сорванную ветром. Внутри палатки ругался Кренкель, собирая радиостанцию... Мы принялись строить заградительную стену из снежных кирпичей».

Разные опасности подстерегали зимовщиков. Малейшая растерянность или промедление грозили большими неприятностями. Однажды Евгений Федоров вышел для научных наблюдений. Вдруг раздался его крик. Папанин, схватив винтовку, выскочил из снежного дома. В 20 метрах, освещенные луной, на Федорова шли три медведя. Грохот винтовочных выстрелов, рев зверей — и три белых медведя валятся на льдину. Или: 1 февраля, когда ледяное поле разорвало трещинами шириной от 500 метров до 5 километров. Зимовщики остались на узком обломке. После аврала по спасению имущества вернулись в палатку. Под вой пурги громыхает ветряк. «Ну как ветер, не стихает?» — спрашивает Папанин. Все прислушиваются и молчат. Иван Дмитриевич обеспокоенно задумывается. Предупреждает: «Вот что, братки, теперь, когда будете совершать обход лагеря, то к краю льдины не подходите. Теодорыч чуть не сорвался. Если что-нибудь случится с кем-нибудь из вас, считайте — пропали двое; мне тогда тоже нет смысла возвращаться на землю».

Дрейф на льдине открывал миру тайны Арктики и величавую красоту советского человека, его высокие моральные качества. Страна социализма представляла человечеству новых людей. Американский писатель О'Генри когда-то писал: «Если вы хотите поощрить ремесло человекоубийства, заприте на месяц двух человек в хижине размером восемнадцать на двадцать футов. Человеческая натура этого не выдержит». У другого писателя есть рассказ «Муха». Содержание его несложно. Четыре человека жили в хижине на севере. Вокруг не было ничего живого. И вот как-то к ним залетела живая муха. Ее заперли в консервной банке. Муха, обыкновенная муха стала предметом заботы, смыслом жизни четырех взрослых людей. Люди ревновали друг друга к мухе. Случайно один из них открыл банку, и муха улетела. Его убили.

«Что же, — замечает в своих записях Э. Кренкель, — полярная история знает такие «трагедии». Они не так уж неправдоподобны. Но вот у нас тут тоже четыре человека, и хижина наша тоже имеет не больше чем восемнадцать на двадцать [127] футов. Но не только муха, даже живой слон не способен, кажется, нарушить наше душевное равновесие. Узы тесной дружбы связывают нас. И нет в этом ничего удивительного. Точно так же дружно и бодро жили бы на льдине и другие советские люди. Ведь мы не одиноки, за нами вся страна, вся Родина.

Коммунист Иван Папанин служил примером. Не по должности начальника зимовки, а убежденностью, коллективизмом, складом своего характера».

Великий труд вложил Иван Дмитриевич в подготовку экспедиции. Ему не с кого было брать пример. Нужно было придумывать и создавать все хозяйство, от примусных иголок до тончайших приборов. Он изучал труды полярных исследователей. По-новому конструировал сложное снаряжение экспедиции.

«Трудно было отказать этому напористому обаятельному человеку», — рассказывают те, кто встречался тогда с Иваном Дмитриевичем. Он умел выходить из любых положений.

«Папанин был слесарем, — вспоминают его товарищи зимовщики, — но мы трое с осторожностью относились к этому заявлению. Однако, когда была утоплена коробочка гидрологической вертушки, он блестяще сдал «экзамен». Тисками ему служили колени. Через несколько часов точная копия коробочки была готова. Что он еще умеет делать? Не терять бодрости в самой сложной обстановке. Чинить все — от бронепоездов до примусных горелок. Но основное умение — это подавать пример в работе и увлекать своим энтузиазмом людей. Не щадя себя, он удивительно бережет вверенных ему людей и заботится о них. Иногда проснешься — это Папанин поправляет твой сбившийся мешок. Во время подготовки экспедиции в Москве после дня, наполненного тысячами хлопот, он не забывал купить конфеты — Дмитрич знал, что детвора ожидает уже дядю Ваню у ворот».

Папанинская эпопея вошла в историю человечества как естественное завершение огромного труда Советской страны но освоению Арктики. Это имеет практическое значение для строительства коммунизма.

Общепризнано: папанинцы совершили не одну, а три экспедиции. Каждой было бы достаточно, чтобы войти в историю полярных исследований и покрыть славой Родину исследователей. Известный ученый О. Ю. Шмидт писал, что эти три экспедиции составляют: во-первых, полет на Северный полюс, основание станции на нем и научная работа в районе полюса; во-вторых, дрейф от полюса до берегов Гренландии через Полярный бассейн с непрерывными научными наблюдениями в никогда не посещавшихся местах; в-третьих, дрейф через все [128] Гренландское море с научными исследованиями в местах, почти неизвестных. В своей совокупности эти три работы, говорит ученый, являются величайшим географическим событием последних десятилетий.

И не только в этом значение трудов Ивана Дмитриевича. Папанинский подвиг овладел умами, звал, воспитывал, будил лучшие чувства в человеке. Поколение ребят, игравших в то время в папанинцев, сегодня пришло на смену отцам.

Их отцы и братья, матери и сестры, отстаивая социализм в жестоких боях с фашизмом, вдохновлялись смелым подвигом. Я не раз в окопах слышал суровый солдатский наказ товарищам, уходящим в трудный поиск: «А ты презирай опасность, действуй по-папанински!»

Об этом говорит и судьба ледокольного парохода «А. Сибиряков». 25 августа 1942 года в Карском море он принял неравный бой с фашистским тяжелым крейсером «Адмирал Шеер». Из 104 человек в живых осталось 14. Подвиг сибиряковцев помог спасти большой караван судов с грузами, предупредил о появлении пирата. Соратник Папанина, ученый Евгений Матвеевич Сузюмов рассказывает: «Когда 27 августа, пользуясь утренним туманом, рейдер воровски подкрался к Диксону и открыл орудийный огонь по порту, поселку и полярной станции, это нападение не застало никого врасплох. Краснофлотцы под командованием старшего лейтенанта Н. М. Корнякова развернули стоявшее на причале шестидюймовое орудие, снятое с батареи и приготовленное к погрузке на «СКР-19» ( «Дежнев»), и открыли стрельбу по фашистскому кораблю. Одновременно на сближение с рейдером пошел «СКР-19»... Прикрывшись дымовой завесой, фашистский пират отступил так же быстро, как и появился».

Второй звездой Героя Советского Союза правительство наградило Ивана Дмитриевича за руководство по спасению дрейфовавшего 27 месяцев во льдах парохода «Г. Седов». 15 советских моряков вели наблюдения по программе крупной научной экспедиции. Иные настаивали послать зимовщикам смену. Иван Дмитриевич предложил дешевый и надежный способ выручки «Г. Седова». На ледоколе он пробился к дрейфующему судну и спас его.

Началась Великая Отечественная война. В октябре 1941 года Иван Дмитриевич назначается уполномоченным Государственного комитета обороны СССР на Севере. С ним в Архангельск выезжает работать и его жена, Галина Кирилловна. Верная подруга была бок о бок с мужем на Севере 18 лет, [129] Папанин организует разгрузку импортного вооружения и военных материалов, поступающих через северные порты, отправляет их на фронты, военные и промышленные базы. Порты не были подготовлены к таким операциям. Под непрерывными бомбежками — до 20 налетов в сутки — строятся новые причалы, портовые пути.

Ивана Дмитриевича можно было видеть в самых горячих местах, слышать его голос: «Постарайтесь, братки, воины ждут!» И братки старались. Под огнем разрывов тушили пожары, разгружали боевую технику.

В порту не только разгружали, строили, ликвидировали пожары, помогали пострадавшим при бомбежках. Не менее опасный враг подстерегал в трюмах иностранных пароходов. Так, 31 мая 1942 года в трюмах шести кораблей, прибывших из Америки, обнаружили рисовую огневку — опасного многоядного вредителя; фасоль была заражена фасолевой зерновкой. Карантинный инспектор Екатерина Даниловна Владыкина с честью выполняла свой долг.

Однажды, слушая отчет Владыкиной, Папанин с удивлением заметил, что одета она в легкое пальтишко, на ногах туфельки, на голове берет. Совсем не по-полярному.

— Вам, наверное, холодно?

— Очень...

Папанин, как вспоминает Владыкина, покачал головой, словно осуждал себя: как этого раньше не заметил? Вздохнул. Еще раз оглядел женщину и весело проговорил:

— Вот что, доктор сельскохозяйственных растений, напиши заявление, что тебе нужен полушубок, валенки, шапка, рукавицы, а я наложу резолюцию...

Иван Дмитриевич вспоминает машиниста Александра Дмитриевича Гукова. Бомбежка зверская, а его паровоз бегает по путям, вытаскивает составы. Раненый Гуков не бросает своего поста. А что героического в профессии сторожихи переезда Анастасии Яковлевны Галкиной? Но под разрывами бомб ее переезд работал бесперебойно. Старшую сестру поликлиники водников Наталью Петровну Брюшинину звали «человек без страха». Все в пыли, осколках, дыму и пламени, а хрупкая женщина разыскивает раненых, перевязывает, прячет их в безопасное место. А подвиг Степана Михайловича Чернобривого? Пришел пароход, имеющий одну стрелу на трюм. Бригадир приспособил для разгрузки холостой барабан лебедки. Сменное задание бригада выполнила на тысячу процентов. [130]

Вспоминая огневые дни и ночи Мурманска и Архангельска, Иван Дмитриевич восхищается мужеством северных моряков, грузчиков, железнодорожников, строителей.

— Я склоняю голову перед ними...

После войны Папанин у любимого дела. Он — начальник отдела морских экспедиций Академии наук СССР.

— Исследования в Арктике идут широким фронтом, — замечает мой собеседник. — Ежегодно проводятся высокоширотные воздушные экспедиции, организуются научно-исследовательские дрейфующие станции. Новая техника все больше облегчает работу и жизнь полярников.

На лице Ивана Дмитриевича светлая улыбка. Он встает, прохаживается и, останавливаясь у окна, в раздумье говорит:

— А работать становится все увлекательнее, интереснее...

Людмила Попова

Молнии под крылом

ПАРШИН ГЕОРГИЙ МИХАЙЛОВИЧ

Георгий Михайлович Паршин родился в 1916 году в селе Сетуха Новосильского района Орловской области в семье крестьянина. По национальности русский. Член КПСС с 1942 года. В 1936 году окончил школу инструкторов-летчиков ГВФ, а затем Высшую парашютную школу. Работал в Гражданском воздушном флоте. В Советской Армии с 1941 года.

В годы Великой Отечественной войны Георгий Михайлович Паршин воевал на Западном, Северо-Кавказском, Ленинградском и 3-м Белорусском фронтах. Был командиром звена, эскадрильи, штурманом, а затем командиром авиаполка. Совершил 253 боевых вылета. 19 августа 1944 года ему присвоено звание Героя Советского Союза. 19 апреля 1945 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Его боевые подвиги отмечены также многими орденами и медалями.

В 1946 году майор Г. М. Паршин уволился в запас по болезни. По выздоровлении он работал в Гражданском воздушном флоте, а затем летчиком-испытателем. В 1956 году Георгий Михайлович Паршин погиб при выполнении задания.

Слава храброго и неутомимого летчика-штурмовика пришла к Георгию Паршину с первыми же его полетами на Ленинградском фронте.

На вид несколько старше своих лет, невысокий, стремительный, с размашистыми движениями, с золотым чубом, упрямо спадающим на лоб, казалось, он не мог существовать вне боя.

— У меня свои счеты с гитлеровцами, — сказал как-то Паршин своим боевым друзьям. — Они сожгли мою деревню Сетуху под Орлом, спалили мой дом, выследили моего отца-партизана, расстреляли его...

Но особенно острой болью и негодованием наполнялось сердце Георгия Паршина при мысли о том, что переносил осажденный Ленинград. Он, воин, близко видевший смерть на фронте, все же не мог без содрогания думать о тех пытках голода и холода, каким подвергались жители героического города, о ежедневных обстрелах Ленинграда вражескими минометными и артиллерийскими батареями.

— Мы должны обнаружить и подавить огневые точки врага, — говорил Паршин летчикам своей эскадрильи, отправляясь на боевое задание в один из январских дней 1944 года.

Как всегда в минуты большого душевного волнения, он произносил слова быстро и отрывисто. В ответ ему раздалось дружное:

— Понятно!

— По самолетам!

Паршин подошел к своему штурмовику. На этой машине, уже будучи командиром эскадрильи, воевал он на Северном Кавказе. На ней вот уже более полугода летал на Ленинградском [133] фронте. Он полюбил свой самолет за маневренность и прекрасное вооружение.

Взметая густые облака снежной пыли, штурмовики с ревом оторвались от земли. Паршин летел во главе эскадрильи. Все отчетливей очертания Ленинграда. И, всматриваясь в них, Паршин с особенной ясностью понимал, что, защищая Ленинград, он защищает все, что дала ему, крестьянскому парнишке, революция. В заявлении о вступлении в партию, поданном в дни боев за Северный Кавказ, Георгий писал: «...если я не вернусь из боя, прошу считать меня коммунистом...» И сейчас он вновь и вновь чувствовал, что его сердце большевика, все искусство летчика принадлежит его народу, Родине, партии.

Вот и Ленинград — белый, озаренный вспышками взрывов вражеских снарядов, но все такой же величественный, непобедимо прекрасный.

Отчетливо выделялись на горизонте пулковские высоты. Паршин вел эскадрилью на Пушкин, откуда, по данным службы наблюдения, били дальнобойные батареи гитлеровцев. Скоро около самых крыльев самолетов замелькали огненные шары.

Линия фронта!

Самолеты набрали высоту. Легкие слоистые облака скрыли от летчиков землю. Паршин вывел эскадрилью из облаков над районом, где были расположены бившие по Ленинграду орудия.

Ложбины, бугры — все покрыто снегом. Ничего не различить внизу. Но вдруг под самыми крыльями вспыхнула короткая молния. Орудие!

— Приготовиться к атаке! — скомандовал Георгий своей эскадрилье.

Сквозь стекло кабины летчик видел надвигавшуюся на самолет белую, заснеженную землю. Его зоркий глаз ясно различил какой-то чуть темневший на снегу квадрат.

Быстрый нажим пальцев на маленькие светящиеся кнопки, и от самолета отделились снаряды и бомбы. Почти у самой земли Паршин вывел машину из пике и снова набрал высоту. Он повел эскадрилью в новую атаку, и только когда внизу, на месте темного квадрата, заходили волны огня и дыма и бившая по Ленинграду фашистская «точка» замолкла, он подал команду:

— Домой!

Началось наступление на Ленинградском фронте. Паршин вел свою эскадрилью курсом Красное Село — Ропша. Густые снеговые облака прижимали самолеты к земле. Мокрый снег залеплял стекла машин. Но и сквозь белесую мглу острый взгляд [134] летчика различил цель — танки врага, обстреливавшие наши танки.

— Заходим «тиграм» с тыла! — дал Паршин команду своим ведомым.

Он поймал в перекрестье прицела башню головного танка и, спикировав, сбросил на него первые бомбы. Паршин сфотографировал самый большой костер, возникший на месте головного танка, и, вернувшись на свой аэродром, доложил командиру полка:

— Цель уничтожена. Танки противника горят!

И когда командир ответил ему: «Передохни», — Георгий воскликнул:

— Да какая же может быть передышка, когда такие дела творятся?!

Паршин вылетел со своей эскадрильей на штурмовку немецких танков во второй, в третий, потом в четвертый и уже на рассвете нового дня — в пятый раз. Так летал он в первый день, так летал во все последующие дни наступления.

— Наконец-то! — обрадованно воскликнул он, получив задание уничтожить последние бьющие по Ленинграду батареи.

— Враги нас не ожидают. Выходим из-за облаков! Атакуем с тыла! — звучал в шлемофонах летчиков его отрывистый, охрипший от перенапряжения голос.

Он первым ввел в пике свой штурмовик и сбросил бомбы на вражеские батареи.

—  «Огонь 25!», «Огонь 25!» — принял он по радио свои позывные.

— Повторите заход! — услышал он команду.

Теперь снаряды гитлеровцев рвались около самых самолетов. Но Паршин, искусно лавируя между огненными шарами разрывов, повел своих штурмовиков на повторный заход.

— Сделайте возможно больше атак! — просила «земля».

И Георгий снова и снова вел свою группу в атаки...

Когда последние вражеские орудия превратились в груды металла, он вздохнул облегченно. В Красное Село входили советские танки.

А вечером в одной из загородных дач, где жили летчики, Георгий делился со своим другом Андреем Кизимой впечатлениями боевого дня.

— Вот мы и наступаем, — говорил он. — Скоро я найду на Орловщине свою мать, а ты у себя на Украине — брата.

— Непременно разыщем, — улыбался Андрей. Нет на свете дружбы крепче и беззаветней, чем дружба людей, вместе смотревших в лицо смертельной опасности. Такая [135] беззаветная фронтовая дружба связывала Георгия Паршина с Андреем. Часто, когда тяжелые снеговые облака заметали небо и нельзя было даже представить себе, как можно вести в такую погоду самолет, Паршин и Кизима вместе вылетали на разведку. В одной из разведок, когда летчики уже закончили фотографирование вражеских укреплений под Кингисеппом, разорвавшийся зенитный снаряд пробил плоскость и хвост самолета Кизимы.

— Держись ко мне ближе, Андрей, — крикнул ему по радио Паршин. — До линии фронта недалеко. Дотянем!

И два штурмовика, один невредимый, другой с перебитым крылом и поврежденным хвостовым оперением, прижавшись друг к другу, словно связанные какими-то невидимыми нитями, летели через линию фронта... И там, где на их пути начинали рваться огненные шары вражеских снарядов, самолет Паршина прикрывал своим крылом раненую машину друга.

И вот новое утро, и оба командира повели эскадрильи на штурмовку большой группы немецких танков. При выходе из атаки на них из-за облака выскочили шесть тупорылых немецких истребителей.

— Отбивай «фоккеров»! — крикнул Паршин своему стрелку Бондаренко. И как бы в ответ на его команду в воздухе перевернулся и окутанный дымом пошел к земле вражеский истребитель.

Все дальнейшее произошло молниеносно: на штурмовик Паршина ринулся другой истребитель, но в тот же миг на него обрушилась длинная пулеметная очередь штурмовика Кизимы.

— Андрей! — узнал Паршин машину друга. — Спасибо! Выручил!

Второй «фокке-вульф», разламываясь на части, летел к земле.

Паршин снова ударил по танкам. Самолет его сильно тряхнуло, и пулемет стрелка замолчал. Было ясно, что его штурмовик подбит.

— Я ранен, — услышал он голос Бондаренко.

Другой снаряд ударил по рулям управления. Острая боль обожгла лицо и правую руку Паршина. Он с трудом перевел штурмовик в горизонтальный полет.

Только бы дотянуть до липни фронта. Всего десять километров, не больше. Но фашистские истребители упорно преследовали его. Рули управления уже не подчинялись летчику. Едкий дым окутал кабину, со страшной скоростью приближалась земля. Внизу чернел лес... [136]

Паршин не вернулся из полета. Но сама мысль о том, что он мог погибнуть, казалась в полку неправдоподобной, и ни командир, ни летчики не уходили до поздней ночи с летного поля, дожидаясь, что вот-вот Георгий прилетит.

Уже стемнело; техники замаскировали на ночь машины, а Паршина и его стрелка Бондаренко не было.

В этот день полк получил несколько новых штурмовых машин. Одна из них особенно привлекла внимание летчиков. На правой стороне ее фюзеляжа крупными красными буквами была выведена надпись: «Месть Бариновых», на левой — «За Ленинград». Как сообщало командование, эта машина была построена на средства двух ленинградок Бариновых — Прасковьи Васильевны и ее дочери Евгении Петровны — служащих одной из ленинградских поликлиник. Они внесли в Госбанк на постройку штурмовика имевшиеся у них сбережения. В письме в полк патриотки просили вручить этот штурмовик самому храброму летчику.

«Пусть летчик нашего самолета не забудет о мучениях, перенесенных нами, ленинградцами! — писали Бариновы. — Пусть не дает он врагу покоя ни в воздухе, ни на земле! Пусть освобождает от фашистских орд родную землю».

И мысли летчиков, читавших это письмо в землянке командного пункта, вновь и вновь обращались к Паршину. Вот если бы он вернулся!..

Усталые, с окровавленными повязками на лицах, в ссадинах и ожогах вошли Паршин и Бондаренко в землянку КП.

— Георгий! — воскликнул Кизима, бросившись к другу.

— Спасибо тебе за сбитого «фоккера», а то, кто знает, может, и не вернулся бы... — сказал Паршин. И тотчас же зазвучал в землянке его отрывистый голос, рапортовавший командиру:

— Наш подожженный немецкими истребителями штурмовик упал на лес. Деревья амортизировали удар. Мы успели выскочить! Самолет взорвался... Встретили в лесу разведчиков. Пошли с ними за «языком». Они нам помогли.

И, закончив рапорт, спросил командира:

— На какой же машине я полечу завтра, товарищ майор?

Обсуждая вопрос, кому вручить штурмовик «Месть Бариновых», командование части остановило свой выбор на Георгии Михайловиче Паршине.

Летчик заканчивал осмотр новой машины, когда по аэродрому пронеслась весть:

— Приехали Бариновы! Приехали хозяйки самолета! [137]

Вместе с командиром полка подошли они к самолету.

— Товарищ майор, разрешите мне пролететь с ними над Ленинградом, — неожиданно для себя обратился Паршин к командиру.

Получив разрешение, Георгий усадил Бариновых в кабину стрелка и так бережно, как только мог, оторвал штурмовик от земли. Он пролетел со своими пассажирками над серебристой излучиной Невы, над проспектами города. Потом развернул машину в сторону аэродрома и осторожно повел ее на посадку.

Вариновы провели весь день в дружной семье летчиков.

Никогда ни одна машина не была так дорога Паршину, как эта. Она была для него символом неразрывной связи и единства народа со своей армией. Он попросил полкового художника нарисовать на левой стороне фюзеляжа, рядом с надписью «За Ленинград», контур Петропавловской крепости и стрелу. На правой стороне, рядом с надписью «Месть Бариновых», — четыре красные звезды — счет сбитых им самолетов.

И хотя, как говорил Георгий, не всегда выпадает такой праздник штурмовику, чтоб вражеский самолет сбить, однако в первый же свой вылет на новом самолете, совершая «прогулку» на разведку вражеского аэродрома, он увидел выскочивший из-под его крыла длинный самолет с синей свастикой на фюзеляже. Разведчик! Нажим на гашетки пулеметов и пушек, и самолет противника пошел к земле. В этот день на самолете «Месть Бариновых» появилась пятая красная звезда.

Линия фронта отходила все дальше от Ленинграда.

Эскадрилья Паршина вела непрерывные бои. Георгий отыскивал вражеские машины, танки, самоходные орудия и, пикируя на «цель», уничтожал ее. Он наносил удары по вражеским аэродромам именно тогда, когда там было больше всего самолетов. Не давая им взлетать, сбрасывал он свой разящий груз на летное поле врага до тех пор, пока оно не превращалось в бушующее море огня.

Паршин всегда появлялся там, где больше всего нужна была его помощь. На имя командира полка стали приходить телеграммы и письма от пехотинцев, артиллеристов, танкистов. Все они благодарили летчика Паршина за помощь в бою. «Мы узнаем его самолет с земли», — писали они.

В августе 1944 года, незадолго до Дня авиации, в жизни Паршина произошло огромное событие. Указом Президиума Верховного Совета СССР ему было присвоено звание Героя Советского Союза. [138]

— Ты понимаешь, Андрей! — говорил он, обнимая Кизиму. — Ты понимаешь, что это для меня значит?! Меня теперь только пусти, я бы все главное фашистское логово раздолбал.

Он рвался в бой. Но получил строгий приказ командира полка — сутки отдыхать.

— Уж если пошло на то, чтобы отдыхать, — сказал Паршин, — разрешите в Ленинград слетать, товарищ командир!

Получив разрешение, он полетел в Ленинград.

Внимательно вглядываясь в черты города-героя, Паршин шел по чисто прибранным улицам, по Театральной площади, мимо поврежденного фашистской бомбой и уже стоящего в лесах здания Театра оперы и балета имени С. М. Кирова. Затем свернул на проспект Маклина, нашел нужный ему дом, постучал в квартиру Бариновых.

Бариновы встретили его, словно родного. Долго беседовали они в тот вечер.

— У меня есть две мечты, — говорил им Паршин. — Первая — долететь на вашем самолете до самого Берлина и рассчитаться с фашистами за все, что перенесли ленинградцы.

— А вторая?

— Вернуться в Ленинград...

Наступление войск Ленинградского фронта становилось все стремительней. Теперь эскадрилья Георгия Паршина летала над городами, деревнями и хуторами Советской Эстонии.

Радио приносило на пункт управления боем голос Паршина:

— Враг бежит. Подготовьте горючее для моей машины!

— Слишком уж низко летаете, товарищ капитан! Верхушки деревьев в радиаторе машины привозите, — удивлялся старый техник, снимая с самолета Паршина березовые ветки.

С наслаждением раскуривая после ужина крепкую папиросу, Паршин стоял на крыльце бревенчатого домика, в котором жили командиры эскадрилий. Подставив разгоряченное лицо свежему влажному ветру, смотрел он на белевшие неподалеку чуть освещенные луной избы эстонских крестьян.

Заново жить начинают. Хозяйство свое налаживают.

Внезапно со стороны аэродрома раздались сильные залпы.

— Таллин взят! Взят Таллин! — донесся до его слуха чей-то возбужденный голос. И одновременно кто-то сунул ему в руку письмо в большом самодельном конверте.

Он прочел его тут же при свете карманного фонарика.

«Мне построили новый дом вместо спаленного гитлеровцами. Когда же ты приедешь, сынок? Хотя бы на денек на родину вырвался», — писала Георгию мать. [139]

И в ночи, озаренной вспышками праздничных ракет, он ясно увидел ее — сгорбленную, поседевшую, думающую о нем день и ночь, день и ночь... Видел свою деревню Сетуху такой, какой она была раньше, — с яблоневыми и грушевыми садами, бревенчатыми избами, обнесенными свежевыкрашенными заборами, золотистые волны хлебов на колхозных полях...

Он пошел в свою комнату и на листке блокнота написал размашистым почерком:

«Погоди еще немного, мама. Сегодня мы взяли Таллин! Остались считанные часы, и освободим всю Эстонию. Скоро я буду воевать в Германии. А там и домой».

На последний отбитый у гитлеровцев аэродром штурмовики сели прежде, чем команды обслуживания успели туда доставить горючее и боеприпасы.

— Вот что, орлы! — подошел Паршин к своим летчикам. — Получен срочный приказ прикрыть наш десант при высадке на остров Даго!

— На чем полетим? Нам даже машины заправить нечем! — заволновались летчики.

— Ничего, — сказал уверенно Паршин, — Я уже договорился с командиром. Одну шестерку поведет Кизима, другую — я. Мы перельем остатки горючего из баков всех машин в наши самолеты. Заберем все оставшиеся снаряды. Не страшно, что неполный комплект!..

Советские катера были уже в море, когда над ними появились две группы штурмовиков. И тотчас же с темневшего впереди острова Даго по катерам открыли огонь вражеские орудия. Около самых бортов, высоко вздыбив воду, разорвалось несколько снарядов.

Паршин и Кизима метнулись к острову и резко спикировали на две бившие по катерам батареи. Батареи смолкли.

Но Паршин знал, что, как только катера подойдут к острову, батареи вновь откроют по ним огонь. Чтобы обеспечить успех десанта, надо перехитрить врага.

— Ставь свою шестерку в оборонительный круг. Я свою тоже поставлю, — сказал он по радио Кизиме. — Будем атаковать вхолостую. Снаряды беречь на крайний случай!

И две группы штурмовиков во главе со своими командирами закружились над позициями противника. Все круче пикируя на батареи, они совершали заход за заходом, парализуя волю врага стремительностью своих атак.

Лишь когда все десантники высадились на остров, на батареи врага обрушились последние снаряды советских штурмовиков.

В дни боев за освобождение Советской Эстонии майор Георгий Михайлович Паршин был назначен командиром полка. Паршин знал, какая огромная ответственность ложилась на его плечи.

И он, летчик-коммунист, воспитанный большевистской партией, отдавал делу победы весь свой опыт, все свои силы.

Вместе с другими авиационными частями Ленинградского фронта штурмовики перелетели к границам Восточной Пруссии.

Бои шли в направлении Кенигсберга. Паршин прорывался со своими летчиками сквозь заслоны гитлеровцев и, теряя счет атакам, штурмовал самые упорные «цели», уничтожал орудия, эшелоны, поджигал танки, пытавшиеся остановить движение советских войск.

В один из самых напряженных дней наступления он собрал командиров эскадрилий на командном пункте.

— Крупная немецкая группировка юго-западнее Кенигсберга прижата к морю нашими войсками, — разъяснял он летчикам новую задачу. — Мы должны помешать группировке перебраться в порт Пиллау. Вместе с артиллерией ударим по всем плавучим средствам. Предупреждаю, будем сбрасывать бомбы замедленного действия, чтобы не задело самолеты взрывной волной, летать будем низко.

Штурмовики подлетели к порту Розенберг, когда десятки барж, катеров, самодельных плотов и лодок отплыли из порта, стараясь добраться до косы в заливе Фриш-Гаф.

— Атакуем головное судно, — приказал Паршин своим штурмовикам, — Бьем бронебойными.

Выводя самолет из пике, видел, как бомбы проломили палубу. Значит, как только штурмовики повторят удар и наберут высоту, в трюмах произойдут взрывы.

— Теперь на баржу! Бьем осколочными!

Новая серия бомб. Новый набор высоты. Новая цель — катер!

Долго отражалось в воде зарево от горящих катеров и барж.

В один из боевых вылетов в район Гольдапа был тяжело ранен Андрей Кизима. На маленьком учебном самолете Паршин увез своего друга в госпиталь в Каунас.

После лечения в госпитале по приказу командования Кизима должен был отправиться в санаторий. Война для него кончалась. В госпитале, сидя около койки раненого друга, Паршин старался не выдавать своего волнения и без того огорченному Кизиме.

— Да что ты расстраиваешься, Андрей, — утешал он друга. — Ведь ты войну не где-нибудь, а в Восточной Пруссии, в логове зверя, заканчиваешь.

Вернувшись на аэродром, Паршин сразу же собрал летчиков кизимовской эскадрильи.

— Вот что, орлы, — обратился он к ним, — вашему командиру надо лечиться и поправляться. А вам — громить врага так, как если бы он был с вами. В первый же боевой вылет я поведу на задание и вашу эскадрилью, вместе со своей.

Начинался штурм Кенигсберга.

Кенигсберг — оплот эсэсовцев — доживал свои последние часы. Гитлеровцы, окруженные со всех сторон советскими войсками, уже отрезанные от порта Пиллау, превратили в опорный пункт каждый дом. Они били из множества орудий по аэродромам, на которых теперь базировались советские летчики, по наступавшей советской пехоте и танкам.

Искусно лавируя между трассами зенитного огня, Паршин пикировал на бившие по советским войскам орудия.

Он разрабатывал с командирами эскадрилий план выполнения очередного задания, когда его позвали к телефону.

— Говорит начальник штаба дивизии. Сейчас получена телеграмма. Поздравляю с присвоением вам второй раз звания Героя Советского Союза! — услышал Паршин в телефонной трубке.

— Служу Советскому Союзу! — ответил Георгий.

Радость Георгия Паршина была особенно полной, так как в этот же день, 19 апреля 1945 года, было присвоено звание Героя Советского Союза его другу Андрею Кизиме.

Наступил великий день победы над фашистской Германией.

— Украсьте все самолеты живыми цветами, — приказал летчикам Паршин, — сегодня, в День Победы, мы совершим двухтысячный по счету вылет нашего полка.

Над городами Германии навстречу солнцу большим пеленгом летели штурмовики за своим командиром.

По команде «огонь» летчики нажимали кнопки бомбосбрасывателей, и с весеннего неба на улицы немецких городов падал многоцветный дождь листовок, в которых советское командование возвещало о полной капитуляции гитлеровской Германии.

Маленький связной самолет доставил на аэродром почту и газеты. Развернув первомайский номер армейской газеты, Паршин увидел опубликованное там письмо Бариновых к нему. [142]

«Дорогой Георгий Михайлович! Поздравляем Вас с большой наградой, — писали ленинградки. — Вы теперь дважды Герой Советского Союза. Мы гордимся этим. Очень приятно, что, воюя на самолете «Месть Бариновых», Вы стали таким известным человеком. У нас в Ленинграде весна. Небо чистое, ни облачка, и солнце начинает припекать. Радостно смотреть, как расцветает наш Ленинград. На улицах уже не увидишь заколоченных досками и засыпанных песком витрин. Сегодня объявили, что отменяется светомаскировка и разрешается круглосуточное движение по городу в майские дни. Как засияет наш Ленинград, отражая в Неве столько огней!»

В тот вечер Паршин писал в Ленинград:

«Добрый день, дорогие хозяева моей любимой машины, на которой я закончил битву с фашистской Германией. Я получил через «Боевую тревогу» ваше письмо. Очень вам благодарен.

За время войны я сделал 253 вылета на штурмовку, из них более 100 вылетов на подаренной вами машине, штурмовал крепости врага, жег танки, топил баржи, в воздушных боях сбивал самолеты противника.

Поздравляю вас с победой. Скоро я надеюсь прилететь к вам на своем крылатом, на котором написано «Месть Бариновых» и нарисовано десять звезд.

Это означает, что всего мною за Отечественную войну сбито в воздушных боях десять фашистских пиратов. Даю слово большевика-летчика, что отдам все свои силы и способности для дальнейшего укрепления нашей авиации, а если придется снова столкнуться в бою с врагами нашей Родины, то буду так же стойко драться за счастье великого советского народа, за дело партии Ленина».

...Плавно пробежав по взлетной дорожке, легко оторвался от летного поля штурмовик «Месть Бариновых». Дважды Герой Советского Союза майор Георгий Паршин взял курс с одного из аэродромов Германии на Ленинград. Рука летчика спокойно лежала на штурвале. Под крыльями его самолета плыла земля, своя, советская, родная, освобожденная от чужеземного нашествия и уже набирающая силы для нового своего расцвета.

Земля, на которой утверждалось счастье человека. И он призван был оберегать это счастье.

Я. Мельников

Сила духа

ПЕТРОВ ВАСИЛИЙ СТЕПАНОВИЧ

Василий Степанович Петров родился в 1922 году в селе Дмитриевка Приазовского района Запорожской области в семье крестьянина. По национальности русский. Член КПСС с 1945 года. В Советской Армии с 1939 года, начал службу курсантом 1-го Сумского артиллерийского училища, которое окончил в 1941 году.

В годы Великой Отечественной войны В. С. Петров, командуя артиллерийскими частями, проявил высокое мужество и воинскую храбрость. Огнем орудий его частей уничтожено много боевой техники и живой силы противника. В боях за Родину Василий Степанович был трижды ранен, лишился обеих рук. После выздоровления снова вернулся в полк и до конца войны оставался в строю.

Родина высоко оценила подвиги своего славного сына. 24 декабря 1943 года В. С. Петрову присвоено звание Героя Советского Союза, а 27 июня 1945 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После войны заочно окончил Львовский государственный университет, защитил кандидатскую диссертацию, опубликовал книгу «Прошлое с нами».

Ныне генерал-майор артиллерии В. С. Петров продолжает службу в кадрах Советской Армии.

Врачи считали Василия Степановича Петрова самым тяжелым и неспокойным больным. Он лежал в дальней маленькой палате, и к нему входили лишь при крайней необходимости — боялись его крутого нрава. Целыми днями больной молчал. И не только днями — в длинные бессонные ночи он сидел на кровати и качался, качался до рассвета. Если заходила медицинская сестра или няня, больной бросал на нее колючий, недовольный взгляд, как бы предупреждая: «Прошу не задерживаться». Если кто-нибудь включал репродуктор, он с раздражением говорил: «Нельзя ли без музыки?» На вопросы врачей отвечал коротко, неохотно. А тех, кто пытался его «развлечь», он угрюмо обрывал на полуслове и отворачивался к окну. Все видели, что майор Петров единоборствует с приступами мрачной тоски, безнадежности, но как ему помочь — никто не знал.

— Вы остались живы, — сказал ему госпитальный доктор, пожилой человек, с постоянными отеками под глазами. — Можно сказать, вам повезло.

Петров покосился на перетянутые бинтами плечи, болезненно скривил пересохшие губы — «повезло».

— А на что мне нужна жизнь?.. Без рук?! Лучше бы сразу в сердце — и конец всем мучениям!

— Милый мой, я тяжело болен, — признался врач. — Но, как видите, работаю, не сдаюсь. Нет ничего дороже и красивее жизни. Только одно меня тревожит: не все, что мог, сделал для своей Родины. А вы сделали все. Вы счастливый человек.

— Так уж и сделал, — невесело усмехнулся Петров. — Вы ошиблись адресом, доктор. [145]

— Нет, не ошибся. Сейчас я вам сообщу радостную новость. Сегодня по радио передали, что вам присвоили высокое звание Героя Советского Союза. Вот я пришел вас поздравить.

Доктор ушел, а Петров поднялся с койки и зашагал по палате. Большая, важная новость — он стал Героем Советского Союза. За что отметила его высшей наградой Родина? Конечно, за форсирование Днепра, за бой с танками на плацдарме. За последний бой в его жизни. Но больше ему уже не держать оружия. Нет рук... Он лишился их на правом берегу Днепра. Там круто повернулась его жизнь. Собственно, началась вторая жизнь.

А первая... Она осталась позади. Память увела Петрова к начальным месяцам войны, когда он был совсем молоденьким лейтенантом. Интересное совпадение: у того самого города, где сейчас находится госпиталь, оп вышел из окружения. Вышел в полной форме, с оружием. Настоящим солдатом. Именно так отозвался о нем и его товарищах полковник, ныне маршал артиллерии. А ведь сколько пришлось хлебнуть горя, выдержать стычек с врагом, шагать через болота и леса, выбиваясь из сил! Он не переоценивает свою волю, свой характер. Дело не только в нем самом — рядом шагали стойкие, сильные духом старшие товарищи, которые воодушевляли его словом и личным примером. В дни тягчайшего испытания он встретил настоящих людей. Вместе с ними и он стал сильным.

В двадцать лет Петров уже командовал батареей. Горячие бои перед Старым Осколом, Воронежем, в Харькове, в Лозовой... Там, где проходила его батарея, оставались подбитые танки, исковерканные пулеметы, дзоты врага. На поле боя Петров требовал от своих солдат столько, сколько делал сам; и был таким, каким хотел видеть каждого солдата. Выдержка и неизменная уверенность в успехе никогда не покидали командира. В жарких боях на Северном Донце батарея Петрова пленила вражеский полк. Она до последнего снаряда держалась в Харькове. Под Воронежем отступили соседи-пехотинцы, но артиллеристы Петрова не двинулись с места. Под Старым Осколом командир батареи переправил орудия через реку на тросах, а сам по горящему мосту проскочил на машине.

...Это произошло на переправе. На левом берегу, укрываясь в пойменном лесу, стояли колонны автомашин, орудия, саперные подразделения... Чуть ли не под каждым деревом — техника, люди. Переправу бомбили вражеские самолеты. Наверху — ясная синь неба, а на земле — страшный грохот, тучи густой пыли, стоны людей. Горел мост через реку. Погасить [146] огонь не было никакой возможности: над рекой кружились, сбрасывая бомбы, самолеты противника. Все видели: теперь не переберешься на тот берег. Дорога на плацдарм отрезана.

— Смотрите, товарищи, что они делают! — воскликнул кто-то.

Люди приподнялись и увидели такую картину: через реку переплывало противотанковое орудие. Оно шло по воде само собой, без усилий людей, и сначала было непонятно, как оно движется. Потом разглядели: оказывается, оно зацеплено за крюки тросами и с той стороны тянет его тягач. На середине реки орудие скрылось в воде, невдалеке от берега вынырнуло и вскоре поползло вверх, по круче обрыва. У воды, почти не пригибаясь, стоял высокий, стройный, с мальчишески кругловатым лицом старший лейтенант. Он и устроил эту необычную переправу.

Всем, кто находился на берегу, казалось, что с потерей моста совсем закрыт путь на плацдарм, а он, офицер-артиллерист, нашел выход. Не обращая внимания на бомбежку, он продолжал стоять на берегу и что-то показывал рукой водителю тягача. Глядя на него, не терял выдержки и водитель, он без суеты управлял тягачом. Видимо, артиллеристы таким способом переправили на плацдарм уже не одно орудие.

— Второй год воюю, а такой переправы еще не видал, — проговорил находившийся среди саперов майор.

Минут через пятнадцать люди снова увидели старшего лейтенанта, но уже у горящего моста. Он подъехал к мосту на «газике». Все ждали: что же дальше будет делать артиллерист? Вместе с водителем он прямо в одежде полез в реку, набрал в брезентовое ведро воды и, оставляя за собой мокрую дорожку, направился к машине. Стал ясен его замысел: старший лейтенант решил проскочить на машине по горящему мосту.

Да он что, с ума спятил? Ведь погибнет же...

Десятки людей поднялись с земли и, забыв о свисте и грохоте бомб, смотрели на артиллериста. А он между тем, облив водой «газик», сел рядом с водителем и махнул рукой: пошел, мол. Машина взревела, рванулась вперед, разогналась под углом и на полном ходу влетела на горящий мост. По берегу будто пронесся тяжелый вздох. «Газик» скрылся в пламени и дыму. Все кончено? Нет, жив артиллерист! Знакомый «газик» пулей выскочил из дыма и на такой же скорости понесся дальше, догоняя тягач, скрывшийся в лесу. [147]

Стоявший на берегу в полный рост майор, бледный от всего пережитого, словно очнулся и, качая головой, коротко резюмировал:

— Отчаянная голова, но, я бы сказал, не безрассудная. Видели, как он уверенно действовал? Расчет и храбрость — это уже высшая храбрость.

Многие тогда не знали, кто был этот отчаянный артиллерист. Только потом стало известно: это был Василий Степанович Петров. Сам он, вспоминая прошлое, с улыбкой говорит:

— Погибать я не собирался. Мне было видно: горела правая сторона моста, а левая чуть дымилась. Осталась узкая полоска. Правда, жарковато было на мосту, немного подпалило. Но прорвались.

Основная черта его характера — воля. Она определяла все его поступки, придавая ему мужество, непреклонную решимость. Железная воля помогла ему выстоять на правом берегу Днепра.

На карте нетрудно найти участок, где он форсировал Днепр, — невдалеке от Кременчуга, у деревни Щученка. Обстановка здесь создалась настолько тяжелая, что некоторые офицеры даже растерялись: невозможно подступиться к воде. Противник засыпал левый берег снарядами, минами, бомбами. Ни днем, ни ночью не прекращался ураганный огонь. А время не ждало — на том берегу уже действовали наши парашютисты. Артиллеристы должны их поддержать огнем. Командующий артиллерией приказал: «Первым дорогу через Днепр откроет Петров».

Темной октябрьской ночью от левого берега Днепра отчалили два парома. Первые два парома с артиллеристами и пушками. Еще не успели они выплыть на середину реки, как вокруг стало светло — гитлеровцы бросили десятки ракет. Маленькие суденышки оказались видны как на ладони. На воде не в лесу: негде укрыться. Вражеские батареи открыли такой бешеный огонь, что, казалось, вся река вспыхнула, нечем стало дышать. На левом берегу люди поднялись с земли и, забыв о свисте, грохоте снарядов, с тревогой смотрели за переправой. Снаряды противника угодили прямо в понтоны. «Все кончено», — пронесся тяжелый вздох по берегу.

Наблюдавшие за переправой люди не заметили, что десантники бросились в воду и вплавь добрались до правого берега. Не видели этого и гитлеровцы. Они считали, что вместе с паромами они уничтожили и артиллеристов. Огонь батарей сразу же затих. А десантники между тем выбрались на крутой берег [143] Днепра. Майор Петров вгляделся в лица товарищей. В кромешной тьме он узнал ординарца Павлова, командира батареи старшего лейтенанта Блохина...

— Вместе с нами пять человек, — доложил Иван Блохин. Пять человек уцелели от передового отряда.

— Каждый может воевать за десятерых, — как бы угадав мысли Петрова, проговорил Блохин. Петров согласно кивнул головой. Он знал своих артиллеристов: испытанные люди, побывавшие в десятках боев. Они не дрогнут, не отступят. Петров почувствовал в душе знакомую уверенность — рядом с ним, локоть к локтю, сильные, надежные товарищи.

— Промахнулись мы немного: печку с собой не взяли, — с улыбкой проговорил Иван Блохин. — Согреться бы малость...

Такой уж характер у Блохина — в любой, самой тяжелой обстановке он уравновешен, способен шутить. И его шутки поддерживают дух у солдат. Мокрая одежда отяжелела, в сапогах хлюпала вода. Слышно, как у кого-то зубы от холода выстукивают мелкую дробь. Да, только шуткой и бодрой уверенностью можно сейчас согреть душу.

— Не унывайте, товарищи, — в тон Блохину ответил Петров. — Скоро подбросят нам пушки. Дадим беглый огонь — сразу будет тепло. А пока согреемся на работе. Надо оборудовать позицию. Немцы не оставят нас в покое.

Для солдата нерушим закон: где остановился, там и создавай позицию. Командир смотрит дальше: он оценивает местность и выбирает позицию там, где это выгодно. Но разве в такой темноте что-либо увидишь, выберешь? Опыт помог определить, что находятся они на возвышенном месте. Петров ногами прощупал высотку и коротко приказал: «Закрепляться!» Тут же развернули чудом уцелевшую рацию и доложили об обстановке. Какую радость вызвало сообщение Петрова на левом берегу! Голос командира бригады захлебнулся от восторга.

— Жив, здоров, дорогой? — переспрашивал он Петрова. — А я жалел, что тебя отпустил. Ну, держись, Василий Степанович: Я надеюсь на тебя. Высылаю подмогу.

В него верят, на него надеются... Эти, казалось бы, самые обычные слова всегда волновали Петрова, придавали ему силы. Такое же чувство испытал он и на правом берегу Днепра. Петров твердо решил: раз он вызвался возглавить десантный отряд и ему удалось форсировать реку, он до конца выполнит и вторую часть задания — удержит маленький плацдарм на правом берегу. Что бы ни случилось, удержит. Выстоит. [149]

А случилось непредвиденное: гитлеровцы бросили против маленького отряда, вооруженного немногими пушками (что сумели переправить с левого берега), десятки танков. Впечатление было такое, что они стянули к маленькому плацдарму силы с других участков и решили разделаться с артиллеристами одним мощным ударом. Первая контратака врага, однако, захлебнулась — на поле боя остались подбитые танки. Второй удар, третий. Почти два дня без передышки гремели орудия. Падали убитые и раненые, иные пушки совсем оставались без расчетов, другие были смяты танками. Петров появлялся то у одного, то у другого орудия, сам вставал на место убитого наводчика, подбил четыре танка. Батарея старшего лейтенанта Блохина подожгла восемь танков. Напряжение боя возрастало. Уцелевшие вражеские танки снова пошли в атаку. Один из подбитых танков развернул башню. Петров, стоявший у орудия, увидел опасность, но было поздно. Снаряд разорвался впереди пушки. Пламя обожгло глаза, что-то сильно ударило. Петров потерял сознание. После боя ординарец Павлов нашел его среди убитых. Обе руки у командира были оторваны, на виске густо запеклась кровь. Очнулся Петров только в госпитале...

Боевые друзья наказывали не терять бодрости духа, силы воли, которыми он всегда отличался. Петров понимал, что многое в его состоянии зависит от него самого, от того, как он воспримет случившееся. Главное — не дать несчастью, тоске разрастись до губительных размеров. И Петров собрал все силы для борьбы с собой. Но одно огорчало его теперь: врачи, да и некоторые товарищи, смотрели на него как на безнадежного инвалида, которому осталось только отдыхать и вспоминать прошлое. Неужели он совсем выбыл из строя? Конечно, он не может возиться с различными механизмами, не может починить автомашину, пушку, часы, пишущие машинки, что умел делать раньше. У него были «золотые руки». Теперь их нет. Не может он и стрелять (а был отличным стрелком), решать на планшете артиллерийские задачи. Но что-то он может! Нет, он не считает себя отвоевавшимся солдатом, потерявшим место в строю!

Однажды двери палаты широко открылись, и Петров увидел своих боевых друзей — офицеров Блохина (он только вышел из госпиталя, даже не снял повязку), начальника штаба полка Кулемина, разведчика Запольского. В комнате сразу стало светлее — от теплых улыбок, восторженных приветствий. Друзья шумно вспоминали недавние бои, фронтовых товарищей. Заговорили так, как будто ничего не произошло — просто расстались ненадолго, только и всего. [150]

— Ну, Василий Степанович, не пора ли возвращаться домой? — спросил Кулемин, — Мы видим: вы уже на ногах. Весь полк вас ждет.

— Ждет? — удивленно переспросил Петров.

— Да, ждет. Все надеются, что вы снова примете полк. И командир бригады так считает и просил передать вам это. Выходит, дело только за вами.

— По-вашему, я смогу еще воевать? — тихо спросил Петров.

— Не одними же руками воюют, — дружно воскликнули боевые товарищи.

Петров облегченно и радостно вздохнул. Его зовут в строй. Его ждут боевые товарищи. Ради одного этого можно жить на свете! Опять его охватили прежние надежды, стремления, радости. Он внутренне разделался со всем тем, что мучило и подавляло его, и почувствовал, что и вторая жизнь будет боевой, активной.

— Спасибо, друзья, — радостно улыбаясь, сказал он однополчанам. — Вы здорово помогли мне. Скажите всем в полку, пусть ждут, скоро приеду.

Вечером к Петрову заглянул доктор. Он не узнал своего больного. Оживленный, веселый Петров рассказал врачу о своем решении.

— Вы хотите снова воевать? Вы, в вашем положении? — недоумевал доктор.

— Да, доктор, я, инвалид, хочу воевать. Я солдат и должен вернуться в строй, — твердо закончил Петров, — И нет такой меры для человека, что он сделал все. Теперь я это понял, доктор.

— Ну, Василий Степанович, смотрите сами. Я бессилен вас убедить. Могу только в историю вашей болезни записать необычный диагноз: «Обладает твердым сердцем и характером», — пошутил доктор на прощание.

Петрова не смогла задержать комиссия — слишком высоко было уважение к его несгибаемой воле. Не уговорили его и кадровики, хотя предлагали, казалось, самые подходящие и выгодные должности — в высоком штабе. «Я еще повоюю», — неизменно отвечал Василий Степанович на все увещевания товарищей. И он вернулся в полк, на передний край войны.

Артиллерийский противотанковый полк встретил своего командира тепло и торжественно, как самого дорогого человека.

Спустя некоторое время по нашим войскам, наступавшим по немецкой земле, шла легенда о безруком майоре-артиллеристе, Герое Советского Союза. Майор был сказочно храбр. Говорили, [151] что батареи, которыми он командовал, подбили множество вражеских танков, оставляя позади себя кладбища исковерканных машин. В боях под Дрезденом артиллеристы под командованием майора своими силами захватили господствующую высоту, которую никак не удавалось взять пехоте. Они пробили брешь в обороне врага, и в нее хлынули наши войска. Майор-артиллерист, как говорили, стал дважды Героем Советского Союза.

Не все тогда верили, что этот легендарный майор существовал в действительности, что зовут его Василием Степановичем Петровым. Да, это его полк своим огнем и смелыми действиями наводил ужас на врага, подбил и сжег множество танков. Это он дерзким налетом среди бела дня захватил высоту под Дрезденом, а точнее, в районе Эдерниц — Вильгельминталь. Вот как это произошло.

Накануне полковые артиллеристы отразили натиск 16 самоходных орудий, 12 из них подбили. Пленные сообщили: на помощь им движется пехота. Петров решил: нельзя ждать, пока гитлеровцы соберутся с силами. Самый выгодный момент добить их после неудачной контратаки, пока они истощены, еще не пришли в себя. Петров объединил под своим командованием находившиеся поблизости подразделения — батальон поляков-пехотинцев, самоходчиков. Может быть, это было и не по уставным правилам — артиллерист командует пехотинцами и танкистами, — но иного выхода не нашлось. Он старший из офицеров по званию, должности, он и взял на себя инициативу, ответственность. Да и соседи не возражали — они знали Петрова.

Собрался внушительный отряд — артиллерийский полк, 14 броневиков, накануне захваченных у противника (в броневики пересели водители автомашин), 15 самоходок, пехота. И вот вся эта летучая группа двинулась на гитлеровцев. Десятки орудий и пулеметов на ходу стреляли. Ураганный огонь среди безмолвной тишины! На окопы врага надвигалась непонятная армада. Гитлеровцы растерялись, побежали, а отряд во главе с Петровым ворвался на высоту. Ворвался и сразу прочно на ней закрепился. Когда Петров доложил об этом командиру бригады, тот не сразу поверил. А спустя несколько часов к высоте подтянулись наши крупные силы. Началось наступление.

На войне твердая воля Василия Степановича Петрова испытывалась не раз, и у него хватило духа, стойкости, жизненных сил, чтобы дойти до цели, до окончательной победы над врагом. Он все, что мог, сделал для Родины. И жизнь продолжается. Красивая, яркая, мужественная. [152]

* * *

На кафедру Артиллерийской командной академии поднялся не совсем обычный диссертант. Впервые за многие годы ученую степень кандидата наук защищал не преподаватель, не научный сотрудник, а строевой офицер.

Петрова раньше знали в академии как прославленного артиллериста, дважды Героя Советского Союза. Его имя не раз упоминалось в лекциях по истории Великой Отечественной войны. На этот раз преподаватели академии встретились с ним как с диссертантом, автором серьезного и глубокого научного труда. С диссертацией Петрова ознакомились многие офицеры и генералы нашей армии. Она была послана на рассмотрение во многие штабы округов и соединений. Пришли отзывы. В каждом из них отмечалось серьезное теоретическое и практическое значение диссертации, сообщалось, что многие ее положения будут использованы для обучения войск. Такое же мнение и у оппонентов, выступивших при защите диссертации. Один из них, доцент, подчеркнул:

— Автор высказал много оригинальных, смелых суждений, поднял ряд новых вопросов, которые будут использованы в жизни Советской Армии.

Ученый совет академии постановил — присвоить полковнику В. С. Петрову ученую степень кандидата военных наук. Присутствовавшие в зале генералы и офицеры горячо поздравили его с заслуженным успехом.

* * *

Недавно генерал-майор В. С. Петров прислал мне в подарок свою только что изданную книгу «Прошлое с нами». Это — воспоминания о войне. В письме объяснил: «Это первая часть записок. Приступил ко второй. Тяжелая работа, но думаю, что осилю. Молодежь просит написать. Для меня эта просьба все равно, что приказ. Хочется, чтобы прошлое нашего поколения осталось с ними, молодыми».

Петр Никитин

Мастер стремительных рейдов

ПЛИЕВ ИССА АЛЕКСАНДРОВИЧ

Исса Александрович Плиев — видный военачальник Советской Армии. Он родился в 1903 году в селе Старый Батакоюрт Правобережного района Северо-Осетинской АССР. По национальности осетин. Член КПСС с 1926 года. В Советской Армии с 1922 года.

И. А. Плиев окончил Ленинградскую кавалерийскую школу, Военную академию имени М. В. Фрунзе, Академию Генерального штаба и Высшие академические курсы при Академии Генштаба. Участвовал в освобождении Западной Белоруссии.

В годы Великой Отечественной войны И. А. Плиев, командуя кавалерийской дивизией, а затем кавалерийским корпусом, осуществил ряд крупных операций по разгрому группировок врага. 16 апреля 1944 года И. А. Плиеву присвоено звание Героя Советского Союза. 8 сентября 1945 года он был второй раз удостоен этого высокого звания. И. А. Плиев награжден также многими орденами и медалями. Он герой Монгольской Народной Республики.

После войны командовал армией, был командующим войсками Северо-Кавказского военного округа. Ныне генерал армии И. А. Плиев на ответственной военной работе. Он депутат Верховного Совета СССР шести созывов. На XXII съезде партии избирался кандидатом в члены ЦК КПСС, автор нескольких книг, в том числе «Конец Квантунской армии» и «Через Гоби и Хинган».

Еще в боях под Москвой и на Волге генерал Исса Александрович Плиев вынашивал мысль о создании конномеханизированного подвижного объединения. Мечтал о том, как в брешь, пробитую в обороне противника, будут врываться в глубь его оперативного расположения конномеханизированные войска, обладающие стремительностью, широтой маневра, большой ударной силой и огневой мощью. Усиленные другими родами войск, при поддержке авиации, такие высокоподвижные войска, объединенные волей командующего, станут дерзко громить врага, рвать его коммуникации, уничтожать штабы, резервы, тылы, материальные запасы — нарушать всю систему управления и снабжения войск. Действия объединения, состоящего из конницы и танков, станут одним из важных факторов успешного решения оперативных задач фронтов.

Глубоко понимая диалектику современного боя, Исса Александрович предвидел направление дальнейшего развития подвижных войск: от конных соединений, через конномеханизированные объединения к танковым и механизированным войскам. Вот почему еще задолго до появления конномеханизированных групп так пытливо искал он тактических и оперативных форм использования конницы и танков на опыте боев конных корпусов, сформированных из казаков Дона и Кубани, Ставрополья и Северного Кавказа. Совместно с танковыми соединениями они не раз успешно сражались в решающих операциях начального периода войны.

И. А. Плиев стремился объединить конницу и танки в один боевой организм, обладающий высокой мобильностью и динамичностью. [155] После поражения в ряде крупных операций, в том числе на юге страны, осенью 1943 года гитлеровцы, надеясь на распутицу, рассчитывали получить передышку. Она была крайне необходима им для приведения потрепанных войск в порядок, пополнения свежими резервами, для организации новых рубежей обороны, вывоза награбленного добра и угона советских людей в рабство.

Но враг передышки не получил. Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение: тремя мощными ударами расколоть и уничтожить фашистские армии «Юг» и «А», выйти на государственную границу и в предгорья Карпат. Осуществляли эту сложную задачу два фронта: 2-й Украинский, который проводил Бугско-Днестровскую операцию, и 3-й Украинский — в Березнеговато-Снегиревской и Одесской операциях.

Большую роль в этих операциях сыграла вновь созданная конномеханизированная группа фронта под командованием И. А. Плиева. В начале марта 1944 года генерал был срочно вызван в Апостолово. Здесь начальник штаба 3-го Украинского фронта объявил ему о решении командующего фронтом Родиона Яковлевича Малиновского создать конномеханизированную группу фронта на базе 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса.

Радовало то, что перед новой группой сразу же была поставлена серьезная оперативная задача: развить успех на направлении главного удара фронта. По замыслу командования, прорыв осуществляла 8-я гвардейская армия генерала В. И. Чуйкова. В коридор прорыва немедленно вводилась конномеханизированная группа, чтобы при активной поддержке авиации к исходу второго дня операции овладеть городом Новый Буг и продолжать наступление на юг. До Нового Буга, крупного узла железных и шоссейных дорог, от переднего края обороны противника было более 70 километров. Их предстояло пройти в высоком темпе с боями в условиях сильнейшей распутицы.

Командующий конномеханизированной группой фронта возвращался из Апостолова в приподнятом настроении. Под колесами вездехода тяжело чавкала желтая, липкая глина, перемешанная с черноземом; густые туманы лежали в балках, висели на оголенных ветвях лесных полос. В ветровое стекло машины то хлестал холодный дождь, то лепил мокрый снег. Командующий напряженно думал о предстоящей операции: «Десяткам тысяч конников и танкистов, объединенных в один мощный кулак, [156] необходимо придать стремительность, безудержный натиск, внезапность и во что бы то ни стало добиться четкого взаимодействия. Взаимодействия не только между корпусами, но и с войсками, действующими на линии фронта, особенно с армией генерала Чуйкова...»

Исса Александрович понимал, что такова должна быть основа и сущность действий конномеханизированной группы вообще, а в оперативных тылах противника — в особенности. Знал он и как добиться того, чтобы боевая поступь конномеханизированной группы стала грозной для врага. Он сознавал свою ответственность как командующий группой. В рейдовой операции обстановка меняется чрезвычайно быстро. Она требует предельно точных решений в кратчайший срок, часто риска и всегда смелого стремительного темпа и широкого маневра. Трудно удерживать при этом четкое управление и взаимодействие войск. Но это не страшит генерала.

В своих людях он уверен. С конниками и танкистами Исса Александрович прошел по опасным дорогам войны не одну тысячу километров. Воспитанники Плиева умело вели себя в бою, понимали свой маневр. Среди воинов много коммунистов и комсомольцев — золотой фонд Советской Армии. Они сумеют довести до сознания каждого самую сложную задачу, личным примером воодушевят, поднимут воинов на бесстрашный подвиг. Но вот как с меньшей кровью, успешнее выполнить боевой приказ? Это уже зависело от его умения, знаний и опыта, воли и упорства в достижении цели, организаторских способностей и от того, как он, советский генерал, сумеет перехитрить и упредить коварного противника.

В жизни любого человека бывают минуты, которых не забыть. Часы, проведенные в Апостолове, в Кривой Балке, где располагались перед броском в прорыв штабы 4-го гвардейского кавкорпуса, 4-го гвардейского механизированного корпуса и других соединений и частей, словно отпечатались в сознании Иссы Александровича. Время не стерло ни остроты переживаний тех дней, ни ярких образов людей, готовившихся к дерзкому рейду по оперативным тылам противника.

Генерал Плиев объезжает части; он присутствует на летучих партийных и комсомольских собраниях, слушает солдат, беседует с ними. Настроение у воинов бодрое, они полны решимости выполнить боевой приказ во что бы то ни стало.

А дождь со снегом не прекращался, он шел и день и ночь. Темнота наступала рано. «Это хорошо и плохо, — думает генерал, — можно [157] скрытно сосредоточиться; но зато в темноте труднее проводить стремительные действия...»

Вскоре под покровом ночи конномеханизированная группа переправилась на западный берег реки Ингулец и изготовилась для броска вперед. Войска фронта перешли в наступление и взломали оборону противника в междуречье Ингулец — Южный Буг. В прорыв фронта, совершенный армией Чуйкова, устремились в рейд но оперативным тылам фашистских войск конники и танкисты генерала Плиева.

Удары авиации и артиллерии сотрясают воздух, грозно рокочут танки и самоходки, стучат пулеметы, трещат автоматы. На врага обрушился мощный шквал огня. Дым и огонь, визг металла и острый запах пороха; в кромешной тьме, освещаемой сполохами пожаров, куда бы ни бросались враги, всюду их встречала смерть.

Немецкое командование понимало всю опасность прорыва крупных подвижных сил советских войск в свой тыл и бросало против конномеханизированной группы резервы. Немцы дрались с отчаянием обреченных. Но командующий предугадывал намерения гитлеровцев и громил их резервы упреждающими ударами.

С непрерывными боями, в глубокой темноте, по непролазной грязи плиевцы пробивались к городу Новый Буг, оставляя на пути своего движения тысячи трупов фашистских вояк, разбитые танки, орудия, машины и другую боевую технику, захватывая огромное количество пленных и трофеи. Трудно было продвигаться вперед. Танки и орудия увязали в мокром черноземе. Кони выбивались из сил. И казалось, что все движется на руках солдат — удивительно мужественных и выносливых советских воинов.

Через два часа казаки 34-го полка 9-й гвардейской дивизии под покровом ночи врываются в Цветково. Для развития успеха Исса Александрович бросает в бой в конном строю 9-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию генерала И. В. Тутаринова и танковые части. Они прорываются в район Казанковский — Украинка и очищают его от фашистов. Группа выходит на оперативный простор: дивизии и корпуса группы за ночь далеко вклиниваются в тыл врага. Они пробиваются все дальше и дальше, уничтожая его живую силу и технику, обтекая узлы сопротивления.

В схватке никто не заметил, как на смену ночи пришло утро: промозглое, дождливое, с мокрым снегом. Оно сдвинуло темноту на запад, обнажив дымное поле сражения. [158] Противник наседал со всех сторон: и с фронта, и с фланга, и с тыла. Обстановка создалась очень сложная и крайне напряженная. Исса Александрович появлялся в самых угрожаемых, решающих местах. Спокойствие командующего в условиях смертельной опасности (и это не внешнее, показное спокойствие, а внутренняя потребность к действию), способность в запутанной и сложной обстановке быстро найти простое и в то же время единственно верное решение, огромная сила воли, твердость, умение отдать всего себя и мобилизовать духовные и моральные силы бойцов и офицеров для достижения поставленной цели — все это не раз выводило войска группы из крайне трудных положений.

Вот и сейчас он мгновенно оценивает быстро меняющуюся обстановку и спокойно отдает краткие и четкие распоряжения и приказы. Подчиняясь воле командующего, дивизии и корпуса расчленяются, обтекают узлы сопротивления, вновь смыкаются и делают рывок вперед, продолжая наращивать темпы наступления.

На рассвете 9 марта советские воины врываются на железнодорожную станцию на подступах к городу. Успех боя решила лихая дерзость и воинское умение. Командир полка гвардии подполковник И. И. Болдырев с ходу атаковал станцию, но встретил сильный огонь. Он мгновенно решает: не ввязываться в затяжной фронтальный бой. Прикрываясь небольшим заслоном, Болдырев основными силами обходит станцию и нападает с фланга и тыла. Фашисты смяты, уничтожены, а конники и танкисты мчатся дальше.

В непрерывных боях плиевцы пробиваются к Новому Бугу, и чем ближе город, тем упорнее сопротивление врага, тем напряженнее бой, возникающий на разных участках широкого фронта наступления.

Плиев атакует город с трех сторон: танкисты врываются на улицы с севера, конники — с востока и юга. Внезапный удар смял оборону противника, посеял панику: кто не успел сдаться, тот погиб. Атака была столь неожиданной, что начальник фашистского гарнизона, не поняв, в чем дело, выругал коменданта за недопустимый шум в городе, шум ночью, когда «господа генералы» должны отдыхать.

Так, за полтора суток конномеханизированная группа прошла с боями при сильнейшей распутице более 70 километров и овладела городом Новый Буг. 6-я немецкая армия была расчленена на две группировки, лишенные общения и оперативной маневренности. [159]

Вражеское командование напрягает все усилия, чтобы предотвратить дальнейшее движение группы Плиева, остановить ее. Но Плиев не дает противнику опомниться, собраться с силами. С захватом Нового Буга командующий резко развертывает корпуса на юг, уничтожает тылы южной группировки немецких войск и, продолжая охватывающее движение, наносит главными силами группы решающий удар с запада на восток. Пути отхода 6-й немецкой армии на запад оказались перекрытыми.

Этот блестящий по замыслу и талантливый по выполнению оперативный маневр крупной группировки подвижных войск под командованием генерала Плиева решил судьбу 6-й армии противника. Фашистские войска, атакуемые с востока армией генерала В. И. Чуйкова во взаимодействии с другими армиями фронта, хлынули на запад, но здесь они попадали под удары конных и танковых дивизий и корпусов генерала Плиева. Куда бы ни повернули немцы, всюду их встречали огнем советские воины.

Генерал гордился солдатами и офицерами, как отец сыновьями. Он, Исса Александрович, лично наблюдал, как у пруда станицы Ново-Полтавской подразделение офицера Литковца начало лобовую атаку: казаков остановил огонь. Кавалеристы перестроились на ходу, уклонились из-под огневого удара и обошли врага с тыла. Маневр на ноле боя произошел столь быстро, что у фашистов не осталось времени на перегруппировку сил. В короткое время все было кончено: часть гитлеровских солдат в панике разбежалась, остальные полегли на поле боя. «Молодцы, — одобрил действия конников генерал, — понимают силу маневра, неотразимость натиска. Не теряются, а это в рейде — главное».

Стремительность, натиск и маневр, отвага и героизм, пример коммунистов и комсомольцев, воинское умение солдат и офицеров — вот что ковало общую победу в этом рейде.

Генерал делил со своими воинами все опасности и тяготы рейдовой операции (а они были всегда и вокруг). Он постоянно находился там, где опасность становилась наиболее острой, а трудности казались непреодолимыми. Его бесстрашие и находчивость но раз спасали положение.

...В стыке двух корпусов образовалась брешь: отсюда не стреляли, тут не было видно советских солдат. Фашисты и потянулись сюда. В это время Шшеи с оперативной группой и офицерами связи отправился в 4-й гвардейский мехкорпус. Свободных [160] сил и средств для прикрытия бреши под рукой не было. Исса Александрович принимает решение — создать у фашистов впечатление, что тут им тоже не пройти на запад. Он быстро развертывает в боевой порядок сопровождающих его солдат, офицеров и проходящие танки. Противник, наткнувшись на огневое сопротивление, дезорганизован и обманут. Он начал развертывать колонны для прорыва. Но поздно. Время выиграно. Командующий уже отдал по радио приказ соседнему корпусу нанести удар во фланг противнику...

В разгар сражения Исса Александрович получает дополнительную задачу: отрезать пути отхода противнику на Николаев и от него — на запад. Часть сил группы, разворачиваясь на ходу, наносит решающий удар по врагу в новом направлении.

Прорыв конномеханизированной группы на оперативные тылы врага, разгром его резервов, парализация управления, перехват путей отхода на запад — все это обеспечило благоприятные условия для успешного наступления войск фронта с востока. Судьба 6-й фашистской армии была решена в короткие сроки. 16 марта 1944 года Совинформбюро опубликовало сообщение: «Главное поражение нанесено противнику в период 13 — 16 марта, когда немецкое командование, в связи с выходом гвардейской группы генерал-лейтенанта Плиева на немецкие тылы, потеряло всякое управление войсками и отдало приказ — пробиваться на запад мелкими группами и даже одиночным порядком».

Столь успешно закончившаяся Березнеговато-Снегиревская операция подготовила условия для проведения Одесской операции. Конномеханизированная группа утвердила свое право на существование. Военный совет фронта в приветствии И. А. Плиеву писал: «Военный совет искренне поздравляет Вас с высокой правительственной наградой, желает дальнейших успехов в окончательном разгроме ненавистного врага и стремится лично Вас обнять и поздравить в городе Одессе».

Прочел это поздравление Исса Александрович и улыбнулся: «Поздравление-то авансом... Ну что ж, коль оказано столь высокое доверие, мы приложим все усилия, чтобы оправдать его». До Одессы тогда оставалось пройти более 200 километров по степям, запятым противником, укрепившимся на пересеченной местности и по берегам двух рек. В Одесской операции группа генерала Плиева снова на решающем участке фронта: она переправляется через Южный Буг, входит в прорыв вражеской [161] обороны и наносит удары по глубоким тылам противника, рассекая его войска и уничтожая их.

Дерзким броском корпуса группа вышла на подступы к станции Раздельная. Ночь выдалась холодная, сырая, валил липкий снег. «Станцию надо атаковать до рассвета и под покровом ночи уничтожить превосходящего по силам противника, — решает Плиев, — ждать рассвета — смерти подобно». Отходящие немецкие войска, стремясь пробиться на запад за Днестр, наседают с тыла, нависают на флангах, мелкие подразделения просачиваются в стыках. А впереди важный узел сопротивления — станция Раздельная, Немецкое командование стремится удержать ее всеми силами. Цель понятна. Это последний узел железных дорог на территории СССР, через который можно еще успеть вывезти награбленные ценности, угнать в рабство советских людей, пропустить воинские эшелоны. Авиаразведка донесла, что железнодорожные пути до самой Одессы и дальше на восток и северо-восток забиты эшелонами. В этих условиях все должна была решить смелая ночная атака.

Генерал Плиев отдает приказ: он требует немедленно атаковать, но происходит заминка. Уплывает драгоценный момент. «В чем дело? Почему нет атаки?» С этими мыслями генерал покидает командный пункт. Медлить нельзя. Обстановка складывается так: либо под покровом темноты, дождя и снега внезапно атаковать фашистов и победить малой кровью, либо задержаться до рассвета, поставить части под удар вражеской авиации и системы огня противника, а затем длительно штурмовать каждую улицу, перекресток, дом и потерять тысячи людей...

Мимо движутся предбоевые порядки развертывающихся дивизий. Движутся слишком медленно. Командующий видит: выбившиеся из сил казаки и танкисты буквально спят на ходу. Люди устали. Но откладывать атаку нельзя... »Нет, медлить — преступление. Надо воодушевить бойцов», — решает генерал. Он ссаживает первого же казака с лошади и на широком аллюре устремляется вперед».

Генерал И. А. Плиев — человек храбрый и отважный. В минуты смертельной опасности, когда все возможности повлиять на ход боя оказывались использованными, он не раз сам водил в атаку солдат и офицеров. Могут сказать, что такая форма управления войсками не является наилучшей. Возможно. Но существуют неписаные законы войны, когда судьбу боя может решить только сильное психологическое воздействие на [162] воинов. В такие минуты личный авторитет и воля командующего, его готовность умереть или победить вместе с воинами вдохновляют войска на беспримерные подвиги.

Именно такое положение сложилось в глубоком оперативном тылу противника под Раздельной. Физическое изнурение притупило у личного состава чувство восприимчивости ко всему происходящему вокруг. Казалось, ничто не в силах поднять бойцов на энергичный штурм. Но вот по боевым порядкам пронеслась весть: «Командующий впереди! В атаку ведет Плиев!» Эта весть смахнула дремоту и усталость, подняла и увлекла всех: дивизии и корпуса ринулись вперед. Внезапность решила успех. Это была большая победа малой кровью. На станции Раздельная в качестве трофеев в руки плиевцев попало более сотни исправных паровозов, тысячи вагонов с награбленным добром. Много советских людей было спасено от немецкого рабства.

От Раздельной генерал Плиев внезапно для фашистов повернул свои войска в обход Одессы с запада. Огромная масса конницы и танков сметала на своем пути отчаянно сопротивлявшиеся вражеские заслоны. Командующий вел корпуса вдоль Днестра к Одессе, он торопился. Он знал, что на подступах к городу в крупном населенном пункте Беляевка находятся водонапорные сооружения, снабжающие Одессу водой. Фашисты готовились взорвать водокачку и оставить население без воды.

Боевой порыв командующего быстро передался войскам. Бойцы и офицеры поняли замысел своего генерала. Беляевка, а затем и Маяки были захвачены с ходу. Взорвать центр водоснабжения Одессы фашисты не успели.

С выходом конномеханизированной группы в этот район путь для отхода противника за Днестр был отрезан. Конномеханизированная группа вновь резко изменила направление удара и внезапно появилась западнее Одессы, а частью сил вышла в район южнее города. К этому времени армии центра и левого крыла фронта подошли к Одессе с севера и востока. Генерал Плиев развернул корпуса для нанесения удара по Одесской группировке немцев навстречу войскам фронта. Крупная группировка фашистских войск была разгромлена. 10 апреля Одесса была освобождена.

Таким образом, за десять дней операции конномеханизированная группа с непрерывными боями, в распутицу, прошла сотни километров по глубоким тылам противника и сыграла решающую роль в разгроме вражеских войск на [163] юге страны. Командующему конномеханизированной группой И. А. Плиеву было присвоено-высокое звание Героя Советского Союза.

В последующих боях с фашистами в лесах и болотах Белоруссии, на просторах Восточной и Центральной Европы генерал Плиев оставался верен себе: он всегда делал то, чего не ожидал противник. Немцы готовились встретить Плиева при выходе из рейда на востоке, а он прорывался на западе, уходил в глубь территории врага; его караулили на новом пути, а он возвращался старой дорогой; его ловили в кольцо, а он сам окружал.

Плиев не раз дерзко проникал в тылы врага на сотни километров. Лихой, безудержно смелый натиск плиевцев рождал в стане противника панику.

Талантливым военачальником проявил себя Исса Александрович на полях Маньчжурии в Хингано-Мукденской операции. Она была осуществлена в августе 1945 года войсками Забайкальского фронта под командованием Маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского. Эти действия в пустыне Гоби и в горах Большого Хингана вошли в военную историю как подвиг советских и монгольских солдат и офицеров.

На правом крыле фронта, в пустынной и безводной местности, действовала конномеханизированная группа Плиева. В ее составе в братском боевом содружестве рядом с советскими воинами сражались воины монгольской Народно-революционной армии.

И надо было видеть, с каким искренним восхищением и душевной теплотой рассказывал Исса Александрович о своих боевых друзьях — воинах Монгольской армии. Фланг фронта был открыт: соединения и части группы наступали изолированно, без расчета на активную поддержку соседа слева, при отсутствии наших войск справа. Протяженность полосы наступления составляла сотни километров по фронту и в глубину. Обстановка требовала вести операцию в быстром темпе, что вытекало из директивы командующего фронтом Р. Я. Малиновского и начальника штаба М. В. Захарова.

Генерал садится в вездеход и, воодушевляя наступающие части, увлекает их за собой.

Не раз Плиев вызывал командира отстающей части по рации и требовал: «Я впереди, жду вас».

Уже пересечены пустыни Внутренней Монголии, преодолены горы Большого Хингана. В первые же дни наступления [164] группа Плиева во взаимодействии с Монгольской армией взяла города Чжанай, Долойнор и другие населенные пункты.

А генерал все зовет вперед и вперед.

Войска наступали день и ночь без остановки, без отдыха, шли стремительно, сокрушая все, что сопротивлялось.

— Как бы не угодить в плен, — опасливо предупреждали генерала помощники.

Но Плиев был неумолим. Времени терять нельзя. Он знал, если командующий впереди главных сил войск, то солдаты совершат в труднейшем броске и невозможное.

Вот и улицы города Жэхэ. Они полны японских солдат и офицеров. Поворачивать назад поздно, их заметили. Плиев потребовал вызвать к нему начальника гарнизона. Тем временем острый взгляд генерала привычно определил положение и боевую готовность частей гарнизона. Утешительного мало. По всему видно, что в Жэхэ расположено в полной боевой готовности крупное воинское соединение.

— Я советский генерал. Предлагаю сложить оружие, — заявляет он спокойно, но повелительно растерявшемуся представителю японского генерального штаба.

Чувствуется, что такое неожиданное, ошеломляющее появление в стане врага советского генерала возымело свое действие на самурая, и тот просит две недели на согласование вопроса с Токио и размышление.

Но Плиев понимает: всякая оттяжка во времени, малейшая уступка, неверный взгляд, жест или интонация — и все может кончиться гибелью его и группы сопровождающих офицеров.

Японский генштабист с пугливой угловатостью, но внимательно всматривается в советского генерала. Происходит незримая, но напряженная борьба умов.

Плиев мгновенно оценивает обстановку: он знает, что под рукой только передовые части. Главные силы на подходе к городу.

Исса Александрович спокойно смотрит на свои часы и требовательно заявляет:

— Даю вам два часа на размышление и отдачу распоряжения о капитуляции. По истечении этого срока дивизии начнут штурм города. Войска гарнизона будут разгромлены. Их гибель ляжет на вашу ответственность.

Многотысячный гарнизон Жэхэ сложил оружие перед советским генералом. [165]

Успешно протекали действия и на другом, калганском, направлении. Здесь войска генерала Плиева вышли на рубеж Калганского перевала, по которому проходили сильно укрепленные оборонительные районы, воздвигавшиеся японцами в течение пяти лет (с 1935 до 1940 года). В неприступности их самураи были твердо уверены.

Но советские и монгольские воины под командованием генерала И. А. Плиева неожиданно обрушились на мощные калганские оборонительные укрепления и ожесточенным штурмом взяли их, разгромив отборные части Квантунской армии.

Михаил Васильевич Фрунзе как-то говорил: «Нападение действует на психологию противника тем, что уже одним этим обнаруживается воля сильнейшего». В этом и заключается сущность боевого «почерка» генерала Плиева. В каждой операции Исса Александрович был воплощением того воодушевления, воли и энергии, изобретательной находчивости и точного расчета, которые придавали его войскам характерную боевую поступь. Он подавлял волю врага внезапным маневром, стремительностью удара и ошеломляющим натиском.

Через пятнадцать лет после войны на имя генерал-полковника Плиева пришло письмо бывшего сержанта А. Г. Зыкова, который участвовал в разоружении гарнизона Жэхэ: «Написать о войне против японских захватчиков, об освобождении Жэхэ — эта мысль зародилась у меня вскоре после войны. Но мне недоставало знаний, и пришлось учиться. Я окончил техникум, институт. Теперь работаю над книгой. И сейчас в моей памяти возникают монгольские степи, барханы пустыни Гоби, Хинганские горы...»

Это напоминание о сражениях с японскими захватчиками взволновало Иссу Александровича. Перед ним вновь встали картины боев на Украине и в Белоруссии, Румынии и Венгрии, Чехословакии и Маньчжурии. За них он награжден второй звездой Героя Советского Союза.

...Седая голова генерала склонилась над донесениями с полей учений, над картами, над материалами, рассказывающими о боевой учебе солдат и офицеров Советской Армии. Они, как и вся страна, хотят мира и дружбы со всеми народами, но всегда готовы дать сокрушительный отпор поджигателям войны.

Внимательный и чуткий, строгий и требовательный, любящий солдата и офицера — таким знают Плиева все, кому приходилось с ним встречаться. [166] Он и сейчас передает новому поколению богатый боевой опыт, учит и учится сам.

Исса Александрович, как прежде, полон неукротимой энергии. На полях учений он настойчиво совершенствует и исследует тактику и оперативное искусство в новых условиях.

«Я служил под командованием Плиева», — не раз приходилось мне слышать в кубанских и донских станицах, в ставропольских степях, в предгорьях и горах Кавказа. И это звучало в устах однополчан как клятва во всем быть впереди, смело и честно служить делу Коммунистической партии, любить людей, свой народ.

Ф. Важин

Воздушный снайпер

ПЛОТНИКОВ ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ

Павел Артемьевич Плотников родился в 1920 году в селе Гоньба Алтайского края в семье крестьянина. По национальности русский. Член КПСС с 1944 года. В Советской Армии с 1938 года. В 1940 году окончил Военную авиационную школу.

П. А. Плотников начал Великую Отечественную войну рядовым летчиком, затем был командиром звена, эскадрильи, совершил 343 боевых вылета. Он участвовал в боях на Южном, Закавказском, Воронежском, Степном, 1-м и 2-м Украинских фронтах. 19 августа 1944 года ему присвоено звание Героя Советского Союза. 27 июня 1945 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

В 1951 году П. А. Плотников окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию, а в 1960 году — Академию Генерального штаба. Он продолжает служить в Военно-Воздушных Силах Советской Армии, военное звание — генерал-майор авиации. В 1966 году ему присвоено звание заслуженный военный летчик СССР.

Шел ноябрь 1943 года. Над прифронтовым аэродромом, почти касаясь верхушек деревьев, проносились облака. Разведка доложила, что немецко-фашистское командование интенсивно перебрасывает резервы через железнодорожный узел Смела. Надо было нанести удар по узлу с воздуха. На решение этой задачи командир полка послал два лучших экипажа бомбардировщиков — П. А. Плотникова и И. Д. Пашкова.

Первым поднялся в воздух Пашков, за ним, спустя 15 минут, — Плотников.

Некоторое время Павел Плотников летел в облаках. Но вот на передних кромках крыльев летчик увидел едва заметный белый налет. «Обледенение», — с досадой подумал Плотников. Это грозило тем, что вес самолета может увеличиться и моторы не удержат его в воздухе. Машину начало встряхивать. Под тяжестью льда она могла рухнуть на землю. Чтобы этого не случилось, нужно выйти из облаков. Плотников принял решение пробить их. Он плавно отдал штурвал от себя, и самолет начал снижаться. Стрелка высотомера показывала 200... 150... 100... 75 метров, а земли еще не видно. Так можно наскочить на высокие деревья или дома! Хотелось взять штурвал на себя, но усилием воли летчик заставлял себя продолжать снижение. Облачность кончилась на высоте 50 метров. Члены экипажа с облегчением вздохнули, увидев землю, припорошенную только что выпавшим снегом. Глаза от непривычки слепило. Штурман с трудом опознал местность.

Плотников повел самолет под нижней кромкой облаков. Внизу все чаще и чаще появлялись темнеющие на белом фоне воронки от разрывов снарядов, извилистые линии окопов.

— Скоро линия фронта, — доложил штурман. [169]

Плотников увеличил скорость до максимальной и на. малом высоте проскочил опасную зону. Впереди сверкнула извилистая лента Днепра. Высота нижней кромки облачности стала подниматься. Когда самолет подходил к станции Смела, Плотников увидел самолет Пашкова, а сзади него два вражеских истребителя. Они уже заходили в атаку, стараясь взять советский самолет в клещи и сбить его.

Сначала Плотников хотел отвлечь истребителей на себя. Но в это время самолет Пашкова, энергично маневрируя, ушел из-под атаки в облачность. Фашистские истребители остались внизу, подкарауливая его. Схватка с ними могла сорвать выполнение боевого задания. Ведь для сбрасывания бомб по железнодорожной станции бомбардировщикам нужно было выходить из облаков.

Плотников изменил решение. Самолет его скрылся в облаках и полетел в сторону вражеских истребителей. Чтобы не потерять их, летчик на мгновение выскакивал вниз и снова скрывался.

Истребители были уже совсем близко — всего несколько десятков метров. Советский летчик зашел на них сзади и с короткой дистанции открыл огонь. Очередь, другая, третья... После четвертой очереди один фашистский самолет загорелся и рухнул на землю. Бомбардировщик сбил истребителя — редкий случай!

Пока Плотников фотографировал обломки сбитого самолета, второй фашистский истребитель пытался атаковать его. Но советский бомбардировщик снова ушел в облачность. Пока шел этот необычный бой, Пашков вышел на станцию Смела с севера и сбросил бомбы.

Самолет Плотникова взял курс на запад. Советский летчик решил зайти на цель с тыла, чтобы отвлечь истребителей противника от района цели и беспрепятственно нанести точный удар. Его расчет оправдался. Вражеские зенитные пушки и пулеметы открыли огонь по бомбардировщику Плотникова только тогда, когда бомбы уже взорвались и самолет уходил от цели.

Задание командования выполнено. Оба советских экипажа благополучно вернулись на свой аэродром. Командир полка похвалил их за боевое мастерство, взаимную выручку в бою.

Павел Плотников прибыл на фронт в октябре 1941 года. Не сразу он стал воздушным снайпером. Первые вылеты не все были эффективны.

Группе советских бомбардировщиков, в том числе экипажу Плотникова, было дано задание нанести удар по наступавшим

немецко-фашистским войскам. Когда советские самолеты приближались к линии фронта, они увидели впереди огненные шапки разрывов зенитной артиллерии. А через некоторое время к самолетам потянулись сверкающие пулеметные трассы.

Павел Плотников старался выдержать заданный боевой курс, чтобы точно выйти на цель. Но его взгляд невольно задерживался на вспыхивавших разрывах зенитных снарядов, пулеметных трассах, мелькавших то справа, то слева.

«Вот оно, первое испытание», — подумал молодой летчик. К счастью, в воздухе не было фашистских истребителей.

— Бомбы сбросил! — с облегчением услышал Плотников голос штурмана. Летчик даже не смог посмотреть, куда упали бомбы. Штурман доложил — в районе расположения вражеских войск.

Не без труда экипаж довел самолет на свой аэродром: сказывалось нервное напряжение. Вышли из самолета усталые.

Летчики с удовольствием улеглись под крылом самолета. Хотелось, как говорится, прийти в себя, осмыслить первый боевой вылет, в котором экипаж встретил интенсивное противодействие противника, проанализировать свои действия. Но вскоре послышалась команда:

— Готовиться к вылету.

И так каждый день. Иногда совершали по 4 — 5 боевых вылетов. Времени оставалось только на сон. Вражеская авиация имела численное преимущество. Компенсировать это нашим летчикам приходилось увеличением количества вылетов в день. Ну, а доучивались, приобретали необходимые навыки непосредственно в боях. Да, это было трудное время. Не один советский самолет был подбит вражескими зенитными пушками или пулеметами. Гибли наши летчики и от атак немецко-фашистских истребителей. Тяжело переживались эти потери.

Однако в ходе жарких боев мужали наши летчики, закалялась их воля, росло боевое мастерство.

Павлу Плотникову особенно запомнился один из воздушных боев в ноябре 1941 года. Тогда экипаж выполнял задачу по разведке противника. Самолет уже лег на обратный курс, когда стрелок-радист Михеев сообщил, что атакуют два вражеских истребителя. Они внезапно свалились на бомбардировщик со стороны солнца. Плотников резко развернул свой самолет, чтобы уйти из-под атаки.

Вражеские истребители проскочили недалеко от советского бомбардировщика. Плотников энергично отжал штурвал от себя. И пока фашистские самолеты разворачивались, бомбардировщик [171] стремительно несся к земле. Но скорость у него была гораздо меньше, чем у истребителей, и они быстро приближались к советскому самолету, когда тот шел на бреющем. Однако у земли, на фоне местных предметов, бомбардировщик был виден хуже, чем на большой высоте, он сливался с местностью, и это затрудняло прицеливание фашистским летчикам.

Но вот впереди Плотников увидел желтое поле скошенной пшеницы. На ее фоне советский бомбардировщик виден как на ладони. И отвернуть некуда.

Лихорадочно работала мысль. Как быть? Еще секунда, другая, третья... и все будет кончено.

Вражеские истребители попытались использовать этот момент для атаки и стремительно понеслись в пике. В любую секунду ливень огня мог обрушиться на советский бомбардировщик.

Решение пришло мгновенно. Плотников резко взял на себя сектора газа моторов и энергично потянул штурвал. Бомбардировщик взмыл вверх, скорость его полета сразу упала. Вражеские летчики не ожидали такого, проскочили вперед, их атака сорвалась. Более того, при выходе из пикирования один вражеский истребитель сам попал под огонь нашего бомбардировщика. Штурман экипажа Запорожко немедленно воспользовался этим и длинной очередью прошил фашистский самолет. Свалившись на крыло, он рухнул на землю. Второй истребитель, круто набирая высоту, развернулся и взял курс на запад. Вслед ему Михеев послал длинную пулеметную очередь.

Плотников выровнял свой самолет, прибавил обороты моторов и взял курс на свой аэродром. Взглянув вниз, он увидел дымящиеся обломки сбитого вражеского самолета.

Позади два фронтовых года, полные напряженных боев. Павел Артемьевич Плотников воевал на Южном, Воронежском, Степном, 2-м и 1-м Украинских фронтах. Уже в ноябре 1942 года за мужество и отвагу он был награжден орденом Красного Знамени.

Благодаря выдержке, высокому мастерству и находчивости экипаж Павла Плотникова любое задание командования выполнял только на «отлично».

...В апреле 1942 года нужно было разбомбить большой транспорт противника в Таганрогском порту. На это задание был послан экипаж Плотникова. Преодолевая сильный огонь зенитной артиллерии, отважный экипаж пробился к цели. На малой высоте заходить было опасно, так как вокруг порта фашисты густо расставили зенитные орудия и пулеметы. А с большой [172] высоты судно казалось едва заметной точкой. Только большой мастер смог направить сюда бомбы. И Плотников сделал это. Атаковав цель, он прямым попаданием взорвал транспорт.

В августе того же года он получил задание разбомбить переправу в районе города Армавира. И это задание Павел Артемьевич выполнил с честью.

В сентябре 1943 года группа пикирующих бомбардировщиков под командованием Плотникова нанесла бомбовый удар по железнодорожному мосту через Днепр, по которому немецко-фашистское командование перебрасывало резервы на фронт. Мост прикрывался сильным зенитным огнем. Но это не смогло остановить советских летчиков. Мост был надолго выведен из строя. Вскоре такая же участь постигла и другой мост через реку Днепр в районе Кременчуга.

В октябре 1943 года из сообщения Совинформбюро вся страна узнала о смелом героическом подвиге советских летчиков. Двенадцать пикирующих бомбардировщиков под командованием Героя Советского Союза Полбина возвращались с боевого задания после бомбардировки железнодорожного узла противника и встретили большую группу фашистских самолетов, летевших под прикрытием истребителей бомбить наши сухопутные войска.

Бомбардировщики, как известно, не предназначены для атаки самолетов в воздухе, тем более истребителей. Но советские летчики не могли допустить, чтобы фашисты безнаказанно бомбили наши войска. Они смело врезались в гущу самолетов противника, поливая их огнем. Было сбито семь самолетов врага. Одного из них уничтожил Павел Плотников.

За образцовое выполнение заданий командования в борьбе с фашистскими оккупантами Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР в августе 1944 года Павлу Артемьевичу Плотникову было присвоено звание Героя Советского Союза. Высокая награда воодушевила героя на новые подвиги.

Однажды в часть пришел приказ командующего фронтом: уничтожить переправы через реку Днестр в районе города Дубоссары.

Когда приказ стал известен летчикам, они, как обычно, взялись за карты, чтобы изучить район предстоящих действий. Восточное и западнее Днестра параллельно ему шли железнодорожные линии. Их соединяли шоссейные дороги и переправы через реку. Следовательно, переправы были теми уязвимыми звеньями, нарушив которые можно было надолго прервать сообщение западного берега Днестра с восточным. Разбомбить [173] переправы — значит задержать движение фашистских резервов.

Несколько пикирующих бомбардировщиков поднялось в воздух, направляясь в сторону Днестра. Экипажи взяли курс на переправу. Небо было спокойным, и казалось, ничто не сможет помешать им сбросить бомбы на цель. Но вот впереди вспыхнул разрыв зенитного снаряда, за ним другой, третий. Их появлялось все больше и больше. Шапки разрывов все ближе и ближе. Осколки снарядов забарабанили по обшивке самолетов. Силой взрывов их бросало из стороны в сторону. От летчиков требовались большие усилия, чтобы выдержать боевой курс. Но вот самолет, ведомый старшим лейтенантом Зиновьевым, накренившись, резко развернулся и пошел к земле. Другие два бомбардировщика продолжали лететь к цели. Однако прицеливаться было трудно, и сброшенные бомбы в переправу не попали.

Через некоторое время было послано еще звено пикирующих бомбардировщиков. Противник встретил их также сильным огнем. Один советский самолет был сбит. 11 этот вылет не принес успеха.

Время шло, а приказ еще не был выполнен. И вот командир полка решил послать на переправу экипаж бомбардировщика Павла Плотникова. Взлетев с аэродрома, самолет Плотникова вошел в облака и, скрывшись в них от истребителей противника, вскоре оказался недалеко от переправы. Противник встретил бомбардировщик шквалом огня. Но летчик упорно пробивался к цели. Вот и едва заметная полоска, пересекающая реку, — переправа.

— Боевой курс, — передал штурман.

Теперь уже нельзя сворачивать. Надо точно идти по линии заданного пути, несмотря на огонь. Переправа все ближе и ближе. Справа и слева рвались зенитные снаряды, но летчик твердой рукой ввел самолет в пикирование.

Стремительно пикирует самолет. Летчик точно направляет его на цель. На заданной высоте штурман Яшин нажимает на кнопку бомбосбрасывателя, и бомбы летят вниз.

— Бомбы легли в цель. Переправа взорвана! — с радостью доложил стрелок-радист Михеев, наблюдавший за результатами удара.

Теперь Плотников направил свой самолет на другую переправу. Здесь круто менялось течение Днестра. Самолет энергично развернулся и пошел на малой высоте над серединой реки, укрываясь от зенитного огня за высокими обрывистыми берегами. Вдали виднелась переправа. По ней тянулись автомашины, [174] орудия, колонны солдат. Вот она все ближе и ближе. Уже видно, как заметались фашисты. Бомбардировщик выскочил на переправу и с ходу сбросил бомбу. Но она лишь подняла фонтан воды. Через несколько минут Плотников развернул самолет и снова, теперь уже под небольшим углом к переправе, зашел на нее. На этот раз удар был точен.

Приказ командования выполнен. В одном вылете экипаж Павла Плотникова взорвал две переправы. Путь немецко-фашистским резервам прегражден.

Личное мастерство, добытое в горячих боях, Павел Плотников передавал молодым летчикам. В октябре 1944 года его назначили командиром эскадрильи гвардейского полка.

В январе 1945 года эскадрилья под командованием Плотникова получила задание нанести удар по скоплению эшелонов на железнодорожной станции Опочно. Отважный командир точно вел своих питомцев на цель. Но вот фашистские зенитные орудия открыли огонь. Разрывы снарядов будто закрыли все небо. Молодым летчикам казалось, что пробиться к станции уже нельзя. Но они видели впереди самолет командира, который, искусно маневрируя, вел их вперед. И прошли. Один за другим бомбардировщики пикировали на вражеские эшелоны, стоявшие на путях станции. В конце их были видны дымящиеся паровозы.

Взрывы фугасных бомб потрясли воздух. Как показали фотоснимки, удар оказался снайперским. Были уничтожены десятки вагонов с автомашинами, боевой техникой, гитлеровцами. Железнодорожная станция надолго вышла из строя.

Эскадрилья гвардейцев Павла Плотникова громила врага и на территории Германии. Особенно отличилась она в бомбежке аэродрома Ламсдорф. Здесь гвардейцы за один вылет уничтожили 21 самолет противника и взорвали бензосклад.

За годы войны Павел Артемьевич совершил 343 боевых вылета, уничтожив десятки железнодорожных эшелонов, орудий, танков, автомашин и много другой боевой техники. Несколько крупных мостов и переправ рухнули от его метких ударов.

В конце июня 1945 года Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР мужественный летчик награжден второй медалью «Золотая Звезда».

С честью носит коммунист Плотников звание советского летчика. Он заслуженный военный летчик СССР, опытный командир. Свой боевой опыт и высокое мастерство передает молодому поколению наших авиаторов.

Людмила Попова

Две звезды героя

ПОКРЫШЕВ ПЕТР АФАНАСЬЕВИЧ

Петр Афанасьевич Покрышев родился в 1914 году в селе Голая Пристань Голопристанского района Херсонской области в семье крестьянина. По национальности украинец. Член КПСС с 1941 года. В Советской Армии с 1934 года. В 1935 году окончил военную школу пилотов. Участвовал в освобождении Западной Украины.

В годы Великой Отечественной войны П. А. Покрышев сражался на Ленинградском фронте, считался одним из лучших летчиков фронта. Проявил выдающуюся храбрость и героизм. Командовал эскадрильей, совершившей сотни боевых вылетов, а затем полком истребителей, блестяще выполнявшим сложные боевые задания.

П. А. Покрышев участвовал в 60 воздушных боях, в которых лично сбил 22 вражеских самолета и 7 — в группе. 10 февраля 1943 года он удостоен звания Героя Советского Союза, а 24 августа 1943 года награжден второй медалью «Золотая Звезда».

Награжден также многими орденами и медалями. По окончании Великой Отечественной войны генерал-майор авиации П. А. Покрышев продолжал службу в рядах Советской Армии. В 1954 году окончил Академию Генерального штаба. Был депутатом Верховного Совета СССР третьего созыва. С 1961 года по состоянию здоровья в отставке. Работал начальником Ленинградского аэропорта. В 1967 году П. А. Покрышев скоропостижно скончался.

Ранним июньским утром 1941 года Петр Покрышев облетывал новый, только что полученный его частью истребитель конструкции Яковлева. Точеные формы новой машины восхитили его еще на аэродроме. И, находясь в воздухе, он с чувством радостного удовлетворения выполнял двойные «бочки», «развороты», «спирали» — все фигуры, применявшиеся в учебных боях.

Усталый и довольный результатами полета, Покрышев посадил машину на аэродром. Но не успел еще подрулить к стоянке самолетов, как протяжно завыла сирена. Воздушная тревога!

Так началась для Петра Покрышева война с фашистской Германией.

Со всей полнотой ощутил тогда Покрышев, какой счастливой жизнью жил он до этой войны; понял, что вся Родина встает на защиту своего счастья и что это чувство Родины вошло в его кровь и неотделимо от биения его сердца.

Он полюбил небо еще мальчиком, когда впервые увидел в прозрачной синеве легкий, стремительный самолет с красными звездами на крыльях. Небо стало страстной мечтой, когда, окончив школу ФЗУ и работая слесарем на харьковском заводе «Серп и молот», он впервые услышал в ленинском уголке доклад о планерах...

Его мечта осуществилась: он поступил в Горьковский аэроклуб. Потом стал курсантом Одесской школы военных пилотов. Познал, наконец, то ни с чем не сравнимое чувство полета, которое испытывает летчик, уносящийся в небо на мощном и легком истребителе.

В 1934 году впервые увидел он легендарного летчика Валерия Чкалова, посетившего Одесскую школу пилотов и показавшего [177] курсантам свое искусство летчика-истребителя. На всю жизнь, как какое-то неповторимое чудо, остался в памяти Покрышева этот чкаловский полет. Чкалов стал кумиром молодого летчика, и Покрышев поставил своей целью добиваться такого же совершенства в выполнении фигур высшего пилотажа.

По окончании летной школы в 1934 году он был направлен в Ленинградский военный округ. Его эскадрилья базировалась на том же аэродроме, где начинал свою летную жизнь Валерий Чкалов. И это воодушевляло молодого летчика, помогало ему стать настоящим воздушным бойцом.

А когда Чкалов и его друзья Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков совершили свои легендарные полеты, сперва над Арктикой на Дальний Восток, а затем через Северный полюс в США, какую бурю восторга вызвали в душе Покрышева эти полеты, как хотелось тогда ему так же, как многим молодым летчикам, броситься к своему самолету и летать, летать, как Валерий Чкалов...

Под крылом Покрышева не раз проплывал Ленинград: излучина Невы, купол Адмиралтейства, похожий сверху на золотую чашу, строгие линии проспектов, голубоватые дымки заводских районов. Этот город щедро раскрывал перед ним сокровищницы русского гения. В этом городе обнажал он голову перед великими памятниками Революции.

И судьба Ленинграда, как и судьба всей Родины, стала его судьбой. Уже дни войны с Финляндией явились для него суровой проверкой всех его качеств воздушного бойца. Были у него победы и неудачи. Он запомнил, как, охваченный дымным пламенем, падал первый сбитый им самолет врага и как тогда же загорелся его «ястребок», раненный вражеской зениткой.

На горящей машине перелетел он линию фронта; прорубив в мелколесье просеку, посадил на небольшой поляне машину и выскочил из охваченной огнем кабины.

«Летчик должен летать не только как спортсмен, но и как боец», — вспомнились ему в те минуты слова Чкалова, обращенные к советским летчикам, и Покрышев дал себе слово добиться такого искусства боя, чтобы он и его машина были неуязвимы в схватке с любым врагом.

И вот война с фашистской Германией.

Командир части, в которой служил Покрышев, прочертив на полетной карте первые боевые маршруты своих летчиков, обвел красным кружком Псков и вызвал командиров эскадрилий:

— Главная наша задача сейчас, — сказал он, — уничтожать вражеские бомбардировщики. В любой обстановке надо пробиваться [178] сквозь прикрытие истребителей к «юнкерсам» и «хейнкелям» и жечь их, не допуская к Пскову. Всем эскадрильям находиться в боевой готовности номер один. Первой вылететь эскадрилье старшего лейтенанта Покрышева.

— Есть вылететь, — отозвался Покрышев.

Невысокого роста, худощавый, с черной копной вьющихся волос, с блестящими черными глазами, Покрышев стоял около истребителя, окруженный летчиками своей эскадрильи, и говорил:

— Враг готовит бомбовый удар по Пскову. Нам приказано уничтожать вражеские бомбардировщики на пути к городу. Будем бить с коротких дистанций. По самолетам, товарищи!

Покрышев повел эскадрилью на перехват «хейнкелей». Уже издали заметили летчики на бледном фоне неба темные силуэты вражеских бомбардировщиков. Покрышев первый со своим ведомым ринулся на врага. Сбросив куда попало бомбы и резко снижаясь, «хейнкели» пытались уйти от советских летчиков, но Покрышев дал короткую очередь по бензиновым бакам ведущего бомбардировщика и увидел, как «хейнкель», тяжело перевалившись через крыло, камнем пошел к земле.

— Бей по бензобакам! Здорово горят! — передал он по радио своему ведомому.

Разламываясь в воздухе на части, пошел к земле второй «хейнкель», сбитый напарником Покрышева. Летчики вернулись на свой аэродром с первой победой. Шел второй день войны.

Крупные воздушные соединения фашистской Германии готовились обрушиться на Ленинград. Летчики, оборонявшие город, разведывали пути продвижения врага, вели дневные и ночные бои с превосходящими по численности вражескими истребителями и бомбардировщиками.

Уже на четвертый день войны по всему миру прокатилось эхо взрыва пылавшего бомбардировщика, брошенного капитаном Гастелло на вражеские танки. И рядом с бессмертным именем Гастелло вскоре встали имена ленинградских летчиков, повторивших его подвиг, — Леонида Михайлова, Луки Муравецкого, Назара Губина, Семена Косинова, Ивана Черных.

— Своими подвигами они победили смерть. Вечно будут жить их имена в нашей памяти, — взволнованно говорил Покрышев летчикам своей эскадрильи и, глядя в их лица, ясно видел, что все они так же, как и он сам, готовы выполнить любой приказ Родины.

Анализируя боевые полеты своих товарищей и свои собственные, Покрышев убеждался, что наилучших результатов истребители [179] достигают, действуя парами — ведущий и ведомый. Ведущий, уверенный в том, что ведомый надежно его защищает с хвоста, смело идет в атаку.

Во главе шестерки «Яковлевых» Покрышев вылетел на задание. Его ведомым был Медведев — молодой летчик, воспитанник комсомола. Группа патрулировала над нашими войсками, когда, вывалившись из облака, ее атаковали шесть «мессершмиттов». Наши летчики смело вступили в бой. Пулеметные очереди с близких дистанций, и один за другим падают пять пылающих «мессершмиттов».

На аэродроме Покрышев отдал короткий рапорт командиру части:

— Из шести самолетов противника сбито пять. Все наши машины пришли домой без повреждений. Боевой порядок пар обеспечил успех в бою.

В августе 1941 года Петр Афанасьевич Покрышев был принят в члены Коммунистической партии.

Вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо вражеской блокады. В городе опустели продовольственные склады и магазины. Враг надеялся задушить Ленинград голодом... И когда в ноябре 1941 года транспортные самолеты с продовольствием полетели с Большой земли к городу-фронту, командование поручило Петру Покрышеву во главе пятерки «Яковлевых» сопровождать первый такой воздушный караван из девяти транспортных самолетов, летевший через Ладожское озеро. Внизу по-осеннему чернело огромное озеро, а в небе рыскали вражеские самолеты. Покрышев заметил на горизонте большую группу фашистских истребителей, несущуюся прямо на его пятерку.

— Приготовиться! Атакуем сверху и в лоб, — приказал Покрышев по радио своим истребителям.

Атака была стремительной. Фашистские летчики растерялись, и в короткое время восемь их самолетов рухнуло в озеро.

Вечером на аэродроме командир полка передал Петру Покрышеву телеграмму командования, поздравлявшего его с победой.

Шли тяжелые синявинские бои 1942 года. Эскадрилья Покрышева не выходила из боев. Так, прикрывая шестеркой истребителей группу бомбардировщиков, наносившую удар по огневым позициям врага, Покрышев провел тяжелый бой с 30 фашистскими истребителями. В этом бою он огнем своего пулемета [180] вогнал в землю ведущего «мессершмитта». А рядом срывались в свой последний штопор другие самолеты, сбитые его летчиками и летчиками другой, пришедшей на помощь эскадрильи.

Возбужденные и радостные, возвращались наши летчики на свой аэродром. Когда пролетали над Шлиссельбургом, на них внезапно накинулись 25 «мессершмиттов».

Решение пришло молниеносно.

— Сопровождайте бомбардировщиков до аэродрома, — приказал Покрышев четверке своих летчиков. Сам он с молодым ведомым Федором Чубуковым вступил в бой с фашистами.

Два — против двадцати пяти!

Наши самолеты ушли. Покрышева и Чубукова окружили «мессершмитты». Маневр и огонь с самых коротких дистанций! Покрышев нажал на гашетки пулеметов. В вихре дымного пламени рухнул с высоты четырех тысяч метров ведущий «мессершмитт», вслед за ним — второй, сбитый Чубуковым. Обозленные неудачей, фашистские летчики с остервенением кинулись на отважную пару.

— Держись, Чубук! — крикнул Покрышев своему ведомому.

Фашистам удалось отколоть Чубукова от Покрышева. Одна группа «мессершмиттов» ринулась на Покрышева, остальные — на Чубукова. Искусно маневрируя, Покрышев сбил еще один самолет. Но тут вражеский снаряд ударил по его истребителю, и он свалился на крыло. Покрышев понял: повреждение серьезно. Но нет! Они еще рано торжествуют победу!

Вниз! К земле! Он бросил свою машину в пике — так падают сбитые самолеты. Стрелка высотомера быстро поползла к нулю. Теперь фашисты могли думать, что разделались с ним. Но почти у самой земли Покрышев вывел самолет из пике и дошел на бреющем до своего аэродрома. Он. увидел, как над летным полем кружилась его четверка, дожидаясь в воздухе своего командира.

Покрышев первым посадил своп самолет и, тяжело дыша и вытирая пот, вышел из кабины. Один за другим шли на посадку его истребители. Не хватало только одной машины. Не было его ведомого Чубукова.

Покрышев курил папиросу за папиросой. Взглядом, полным тревоги, всматривался в высоту.

— Чубук! Чубук! Мы с тобой в паре сбили уже несколько самолетов... Тебя только что приняли в партию... Ты должен прийти! — твердил он про себя.

И, словно в ответ ему, в небе показался неловко летящий истребитель. Он осторожно заходил на посадку. Еще минута — и из кабины выпрыгнул Чубуков. [181]

— Живы! Вы живы, товарищ командир! — радостно восклицал он, спеша навстречу Покрышеву, сияя счастливыми глазами. — А у меня пробило маслобак, но он не загорелся. Потом ударило по машине, заклинило руль поворота. Прыгать нельзя было: фашисты расстреляли бы в воздухе. Я крутился на месте. Один паразит подловчился, трахнул меня еще раз по хвосту. Я все же вывернулся. Удалось укрыться в облаках.

— Молодец, Чубук! Не родился еще такой враг, который бы нас победил, — сказал Покрышев, крепко обнимая Чубукова.

В ноябре 1942 года полку было присвоено наименование гвардейского. Запомнилось прозрачное осеннее утро, широкое поле аэродрома и сияние гвардейского знамени, которое представитель командования вручил командиру части. Покрышев мысленно повторял произнесенную командиром клятву: «Будем драться с врагами нашей Родины, не щадя своих сил, а если потребуется, не щадя и самой жизни...» И с честью выполнял эту клятву.

В напряженное время прорыва вражеской блокады готовность номер один, когда летчик находится в кабине самолета, чтоб по первому сигналу вылететь в бой, стала постоянной в эскадрилье Покрышева.

Шел жестокий бой за Шлиссельбург. Летчики помогали нашим артиллерийским и пехотным частям расправляться с засевшими в этой древней крепости фашистами, нанося им удары с воздуха. Петр Покрышев садился на снежную, искрящуюся гладь аэродрома, чтоб только заправить самолет горючим и с очередной группой своих истребителей снова уйти в морозную синеву для схватки с вражеской стаей.

— Маневр и огонь! Огонь с самых коротких дистанций! Вот твоя формула боя, Петро, — говорил он себе.

«Фокке-вульфы», «мессершмитты», «хейнкели» и «юнкерсы» сгорали от его меткого огня. Его черные глаза зорко смотрели через стекло фонаря. От этих глаз, от его крепкой руки враг не мог уйти.

Дни прорыва блокады Ленинграда были днями массового героизма ленинградских летчиков.

И незабвенны имена пилотов,
Что во втором военном январе
Шли над Невой на штурм фашистских дзотов
Через огонь несметных батарей.

Тех, что с врагом дрались на всех высотах,
Тех, что смотрели всем смертям в лицо, [182]
Но поддержали с воздуха пехоту,
Ломавшую зловещее кольцо!

Не все домой пришли из битвы этой,
Но как святыню сохранит страна
В боях простреленные партбилеты
И облитые кровью ордена.

...Войдет в легенду ночь. Январский холод,
На славных памятниках лунный свет,
Сразившийся с самою смертью город
Во всем его бессмертном торжестве!

В феврале 1943 года вместе с другими летчиками своей части Петр Покрышев был командирован в Москву для приема новых самолетов. Здесь, в столице Советской Родины, он узнал, что Указом Президиума Верховного Совета ему присвоено звание Героя Советского Союза.

Летчики-герои были приглашены в Кремль.

— Я оправдаю доверие партии и правительства. Все свое искусство летчика, всю мою жизнь отдам я нашей великой Родине, — сказал он, получив из рук Михаила Ивановича Калинина «Золотую Звезду» Героя и орден Ленина.

Летом 1943 года Петр Покрышев был назначен командиром расположенной по соседству части. Он хорошо знал многих ее летчиков и все же с волнением думал о предстоящей ему новой и многогранной работе командира. Справится ли он с ней? Должен справиться!

На другой день он вылетел к новому месту службы.

Лучи восходящего солнца горели на стеклах кабины, на крыльях самолета. Утреннее небо было спокойным. Прошло не более минуты полета, как на горизонте показались три темные точки. «Может, наши вылетели мне навстречу», — мелькнуло у Покрышева. Точки увеличились, и он ясно различил: навстречу летят вражеские бомбардировщики.

Драться? Но он летит принимать новую часть. К тому же он один, без ведомого. Но бомбардировщики летят курсом на Ленинград! Как же он может их пропустить? Покрышев стремительно атаковал ведущего «хейнкеля» и сбил его прежде, чем тот успел открыть огонь. Другие поспешили покинуть поле боя. Вдруг сверху, из-за солнца, выскочила шестерка «фокке-вульфов». Раздумывать было некогда. Резкий набор высоты. Крутой поворот. Молниеносная атака в лоб — и ведущий «фокке-вульф» загорелся. Но тут к оставшимся пяти подошли еще два. Теперь вся стая бросилась на советского летчика. У Покрышева кончились патроны. Он был один против семи. [183]

Вот он ринулся на одного из «фокке-вульфов» с высоты. Потом налетел на второго спереди, снизу... По всем законам воздушного боя самолеты врага должны быть сбиты. Но они не падают! Они не падают! Потому что у него нет патронов!..

В этом памятном бою летчик применил все существующие фигуры, оттягивая вражью стаю к нашему аэродрому. И он их перехитрил. Вот и аэродром. Оттуда начали бить по «фокке-вульфам» зенитки. Резким маневром Покрышев вырвался из огненного кольца вражеских истребителей и сел на своем аэродроме. На его машине не было ни одной пробоины. Нового командира восторженно поздравляли с победой.

Ничто так не сближает людей, как вместе пережитые опасности. И после первых же совместных полетов летчики полка почувствовали в Покрышеве не только командира, но и близкого друга. Он внимательно приглядывался к молодым летчикам своей новой части, много думал о каждом из них.

Вот пришедший в авиацию из рудников Донбасса капитан Петр Лихолетов. Храбрость этого летчика сочетается с умением тонко чувствовать машину. Недаром на фюзеляже его самолета написано «Валерий Чкалов» — он продолжает традиции Чкалова, все время совершенствуя свое мастерство, чтобы стать сильнее и искуснее врага.

Вот молодые командиры эскадрилий Валентин Веденеев и Виктор Зотов. Их неожиданные и стремительные удары по «юнкерсам» и «фокке-вульфам» приносят полку все новые победы.

Особенно привлекал его младший лейтенант Владимир Серов. Двадцатилетний юноша, кубанец с веселыми серыми глазами, Серов дрался как первоклассный мастер воздушного боя. И по вечерам, во время разбора полетов, Покрышев заставлял Серова подробно рассказывать летчикам о проведенных им боях, в которых сочетались смелость и искусство.

С нескрываемой гордостью слушал Покрышев рассказ Серова о том, как его восьмерка «лавочкиных», прикрывая пехоту, дралась с сорока вражескими самолетами.

— Мы сбили семь «юнкерсов» и один «фокке-вульф», — говорил, радостно улыбаясь, Серов, — а наша восьмерка пришла домой без единой царапины.

Но порой Серов по-иному выражал свои чувства. Возвращаясь на аэродром, он у самой земли «крутил бочки». Его самолет бешено проносился над аэродромом, и техники по количеству «бочек» определяли, сколько вражеских самолетов сбил Серов. Этого Покрышев не мог поощрять. После первого увиденного «циркачества» он сделал летчику строгое внушение. [184]

— Ты должен усвоить две вещи, — сказал он, — во-первых, после воздушного боя ты усталый — летчики устают, как и все люди, и «бочки» на малой высоте, при пониженном внимании могут кончиться для тебя трагически: врежешься в землю. Во-вторых, когда ты крутишь свои «бочки» над аэродромом, может прилететь с задания твой же товарищ на поврежденной машине. Ему нужно садиться немедленно, а садиться из-за «художеств» Серова некуда... Понимаешь теперь, что ты делаешь?

— Понимаю, — ответил Серов и уже больше не повторял своих «художеств».

Многие асы Геринга нашли свой бесславный конец на Ленинградском фронте в боях с Покрышевым и летчиками его части. Стоило только Покрышеву показаться в воздухе, как фашистское радио начинало тревожно кричать: «Внимание! Внимание! Будьте осторожны! В воздухе Покрышев! В воздухе Покрышев!»

Имя Петра Покрышева стало на фронте воплощением летного искусства, отваги и презрения к смерти. Он совершил уже более 300 боевых вылетов, провел свыше 40 боевых схваток, одержал немало воздушных побед. 30 красных звезд были нарисованы на фюзеляже его самолета.

И еще пример, характеризующий Покрышева и как командира, и как друга летчиков.

Как-то в августе 1943 года Покрышев тренировал над аэродромом вернувшегося из госпиталя молодого летчика. В светло-синем небе истребитель послушно и четко вычерчивал одну за другой сложные фигуры пилотажа. В момент, когда машина была на высоте 300 метров, Покрышев заметил на капоте мотора небольшие огненные струйки: загорелся мотор!..

— Беру управление в свои руки, — сказал он летчику по радио и развернул машину. Она летела теперь под углом к посадочному знаку. Сделать круг и садиться от старта уже нет возможности: огонь все сильнее — дорога каждая секунда.

Прыгать нельзя — до земли не более ста метров. Машина идет уже поперек аэродрома. Садиться? Площадка для пробега мала. Самолет наверняка скапотирует... Зная, что при такой посадке машина неизбежно перевернется через мотор и упадет на спину, и он, сидя в передней кабине, примет на себя весь удар, Покрышев приземлил самолет поперек взлетно-посадочной полосы.

К месту посадки примчалась санитарная машина...

Покрышев пришел в сознание в полевом госпитале. Около его койки стоял парторг полка. [185]

— Поправляйся скорей, Петро! Поздравляю тебя! — проговорил он.

— С чем это? — горько усмехнулся Покрышев. — Скажи лучше, что с летчиком? Как машина?

— Летчик здоров, ни царапинки. Машина отремонтирована и уже снова в строю. А ты почитай вот это, — и парторг развернул номер «Известий» с Указом Президиума Верховного Совета СССР о награждении Героя Советского Союза гвардии майора Покрышева Петра Афанасьевича второй медалью «Золотая Звезда».

11ркрышев прочитал указ, помолчал, а потом улыбнулся и сказал:

— 24 августа, в самый день моего рождения!..

В этот день Петру Афанасьевичу Покрышеву исполнилось двадцать девять лет.

Не закончив положенного ему после госпиталя курса лечения в санатории летчиков, Покрышев вернулся в свою часть.

Холодный январский рассвет неторопливо вставал над Ленинградом, над военными кораблями, над заиндевевшими окопами, блиндажами, аэродромами, когда грозный и все нарастающий грохот артиллерийских орудий возвестил начало дня, которого много месяцев ждал Ленинград, ждали все воины Ленинградского фронта.

Покрытое густыми снеговыми облаками небо загудело, наполненное огромным количеством самолетов. Наши летчики вместе с артиллерией бомбовыми и штурмовыми ударами выкорчевывали врага из насиженных дотов и дзотов и расчищали дорогу пехоте и танкам.

15 января в сознании Покрышева слилось с последующими днями в один большой день. Он видел как двигались, все сметая на своем пути, танки. Пылал закат, и четко обрисовывались на его фоне Пулковские высоты. С вечерней зарей сливалось зарево страшного пожара. Горели подожженные гитлеровцами дворцы... Около Пушкина все было затянуто багровым дымом — там шли яростные бои.

Покрышев первый со своим истребителем перелетел на новый, только что отбитый у гитлеровцев аэродром.

Взяты Красное Село, Ропша, Дудергоф... Прорваны укрепления немцев у Петергофа и южнее Ораниенбаума...

А еще через несколько дней, 27 января 1944 года, Покрышев увидел озаренный огнями салюта Ленинград, праздновавший свое освобождение от вражеской блокады. [186]

Бои за Карельский перешеек. Бои за Нарву. Бои за Советскую Эстонию. Новые возвращенные к жизни города и села. Новые и новые занятые аэродромы. Командные пункты с непрерывно звонящими телефонами, с развернутыми на столах картами и планами наступления. Возбужденные голоса летчиков в радионаушниках. Все это было жизнью командира полка. Полка, в котором выросли Петр Лихолетов, Владимир Серов, Валентин Веденеев, Виктор Зотов, Дмитрий Ермаков — люди большой отваги и большого мужества, чьи имена увенчаны званием Героя Советского Союза.

После освобождения Прибалтики Петр Покрышев с группой других летчиков был командирован на учебу в Москву. Здесь, в столице Родины, вместе со всем советским народом пережил он великую радость победы над фашистской Германией. В Москве открылся ему мир настойчивой работы и точных знаний, мир глубокого изучения всех вопросов, связанных с развитием и ростом авиации.

По окончании учебы Покрышев был назначен командиром другой части. Сюда были присланы новые, созданные советскими конструкторами самолеты.

Покрышев быстро овладел новым самолетом.

— Этот самолет для летчика — мечта. И летать на нем — счастье, — говорил он.

Прошло немного времени. Покрышев и его ученики стали летать на новых машинах так, как если бы всегда на них летали.

...Проходят годы. Традиции Покрышева, традиции своих крылатых отцов и, братьев продолжает новое племя рожденных летать. На самолетах, далеко обгоняющих скорость звука, советские летчики проносятся в небе Родины, оберегая неприкосновенность ее границ, мирный созидательный труд советского народа.

Всю страсть мечты,
Дерзаний вдохновенных,
Какими наша Родина живет,
Они вложили в необыкновенный,
Весь к солнцу устремившийся полет.

Они летят по океану света,
В нетронутой, прозрачной высоте,
Встают пред ними ближние планеты
В их чистой, первозданной красоте.

На солнце курс!
Они, как жизни ветер,
Летят, и новый их встречает век,
Летят, чтоб мир свободен был и светел,
Чтоб на Земле был счастлив человек.

М. Голышев, О. Назаров

Крылья истребителя

ПОКРЫШКИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

Прославленный советский летчик Александр Иванович Покрышкин родился в 1913 году в Новосибирске в семье рабочего. По национальности русский. Член КПСС с 1942 года. В Советской Армии с 1932 года.

После окончания семилетней школы работал на заводе слесарем, вечерами учился на рабфаке. В 1933 году окончил Пермскую военную школу авиационных техников, а в 1939-м — Качинскую военную авиационную школу.

В годы Великой Отечественной войны командовал эскадрильей, авиаполком, авиадивизией. Совершил 600 боевых вылетов, провел 145 воздушных боев, сбил 59 вражеских самолетов. 24 мая 1943 года А. И. Покрышкину присвоено звание Героя Советского Союза. 24 августа 1943 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда», а с 19 августа 1944 года стал трижды Героем Советского Союза. Награжден также многими орденами и медалями.

После Великой Отечественной войны А. И. Покрышкин с отличием окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, а затем с золотой медалью Академию Генерального штаба. Был на ответственных военных постах в войсках ПВО. Избирался депутатом XIX — XXIV съездов КПСС, депутатом Верховного Совета СССР восьми созывов, является автором книг «Небо войны» и «Крылья истребителя». В 1969 году ему присвоена ученая степень кандидата военных наук.

Ныне маршал авиации А. И. Покрышкин возглавляет Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту.

В апреле 1945 года гвардейская истребительная авиационная дивизия, которой командовал трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин, принимала участие в наступлении на Берлинском направлении.

Советские войска, развивая успех в ходе Висло-Одерской операции, завершили освобождение польских земель и глубоко вклинились на территорию гитлеровской Германии. Наши войска, поддерживаемые с воздуха советскими летчиками, сметали очаги вражеской обороны и стремительно продвигались к Берлину.

Наступление наших войск радовало всех советских воинов. Однако для действий авиации это наступление создавало дополнительные трудности. Они состояли в том, что линия фронта быстро отодвигалась от полевых аэродромов все дальше на Запад, а новых взлетных полос было крайне мало. Время-то было весеннее. И вот настал момент, когда наши истребители почти всю свою заправку горючего расходовали на то, чтобы достичь переднего края, побыть над полем боя считанные минуты и, возвратившись, сесть с сухими баками.

«Шел апрель, — вспоминал те дни Герой Советского Союза полковник А. И. Труд. — Погода выдалась дождливой, земля буквально раскисла. Взлетать было прямо невмоготу, того и гляди скапотируешь. Наши аэродромщнки замучились, уплотняя грунт щебенкой, соломой, фашинником. Создалась угроза, что мы накрепко завязнем и выключимся из боевой работы. И это — под самым Берлином!

Помню, наш комдив с аэродромщиками метался на машине по полям, изъездил десятки населенных пунктов. Возвращался мрачный, недовольный. Его мучила проблема аэродромного [189] базирования как одна из главных. Надо было найти выход из, казалось бы, самого безвыходного положения. И наш командир нашел этот выход.

О задуманном эксперименте нам, летчикам, он ничего тогда не сказал. Аэродромщикам приказал выслать куда-то передовую команду, а мы должны были быть в готовности к вылету. Полковник Покрышкин взлетел первым, сделал круг и взял курс на запад. Вскоре и летчикам была дана команда перелетать на новый аэродром. И тут мы услышали новое, неожиданное: садиться на автостраду!

Это был риск, огромный риск. И вместе с тем — смелость, дерзость. Вон она — полоса автострады, в ширину меряй хоть сто раз, больше двадцати метров не намеряешь, а для посадки нам нужна полоса шириной хотя бы в полсотни метров! Но на нее первым тогда сел Покрышкин, значит, мы должны повторить его расчет и посадку.

Ленточка автострады казалась сверху просто ниточкой. Как на нее угодить, как по ней сделать пробег, не уклониться в сторону ни на шаг? Ведь лента шоссе зажата с обеих сторон кюветами, чуть уклонился на пробеге, и... поминай, как звали...

Но сели благополучно. Колесами касались асфальтовой дороги прямо возле посадочного знака. Техники и механики расставили машины на обочине, замаскировали. И началась работа! Для фашистов это было такой неожиданностью, трудно представить! Как же их наземные и воздушные разведчики стремились разгадать, где мы базируемся, с какого аэродрома работаем! Ведь они свою аэродромную сеть знали, как свои пять пальцев, все площадки обшарили и убедились, что советских летчиков там нет. Не могли они предположить, никак не могли допустить возможности полетов с дороги».

Гвардейская истребительная авиационная дивизия, которой командовал А. И. Покрышкин, в битве за Берлин вписала немало ярких страниц в свою боевую летопись. Гвардейцы внесли весомый вклад в общее дело разгрома врага. И не только в воздухе, где они уничтожили десятки «мессеров», «юнкерсов», «фоккеров». Гвардейцы громили врага и на земле. Их командир умел драться с фашистами на всех высотах, он знал, как бить гитлеровцев и на земле, его искусство истребителя-бомбардировщика не раз проявлялось в бою.

Случилось так, что наземные войска окружили крупную вражескую группировку между Берлином и Котбусом. Но кольцо окружения было не очень плотным, и фашисты попытались массированным [190] ударом прорваться из окружения. Трудно пришлось нашим наземным войскам. И вот командование поставило задачу бомбардировщикам и истребителям обработать лесной массив, заполненный живой силой и техникой врага.

Полковник Покрышкин повел эскадрилью истребителей на штурмовку вражеской группы. К этому гвардейцы были готовы, они заранее, в дни передышки, овладели искусством бомбометания с пикирования и ведения пулеметно-пушечного огня по наземным целям.

Это умение пригодилось в трудную минуту. Гвардейцы совершили сотни боевых вылетов на штурмовку. В период Берлинской операции дивизия Покрышкина уничтожила на земле более 30 вражеских танков и штурмовых орудий, около 200 автомашин и транспортеров, несколько складов боеприпасов и горючего, много живой силы.

Еще пылали фашистские самолеты в воздухе и на земле, догорали чадными кострами возле оголенных деревьев Тиргартена и на центральном берлинском аэродроме Темпельгоф, а гвардейцы дивизии Покрышкина, сделав прощальный круг над Берлином, взяли курс на Прагу, чтобы участвовать в уничтожении последней сопротивлявшейся вражеской группировки. Там, в небе Чехословакии, выполняя свою интернациональную миссию, гвардейцы-истребители провели свой последний воздушный бой, сбив последнего фашистского аса, победно закончив великие битвы войны.

С чего же началась боевая слава Покрышкина? Как выковывалось его высокое летное мастерство, как вырабатывались его новаторские поиски и открытия в тактике индивидуальных и групповых воздушных боев, его командирский талант?

Мечта о полете в воздушном океане возникла в сознании юного Александра Покрышкина в тридцатые годы. В годы первых пятилеток страна обрела могучие крылья. Советские летчики, такие, как М. М. Громов, В. П. Чкалов, В. К. Коккинаки; как первые Герои Советского Союза А. В. Ляпидевский, М. В. Водопьянов, Н. П. Каманин и другие; как первые мастера воздушных сражений, ставшие дважды Героями Советского Союза, — Я. В. Смушкевнч, С. И. Грицевец, Г. П. Кравченко и их многочисленные крылатые сподвижники, на весь мир убедительно и зримо доказали силу отечественной авиации.

В те годы комсомол шел навстречу крылатой мечте молодежи, и тысячи комсомольцев по путевкам Ленинского Союза Молодежи шли в аэроклубы, летные школы, авиационные [191] училища. И нет ничего удивительного в том, что слесарь одного из новосибирских заводов, двадцатилетний Александр Покрышкин, по путевке комсомола поехал в авиационную школу.

Только школа оказалась не летной, она готовила техников. Первое разочарование в самом начале пути! Добился приема у начальника школы, тот успокоил: учись, стань хорошим знатоком техники, а мечта о полетах выведет тебя в стратосферу, поверь! И Покрышкин поверил.

Успешно окончив школу, он стал работать авиационным техником. В часы подготовки машины к вылету подолгу сидел в кабине, запускал двигатель, выводил его на различные режимы работы, следил за показаниями приборов, брал ручку управления на себя и от себя, давил то левую, то правую ножную педаль, мысленно взмывал в бездонную синеву неба. А небо звало властно, призывно.

Начальники на рапорты о переводе в летное училище отвечали односложно: отказать. Пришлось пробиваться своим, особым путем. Приобрел гору учебников по самолетовождению, пилотированию, аэродинамике и штудировал их долгими вечерами. Весной 1938 года Александр смело явился к начальнику Краснодарского аэроклуба, высказал свою мечту. Тот удивился: авиатехник в щеголеватой синей военной форме с двумя кубиками в петлицах, просится в аэроклуб, сугубо гражданский, осоавиахимовский! Такого еще не бывало. И о чем просит? Всего за один месяц отпуска хочет сдать и теорию и практические полеты за весь курс обучения. Наверное, очень горячо и настойчиво просил Александр Покрышкин начальника аэроклуба, потому что тот уступил, хотя в душе был уверен в несбыточности намеченного.

Да, этот месяц был для Александра Покрышкина жарким, трудным. Он сдал все зачеты по теории, поднялся на планере, прыгнул с парашютом, вылетел самостоятельно по кругу на самолете ПО-2 и закончил всю летную программу с отличной оценкой. Инструкторы отметили, что учлет Покрышкин хорошо чувствует самолет.

Вернулся в часть с удостоверением об окончании аэроклуба. Написал еще один рапорт. На этот раз начальники единодушно решили: послать воентехника 2-го ранга Покрышкина в летное училище.

Знаменитая «Кача» — Качинская авиационная школа летчиков была окончена, как и аэроклуб, на «отлично». Покрышкину предложили остаться работать в школе инструктором, но он попросил направить его в строевую часть. Прав оказался начальник [192] авиационно-технической школы: бывшему технику самолет-истребитель давался легче, чем другим летчикам.

Маневренный пилотаж в воздушном бою был освоен. Для Покрышкина это означало лишь вступление на длительный путь поиска и эксперимента, совершенствования и шлифовки тактических приемов.

Особое пристрастие Покрышкина — разработка тактических приемов воздушного боя. Он осмысливает существующие типовые атаки, анализирует их, до конца выясняет летно-тактические возможности своего самолета и затем ведет учебные воздушные бои с опытными летчиками полка.

Другая составная формула победы — огонь. Покрышкин хорошо знал: как ни маневрируй, с каким искусством ни пилотируй самолет, но если не умеешь метко вести огонь из бортового оружия, не видать победы. Только снайперский огонь, разящий врага намертво, должен венчать атаку.

В те годы летчики учились стрельбе по конусу на попутно пересекающихся курсах. Сначала у Покрышкина не все шло гладко. Маловато пробоин насчитывали в конусе после его стрельбы, а иногда и вовсе их не было. Стал тренироваться на земле, засел за расчеты, научился с математической точностью определять дистанцию открытия огня, нашел оптимальное исходное положение для ведения огня с предельно короткой дистанции. Тренировал глазомер, руки, нервы. И упорная, настойчивая учеба дала отличные результаты.

В 1941 году авиационный полк, в котором Александр Покрышкин был командиром эскадрильи, стоял на западных, границах нашей Родины, возле реки Прут. На рассвете 22 июня над аэродромом раздался вой сирены, возвестивший боевую тревогу. Война началась.

Первое боевое задание оказалось несложным. Покрышкин со своим звеном сопровождал группу наших бомбардировщиков. В районе цели они отбомбились и возвратились на свой аэродром. Встречи с вражескими истребителями не было.

В первые дни войны пришлось выполнять задачу намного сложнее. В паре с летчиком И. Я. Лукашевичем Покрышкин вылетел на разведку вражеского аэродрома в районе Ясс. На подходе к аэродрому они встретили пятерку «мессершмиттов». Три вражеских самолета шли ниже нашей пары, а два — выше. Покрышкин решил идти в атаку на тройку, находившуюся внизу. Покачав машину с крыла на крыло, он ринулся вниз. Резкий маневр — и вот уже отчетливо виден хвост вражеского самолета. В этот момент на машину Покрышкина свалился один из «мессеров» [193] сверху и дал очередь. Пришлось уходить из-под удара резко вверх, так что потемнело в глазах от перегрузки. Маневр был совершен, высота вновь набрана. Опять стремительное пикирование на «мессершмитты» и выход на предельно малую дистанцию. Меткая очередь для врага оказалась роковой. Фашистский самолет загорелся, свалился на крыло, затем в штопор и врезался в землю.

В первые дни и месяцы войны таких боев было много, но немало было и неудачных. Один из них запомнился на всю жизнь, потому что для Покрышкина этот бой чуть-чуть не оказался последним. Это было под Запорожьем. Он вылетел в паре с летчиком Степаном Комлевым на разведку. Вскоре они обнаружили танки и автомашины врага. Надо было возвращаться назад, чтобы добытые сведения о враге быстрее доложить командованию. Но вдруг целая группа «мессеров» свалилась на пару наших разведчиков.

Завязался неравный бой. Покрышкин разорвал кольцо вражеских самолетов, сбил один из них, но и его машина получила серьезное повреждение. Заглох мотор, осколки снаряда разбили приборную доску, кровь залила лицо. И все-таки летчик посадил свою машину недалеко от линии фронта. В селе перевязали раны. Отступавшие на восток наши пехотинцы предлагали ему вместе с ними выходить из окружения, а самолет сжечь. Но Покрышкин не послушал их. Летчик попросил пехотного командира, чтобы он разрешил привязать хвост самолета к грузовику. И так вместе со своим «ястребком» он стал пробиваться из окружения. Попадали под минометный огонь. Дважды кидались в атаку — и вырвались.

В свой полк Покрышкин вернулся через несколько дней, когда его считали уже без вести пропавшим, а машину вписали в графу боевых потерь. Вскоре он был в строю, вновь крылья истребителя взметнули пилота в поднебесье, навстречу врагу. На новые бои звала преданность Родине, любовь к ней!

Глубокой осенью 1941 года на своем видавшем виды самолете Александр Покрышкин снова вылетел на разведку. Командующий армией поручил ему разыскать, где прячутся танки гитлеровского генерала Клейста. Это было под Ростовом в дни ожесточенных боев на Южном фронте.

Осенне-зимняя непогодь. Туман, снегопад, метель — погода, конечно, нелетная. Но летать надо было, очень надо. Требовалось во что бы то ни стало найти эти танки Клейста, иначе они могли нанести внезапный таранный удар огромной силы там, где их не ждут. [194]

Покрышкин летел на бреющем, почти вплотную прижимаясь к белесой степи. Он искал танки, искал долго и нашел, когда горючее было уже на исходе, по едва заметным следам гусениц. Свой бронированный кулак Клейст упрятал и замаскировал у стогов соломы, в лесопосадке, в степной балке. Клейсту не удалось внезапно атаковать наши войска. Капитан Покрышкин получил высокую награду Родины — орден Ленина.

Эскадрилья Покрышкина не раз высоко оценивалась командованием за успешное выполнение боевых заданий. Не раз бывало, что она встречалась с большими группами вражеских бомбардировщиков, прикрываемых истребителями. Силы бывали явно неравными. Но Покрышкин умел быстро найти наиболее правильный в сложившейся ситуации тактический прием. Наши истребители шли в атаку и добивались победы.

Наступать, а не обороняться, атаковать расчетливо, стремительно, дерзко — таково было важнейшее правило летчиков эскадрильи.

— Тактика боя не что-то застывшее, данное раз и навсегда. То, что было хорошо вчера, может устареть завтра. Тактика боя все время видоизменяется, совершенствуется. Это закон нашей авиации, — внушал своим подчиненным командир эскадрильи.

Во время сражения над Кубанью в эскадрилью пришли новые летчики: А. Ф. Клубов, Н. Л. Трофимов, Г. Г. Голубев и другие. Некоторые из них успели побывать в воздушных боях, но на самолетах другой конструкции. Нужно было быстро ввести молодежь в строй и в то же время успеть привести в соответствие горячность, смелость этой группы молодых, рвущихся в бой летчиков с их уровнем выучки, боевого мастерства. На первом этапе становления летчика все мысли должны быть о летном деле. Летное дело — это искусство, которое требует от человека любви к своей профессии, знаний, навыков, сил. Равнодушие нетерпимо, оно дорого будет стоить в бою. Так учил летчиков Покрышкин.

И вот — первый боевой вылет с новыми летчиками. Главное в этом вылете — вселить в душу летчика уверенность в победе. Как это сделать? Очевидно, личным примером командира.

Получено боевое задание, и эскадрилья вместе с вновь прибывшими летчиками поднимается в воздух. Командир должен был не только показать личное умение вести воздушный бой, но и уметь его организовать. Это второе важное требование, предъявляемое к каждому авиационному командиру.

Зная тактику противника, летные характеристики его самолетов, Покрышкин в соответствии с этим и построил боевой [195] порядок группы. Пара опытных летчиков была выделена для прикрытия сверху и поднялась на большую высоту.

Пришли в назначенный район. Молодые летчики по радио докладывали командиру о воздушной и наземной обстановке. Этим проверялась их способность вести наблюдение и верно оценивать обстановку.

— Над линией фронта «мессершмитты», — передали с пункта наведения.

Воздушный бой был коротким, но результативным. В двух стремительных атаках Покрышкин уничтожил два «мессершмитта», и одного уничтожила пара Трофимова.

Этот предметный урок в воздухе вполне удался: командира радовало, что молодые летчики подмечали все детали скоростных атак, верно оценивали воздушную обстановку, выдерживали свое место в строю.

Вскоре молодые летчики уже летали ведущими пар, а потом звеньев и сумели добиться успехов в боях. Некоторые из них стали прославленными летчиками. А. Ф. Клубов, сбивший несколько десятков самолетов, был удостоен звания дважды Героя Советского Союза.

Много вражеских самолетов, автомашин, зениток и другой боевой техники уничтожил Покрышкин за годы войны. Но не меньше пользы принес он и своими предложениями об изменении тактики воздушного боя, тем, что научил многих летчиков-истребителей действовать умело, творчески соединяя теорию и практику при подготовке к воздушному бою и в самом бою.

Вспоминается разговор Покрышкина с советским писателем Алексеем Толстым. Вот как писал об этом Покрышкин в своей книге «Небо войны»: «Я спросил Толстого, почему наши литераторы так мало пишут об авиации, о летчиках-фронтовиках.

— Это верно, — согласился Алексей Николаевич. — Но не пишут они не потому, что советская авиация не заслужила повестей и романов. Просто наши писатели мало ее знают. Взять, к примеру, воздушный бой. Даже внешне он являет собой захватывающую картину. А ведь это, кроме всего, сгусток храбрости, воля, мастерство. Это — своего рода произведение военного искусства. Надо обладать глубокими знаниями, чтобы показать его динамику, четко, образно выписать все его оттенки. Значит, мне и другим писателям нужно хорошенько изучить ваше дело, прежде чем браться за перо».

Да, каждый воздушный бой — это сгусток храбрости, воли, мужества. Кроме того, ведь каждый воздушный бой неповторим, [196] каждый требует анализа обстановки и новых приемов в действиях летчика-истребителя. Любое упущение, любой просчет тут недопустимы.

12 апреля 1943 года над Кубанью, патрулируя на большой высоте, гвардии капитан Покрышкин увидел две пары «мессершмиттов». Они находились выше его. Излюбленная тактика фашистских истребителей: внезапно, в спину нанести неожиданный удар и снова скрыться. Но Покрышкин упредил фашистов. Резко, так что перегрузка сдавила тело, взметнул он свой истребитель вверх. Набрав высоту, перевалил его и с пикирования устремился в атаку. Меткая очередь — и один «мессер» пошел к земле.

Еще в момент набора высоты Покрышкин заметил, что пару наших истребителей атакует четверка «мессершмиттов». Поэтому он не стал атаковать ведомого сбитого им фашиста, а устремился на помощь товарищам. Сверху ударил снарядами по одному, проскочил вниз, резко развернул самолет и пошел в лобовую на третий вражеский истребитель. Вспыхнув, стал разваливаться в воздухе третий самолет, сбитый им в этом бою.

Все в этой воздушной схватке решили секунды. Три атаки — и каждая своеобразна. Сверху, снизу, лобовая атака — все было. И в каждом положении нужно было находить и мгновенно претворять в действие свое решение. К знаниям, опыту, тренировкам нужно было добавлять то, что в доли секунды воздушного боя заставляло чуть-чуть изменить маневр или прием, внести что-то новое, рожденное порой только что мелькнувшей, как вспышка, мыслью. Это умение мгновенно обновлять известное, заранее подготовленное и продуманное не раз помогало Покрышкину в бою.

С первых дней войны Покрышкин не оборонялся, а наступал. И наступал не очертя голову, а продуманно, с холодной ясностью мысли, не позволяя ненависти к врагу туманить мозг. Он не боялся остаться один на один с любым количеством вражеских истребителей, искал боя, навязывал его и воевал храбро, вдохновенно.

Многие летчики-истребители прославились в воздушных боях на Кубани весной 1943 года. Не сходила тогда со страниц фронтовых и центральных газет и фамилия Покрышкина. Вместе со своими товарищами он наводил ужас на вражеских летчиков. Одно его появление в воздухе вызывало панику среди них. Больше 30 сбитых самолетов было уже на его счету.

...60 фашистских бомбардировщиков под прикрытием истребителей устремились на бомбежку позиций наших войск. Навстречу

197

им поднялись наши истребители. Не успела вражеская армада перелететь линию фронта, как появились наши самолеты.

Покрышкин мгновенно оценил обстановку. Команда — и несколько истребителей навязывают бой «мессершмиттам», отвлекая их от сопровождаемых бомбардировщиков. А четверка, ведомая Покрышкиным, в это время атакует бомбардировщиков.

Атака! С боевого разворота Покрышкин дает короткую, но точную, как удар кинжалом, очередь. Вспыхнул, окутался дымом, падает на землю бомбардировщик. Затем был сбит второй, третий, четвертый...

Строй вражеской группы давно нарушен. Сбрасывая бомбы куда попало, чтобы только облегчить самолеты, бомбардировщики сворачивают с курса, разворачиваются и идут обратно. Но появляется еще группа вражеских самолетов. И опять Покрышкин командует, атакует. Он сбил еще два бомбардировщика, сам же остался невредим.

В боях на Кубани проявилось не только летное мастерство Покрышкина. Он показал себя умелым организатором и командиром. Многие тактические приемы, осуществляемые им в воздушных боях, были приняты на вооружение в авиационных частях как образец творческого подхода, умения соединить воедино теорию с практикой. Таким тактическим приемом оказался, например, новый боевой порядок истребителей — эшелонирование групп по высоте.

В апреле 1943 года, во время боев за полуостров Мысхако, в районе станиц Троицкая, Мингрельская и хутора Ольгинского, восьмерка наших истребителей прикрывала наземные войска от ударов с воздуха. Боевой порядок состоял из двух четверок, эшелонированных по высоте. Ведущим нижней был Покрышкин. Ее и атаковала шестерка истребителей противника.

Советские летчики не свернули. Самолеты стремительно сближались. Тут-то и оправдался новый боевой порядок. «Атакуйте сверху!» — скомандовал Покрышкин. Не выдержав атаки с двух направлений, вражеские истребители с резким снижением вышли из боя.

Еще четыре вражеских истребителя вынырнули из-за облаков и устремились за группой Покрышкина. Однако советские летчики были спокойны — они знали, что позади и выше их находятся товарищи, которые придут на помощь. И четверка Покрышкина продолжала преследовать первую группу вражеских самолетов — шестерку. Подойдя на дистанцию действенного [198] огня, Александр Покрышкин и Григорий Речкалов сбили по одному самолету.

В это время находящиеся во второй группе советские истребители атаковали «мессеров», пытавшихся уничтожить самолеты четверки Покрышкина, и сбили еще два самолета. Остальные «мессершмитты» поспешили покинуть поле боя. А наши самолеты продолжали патрулирование, заняв прежний боевой порядок.

Прошло несколько минут. Покрышкин увидел на горизонте воздушный бой — четыре наших истребителя отбивались от восьмерки «мессершмиттов», и он повел группу в атаку.

С первой очереди Покрышкин сбил вражеский истребитель. Воспользовавшись замешательством противника, он снова пошел в атаку. Вместе с А. И. Трудом они сбили еще по одному самолету.

За один вылет — два воздушных боя. Сбито семь вражеских истребителей и один поврежден.

Успех не был случайным. Новый боевой порядок, четкое взаимодействие, хорошая подготовка летчиков, умелое руководство группой — все это и обеспечило победу.

Каждый этап боевого пути летчика-истребителя, авиационного командира по-своему раскрывает его летный характер, показывает рост его мастерства, боевой зрелости. Начав боевую работу в первый день войны над пограничной рекой Прут, под Кишиневом, он сражался с врагом в первый же год войны в небе над Днепром, затем водил эскадрилью под Ростовом, на Северном Кавказе. В период ожесточенных воздушных боев весной 1943 года на Кубани командовал полком. В этот период А. И. Покрышкин удостоился первой «Золотой Звезды» Героя. Над рекой Молочная гвардейцы полка, ведомые Покрышкиным, уничтожили десятки вражеских бомбардировщиков, довели до совершенства метод «свободной охоты». Здесь они поздравили своего командира со второй «Звездой» Героя.

В начале 1944 года А. И. Покрышкин стал во главе авиационной дивизии и в воздушных боях над Прутом, Яссами, во Львовской операции, на Сандомирском плацдарме раскрыл свои незаурядные способности авиационного командира. На полевой аэродром на берегу Вислы 19 августа 1944 года пришла весть о том, что в нашей стране первым в созвездии кавалеров «Золотой Звезды» стал трижды Героем Советского Союза офицер А. И. Покрышкин. Свой боевой путь он продолжил после этого события от Вислы к Одеру и далее к Берлину, совершив последний боевой вылет над Прагой. [199] Формуляры эскадрилий, полка и дивизии, которыми командовал А. И. Покрышкин, свидетельствуют, что его ученики и воспитанники в годы Великой Отечественной войны сражались с врагом мужественно и отважно. 30 летчиков стали кавалерами «Золотой Звезды», а трое — дважды Героями Советского Союза.

Командир-новатор, летчик-экспериментатор, первооткрыватель новых приемов воздушного боя — таким знали Покрышкина в годы войны не только его однополчане, но и летчики, бившиеся с врагом на других фронтах. На всем протяжении огромного советско-германского фронта тактические приемы, разработанные Покрышкиным, находили последователей, внедрялись в боевую практику.

Формула победы в воздушном бою «высота — скорость — маневр — огонь» была сформулирована не сразу. Четыре составляющих победы вырисовывались постепенно, по мере накопления опыта и теоретической учебы. Она, эта формула, давала летчику-истребителю ключ к тому, чтобы в воздухе быть хозяином, последовательно раскрывая перед ним секреты поражения воздушного противника.

В свое время воздушный бой строился лишь в горизонтальной плоскости и проходил на виражах. Появились новые самолеты, двигатели, увеличились горизонтальные и вертикальные скорости, и летчики «полезли на высоту». Эту тенденцию заметили передовые воздушные бойцы, такие, как Покрышкин. Запас высоты был поставлен первой составляющей в формулу победы.

Теорией, расчетами из области аэродинамики было доказано, что запас высоты дает летчику в потенции резерв скорости. А скорость — второе условие победы. Кто быстрее займет выгодную позицию для атаки, на большей скорости войдет в нее, догонит противника, тот будет иметь в своих руках несравненное преимущество.

Но для выхода в выгодную позицию атакующему требуется совершить точно рассчитанный, безошибочный маневр, вычертить в воздухе невидимую траекторию, которая должна вывести его в точку открытия огня. Ошибка в маневре смерти подобна. Значит, маневр — третья составляющая формулы победы.

Однако можно иметь и запас высоты по отношению к противнику, можно обратить ее в скорость, затем выйти в точку открытия огня и в итоге — промазать. Или ударить по броневым плитам, по малоуязвимым местам. Враг выживет, если ему не нанести смертельного, разящего огневого удара. «Огонь венчает [200] атаку» — так говорили фронтовики. И Покрышкин поставил эту величину последней, завершающей формулу победы.

Так родилась формула. Но она могла быть мертвой, нежизненной, умозрительной. Авиационный командир А. И. Покрышкин непрерывно сам учился и учил своих подчиненных искусству победы. Он чертил схемы, делал расчеты, применял формулы, законы аэродинамики дозвуковых скоростей. Летчикам был широко известен его знаменитый альбом типовых атак. Его землянку называли «воздушной академией».

Он считал, что нельзя выпускать бойца в воздух, если тот не овладел всеми элементами победы — быстро набирать высоту, вести бой на вертикалях, гибко маневрировать и метко стрелять. Учебный процесс молодых, да и видавших виды летчиков был подчинен отработке навыков в пределах четко выраженной формулы воздушного боя.

...Вот уже три десятилетия минуло после войны. Маршал авиации Александр Иванович Покрышкин, первым из советских воинов ставший трижды Героем Советского Союза, продолжает служить Родине, возглавляя Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту.

А. Федоров

Подвиг генерала

ПОЛБИН ИВАН СЕМЕНОВИЧ

Иван Семенович Полбин родился в 1905 году в селе Ртищево-Каменка Майнского района Ульяновской области в семье крестьянина. По национальности русский. Член КПСС с 1927 года. В Советской Армии с 1927 года.

Осенью 1918 года тринадцатилетним подростком Иван Полбин покинул родное село. Несколько лет работал на железной дороге в бригаде ремонтных рабочих. В 1922 году вступил в комсомол. Был секретарем волостной комсомольской организации, членом Ульяновского укома комсомола. Окончил Оренбургскую военную школу летчиков. С 1933 по 1941 год служил в различных авиачастях Советской Армии на Дальнем Востоке. За активное участие в боях на Халхин-Голе был награжден орденом Ленина.

В годы Великой Отечественной войны командовал авиационным полком, а затем авиационными дивизией и корпусом. 23 ноября 1942 года И. С. Полбину было присвоено звание Героя Советского Союза. 11 февраля 1945 года, совершая свой 157-й боевой вылет, генерал-майор авиации И. С. Полбин погиб смертью храбрых.

6 апреля 1945 года И. С. Полбин посмертно удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями. Зачислен навечно в списки гвардейского бомбардировочного авиационного полка.

Летом 1942 года авиаторы все чаще стали говорить о не всегда правильном боевом применении новых фронтовых бомбардировщиков «Петляков-2». По замыслу авиационного конструктора Владимира Михайловича Петлякова, они предназначались для уничтожения главным образом узких, малоразмерных, точечных целей с пикирования под углом к земле 60 — 70 градусов. Использовались же «Петляковы-2» нередко по старинке, бомбили, как правило, с горизонтального полета. Кое-где даже стали снимать с самолетов автоматы пикирования, тормозные решетки и другое оборудование, что обеспечивало точность бомбометания. Объяснялось это отчасти тем, что многие летчики не были как следует обучены к тому времени искусству бомбометания с пикирования.

Нужно было рассеять заблуждения, доказать, что «Петляков-2» во всех отношениях прекрасная машина, только более взыскательная к тем, кто садится в ее кабину. Она требует от летчика и остальных членов экипажа внимательности, собранности и дисциплинированности, большой технической культуры. А приобрести все эти качества можно лишь кропотливой учебой и настойчивыми тренировками.

Такая напряженная учеба в полигонных условиях велась в начале войны в бомбардировочном авиационном полку, которым командовал тогда майор Иван Семенович Полбин. Тщательно изучались конструктивные особенности самолета ПЕ-2, отрабатывалось бомбометание с пикирования сначала одиночными экипажами, потом парами, звеньями, эскадрильями. Только после этого начались полеты на боевое применение в составе полка. В ходе подготовки командир настойчиво воспитывал у своих подчиненных смелость, выдержку, находчивость и другие качества, [203] без которых на пикировщике ПЕ-2 невозможно с успехом решать ответственные боевые задачи.

Иван Семенович Полбин проявил себя хорошим командиром, умелым воспитателем, опытным ведущим. Показывая пример личной храбрости и мужества, он учил подчиненных воевать не только силой оружия, но прежде всего силой разума. В тяжелый период Великой Отечественной войны, с 16 июля 1941 года по 2 августа 1942 года, полк под его командованием произвел около 3000 боевых вылетов, из них 829 — ночью.

В ноябре 1941 года, когда гитлеровские полчища рвались к Москве, группа пикирующих бомбардировщиков ПЕ-2, возглавляемая Полбиным, нанесла сосредоточенный удар по скоплению вражеских танков и артиллерии на Волоколамском направлении. 27 самолетов следовали к цели девятками. Вот как осуществлялся этот налет пикирующих бомбардировщиков практически.

Девятка Полбина устремляется к земле под углом 60 градусов на подавление огня зенитных батарей, и они на время смолкают. Вслед за первым поочередно входят в пике другие звенья девяток. Противник молчит. Видимо, для него такой способ действия советской авиации оказался неожиданным. Ведущий следует на второй заход. И тут же вражеские зенитки открывают огонь. Его ведут не менее шести батарей и одновременно множество крупнокалиберных пулеметов. Вокруг строя самолетов рвутся снаряды. Со всех сторон к боевому порядку тянутся огненные нити трасс. Но летчики Полбина смело вводят машины в пике и уверенно ведут их на ощерившиеся огнем вражеские танки и артиллерию.

Бомбардировка продолжалась более 12 минут. На танки и самоходные артиллерийские установки гитлеровцев было сброшено несколько сот фугасных, осколочных и зажигательных бомб. За два захода цель была накрыта и частично уничтожена. На этот раз полк под командованием Полбина выполнил задачу без потерь. Лишь четыре самолета получили пробоины от зенитных снарядов.

После этого боевого вылета один из летчиков полка сказал:

— Ребята, настало время вывести нашу «пешку» в «ферзи». Она в каждом вылете сможет объявить «мат королю», если, конечно, по всем правилам пикирует...

Авиаторам понравились эти слова. В них было что-то большее, чем радость за успех. Полбин уже тогда понимал, что летчики, штурманы и стрелки-радисты поверили в высокие тактико-технические данные нового фронтового бомбардировщика. [204]

С Иваном Семеновичем Полбиным, замечательным человеком, мне посчастливилось познакомиться еще в 1929 году, когда я был курсантом Вольской объединенной военной школы летчиков и авиатехников. Он пришел в авиацию из армии уже в звании командира, и в нашей роте его назначили помощником командира роты. Первоначально Иван Семенович казался несколько суровым, и некоторым курсантам была не по душе его высокая требовательность. Но вскоре мнение изменилось. Это был скромный и чуткий командир. Мы стали настоящими друзьями. Он очень любил футболистов, а я как раз играл полузащитником за сборную команду нашей авиационной школы.

В битве под Москвой зимой 1941/42 года мне как командиру отдельного 9-го бомбардировочного авиаполка частенько приходилось встречаться с Иваном Семеновичем. Он по-прежнему оставался человеком исключительной скромности и о своих чувствах редко говорил. То, что он переживал, что его волновало, стало известно совсем недавно из сохранившейся переписки с родными и близкими. Иван Семенович с большой теплотой рассказывал в письмах о тех, с кем воевал.

«Друг мой! — писал он жене в одном из писем. — Наступил август, я со своими людьми воюю уже больше полумесяца. Люди работают прекрасно! Фашистов бьем днем и ночью. Для них наш полк является страшной силой. Неоднократно, кроме благодарностей всему составу полка от командования, мы получаем выражение признательности и от наших наземных войск, которым приходится помогать с воздуха. А в помощи не стесняемся — помогаем днем и ночью».

Да, в помощи пехоте полбинцы не стеснялись. Сказано точно, не раз приходилось слышать: «Молодцы пикировщики!» Они быстро завоевали добрую славу на фронте. В поддержке наземных войск Полбин видел смысл боевой работы фронтовых бомбардировщиков.

В ноябре 1942 года Полбин был назначен командиром авиационной дивизии, действующей на Сталинградском фронте. Будучи командиром соединения, он продолжал многое делать для раскрытия боевых возможностей самолета «Петляков-2», на котором вместе с подчиненными часто сам вылетал на ответственные боевые задания. Это он разработал наиболее эффективный тактический прием группового бомбометания с пикирования.

Летчики-фронтовики хорошо знают знаменитую полбинскую «вертушку». Именно она в годы Великой Отечественной войны [205] была тактическим приемом фронтовых пикирующих бомбардировщиков по узким и малоразмерным целям.

Этот тактический прием состоял в следующем. Придя на объект, бомбардировщики образуют замкнутый круг и затем поочередно, сохраняя между самолетами дистанцию 500 — 600 метров, один за другим пикируют на цель под углом до 70 градусов. При этом они добиваются такой последовательности: когда первый самолет, сбросив бомбы, выходит из пике, второй уже идет к земле под определенным углом, а третий только еще входит в пикирование. Таким образом, самолеты непрерывно атакуют цель, воздействуя на нее бомбами и бортовым огнем.

История «вертушки», собственно, началась с неудачи. Летчики дивизии Полбина трижды бомбили с горизонтального полета железнодорожный мост, расположенный в тылу противника, и все безуспешно. Мост оставался целым и невредимым. А боевая обстановка требовала во что бы то ни стало его разрушить.

Как-то под вечер комдив собрал летный состав на командном пункте и сказал:

— Давайте, друзья, вместе искать выход из положения.

Помолчав немного, он добавил:

— В эти дни я кое-что придумал, хочу посоветоваться с вами.

Иван Семенович взял кусочек мела и начертил на доске какую-то замысловатую фигуру, похожую на очертания дамского ручного зеркальца.

— Вот так будет выглядеть наша... »вертушка», — продолжал Полбин. — Другого названия я не нашел для будущего тактического приема. Но дело не в названии. Подумаем лучше над тем, как организовать прикрытие бомбардировщиков истребителями во время их действий над целью.

И тотчас же посыпались предложения. Одни советовали главное внимание истребителей обратить на верхнюю и нижнюю полусферы в момент, когда «петляковы» будут входить в пике и выходить из него; другие указывали на необходимость защиты флангов боевого порядка.

Полбин внимательно выслушал суждения своих питомцев и, обобщив их, изобразил на доске один из вариантов взаимодействия бомбардировщиков с истребителями. Прикрытие, по его мнению, должно было состоять из нескольких групп: одной ударной и двух-трех групп непосредственного сопровождения.

— Первая, — говорил оп, — барражирует несколько выше «пешек» и защищает их от нападения вражеских истребителей [206] сверху. Группы истребителей непосредственного сопровождения прикрывают «вертушку» с флангов и неотрывно от бомбардировщиков следуют для атаки объекта противника.

Вскоре после этого памятного разговора новый тактический прием, предложенный Полбиным, был применен на практике. Командир авиационной дивизии сам повел на цель несколько эскадрилий. Сделав два захода, пикировщики на этот раз успешно выполнили поставленную перед ними боевую задачу. Прямыми попаданиями бомб переправа была разрушена, ее пролеты рухнули в воду.

Под Сталинградом и в излучине среднего течения Дона полкам соединения Полбина часто приходилось наносить удары по вражеским железнодорожным составам и колоннам танков, автомашин, по передвижению войск и аэродромам противника. В начале августа бомбардировщики в составе полка нанесли бомбовый удар по аэродрому врага в районе Миллерово, где было сосредоточено около двухсот фашистских самолетов. Полковую колонну пикировщиков возглавлял сам Иван Семенович Полбин.

Экипажи, ведомые бесстрашным командиром, прорвались через ураганный зенитный огонь. Но не успели еще рассеяться облачка от разрывов снарядов, как на «петляковых» напала четверка «мессеров». Экипажи бомбардировщиков встретили их дружным огнем. До выхода на боевой курс штурманы и стрелки-радисты отбили несколько атак, полковая колонна не потеряла при этом ни одной машины. Удалось без потерь пробиться к цели и успешно выполнить боевую задачу. Рядом с мужественным командиром шел на цель его воспитанник — командир звена Л. В. Жолудев, который стал впоследствии Героем Советского Союза и в звании генерал-лейтенанта авиации продолжительное время был заместителем министра гражданской авиации СССР. Когда приземлился самолет Полбина, на его плоскостях и в фюзеляже авиамеханики насчитали свыше 70 осколочных пробоин.

За годы войны экипажи ПЕ-2 соединения Полбина с большой эффективностью использовали свою «вертушку» при уничтожении наиболее важных и сильно защищенных военных объектов гитлеровцев. Этот оправдавший себя тактический прием был взят на вооружение всеми пикировщиками советской фронтовой авиации.

С именем генерала Полбина связано открытие новых качеств бомбардировщика ПЕ-2. Когда советские войска вели наступательные действия на Западной Украине, произошел такой

эпизод. Летчик В. Панин, вернувшись с боевого задания, не торопился произвести посадку, неожиданно для всех начал выполнять фигуры высшего пилотажа, которые на ПЕ-2 делать не разрешалось. Командир полка строго наказал летчика Панина за самовольство. Случай этот стал известен командиру авиакорпуса И. С. Полбину. Он вызвал Панина к себе, долго и подробно расспрашивал летчика о том, как он смог на многотонном бомбардировщике выполнять фигуры высшего пилотажа.

После беседы генерал Полбин отпустил. Панина отбывать наказание на гауптвахте, а сам вызвал инженера и дал ему задание самым тщательным образом проверить состояние панинской машины.

Вскоре инженер доложил командиру корпуса:

— Самолет исправен. Никаких разрушений и деформаций его частей не замечено.

Спустя несколько дней Иван Семенович сам поднялся на «пешке» в воздух и над аэродромом выполнил каскад фигур высшего пилотажа. Все наблюдавшие за полетом пришли в восхищение.

После посадки Полбин, выйдя из кабины, сказал летчикам:

— Вы знаете, это не машина, а чудо. Мы сейчас можем выполнять боевые задания и без истребителей. Вот наш истребитель и бомбардировщик, — указал он на стоявший самолет «Петляков-2».

После этого эпизода ПЕ-2 стал в корпусе многоцелевым самолетом. На нем летчики свободно маневрировали, не остерегаясь допускать перегрузки. А отдельные экипажи довели бомбовую нагрузку до 1100 и более килограммов вместо 600 — 700, предусмотренных инструкцией.

И. С. Полбина называли летчиком чкаловской хватки и закалки. Да, это такой же самородок, истинный представитель народа, как и Валерий Павлович Чкалов. Его короткая, но яркая жизнь показывает, как упорно он достигал вершин мастерства в избранном деле.

Он — ровесник первой русской революции. Родился в 1905 году в тюрьме, куда его мать, Ксению Алексеевну, заключили царские сатрапы только за то, что она в кругу односельчан как-то пожаловалась:

— Плохо живется, муж больной, хлеба нет, как быть дальше — не знаю...

Эти слова бедной крестьянки полицейские расценили как агитацию против царского самодержавия и заключили женщину в симбирскую тюрьму. [208]

В детские годы Иван Полбин был пастухом, батраком; подростком поступил на железную дорогу. Жажда знаний привела его в военную школу летчиков.

В конце тридцатых годов И. С. Полбин командовал эскадрильей бомбардировщиков. За подвиги и мужество, проявленные в воздушных боях с японскими самураями на Халхин-Голе, его наградили орденом Ленина.

Иван Семенович Полбин любил летать. Летное дело было его призванием. Вот что написал о нем в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза И. С. Конев:

«Дважды Герой Советского Союза генерал Полбин, командир гвардейского бомбардировочного корпуса, был очень храбрым, я бы даже сказал — безумно храбрым человеком. Причем эта личная храбрость сочеталась у него с высокими командирскими и организаторскими качествами. Всю войну он продолжал летать на выполнение боевых задач, особенно когда это были задачи крупные, ответственные или особо опасные...»

Такие особо ответственные, опасные задачи встали перед бомбардировщиками, когда войска 1-го Украинского фронта в районе Бреслау оказались в тяжелом положении. Понимая всю необходимость в поддержке пехоты с воздуха, генерал Полбин решил лично вести своих крылатых питомцев на боевое задание. Перед вылетом он был бодр, весел.

В назначенный час мощная колонна пикировщиков появилась над Бреслау. За Одером начинался лесной массив. Часть его уже находилась в руках наших войск. Ведущий повел колонну самолетов на десять градусов левее и подал команду к перестроению. Вытянувшись в «пеленг», «пешки» прошли над южной окраиной Бреслау, занятой советскими войсками, и сразу же наткнулись на плотный заградительный огонь вражеских зенитных батарей.

Лавируя между разрывами снарядов, генерал Полбин вывел колонну на цель. Внизу показалось большое скопление танков и автомашин. Ведущий первым ввел самолет в пике. Черные коробки танков и автомашин неслись навстречу, увеличиваясь в размерах.

— Бомбы сброшены! — доложил штурман.

Взрыв! Второй... третий! Самолет, будто лодка на гребне волны, плавно выходил из пикирования. Земля, опрокидываясь, медленно уплывала вниз. За стеклами фонаря пилотской кабины снова заголубело небо. И вдруг машину со страшной силой тряхнуло, и в кабину с грохотом ворвался едкий, удушливый запах серы. Стало темно и нечем дышать... [209]

— Товарищ генерал! Иван Семенович! — закричал правый ведомый Полбина лейтенант Белаш.

Раньше молодой летчик обычно оказывался в верхнем этаже «вертушки». На этот раз командир корпуса включил его в состав своего флагманского звена, и теперь он шел за ведущим. При выходе из пике летчик Белаш первым увидел, как вздрогнул и на мгновение замер окутанный дымом самолет генерала и как потом он стремительно понесся к земле.

В эти секунды летчику показалось, что у него остановилось сердце. Странная тишина оглушила его. Он не слышал ни посвиста ветра за стеклами кабины, ни гула моторов своего самолета. Видел только, как горящая машина уносила любимого командира все дальше и дальше в бездонную пропасть...

— Товарищ командир! Иван Семенович! — продолжал кричать Белаш, сознавая, что бессилен чем-либо помочь генералу. — Только бы город пролетел, только бы не врезался в крышу, — лелеял он в душе последнюю надежду.

И самолет вдруг выровнялся, взмыл и понесся над безжизненными развалинами сгоревших домов на восток, к Одеру. «Туда, скорее туда, — мысленно напутствовал его молодой летчик. — Там ровная площадка на берегу, там близко свои...»

Белаш догнал самолет генерала, летел выше и следил за ним. Он видел, как «Петляков-2», оставляя позади две черные борозды дыма, несся над городом. Летчик готов был даже считать дома, которые осталось пролететь, умолял, требовал — скорее!..

Впереди открылась круглая, как блюдце, площадь. На ней, у стены многоэтажного дома, стояло несколько зенитных орудий.

Языки пламени вдруг охватили левый мотор, и самолет, свалившись на крыло, пошел вниз. Скользнув по асфальту, он врезался в фундамент дома. Грянул взрыв. Над площадью высоко в небо взметнулось облако дыма и пыли.

Так накануне нашей победы над немецко-фашистскими оккупантами оборвалась жизнь прекрасного летчика-новатора, доблестного генерала нашей авиационной гвардии. Он погиб, выполняя свой последний, 157-й боевой вылет. А сколько раз смерть подстерегала его, когда он бесстрашно штурмовал танковые и моторизованные колонны врага, прикрытые плотным зенитным огнем, отражая ожесточенные атаки фашистских истребителей и выполняя другие наиболее сложные и ответственные боевые задачи.

Разве можно забыть, как он, ставя боевую задачу, почти всегда заканчивал свой приказ словами:

— Ведущим колонны пойду я!.. [210]

Да, он действительно и в жизни и в бою был ведущим в самом прекрасном смысле этого слова. За героический подвиг в борьбе с гитлеровскими захватчиками Президиум Верховного Совета СССР Указом от 6 апреля 1945 года посмертно наградил Ивана Семеновича Полбина второй медалью «Золотая Звезда».

Занятый по горло служебными делами, Иван Семенович много думал о детях. Он и сам признавался, что милый образ детей воодушевлял его на славные ратные дела. В феврале 1943 года он писал жене: «Ты должна помнить, что у нас растут дети, их нужно воспитывать полезными обществу». Именно такими они и выросли. По стопам отца пошел сын Ивана Семеновича — Виктор. Он стал летчиком. В начале шестидесятых годов я часто встречался и с дочерью генерала — Галиной. Тогда она была еще студенткой Московского авиационного института имени Серго Орджоникидзе, а ныне работает авиационным инженером.

Рано оборвалась жизнь славного советского генерала. Всего сорок лет прожил Иван Семенович Полбин. Он погиб 11 февраля 1945 года, в день своего рождения. Имя его вечно будет жить в памяти потомков.

Первокурсники Оренбургского высшего военного авиационного училища летчиков с волнением и чувством гордости идут в музей боевой славы. Перед их глазами проходит нелегкая трудовая и боевая жизнь Ивана Семеновича — воспитанника этого училища. Здесь есть портрет и бюст отважного летчика — генерала Ивана Семеновича Полбина, чье славное имя носит училище. Соприкоснувшись с героическим прошлым, будущие летчики с еще большей энергией постигают основы летного мастерства. Вся жизнь генерала Полбина — образец для них, потому что был он кристально чистым, беспримерной храбрости и отваги человеком, коммунистом, непоколебимо верившим в справедливость нашего общего дела, в разгром гитлеровских полчищ, посягнувших на честь и свободу Советской Отчизны.

Н. Мельников

С открытым сердцем

ПОПКОВ ВИТАЛИЙ ИВАНОВИЧ

Виталий Иванович Попков родился 1 мая 1922 года в Москве в семье рабочего. По национальности русский. Член КПСС с 1943 года. В Советской Армии с 1940 года. Начал службу курсантом Чугуевской военно-авиационной школы пилотов. Затем окончил Батайскую военную авиашколу.

С мая 1942 года на фронте. Сражался на Калининском, Донском, Юго-Западном, Степном, 1 и 3-м Украинских фронтах. Был командиром звена, авиаэскадрильи. За годы войны летчик-истребитель В. И. Попков совершил более 300 боевых вылетов, успешно провел 107 боев, лично сбил 41 вражеский самолет.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 сентября 1943 года В. И. Попкову было присвоено звание Героя Советского Союза. 27 июня 1945 года за новые боевые подвиги он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После Великой Отечественной войны окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию, а затем Академию Генерального штаба. Ныне генерал-лейтенант авиации В. И. Попков находится на ответственной работе в Министерстве обороны СССР. Он заслуженный военный летчик СССР.

Лет пятнадцать тому назад, а может, и больше, зайдя в мастерскую Л. Е. Кербеля, я увидел скульптурный портрет дважды Героя Советского Союза Виталия Ивановича Попкова. Создалось впечатление, что это добрый душой, открытый человек. А Лев Ефимович усилил это впечатление такими словами: «Интереснейшая личность. Идеальный человек. Думаю, что и вас он тоже покорит своей душой, когда встретитесь».

Но мне долго не приходилось встретиться с В. И. Попковым. Многие годы он служил далеко от Москвы, командовал авиационной частью. Я слышал, что за боевую подготовку, освоение новой техники Попков заслужил орден Ленина и орден Красного Знамени. В мирное время это не часто бывает. Хотел к нему съездить, но не собрался. Наверное, отзыв скульптора удерживал, по его мнению, уж очень идеален облик летчика. Бывают ли такие в жизни? Я боялся разочарования.

Как-то по служебным делам я был у инженер-полковника Николая Григорьевича Ильина. С работы вышли вместе. Он предложил пройтись по улице.

— Вчера гуляли на свадьбе, — сказал Ильин как бы между прочим. — Сын фронтового друга женился. У пас, фронтовиков, такая традиция: зовем друг друга на все семейные праздники. Издалека прилетел Попков. Как был, так и остался прекрасным человеком.

— Попков? — встрепенулся я.

— Да, бывший комэск нашего пятого гвардейского истребительного полка, дважды Герой. Может, видели его бюст на Самотечном бульваре, в Москве? — в свою очередь, спросил он.

— Да, конечно. Давно знаете Попкова? [213]

— С первого дня, как его прислали в наш полк, — ответил Ильин. — А точнее, с марта сорок второго года.

Мне повезло — встретил фронтового друга Попкова. И, как вскоре выяснилось, человека с отличной памятью. Своими воспоминаниями Ильин увел меня в март 1942 года, когда он впервые увидел девятнадцатилетнего летчика Виталия Попкова. Это знакомство состоялось при необычных обстоятельствах.

Он помнит, что день тогда был ненастным, сыпал мокрый снег. Открылась дверь дощатого домика КП эскадрильи, и вошли двое — техник Федор Скородкин и сержант в изрядно поношенной шинели. «Вот какой-то непонятный человек, — сказал техник, показывая на сержанта. — Задержал в кабине самолета комэска».

Первым встал командир эскадрильи Герой Советского Союза Василий Ефремов. «В моем самолете? — удивился он. — Что там делали? И кто вы?» Перед ним стоял худощавый черноволосый паренек, одетый совсем странно — не только в изношенную шинель, но и в большие, явно не по размеру, кирзовые сапоги.

Выяснилось, что это новый летчик эскадрильи. Прибыл из Баку. По дороге — пришлось добираться компанией в товарных вагонах, на цистернах — кто-то подменил обмундирование. После представления командиру полка сержант отправился в эскадрилью. На аэродроме его застал липкий снег, он сел в кабину, закрылся фонарем и мысленно полетел в новом самолете ЛАГТ-3. Самолет очень понравился — на таком еще не поднимался в небо.

Командир эскадрильи, терпеливо выслушав нового летчика, широко улыбнулся. Видно, по душе ему пришелся этот худощавый, с лучистыми глазами юноша.

— Хочешь летать на новом «лагге»? — спросил он. — Тогда будешь моим сменщиком.

— А вы много летаете?

— Порядочно, — ответил Ефремов.

— Что же останется на мою долю?

— Поладим, — с улыбкой похлопал его по плечу командир эскадрильи.

Они не только поладили, но и стали в эскадрилье, по выражению летчиков, «спаренной единицей». Самолет редко стоял на аэродроме — то летал на нем командир эскадрильи, то его сменщик Попков. Доставалось механику Федору Скородкину. Он не знал покоя ни днем, ни ночью — беспрерывно готовил машину к бою. На Попкова поначалу смотрел недоверчиво, ревниво, [214] но скоро привязался к нему, полюбил и потом остался до конца войны механиком его машины.

Летчики любили Ефремова. Особенно он нравился Попкову. Любили за постоянную готовность летать и драться с фашистскими летчиками. А между боевыми вылетами никого не было веселее и остроумнее. И еще — он умел быть строгим, когда нужно, и душевным к подчиненным. Попков светлел, когда видел Ефремова. Почти не отходил от него. В одном из первых вылетов на самолете Попкова забарахлил мотор. Пришлось вернуться обратно. «Попадет», — думал молодой летчик. А Ефремов встретил его словами: «Молодец, что дотянул». Попкову хотелось его обнять.

Потом они стали летать вместе, каждый на своей машине, ведущий и ведомый. Схватились с летчиками знаменитой немецкой эскадры. Советские летчики шли прямо в лоб, били с малых дистанций. Закипел страшный бой. Наших было почти вдвое меньше, но они не отступили перед фашистскими асами. Двух сбили. Одного из них — командир эскадрильи. Увлекся боем, ринулся на третий самолет с разрисованным фюзеляжем. И не заметил, что сзади заходил фашист. Попков увидел, но атаковать не смог — израсходовал боеприпасы. Еще какая-то доля секунды, и произошло бы непоправимое. Но Попков дал газ и оказался между двумя самолетами — нашим и немецким. Он заслонил собой Ефремова. Хотел ударить врага винтом, но не успел. Очередь фашистского летчика продырявила его самолет. Все-таки Попков добрался до аэродрома. Ефремов при всех обнял молодого летчика, поцеловал. «Век буду помнить», — сказал он.

О боевых делах молодого летчика мне рассказали другие однополчане — летчики, с которыми я потом не раз встречался. Все они вспоминали о разведке. Перед наступлением Виталий Попков часто летал на разведку. Сначала один, потом в составе эскадрильи. «Ребята, прикрывайте меня сверху, а я спущусь пониже, посмотрю, сфотографирую», — говорил он товарищам. Под вой вражеских зениток его машина маневрировала вблизи земли. Однажды получила повреждение, но легкое. «Видите, я счастливчик, умею хитрить», — смеялся Попков. Товарищи поняли, что он, рискуя собой, бережет их жизни. Ефремов потрепал его волосы: «Не лезь в пекло раньше батьки».

В августе 1942 года подо Ржевом Попков сбил пятый самолет противника. Но случилось так, что в этом бою молодого летчика и самого подбили. Самолет, объятый пламенем, несся к земле. Пламя жгло руки, лицо летчика, вспыхнул комбинезон. [215] Он пытался спасти машину, по спасти ее было уже нельзя. Тогда, напрягая последние силы, почти без сознания перевалился через борт самолета. Парашют не раскрылся — он прогорел. К счастью, Попков упал в жидкое болото.

Обгоревший, чуть живой, он сам добрел до госпиталя. Почти весь день шел лесом, перебирался через речки, болота. Терял сознание, очнувшись, шатаясь, брел в сторону гремевшего фронта.

Когда пришел в себя на госпитальной койке, первое, что сделал, знаками попросил карандаш, бумагу (говорить не мог, запеклись губы) и написал: «Сообщите в мой полк — я живой. Хочу передать товарищам очень важное». Вскоре в палате появились полковые друзья. Они привезли радостную весть: Виталий Попков награжден орденом Ленина. И тут у него сквозь обгоревшие губы прорвались первые слова: «Спасибо, друзья!» Он передал однополчанам исписанные листки, в которых сообщал о новых приемах немецких летчиков и предлагал свою тактику воздушного боя.

— Как летчик высшего класса Виталий Попков сформировался в сорок втором году, — говорили мне его фронтовые товарищи. — На двадцатом году жизни. Скоро его назначили командиром звена, через полгода — командиром эскадрильи. Необычной эскадрильи — в ней стало одиннадцать Героев Советского Союза. И все-таки среди этого созвездия Попков был самой яркой звездой. К двадцати годам он сбил 24 самолета противника и стал Героем Советского Союза. Он никогда не повышал голос на подчиненных, а слушались его беспрекословно.

И еще отмечали летчики, фронтовые друзья: это была самая дружная, слаженная и самая веселая эскадрилья в полку. И в воздухе, и на земле — вместе. Без слов понимали друг друга. А когда выпадала свободная минута, веселились с упоением, с каким и все делали на фронте. Даже неразговорчивый летчик, впоследствии Герой Советского Союза Александр Пчелкин, теплел, оживлялся в этой компании.

Нередко шуткой Попков подбадривал товарищей и в бою, особенно в те дни, когда по многу раз, едва успев заправиться на аэродроме, снова и снова поднимались они в воздух. Всем памятно небо над Курской дугой. В те дни эскадрилья Попкова прикрывала наши части, штурмовала вражеские позиции, атаковала фашистские бомбардировщики и истребители... Сейчас многие удивляются: как хватало физических сил, как не падали от усталости? Тогда Попков отшучивался: «Это наша стихия — в небе родились». [216]

В один из таких дней, после трех воздушных схваток, эскадрилья встретилась с новой волной вражеских истребителей. «Жуткая была карусель», — вспоминают летчики. На выручку врагу подошла ярко раскрашенная машина. Ее сопровождала четверка самолетов. Кто-то из наших летчиков крикнул Попкову:

— Смотри, это он! Опять он!

Виталий сразу узнал старого знакомого. Как-то они встречались, но тогда разошлись. Потом выяснилось, что это был знаменитый немецкий ас, первый из гитлеровцев получивший дубовые листья к рыцарскому кресту. Он сбил двух летчиков полка.

Попков смело пошел на фашистского аса. Пока товарищи Попкова сражались с четверкой сопровождавших истребителей, развернулся головокружительный поединок двух виртуозов-мастеров. Победил Попков. Разрисованный самолет загорелся и пошел вниз. Летчик выбросился с парашютом. Вскоре его привезли. Он не поверил, что его сбил этот худощавый молодой человек, потом добавил, что его сбили случайно на резком ракурсе. Тут не выдержал командир полка: «Выходит, ваши асы не доросли до такой тактики. А мы уже свыше десятка самолетов сбили на резких ракурсах. От него пошли эти «приемы»», — показал командир на Попкова.

Потом были бои над Польшей и Германией. На счет Виталия Попкова записали уже 40 сбитых фашистских самолетов. И вот последний бой над Берлином. Об этом стоит рассказать, так как он тоже раскрывает облик Попкова. Молодой летчик Евгений Сорокин в одном бою совершил ошибку. Случилось так, что вовремя не сумел помочь товарищам. Погиб опытный летчик. После боя Попков увидел новичка в безутешном горе. Попков успокоил его и привел в столовую, где обедали летчики эскадрильи. Тихо, но так, что все слышали, сказал: «Его не трогать. Сами знаете, все получилось случайно. Претензии предъявим потом, если еще раз оплошает».

Попков взял новичка своим ведомым. И не раскаялся — воевал тот в полную силу, мужественно. Сбил несколько самолетов врага. В последнем бою над Берлином они вместе сбили еще четыре самолета, один из них лично Евгений Сорокин. Поддерживает связь Виталий Попков со своим бывшим ведомым и сейчас. Ныне Евгений Сорокин продолжает служить в авиации, он признанный воспитатель и наставник своих подчиненных.

Фронтовая газета, где описывались подвиги Виталия Попкова, попала к его отцу, Ивану Максимовичу, участнику гражданской [217] войны, бывшему командиру бронепоезда. Удивился отец: «Ну и Виталька... Сам ничего не писал. Только одни приветы да короткие сообщения: жив, здоров...» Отправил он сыну письмо. Сначала немного пожурил, потом выразил свою гордость. А под конец пожелал: «Я бы хотел, чтобы ты всегда был солдатом партии, душой коллектива, другом сослуживцев. Чтобы тебя уважали сначала как человека, товарища, а затем уже как героя-командира». Сын ответил, как всегда, коротко и скромно: «Постараюсь». Пришло письмо отцу от его фронтовых друзей. Они написали: «Можете гордиться, Иван Максимович, ваш сын как раз такой, каким вы желаете его видеть. Он большой человек, герой-командир».

...Я не раз бывал дома у Виталия Ивановича Попкова. И всегда, зайдя к нему, видел: у него — гости. Приходят, приезжают из разных городов фронтовые друзья, товарищи по учебе, службе в авиационных частях. Там, где он жил, воевал, учился, работал, обязательно находил у людей самое хорошее к себе отношение.

Квартира Попкова стала своеобразным штабом ветеранов полка. Если возникает какой-то важный вопрос, приходят сюда бывшие фронтовики, на своем «совете» обсуждают его. Однажды они решили дальнейшую судьбу своего фронтового соседа, летчика-штурмовика Героя Советского Союза Петра Сибиркина. Много лет, с самой войны, страдает Сибиркин — дает себя знать осколок, засевший в позвоночнике. Стало невмоготу летчику. А местные врачи не взялись за операцию — слишком сложная, опасная. Совет ветеранов полка решил обратиться с просьбой в Ленинградскую Военно-медицинскую академию. Попков позвонил туда раз, другой. И наконец получил ответ: берутся за операцию. Много было волнений. Теперь они позади. Петр Сибиркин, возвращаясь домой, навестил Виталия Ивановича, поблагодарил за помощь, моральную поддержку.

На квартире Попкова я застал капитана Алексея Кулагина. Не так давно этот летчик награжден орденом Красного Знамени. А когда-то по ранению его не брали в истребительную авиацию, он летал на ПО-2, развозил почту, газеты, запасные части к самолетам. И все время с завистью смотрел на истребителей. Этот тоскливый взгляд заметил Попков и взял летчика к себе в эскадрилью. Сначала «провозные полеты», потом вылеты в качестве ведомого. Правда, Кулагину немного пришлось повоевать, но зато стал он известным летчиком в мирное время. Учитель и ученик остались большими друзьями. [218]

Виталий Иванович показывает мне свои фронтовые фотографии. Между тем молоденьким худощавым вихрастым фронтовым летчиком и нынешним генерал-лейтенантом авиации разница в возрасте тридцать лет. Да, внешне изменился он — седина тронула когда-то смоляные пышные волосы, на обгоревшем лице прибавляются морщинки, пополнел. Но вот я смотрю, как при разговоре с друзьями он весело смеется, как в его больших добрых глазах лучатся теплые искорки, и мне видится прежний Попков. Нет, не гаснут его глаза, все так же открыта душа людям. И я рад, что мое первое впечатление о нем оказалось верным.

Н. Денисов

В полете «Беркут»

ПОПОВИЧ ПАВЕЛ РОМАНОВИЧ

Павел Романович Попович родился в 1930 году в поселке Узин Киевской области в семье рабочего. По национальности украинец. Член КПСС с 1957 года.

В 1951 году окончил Магнитогорский индустриальный техникум, а затем решил посвятить себя авиации. После окончания военно-авиационного училища с 1954 года служил в авиационных частях Советской Армии. В 1960 году зачислен в отряд космонавтов.

В 1962 году совершил полет на космическом корабле «Восток-4». За проявленные при этом мужество и героизм Указом Президиума Верховного Совета СССР от 18 августа 1962 года Павлу Романовичу Поповичу присвоено звание Героя Советского Союза.

В 1968 году успешно окончил Военно-воздушную инженерную академию имени II. Е. Жуковского. После завершения учебы продолжал трудиться в Центре подготовки космонавтов.

В июле 1974 года на боргу транспортного корабля «Союз-14» и орбитальной научной станции «Салют-3» совершил длительный полет, во время которого проведена обширная программа научно-технических и медико-биологических исследований и экспериментов. За успешное осуществление этого полета и проявленные при этом мужество и героизм П. Р. Попович 20 июля 1974 года был награжден второй медалью «Золотая Звезда».

Один из пионеров освоения космоса полковник Павел Романович Попович активно участвует в общественной работе. Он является заместителем председателя Центрального правления Советско-австрийского общества.

В одной из моих старых журналистских тетрадей, привезенных с Байконура, немало записей, сделанных на заре космического летания. Среди них такая: «Групповой полет «Востока-3» и «Востока-4» продолжается. Настроение у наших космических богатырей — Андрияна Николаева и Павла Поповича — превосходное. Они разговаривают друг с другом в космосе, видят свои корабли на орбите. У всех советских людей настроение чудесное: нашей страной открыта новая страница в славной летописи освоения Вселенной».

Тогда, в августе шестьдесят второго, пресса всего мира отмечала, что советские исследователи космоса, впервые осуществившие групповой полет, успешно решили задачи огромной важности, открыли новые возможности для дальнейшего изучения звездного океана. В частности, были проведены неоднократные эксперименты «свободного плавания» в кабинах кораблей, доказана возможность сохранения полной работоспособности при длительном пребывании в состоянии невесомости. Во время полета «Востока-3» и «Востока-4» впервые по телевизионной сети транслировались изображения космонавтов, находившихся на орбитах, чем было положено начало космовидению — непосредственных телепередач из космоса.

Хорошо помнится, как на следующее утро после ухода в космос «Востока-3» с Андрияном Николаевым на борту космодром стал готовиться к старту «Востока-4». В обусловленное время к стартовой площадке подкатил голубой автобус. Еще издали послышалась песня — звонкий голос Павла Поповича вырывался из окон автобуса: «Меня мое сердце в чудесную даль зовет...» [221]

И вот он, мешковато переступая в космическом облачении по бетону площадки, приблизился к председателю Государственной комиссии. Лицо озарено улыбкой, серые глаза искрятся радостью. Космонавт был бодр, держался молодцевато.

— Здоровеньки булы! — шутливо сказал ему председатель после официального рапорта о готовности к полету.

— До побачення! — в тон ответил Павел Попович.

Все время, оставшееся до старта, из динамика громкой связи отчетливо слышался голос Юрия Гагарина: он давал по радио деловые советы Павлу Поповичу. Ответы «Беркута» — таков был его позывной — звучали восторженно. Чувствовалось, что он весь во власти радостного ожидания приближавшегося старта:

— В кабине все нормально, самочувствие — отличное! Объявили минутную готовность. И затем:

— Подъем!

В вихре пламени, оставляя на земле клубы дыма и пыли, ракета, словно огненный клинок, стремительно врезалась в синее небо. Подобно тысячеорудийному салюту прогрохотали могучие двигатели. Где-то в стратосфере медленно таял инверсионный след. А из репродуктора слышался голос:

— Я «Беркут». Настроение отличное. Перегрузки растут. Все идет хорошо!

Ракета сверкающей звездочкой ушла в зенит, скрылась из виду.

— Лихо взлетел Павло! — одобрительно сказал Сергей Павлович Королев.

Да, с чудесным, солнечным настроением, искрометно поднялся в космос Павел Попович.

«Восток-4», выйдя на орбиту, оказался в 5 километрах от «Востока-3». Командиры кораблей немедленно установили двустороннюю радиосвязь.

Словно солдаты, плечом к плечу, зашагали они по звездной дороге космоса.

В том жарком августе шестьдесят второго на космодроме в мой журналистский блокнот рукой командира «Востока-4» были вписаны такие слова, обращенные к читателям «Правды»: «Я коммунист, i, як наложить члену ленинськой парти, виконаю вшювщальне завдання, покладене на мене радянським народом та урядом».

48 раз облетев земной шар, Павел Попович, секретарь партийной организации летчиков-космонавтов, блестяще выполнил задание. По возвращении в Москву, после торжественной встречи [222] на Красной площади, товарищ Л. И. Брежнев в Большом Кремлевском дворце вручил обоим командирам кораблей ордена Ленина и «Золотые Звезды» Героев Советского Союза.

— В этих наградах, — сказал Леонид Ильич космонавтам, — выражена благодарность нашего народа, его ленинской партии за ваше смелое и талантливое служение делу коммунизма.

А чуть позже московское небо расцветилось огнями салюта в ознаменование выдающегося успеха советской науки и техники — первого в мире группового полета космических кораблей — и в честь Дня Воздушного Флота СССР. Отблески фейерверка ярко вспыхивали на «Золотой Звезде» Павла Поповича и на ордене «Знак Почета», прикрепленном к костюму его жены — Марии Лаврентьевны. Совсем недавно, в 1961-м, «гагаринском» году, она, пилотируя ЯК-18, отличилась на авиационном параде в групповом полете над Тушином. Теперь, в 30-й День Воздушного Флота, высшую награду Родины, и тоже за групповой полет — только не в тропосфере, а в космосе, — заслужил глава семьи пилотов Поповичей — Павел Романович.

Еще в пору босоногого детства испытал сын кочегара сахарного завода Павло Попович восхищение мужеством и бесстрашием советского летчика. Автору этих строк довелось побывать в тихом украинском Узине — родном городке Космонавта Четыре — в крытой соломой хате, где сохранились и люлька, в которой его баюкали, и самодельные игрушки, и впервые прочитанный томик стихов Тараса Шевченко. В этом самом дворе, взобравшись на поросший лебедой погребок, одиннадцатилетний Павло в первое лето Великой Отечественной тревожно следил, как сражаются в небе наши летчики. Отсюда он побежал в тот памятный день к зданию школы, где упал подбитый врагом краснозвездный самолет. Павло видел, как тяжело шел по небу израненный вражьими зенитками «Ильюшин», как атаковывали его несколько фашистских истребителей. Слишком неравны были силы. Когда вытащили из кабины убитого летчика, машина взорвалась, огнем сильно опалило отца Павла. Лечась от ожогов, Роман Порфирьевич говорил сыну:

— А все же летчик — самая храбрая профессия на свете...

И решили тогда отец с сыном: быть Павлу летчиком.

Но еще многое пережилось и повидалось лихим парубком до тех пор, пока он породнился с небом. Тяжелая пора фашистской оккупации, работа угольщиком, Белоцерковское ремесленное училище... У меня сохранились страницы записи одной из давних, самых первых бесед с Павлом Поповичем. Еще до полета [223] на «Востоке-4», придя в редакцию «Правды», он рассказывал о своей юности. Приведу здесь некоторые из тех записей:

« — В сорок седьмом закончил ремесленное по пятому разряду и вечернюю школу-семилетку, — говорил он тогда. — Что же делать? Идти на завод сельхозмашин, как предлагают, или учиться дальше, в техникуме? Но в каком? Места имелись лишь в Магнитогорске, на строительном факультете индустриального техникума. Представляете: где Белая Церковь и где Магнитогорск? За тридевять земель. Одиннадцать суток ехали до того Магнитогорска. «Куда вы, — говорят, — опоздали...» Ну, как тут носы не повесить? Стоим, не знаем, что делать. Вызывают нашу команду до директора. «У нас, — говорит, — перебор. И обмундирования нет». Но все же глянул в документы. А там — похвальные листы. Словом, зачислили. А я-то раньше учился на украинском языке, а тут — русский. Ну, думаю, труба тебе, Павло! Но все же начал заниматься. Усиленно. И пошли, пошли оценки. Удержался, в общем...»

« — ...В сорок девятом записался в планерную школу. Весь теоретический курс прошел. А когда начались полеты — вывихнул ногу, подниматься в воздух не пришлось. Но на следующий год — в аэроклуб. Сначала снова теория. Потом полеты. На УТ-2. В самом первом полете ничегошеньки-то я не увидел и не понял, даже аэродрома не нашел. А инструктор только посмеялся: «Не огорчайся, Павел, у многих так случается». И вправду, дело потом пошло, самостоятельно вылетел одним из первых.

Аэроклуб аэроклубом, а надо и над дипломным проектом работать. Тема практическая: «Реконструкция общежития техникума трудовых резервов». Жили мы тогда в нем по 20 — 30 парней в комнате. Вот и надо было сообразить, как лучше расселить студентов, соединив два соседних дома. Работу рецензировал сам главный архитектор города, и за решение фасада нового здания поставили оценку «отлично»...»

« — ...В сентябре пятьдесят первого укатил из Магнитогорска в авиационное училище. Там и познакомился с Мариной, точнее, Марией Лаврентьевной. Она работала на местном заводе и училась летать в аэроклубе. Познакомились. Но встречаться долго не пришлось: на целых три года разошлись наши учебные пути-дороги. И только в пятьдесят пятом, когда отпуска совпали, встретились у ее родителей, под Великими Луками, и поженились...»

Беспокойная военная служба Павла Поповича проходила на Дальнем Востоке, на Севере, в Московском военном округе; полеты на реактивных, сверхзвуковых самолетах. А дома, на вешалке, [224] две летные куртки — мужа летчика-истребителя, а рядом — жены: летчика-спортсмена, испытателя, рекордсмена.

По-разному складывалась жизнь в авиагарнизонах, где довелось служить Павлу Поповичу. Но в каждом из них летчик Попович по-своему проявлял себя, и не только в воздухе, но и на земле. Помнится, еще в шестьдесят втором году, вскоре после полета «Востока-4», в почте «Правды» среди многих писем, славящих очередное свершение в космосе, было и пришедшее из города Адлера. В письме жены офицера в отставке Л. С. Хохлуновой приводились любопытные подробности, добавляющие новые штрихи к облику Павла Поповича:

«Мне пришлось много поездить с мужем за двадцать лет его воинской службы. Жили мы и на Севере, где в одном полку с мужем служил летчик Павел Романович Попович — ныне космонавт. Случилось так, что мы, женщины, узнали о его музыкальном таланте. Пошли к командиру полка и попросили побеседовать с Поповичем, узнать, не согласится ли тот принять участие в нашей художественной самодеятельности. Павел Романович взялся за дело с энтузиазмом, все свободное время проводил в клубе и организовал такую самодеятельность, что слава о ней пошла за пределы нашего гарнизона. Мы с концертами побывали во многих близлежащих поселках, у лесорубов. Нас встречали с радостью и после выступления просили приезжать чаще. Павел обычно исполнял сольные номера, особенно любил народные украинские песни.

Морозные зимние вечера мы проводили в своем клубе. Как сейчас помню, ставили инсценировку «Ой, хотела меня мать замуж отдать». На сцену вышли семеро женихов, девушка, которую хотели выдать замуж, и мать, в сарафане, повязанная платочком — типичная деревенская женщина. Когда пьеса окончилась и мать сняла платочек, зрители, заполнившие зал, увидели, что перед ними... Павел Попович. Сперва от удивления все замолкли, а потом раздался взрыв смеха и бурные аплодисменты. «Артисты» раскланялись и ушли, а Павла зрители долго не хотели отпускать: так им пришлась по душе его игра...

Недавно мы смотрели передачи Московского телецентра и на «Голубом огоньке» увидели космонавтов, в том числе и Павла Поповича. И мне захотелось рассказать о нем, о том, как нам приятно, что наш бывший однополчанин стоит в одном ряду с героями-космонавтами. Желаем ему здоровья, счастья и долгих лет жизни. Семья Хохлуновых».

Вскоре после завершения службы в северном гарнизоне, о [225] котором шла речь в приведенном письме, Павел Попович стал первым жителем Звездного городка. Его, входившего в число авиаторов, образовавших крепкое ядро первой группы космонавтов, избрали секретарем партийной организации. А это значило: надо во всем быть впереди — на занятиях и тренировках, в спорте и общественной работе, а точнее, в готовности к космическому полету. Первым в космос пошел принятый этой партийной организацией в члены КПСС Юрий Гагарин. На старте его напутствовал по радио от имени товарищей-коммунистов Павел Попович.

Провожал Павел Попович на орбиту и Германа Титова; память о том — красная нарукавная повязка дежурного. А они — Гагарин и Титов, сменяя друг друга, неотрывно находились на пункте управления, пока Космонавт Четыре пребывал в космосе; одними из первых обняли они его после приземления. Говоря о тех днях, Герман Титов в своей книге «Голубая моя планета» припомнил, как Павел Попович однажды сказал друзьям:

— Когда полечу в космос, обязательно возьму с собой вот это, — и, расстегнув китель, достал из внутреннего кармана записную книжечку. В ней лежал квадратик шелка, на котором был вышит портрет Володи Ульянова.

Космонавт Четыре взял на борт корабля портрет Ленина, и кто знает, может, именно поэтому особенно проникновенно звучали насыщенные ленинскими идеями мира и дружбы приветствия народам всех континентов, которые командир «Востока-4» от имени советских людей передавал по радио с высокой орбиты. Сопровождая Павла Поповича в зарубежных поездках, мне довелось трижды пересечь вместе с ним Атлантический океан, не раз слышать его рассказы о Родине. Выступая на берегах Африки перед гвинейскими портовиками, дружески беседуя в Бразилии с «форжадорами» — мастерами горячей штамповки металла, встречаясь с мачетеро и рыбаками революционной Кубы, Павел Романович пламенно, ярко рассказывал, как уверенно идут коммунисты в авангарде человечества.

После первого в мире группового рейса в космосе, блестяще проведенного с Андрияном Николаевым, Павел Попович 16 раз провожал на космические орбиты своих друзей по Звездному городку. Иные из них, как дублер по «Востоку-4» Владимир Комаров или напарник по групповому полету Андриян Николаев, как бортинженер Владислав Волков, поднимались в космос дважды, а Владимир Шаталов и Алексей Елисеев — трижды. Советские исследователи успешно решали новые задачи освоения [226] космического пространства. Кипучему Павлу Поповичу не терпелось снова внести свой вклад в эти исследования. Но он хорошо усвоил совет, высказанный как-то академиком С. П. Королевым: «Космос не терпит торопливости, а поэтому космонавт должен умело ждать своего часа». И Попович старался направить силы и энергию к тому, чтобы все время быть в должной «космической» форме.

Незадолго до памятной для Павла Поповича даты — десятилетия его первого космического полета — в Звездный городок вместе с Генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым приезжал Первый секретарь ЦК Компартии Кубы Фидель Кастро и другие кубинские партийные и государственные деятели. В числе тех, кто встречал гостей, был и он, командир «Востока-4». Многие кубинские товарищи хорошо знали его по первому приезду на Кубу — тогда он привез им в подарок пахнущую хвоей русскую елку, а местные рыбаки подарили космонавту розоватую раковину со дна Карибского моря. Приложишь ее к уху — и будто слышишь гул океанского прибоя да шелест пальмовых листьев...

Знакомые кубинцы интересовались жизнью Павла Поповича, его семьей, планами на будущее.

— Четыре года назад, вместе с Юрием Гагариным и другими товарищами, завершил учебу в «Жуковке» — Военно-воздушной инженерной академии, — отвечал он на вопросы. — Марина летает на огромных «Антеях», ставит рекорды. У нашей дочери Наташи появилась сестренка — Оксана...

— А скоро ли опять в космос?

— Дывлюсь я на небо та и думку гадаю, когда ж к дальним звездам знов я злитаю... — певучим говорком, перефразируя любимую песню, неопределенно отвечал Павел Попович.

Но по его живо блестевшим глазам можно было понять: он совсем не против, чтобы любой следующий старт был и его вторым стартом в космос.

И вот этот радостный день пришел. Космонавт Четыре — Герой Советского Союза Павел Романович Попович — вечером 3 июля 1974 года поднялся в космос на «Союзе-14». Это был 21-й старт советских исследователей в бескрайний звездный океан. Но для сидевшего в кабине рядом с командиром «Сою-за-14» бортинженера Юрия Петровича Артюхина — первый.

Ровесник Павла Поповича Юрий Артюхин пришел в Звездный городок вскоре после группового полета «Востока-3» и «Востока-4». Все, что происходило в космосе с той поры, происходило на его глазах, частенько при прямом его участии. [227]

В утвержденной Юрием Гагариным характеристике способностей Юрия Артюхина говорилось: «В работе и учебе — настойчив, зарекомендовал себя трудолюбивым. По характеру выдержан и общителен. Пользуется авторитетом у товарищей». К рейсу на «Союзе-14» они — Павел Попович и Юрий Артюхин — готовились вместе, отменно «слетались» на тренажерах.

25 исследователей, поднимавшихся на орбиты после полета Космонавта Четыре, вписали в летопись отечественной космонавтики немало блестящих страниц. Теперь Павлу Поповичу вместе с Космонавтом Тридцать Юрием Артюхиным следовало внести новый вклад в изучение и освоение звездного океана. И экипаж блестяще выполнил возложенную на него трудную задачу.

Поднявшись на орбиту, космонавты, как это было задумано, оказались примерно в 3500 километрах от уже находившейся в космосе орбитальной научной станции «Салют-3». Управляя «Союзом-14», проведя бортовыми двигателями четыре коррекции, экипаж «догнал» станцию, сократил расстояние до прямой видимости. И тогда пришли в движение бортовые автоматические системы поиска, ориентации, сближения. А в 100 метрах от станции Павел Попович взял управление в свои руки. «Союз» причалил к «Салюту», накрепко состыковался с ним. Космонавты — сначала бортинженер, а затем командир — перешли в стокубометровый звездный дом.

Космическая система «Салют» — «Союз» полмесяца летала над планетой. За эти 15 суток экипаж провел большую научно-исследовательскую работу. Миллионы телезрителей, слушая репортажи космонавтов, как бы вместе с ними «обживали» рабочий, научный и бытовой отсеки «Салюта», видели, как экипаж привыкает к состоянию невесомости, ведет наблюдения, работает с научной аппаратурой, занимается физическими упражнениями, отдыхает. На борту «Салюта» все время царили бодрый настрой, уверенность экипажа в своих силах.

«Беркут» — таким, как и тогда, в шестьдесят втором, был позывной командира — ласково назвал ракету, выведшую корабль на орбиту, «Ласточкой», а орбитальную станцию — «Красавицей». Талантливо сработанная умом советских конструкторов, руками советских инженеров и рабочих, она поистине прекрасна — и снаружи, блистающая в солнечных лучах, с крупно выведенными на борту гордыми буквами «СССР», и внутри — щедро оснащенная уникальной научной аппаратурой, располагающая необходимым комфортом для экипажа. Весом более 25 тонн, объемом примерно в две железнодорожные цистерны, [228] она с причаленным транспортным кораблем виток за витком опоясывала планету. Ночами с Земли среди многих звезд можно было увидеть движущуюся — «Салют-3».

В «звездном доме» Павел Попович и Юрий Артюхин располагали тремя просторными комнатами. В командной рубке — приборы и агрегаты управления системами станции, радиоаппаратура для связи «Салюта-3» с Землей. В так называемом бытовом отсеке — спальные места, кресла для отдыха, обеденный стол. Тут же небольшая библиотечка, продуктовые шкафы с запасом «космических» блюд и даже своеобразная кухня — приборы для подогрева завтрака, обеда, ужина. В этом отсеке находится и различная аппаратура для медицинского самоконтроля. В третьей комнате — научном отсеке — сосредоточена основная масса приборов, с помощью которых космонавты вели наблюдения, проводили эксперименты, предусмотренные программой.

«Полы» и «потолки» станции окрашены в темные и более светлые тона, дабы в состоянии невесомости экипаж мог свободно ориентироваться в своем замкнутом помещении. Для преодоления вредного воздействия факторов невесомости на человеческий организм «Салют-3» оснащен специальным физическим комплексным тренажером типа «бегущая дорожка». Пользуясь им, космонавты могли бегать, ходить, прыгать на месте, имитировать упражнения с гантелями и штангой. И надо сказать, регулярные занятия на этом тренажере помогли Павлу Поповичу и Юрию Артюхину быстро адаптироваться, привыкнуть к состоянию невесомости, а затем, после приземления, и к обычным условиям.

На борту орбитальной станции в течение 15 суток экипаж последовательно выполнял обширную программу научно-технических и медико-биологических исследований, экспериментов. Многие из них выполнялись впервые, их результаты дали немало новых сведений, необходимых для дальнейшего развития космонавтики.

К числу таких работ следует отнести опыты, выясняющие степень влияния вибрации на различного рода маятниковые приборы в условиях невесомости. Экипаж «Салюта-3» отрабатывал методику автономной навигации космических аппаратов, проводил фотографирование сумеречного и дневного горизонтов Земли, изучал верхние слои земной атмосферы. Космонавты засняли обширные области земной поверхности республик Средней Азии — этот «взгляд из космоса» облегчит труд геологов. Павел Попович и Юрий Артюхин вели исследования земель, [229] подверженных засолению, изучали состояние ледников, оценивали динамику изменения береговой линии Каспийского моря, осуществляли контроль за мелиоративными мероприятиями на Кавказе и в других районах страны, производили оценку лесных массивов. Все эти и многие другие работы сочетались с обширными медико-биологическими исследованиями и наблюдениями. Каждый полетный день был загружен до предела.

Бортжурнал «Салюта-3» ежедневно пополнялся подробными записями, сделанными в космосе. Выводы из наблюдений и экспериментов, проведенных на орбите, несомненно, по-доброму послужат и в дальнейших научно-исследовательских трудах командира и бортинженера «Союза-14» — «Салюта-3».

Отправляясь в звездный рейс, оба космонавта жили одной мечтой — достойно выполнить задание, а потом:

Павел Попович. Займусь кандидатской диссертацией, посвященной космическим полетам.

Юрий Артюхин. Я тоже наконец засяду за диссертацию, которую еще не закончил.

И они оба повторили это при возвращении на Землю, добавив:

— Если доверят, будем готовиться к новым полетам.

За сутки до того, как «Союз-14» отошел от орбитальной станции, с экипажем, заканчивавшим подготовку ее к работе в автоматическом режиме, разговаривал по радио председатель Государственной комиссии, которой Центральный Комитет партии и Советское правительство поручили руководить новым свершением в космосе.

— Действовали отлично, — сказал он космонавтам, — научные, народнохозяйственные эксперименты выполнены полностью. С радостью ждем встречи с вами.

А далее все происходило так, как и было запланировано. Расстыковавшись с «Салютом-3» и проводив его долгим взглядом из иллюминаторов «Союза-14», экипаж повел транспортный корабль к Земле. В нужный момент сработала тормозная двигательная установка. Стремительно пересекая плотные слои атмосферы, корабль — опять-таки на заданной высоте — выбросил парашют и стал плавно опускаться на нем. Пришла в действие система мягкой посадки.

19 июля 1974 года, в 15 часов 21 минуту, точно, как и рассчитали баллистики, космонавты, пробыв в полете 378 часов, приземлились.

Гостеприимно приняла их целинная, индустриальная, много [230] лет уже слывущая «космической» казахская земля. В 1962 году Павел Попович завершил свой полет неподалеку от Караганды; теперь, через 12 лет, вместе с Юрием Артюхиным — возле Джезказгана, трудящиеся которого широко открыли космонавтам братские объятия. Туда, на казахские просторы, пришло поздравление товарищей Л. И. Брежнева, П. В. Подгорного и А. Н. Косыгина космическому экипажу, всем коллективам и организациям, участвовавшим в подготовке и осуществлении полета орбитальной научной станции «Салют-3» и транспортного корабля «Союз-14».

— Советской наукой и техникой, героическими космонавтами, — говорилось в этом поздравлении, — сделан еще один важный шаг в освоении космического пространства. Создание орбитальных научных станций и транспортных кораблей для их обслуживания открывает широкие перспективы в изучении космоса и практическом использовании полученных результатов.

Первыми поздравили джезказганцы космонавтов и с высокими наградами. Герой Советского Союза Павел Попович был удостоен ордена Ленина и второй медали «Золотая Звезда», а Юрий Артюхин — ордена Ленина и звания Героя Советского Союза. А затем — радостные объятия с родными и близкими, с товарищами в Звездном городке. И первое, что, следуя священной традиции советских космонавтов, сделали только что возвратившиеся с орбиты Павел Попович и Юрий Артюхин, — возложили цветы к подножию памятника Юрию Гагарину. Он, открывший человечеству дорогу в космос, словно бы и по сей день широко шагает по звездному пути. А вместе с ним — экипажи новых и новых наших космических кораблей.

И так будет всегда!

О. Назаров

В бой ведущий

ПРОХОРОВ АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

Алексей Николаевич Прохоров родился в 1923 году в селе Рождественское Борисоглебского района Воронежской области. По национальности русский. Член КПСС с 1943 года.

В 1940 году успешно окончил Борисоглебский аэроклуб. Затем учился в Балашовской военной школе пилотов, по окончании которой в 1942 году был направлен на Ленинградский, затем на 3-й Белорусский фронт. Был командиром звена, эскадрильи. Всего в годы войны совершил 238 боевых вылетов.

Звание Героя Советского Союза А. И. Прохорову присвоено 19 апреля 1945 года. 29 июня 1945 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями.

После Великой Отечественной войны А. Ы. Прохоров решил посвятить свою жизнь дальнейшему укреплению Военно-Воздушных Сил Советской Армии. В 1950 году он успешно окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию, служил в войсках. С 1967 года полковник А. Н. Прохоров находится на преподавательской работе в военной академии. Все свои знания и богатый боевой опыт передает молодым командирам.

День был не по-весеннему хмурый. Темные облака плотно закрыли небо. Густой, влажный воздух пропитан дымом и тем волнующим запахом бензина, масла и металла, который так знаком каждому летчику. Колеса «илов» глубоко вдавились в раскисшую землю, покрытую тонкой коркой льда. Кое-где виднеется серый, ноздреватый снег, торчат засохшие стебли прошлогодней картофельной ботвы — под аэродром использовали огороды. Землю наскоро разровняли, и если бы не дожди, то для фронтовых условий аэродром был бы сносный. Сейчас же грунт раскис, и летчики с опаской смотрели на небо: если опять пойдет дождь, взлетать и садиться будет невозможно.

— Что-то задерживается наш командир, — сказал лейтенант Полянин, обращаясь к двум товарищам, стоявшим рядом с ним у самолета. В этот момент от командного пункта отошел капитан Прохоров и, не обращая внимания на лужи, быстро зашагал в их сторону. Он на ходу складывал карту. Летчики терпеливо ждали. Они любили своего командира и гордились им.

Требовательный, не терпящий бесшабашности и недисциплинированности, он настойчиво учил подчиненных, вникал во все их нужды. Полеты с Прохоровым давали многое, в каждом бою он вводил что-то новое, поучительное. Сколько раз положение казалось безвыходным, но его спокойный голос вовремя подсказывал решение, единственно верное в сложившейся обстановке. И группа благополучно возвращалась с задания, чтобы через некоторое время снова лететь на штурмовку. Разбитые эшелоны, разрушенные мосты, горящие автомашины и трупы ненавистных врагов оставались там, где пролетал Прохоров со своими летчиками. О нем и его друге, капитане В. А. Алексенко, с которым он часто вылетал в паре, создавались легенды. [233] Случалось, что другие летчики не могли отыскать цель или она казалась неуязвимой — так надежно прикрывал ее противник всеми средствами противовоздушной обороны. И тогда туда летел Прохоров. Цель находили и неизменно поражали.

Он достиг виртуозности в искусстве владения самолетом. Глядя на молодого человека, почти юношу, трудно было поверить, что этот двадцатидвухлетний командир эскадрильи имеет за плечами более 200 боевых вылетов, десятки раз попадал в такие трудные положения, что только огромная воля, смелость и вера в свои силы спасали его, помогали выходить победителем.

Прохоров любил свою профессию. К каждому вылету он тщательно готовился на земле, старался предусмотреть самые различные варианты, в которых может проходить полет. Намеченный ранее план в воздухе не сковывал его. Стоило измениться обстановке, и сразу же менялась тактика. Это умение быстро принять решение являлось, пожалуй, основой его успехов.

Умение приходило в боях. Как-то их эскадрилья получила задание нанести в сумерках бомбовый удар по цели, прикрываемой зенитной артиллерией. Кроме того, зенитные средства располагались и на территории, над которой должны были пролетать самолеты. Поэтому весьма важно было учесть все это при выборе маршрута.

К вечеру погода стала портиться. Однако точно в назначенное время самолеты взлетели. Один за другим, с небольшим временным интервалом они вышли на маршрут. Наконец самолеты приблизились к цели и начали сбрасывать бомбы.

Один самолет, который летел третьим, был сбит зенитной артиллерией.

На разборе полетов выяснили основную причину гибели экипажа. Она состояла в том, что самолеты летели друг за другом по одному маршруту. Это позволило зенитчикам подготовиться и встретить третий самолет метким огнем. Значит, прежде чем планировать полет, нужно тщательнее продумать, какие тактические приемы в нем использовать.

Летчики сделали еще один вывод, что на малых высотах всякое маневрирование в районе действий зенитной артиллерии ведет к лишнему времени пребывания над целью, а главное, к потере основного преимущества — внезапности. Вследствие этого противник может открыть заградительный огонь. Поэтому в таких полетах маневрировать можно по курсу малыми отворотами с минимальной потерей скорости. [234] Так от полета к полету выявлялись положительные и отрицательные стороны действий на малых высотах, рождались нужные рекомендации.

Особенно хорошо выполнял боевые полеты Прохоров. В каждом полете он старался показать летчикам, что действовать на малых высотах нужно с учетом местности, что от того, как построен маршрут, зависит успех выполнения задания. Если над позициями зенитной артиллерии надо пролетать как можно быстрее по прямой, то сам маршрут на всем протяжении строить по прямой было бы неправильно.

Прохоров пришел к выводу, что, избегая районов, насыщенных средствами ПВО, линию пути надо составлять из небольших отрезков, которые в сумме создавали бы изломанный маршрут. Начало и конец каждого отрезка обозначать характерными ориентирами, хорошо видимыми на местности. Тогда экипаж будет иметь возможность чаще контролировать правильность полета.

Однажды Прохорову было поручено произвести бомбометание днем по цели, прикрытой мощной системой ПВО. Он решил весь маршрут построить на малой высоте.

Лучшим противоистребительным маневром при таком полете Прохоров считал периодическое кратковременное изменение курса полета. На какую высоту должен уклоняться самолет, сколько времени нужно лететь с новым курсом? На эти вопросы можно было ответить, только тщательно проанализировав тактические возможности истребителей противника и пунктов их наведения.

Если учесть, что на определение новых данных о цели системой ПВО, передачу команд в воздух летчику-истребителю и на сближение требуется в среднем 3,5 — 4 минуты, то противоистребительный маневр нужно строить с таким расчетом, чтобы через каждые 3 — 3,5 минуты менять курс полета. Отворачивать от заданного курса Прохоров решил на 25 — 30 градусов, ибо если сделать отворот на меньший угол, то истребителю легче осуществить перехват, а пункту наведения перенацеливание. Отворот на больший угол намного удлиняет маршрут. Противоистребительный маневр значительно увеличивает путь, вносит дополнительные трудности.

Если придется лететь над районом, где расположены истребители противника и возможен перехват, нужно будет прибегнуть ж маневру до выхода на поворотный ориентир, от которого можно лететь с новым курсом. Прохоров понимал, что изломы маршрута не могут полностью заменить противоистребительного [235] маневра по курсу. Ведь как бы ни были малы отрезки маршрута между характерными ориентирами, полет по любому из них займет гораздо больше 3 — 4 минут.

Маршрут он разделил на короткие отрезки, которые соединяли характерные ориентиры, имеющиеся на местности. Ориентиры, намеченные как поворотные пункты, изучил по карте. Наметил запасные на случай, если основные не будут обнаружены, учел рельеф местности.

Готовясь к вылету, Прохоров старался добиться того, чтобы подчиненные четко представляли себе весь полет от взлета до посадки, твердо знали последовательность действий во всех случаях изменения обстановки: если ухудшатся метеоусловия, если самолет будет атакован истребителями или его обстреляет зенитная артиллерия противника. Ведь малейшая недоработка, нечеткие или несвоевременные действия в воздухе могли привести к неудаче.

«Любой тактический прием только тогда приносит пользу, когда он выполняется своевременно и четко, содержит элементы творчества», — внушал Прохоров своим летчикам.

Летчики с большим вниманием слушали объяснение командира эскадрильи. Нетерпеливый Алексей Полянин подвинулся ближе, заглядывая в карту. Прохоров посмотрел на него и вспомнил о своем брате, погибшем в 1941 году. Полянин был похож на него: такие же серые большие глаза, волевые складки около рта. Не хочется думать, что больше никогда не увидит Виктора. Кажется, все это было очень давно — мирная жизнь, уютная комната, лампа с зеленым абажуром, у стола мать читает им вслух. Неужели это все было? Родной Борисоглебск; аэроклуб, где впервые семнадцатилетним пареньком поднялся на самолете в воздух; Хопер, куда с отцом ходили на рыбалку. Как-то живут старики?.. В последнем письме отец жалуется на здоровье, пишет, что болят ноги. А на почте, где он работает, сейчас много дел: ведь почти у каждой семьи кто-то на фронте, и одна надежда, что придет такой дорогой и знакомый треугольный конверт со скупыми строчками наспех написанного письма.

— Какое будет задание, товарищ гвардии капитан? — спросил Полянин.

«Не вытерпел все-таки», — улыбнувшись, подумал Прохоров.

— Задание серьезное, — медленно начал он. — Сначала вылетает звено капитана Катюнина. На высоте 600 метров заход на цель со стороны моря. За ним летим мы. Над аэродромом истребителей ожидаем их взлета и с прикрытием идем тем же маршрутом. [230] Цель — здесь, — показал он на карте обступившим его летчикам. — Разведка сообщила, что у немцев в районе Хайлигенбайль скопление техники и войск, сильно прикрытых зенитными средствами. Заходить будем тоже со стороны моря. Истребители прикроют с воздуха. Заход на бреющем. Звено поведу я. Целей должно быть много, не разбрасываться, не увлекаться, — и он выразительно посмотрел на Полянина.

Все улыбнулись, а Полянин, нахмурившись, потупился. «Вот ведь какой — все еще помнит», — подумал он.

Об этом случае знал весь полк. А. П. Полянин как-то штурмовал колонну немецких грузовиков и увидел, как в сторону отъехала легковая автомашина. Наверное, начальство, решил он и, спикировав на нее, выстрелил из пушек. Но шофер, видимо, был опытный, машина вильнула в сторону и продолжала мчаться по полю. Полянин развернулся, еще раз зашел на нее, и опять машина ускользнула. Рассвирепев, он снизился почти до земли и в упор выпустил по ней длинную очередь. Машина перевернулась и загорелась. Он спохватился, что колонна продолжает движение, вышел на нее, но пушки молчали — весь остаток снарядов истратил на злополучную машину. По возвращении на аэродром Полянин получил нагоняй от Прохорова, а Николай Каленов даже нарисовал на него карикатуру в боевом листке.

...Прохоров продолжал подробно рассказывать о задании, останавливаясь на самых мелких деталях. Полянин нетерпеливо топтался в ожидании команды. «Ну что так много объяснять, ведь не первый раз вылетаем» — говорил весь его вид.

— Вопросы есть? — спросил Прохоров.

— Все ясно, — медленно ответил Каленов.

Прохоров посмотрел на своих летчиков. Как дороги и близки стали они ему за годы войны! Он знал все привычки и характер каждого из них. Вот Алексей Дерябин, с которым в прошлом году ставили дымовую завесу недалеко от Нарвы. За выполнение этого задания Военный совет армии объявил всей группе благодарность.

Был март, и погода тоже не радовала, была даже хуже, чем сейчас. Самолеты летели почти в облаках, низко нависших над землей. Немногие верили, что задание будет выполнено — уж очень яростно сопротивлялся враг, истребители не давали приблизиться к району, выстрелы зениток сопровождали почти на всем маршруте. Но они все-таки поставили завесу, и наши войска смогли развить успех наступления. А. Н. Дерябин действовал [237] хладнокровно, но у него еще чувствовалась некоторая медлительность, особенно при разворотах, о чем постоянно приходилось говорить. Зато в феврале 1945 года, когда летали пятеркой на вражеские батареи под Гранцем, он действовал безукоризненно. Они подавили тогда три батареи и уничтожили несколько автомашин.

Полянин, наоборот, быстро реагирует на замечания, хорошо владеет самолетом, но нетерпелив и слишком увлекается боем, приходится напоминать, чтобы при атаках следил за воздухом и не отрывался от товарищей.

Месяц назад, когда пятеркой прикрывали пехоту в районе Айзенберга, он уничтожил несколько автомашин. Было много зениток. Со всех сторон вспыхивали разрывы. Когда взорвался склад боеприпасов, то тряхнуло так, что думали не выдержат самолеты. Но все окончилось благополучно, пятерка вернулась невредимой.

Н. А. Каленов. Ну, этот любимец! В 1944 году пришел он в звено. В первых вылетах нередко терял ориентировку, действовал неуверенно, но это скоро прошло. Скоро год, как летают вместе, и теперь его не узнать — отличный стал штурмовик.

Прохоров был уверен в своих летчиках. Кажется, все предусмотрено, задание всем понятно.

Но все пошло не так, как рассчитали на земле. Первое звено давно ушло к цели, а они кружили над аэродромом истребителей. Те так и не взлетели, и Прохоров повел звено без прикрытия. Серая щетина леса и бурая земля смутно виднелись внизу. Временами туман, смешанный с дымом, закрывал все. В этот момент казалось, что самолеты не движутся, а "висят на одном месте. Но вот ветер сдувал туман, и опять мелькали отдельные дома, темные дороги, извилистые речушки со свинцовой водой.

Здесь еще недавно бушевала война. Валялись разбитые машины, танки, пушки с нелепо торчащими вверх или уткнувшимися в землю стволами. В стороне что-то горело огромным костром.

Всякий раз, как самолеты выскакивали из тумана, Прохоров внимательно осматривал все видимое пространство вокруг. Линия фронта близко, и можно было ожидать нападения истребителей противника. Правда, с начала 1945 года фашисты редко рисковали нападать на группы штурмовиков. Они знали, что «летающие танки» могут постоять за себя. «Илов» стали бояться не только наземные войска, но и истребители. [238]

Перед линией фронта впереди мелькнула темная точка и стремительно понеслась вниз. Одновременно Прохоров услышал знакомый голос В. А. Катюнина: «Ноль четвертый, я ноль шестой, что случилось?» И прерывающийся, заглушаемый помехами ответ: «Я ноль пятый, иду на вынужденную. Ноль четвертый сбит».

«У Катюнина двое вышли из строя, — с болью подумал Прохоров. — Мы идем на встречном курсе с ними, значит, противник ждет налета с этой стороны».

Решение пришло сразу.

— Заходим с правым разворотом! — скомандовал он, и звено со снижением пошло на цель.

Земля стремительно неслась навстречу. Промелькнул разрушенный дом, рощица, тускло сверкнула поверхность небольшого озера. Наконец на опушке леса увидели группу крытых брезентом автомашин, подводы, обезумевшую лошадь, волочившую за собой опрокинувшуюся набок повозку. Вдалеке видно море. У самого берега что-то горит. На одно мгновение все мелькнуло перед глазами, и руки уже привычно направили самолет на автомашины. Залп — самолет вздрогнул, и огненные трассы понеслись вперед, прямо к большому зеленому грузовику, рядом с которым суетились солдаты.

— Порядок, товарищ командир! — послышался ликующий голос воздушного стрелка В. П. Криванова.

«У тебя всегда порядок», — подумал, улыбнувшись, Прохоров.

Перед глазами возникла веселая физиономия никогда не унывающего сержанта. «Мы, ташкентцы, все веселый народ», — часто говорил он. И хотя стрелок доставлял много хлопот — то поссорится с другими сержантами, то нарушит форму одежды, — все же любил его Прохоров за меткую стрельбу, бесстрашие и веселый характер.

Под Гатчиной, когда возвращались с задания, на самолет Прохорова из облаков внезапно вынырнули два «мессершмитта» и атаковали его. Несколько снарядов попало в машину. Отказал руль поворота, мотор работал с перебоями. И, если бы не Криванов, не дотянуть бы до аэродрома. И тогда он говорил: «Порядок». Отстреливаясь, сбил одного «мессера». Да, много вместе пережито.

Через мгновение Прохоров забыл о стрелке.

Разворот. Слева выскакивает Полянин. Где же остальные? Ага, вот и они. Все целы. Хорошо, что подоспели вовремя — враги даже не смогли рассредоточить машины или укрыть их [239] Не тот стал противник. Чувствует, что война подходит к концу. Все больше паники и поспешности, бегут фашисты. Ничего, далеко не убежите. За погибших друзей, за брата, за поруганную землю, за сожженные города — за все ответите! Еще заход. Впереди яркая вспышка — и темное облако медленно набухает, увеличиваясь в размерах. Вот появилось второе, потом вспышки замелькали со всех сторон. Самолет вздрагивает. Зенитки. Сколько же их! Весь лес стреляет. Кажется, вместо деревьев стоят одни пушки и все они нацелены в самолеты. Круче разворот, еще круче. Так, хорошо. Никто не отстал. А теперь вниз, и опять вздрагивает самолет от отдачи пушек: бегут, падают фашисты, горят уже несколько машин, дым мешает прицелиться. Еще заход. Как много зениток. Только бы не увлекся опять Полянин. Нет, вот он, рядом. Что-то отстает Дерябин. Ведь сколько раз говорил, чтобы не отрывался! Хорошо, что нет истребителей. А зенитчики, видимо, ждали налета опять с моря — вон сколько их бьет с берега. Поздно спохватились, теперь уже не страшно, задание в основном выполнено.

Штурмовка уже давно не казалась Прохорову неразберихой, как это было при первых вылетах, когда все сливалось в сплошной клубок — выстрелы, взрывы, резкие развороты, земля, встающая дыбом, то справа, то слева мелькание облаков, деревьев, машин, людей, и в этой адской сумятице пролетают самолеты, неизвестно чьи. Так продолжалось недолго. После нескольких полетов все встало на место, появилась уверенность в возможности анализировать действия, не терять из виду самолеты своей группы, управлять боем, подчинять его своему плану. Он научился ориентироваться в тумане и в темноте, после бесчисленных разворотов сразу выходить на нужный курс, умело маскироваться складками местности, пролетать вдоль узких оврагов так, что края их находились выше самолета, вовремя уходить в сторону солнца от истребителя противника, резко спикировав, заставить его отказаться от преследования из-за боязни врезаться в вершины деревьев или строений.

В бою Прохоров не испытывал страха. Он был готов умереть, но не ждал смерти. Наоборот, уверенность, что останется живым, не покидала его в самые трудные моменты. А если придется умереть, то только в бою, чтобы и при этом уничтожить как можно больше врагов.

Своей нелегкой науке он обучал подчиненных. Прохоров давно понял, что успех победы в воздушном бою и вылета на штурмовку зависит от подготовки летчика на земле, от его умения [240] тактически грамотно действовать в самые напряженные моменты.

На занятиях Прохоров много внимания уделял изучению вооружения, оборудования самолетов, развивал у подчиненных чувство ответственности за подготовку к каждому вылету.

И было приятно сознавать, что труды но пропали даром. Летчиков его эскадрильи недаром прозвали «счастливчиками» — они из самых тяжелых положений выходили без потерь, и не было случая, чтобы боевая задача осталась невыполненной. В каждом полете они все больше радовали его. Так было и сейчас. В безошибочных резких разворотах, точных коротких очередях, которыми они поражали противника, видно было зрелое мастерство, продуманный, трезвый расчет, заранее намеченный план.

Еще два захода, и можно будет возвращаться. Вдруг сильный удар справа. Самолет подбросило, и он круто, со скольжением пошел к земле. «Сбили», — мелькнуло в сознании Прохорова. Нет, машина послушно выравнивается, мотор работает. Все в порядке. Нужно продолжать атаки, пока остались снаряды. На этот раз далеко отошли от цели.

А зенитки все бьют. Самолет сваливается то в одну, то в другую сторону; от напряжения ноют мышцы. Вправо, теперь резко влево. Много собралось машин. Мешает дым, хотя бы ветер подул сильнее. Еще залп в гущу суетящихся фашистов. Несколько автомашин выезжают на мостик через ручей. Скорее, пока не ушли в лес. Высокие деревья помешают штурмовке. Прохоров выровнял самолет, но вдруг увидел, что справа появился «ил» и в упор ударил из пушек по головной машине. Она сразу окуталась дымом и ярко вспыхнула. «Каленов, — с гордостью подумал Прохоров. — Молодец, Николай!» Задние машины затормозили и стали медленно объезжать горящую. Прохоров довернул самолет, снизился, длинной очередью прошил их, у самой земли снова набрал высоту, увидел прямо перед собой стволы пушек, зарядные ящики, тракторы и какие-то неуклюжие, покрытые брезентом сооружения. И не успел еще подумать, что нужно делать, как рука сама резко отвела ручку, и самолет устремился на батарею. Короткая очередь, и он пронесся над верхушками деревьев.

Кончились снаряды, и Прохоров дал команду пристроиться.

Разворот, и с набором высоты звено легло на курс к своему аэродрому. Задание выполнено. В плотном строю летят самолеты над взрытой землей. [241]

Вдруг Прохоров заметил несколько немецких танков в небольшой роще, расположенной около дороги. Он отвернул с маршрута и, снизившись, увидел самоходные установки, замаскированные рядом с танками.

— Засада! — понял Прохоров.

Через мгновение на шоссе показалась колонна наших танков. Верхние люки у многих были открыты, танкисты явно не ожидали нападения. Прохоров представил, что произойдет через несколько минут: танки подойдут к засаде, и вражеские пушки в упор будут расстреливать их.

Боеприпасов нет, но можно предупредить танкистов. Прохоров пронесся над головными машинами, покачивая крыльями самолета, потом направил его в сторону засады и, спикировав на опушку леса, развернулся назад.

Фашисты не сделали ни одного выстрела, а танкисты стали высовываться из люков, размахивая руками. Видимо, они решили, что летчики приветствуют их.

Танки все ближе подходили к засаде... Тогда Прохоров снизился почти до самой земли, полетел навстречу головному танку и вырвал самолет вверх, чуть не зацепив за стальную громаду. Затем вся группа опять спикировала на засаду.

Танкисты наконец поняли, что недаром летают штурмовики. Колонна остановилась, закрылись люки. В указанную самолетами сторону развернулся один танк и произвел несколько выстрелов в рощу. Тотчас засверкали вспышки — начали стрелять фашистские пушки. Но расстояние было слишком велико, и ни один советский танк не пострадал.

Штурмовики не имели возможности наблюдать, как будут разворачиваться события: кончалось горючее. Но летчики видели, что благодаря их помощи коварный план фашистов сорвался.

Прошли годы. Прохоров продолжает служить в авиации. Большой, трудный путь за плечами.

Работа, учеба в академии, снова работа. Многому научились в годы войны. Ценой невероятных лишений, невозвратимых потерь приобретался опыт. С тех пор прошло много лет. Меняется техника, растут боевые возможности новых самолетов, появляются новые тактические приемы действий над полем боя.

Может быть, прошлый боевой опыт уже неприменим в новых условиях, лишь добрые воспоминания да славные боевые традиции остались от фронтовых лет? [242]

Нет. Сохранили свое значение многие методы обучения летчиков боевым действиям, основные принципы освоения и применения новой боевой техники. Нельзя сделать ни шага вперед без детального изучения героических дел наших летчиков в годы Великой Отечественной войны.

Все это прекрасно понимает полковник Прохоров. Не жалея сил и времени, работает он с подчиненными, стараясь выработать у них инициативу, творчество, желание неустанно повышать свои знания, изыскивать новые тактические приемы, не допускать шаблона при выполнении боевых задач. Но чтобы учить, нужно и самому неустанно учиться. Поэтому нередко по ночам, когда город затихает и в окнах соседних квартир гаснут огни, за письменным столом над книгой или расчетами подолгу сидит полковник с седыми висками. Это Алексей Николаевич готовится к завтрашнему дню. Ведь еще много вопросов не решено, а Прохоров не привык отставать. Как всегда, он впереди — ведущим. Он ведет молодых летчиков к мастерству, к новым победам в их летной подготовке.

Н. Негробов

«С курса не сворачивать...»

РАКОВ ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ

Василий Иванович Раков родился в 1909 году в Петербурге в семье служащего. По национальности русский. Член КПСС с 1932 года. В Советской Армии с 1928 года. В 1931 году окончил

военную школу морских летчиков, а в 1938 году — Липецкие высшие авиационные курсы усовершенствования.

Звание Героя Советского Союза В. И. Ракову присвоено 7 февраля 1940 года за мужество и храбрость при выполнении боевых заданий командования.

В 1942 году окончил Военно-морскую академию.

В годы Великой Отечественной войны Василий Иванович Раков совершил десятки боевых вылетов. 22 июля 1944 года удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями. В 1946 году В. И. Раков окончил Академию Генерального штаба. В 1952 году ему присвоена ученая степень кандидата военно-морских наук, в 1953 году — звание доцента. Позднее он стал доктором военно-морских наук, профессором. С 1948 года генерал-майор авиации Раков работал в Военно-морской академии. С 1971 года — в запасе, живет и работает в Ленинграде.

Прославленный балтийский летчик Василий Иванович Раков прошел суровую жизненную и боевую школу. Летным делом Василий увлекся в годы, когда наша авиация только что стала выходить на широкий простор и штурмовать мировые рекорды.

Знаменитые полеты выдающихся летчиков Громова, Шестакова и Чухновского побудили молодого ленинградского рабочего комсомольца Василия Ракова стать пилотом. В декабре 1928 года девятнадцатилетний юноша поступает добровольцем в школу авиаторов. После трех лет учебы он приезжает на Балтику летчиком. Мечта его сбылась, но работа над собой только еще начиналась. Несколько лет ему пришлось служить в отряде, в котором вводились в строй молодые пилоты — выпускники школ. Уже тогда у летчика стал вырабатываться свой стиль и приемы в обучении летной молодежи. Василий Раков уделял исключительное внимание методике учебной работы, ставя перед собой и своими товарищами задачи наиболее трудные и приближенные к боевой обстановке.

Василий Раков быстро продвигался по службе. В 1938 году, после окончания Высших авиационных курсов усовершенствования, он стал командовать эскадрильей бомбардировщиков. Его эскадрилья отличалась высокой боевой выучкой, слетанностью, товарищеской сплоченностью. Командир эскадрильи в совершенстве владел искусством слепого полета над безбрежным, часто беспокойным морем и с большой высоты поражал движущиеся цели.

Опыт бомбометания летчиков эскадрильи В. И. Ракова изучали и перенимали многие морские летчики. Раков не раз получал от высшего командования благодарности за отличную работу. [245]

Во время войны Василий Иванович Раков водил на боевые задания тяжелые, нагруженные бомбами самолеты своей эскадрильи и днем и ночью.

Особенно ему запомнился первый боевой вылет.

— Нам оказана высокая боевая честь, — сказал он летчикам, — уничтожить вражеский аэродром. Лететь нам далеко. Погода нелетная. Смелость и безошибочный расчет в действиях — вот что нам необходимо.

Брезжит рассвет. Над аэродромом низкая облачность, начался снегопад. Взлетела зеленая ракета. Взвихрив снег, поднялось первое звено. Следом второе, третье...

Видимость была настолько плохой, что Раков порою не различал машин своего первого звена. Они то появлялись, то скрывались в облаках и густом тумане. Снег пошел сильнее. Самолетам пришлось снизиться и лететь на высоте 30 — 40 метров. Особенно опасным оказался полет над заливом, где облака сливались с водой. Требовалось большое мастерство, чтобы держать высоту и не врезаться в залив. Это был риск смелый, но обоснованный. Раков верил в своих летчиков, которых он научил владеть техникой слепых полетов.

Самолеты пересекли залив и, прижатые снежными облаками, бреющим полетом прошли над лесом. В районе цели облачность немного поднялась. Набрав высоту, Раков увидел аэродром: знакомый по карте островок, а на нем — мачты радиостанций, ангары, здания. Загорается красная лампочка, за ней — зеленая. Когда вспыхнет белая — «так держать!» — никакие отклонения от боевого курса невозможны. Вот уже и белые лампочки горят перед всеми командирами боевых машин. Раков первым сбросил груз и, развернувшись, стал наблюдать за работой своих ведомых. Он видит, как столб огня, дыма и обломков подымается над ангаром — прямое попадание! В черном дыме взлетает на воздух и второй ангар. Рушится мачта радиостанции. Взрывы следуют один за другим. Накрыты бомбами и главные сооружения аэродрома.

Враг, как и предполагал Раков, был застигнут врасплох. Он не ожидал налета в такую непогоду. Зенитки стали вести огонь уже вслед уходившим советским самолетам после того, как на земле отгрохотали разрывы бомб. Сомкнутым строем, без потерь возвращались балтийцы домой.

Капитан Раков служил для летчиков примером мужества и стойкости. Однажды он получил особенно сложное задание: совершить глубокий рейд и разбомбить один из крупных приморских объектов. Раков прошел над морскими зимними просторами, [246] точно вышел на цель и обрушился на врага. Но отважных летчиков встретил шквал огня. Они набрали высоту. Снаряды густо ложились вокруг них. Однако цель уже дана штурманом, и Раков по-прежнему держит боевой курс. Строго выдержать курс, скорость и высоту — непременное условие прицельного бомбометания. Вдруг левый мотор его машины резко затрясло. «Подбит, — подумал он, — только бы не пожар! Ведь бомбы еще не сброшены, а цель осталась позади».

Вот тут и сказался летный характер. Раков выключает левый мотор и под сильным огнем зениток на высоте 300 — 400 метров вновь ложится на боевой курс и идет на цель. Командир должен точно сбросить свой груз. Ведь по его расчетам будут бомбить остальные! Штурман сбрасывает наконец бомбы на вражеский корабль. Вслед за Раковым бомбит его эскадрилья. Теперь можно возвращаться!

К машине командира пристраиваются остальные, но летчикам, чтобы не обогнать командира, приходится идти на неполных оборотах. Раков с беспокойством смотрит на часы. До аэродрома еще далеко. Если машины будут держаться за ним, они до вечера не успеют вернуться. А посадка в темноте на их маленьком аэродроме опасна. После короткого раздумья командир отдает по радио приказ: «Всем самолетам оставить меня и идти на аэродром. Я дойду один». Самолеты проходят вперед, но стараются не терять командира из виду — им трудно оставить его над неприятельской территорией с подбитым мотором. Но командир еще раз подтверждает свой приказ: «Всем идти на аэродром». Самолеты скрываются. Машина Ракова идет одна в густых облаках. Кабина покрывается льдом. И только через полтора часа полета летчик совершил посадку.

Взаимная выручка и товарищеская поддержка — неписаный воинский закон, свято соблюдавшийся летчиками.

Как-то в бою была серьезно повреждена одна из машин. Ее не оставили. Шли сомкнуто, молча, как бы поддерживая на своих крыльях подбитого. Попавший в беду летчик видел этот железный товарищеский строй, видел рядом Ракова и шел из последних сил. Так и вернулись на аэродром.

Был случай, когда во время воздушного боя горящий самолет младшего лейтенанта Курочкина, преследуемый вражескими истребителями, исчез. Раков вывел самолеты из боя. Но что с Курочкиным? Прошли томительные минуты. И вот радист передал ему записку: «Задание выполнено. Самолет горит. Сбил два неприятельских самолета. Курочкин». Значит, не погиб смелый летчик! И командир решает начать его поиски. Но найти [247] его удалось не сразу. Сначала в ледяной безбрежной пустыне обнаружили полусгоревший, дымившийся самолет, а затем — и экипаж Курочкина. Три человека стояли около разводья и махали шлемами. Раков спустился, присмотрелся и увидел, что тяжелый самолет посадить нельзя. Тогда он сбросил вымпел: «Ждите. Скоро буду» — и улетел. Через некоторое время он вернулся на учебном самолете и спас товарищей.

Капитан Раков перед боевым вылетом всегда готовил своих подчиненных к преодолению трудностей и опасностей. Но когда самолеты возвращались из тяжелого полета на аэродром, он сухо и коротко докладывал: «Задание выполнено».

— Противодействие было?

— Было.

И все. А о том, что он прорывался со своими соколами через многослойный огонь, через сплошные завесы разрывов, о том, как он дрался с яростно наседавшими вражескими самолетами, Раков рассказывать не любил.

Как бы ни было сложно, рискованно и опасно боевое задание, он всегда возвращался с победой. Когда после одного особенно удачного полета Ракова спросили, в чем секрет его боевых успехов, он ответил:

— Если в бой вылетает 12 экипажей, но я не уверен хоть в одном из них — значит, я не могу ручаться за успех операции. Вот почему я много работаю с каждым человеком, досконально изучаю людей, воспитываю их.

Свои глубокие знания, боевой опыт, новаторские приемы в тактике бомбардировочной авиации он со свойственным ему педагогическим даром передавал молодым пилотам. Раков отличался особым умением воспитывать в них отвагу, решительность и хладнокровие — качества, столь необходимые в боевой обстановке.

Учеников Василия Ивановича можно было встретить на всех фронтах. Но особенно много летчиков он обучил в дни Великой Отечественной войны на Балтике. Зачастую они сражались рядом, крыло к крылу со своим учителем.

Его храбрость, настойчивость и воля к победе при выполнении боевых заданий служили образцом для подчиненных... Требовалось нанести бомбовый удар по железнодорожной станции, где скопилось много техники противника. Погода была скверная. На выполнение этого трудного задания вылетела группа самолетов во главе с Раковым. Гвардейцы пробились сквозь завесу зенитного огня. Раков первым подошел к станции и с поразительной точностью сбросил на цель бомбовый груз. Уверенно [248] действовали и его ведомые. Горели эшелоны, была объята огнем станция. Но и в машину командира попал снаряд. Она стала плохо управляема и вот-вот могла свалиться в штопор. Большим напряжением воли и сил Раков удерживал ее и продолжал руководить действиями летчиков. И только после того, как убедился, что железнодорожная станция разрушена, а воинские эшелоны разбиты, ушел от цели.

В 1943 году Раков успешно бомбил вражеские артиллерийские батареи, взрывал склады с боеприпасами и горючим, пускал под откос воинские эшелоны, выводил из строя железнодорожные станции и мосты.

Однако чаще всего эскадрилья майора Ракова вылетала на уничтожение вражеских дальнобойных артиллерийских батарей, обстреливавших Ленинград. Эти батареи противник тщательно маскировал. Когда наши самолеты поднимались в воздух, фашисты прекращали огонь. Это облегчало положение города, но усложняло задачу летчиков. Иной раз приходилось делать два-три захода на цель, прежде чем удавалось обнаружить ее и сбросить бомбы.

За время войны под Ленинградом Раков хорошо изучил окрестности города, знал каждый бугорок в тех местах. Но часто из-за плохой погоды полеты не производились. Стояла низкая облачность. Не выдержав, Раков обратился к командиру дивизии:

— Разрешите слетать на бомбежку хотя бы с горизонтального полета.

— С горизонтального бомбят другие, а мы пикировщики, у нас важные малоразмерные цели, — ответил комдив.

Раков и сам это знал, но он стремился в бой. Однажды перед ним была поставлена такая задача: группе в составе двух звеньев в условиях плохой видимости, при недостаточной для атаки с пикирования высоте облачности нанести внезапный бомбовый удар по вражескому командному пункту.

Учитывая обстановку, Раков подготовил два варианта атаки цели: с крутого и пологого пикирования. Второй вариант не обеспечивал снайперского попадания бомб в цель, поэтому командир основной расчет для себя делал на атаку с крутого пикирования. Риск был велик, но цель стоила того.

— Подвесьте мне три пятисотки, остальным — по две! — приказал он техническому составу.

Когда шестерка самолетов поднялась в воздух, Раков убедился в сложности обстановки. [249]

— Второй вариант! — передал он по радио ведомым.

Сам же решил атаковать цель с крутого пикирования.

Противник тщательно маскировался. Ведущий знал, что командный пункт находился под землей. Автомашины к нему близко не подъезжали, а останавливались вдали, в укрытии. Далее к КП вели тропинки, а потом и они резко обрывались.

— Не обманете, тут у вас маскировочная сеть, — подумал Раков, когда с трудом разглядел такую картину. Именно на этот белый участок, лишенный всяких следов, он и направил свой самолет.

Рассчитав момент ввода в пикирование, командир эскадрильи энергично отжал штурвал. Самолет почти отвесно пошел к земле. На прицеливание были затрачены буквально мгновения.

— В самую точку положили! — возбужденно доложил штурман Давыдов, когда самолет был выведен из пикирования у самой земли.

Ведомые, следуя указанию командира, последовательно атаковали цель с пологого пикирования. Задание командования было выполнено.

В январе 1944 года началась подготовка к наступлению. На долю летчиков выпала задача помочь наземным частям преодолеть сопротивление врага и разгромить его у стен Ленинграда.

В. И. Раков со своими летчиками участвовал в ожесточенных боях в районе Синявина, Мги, Красногвардейска, Кингисеппа. На ПЕ-2 он неоднократно летал на бомбежку артиллерийских батарей, варварски обстреливавших Ленинград. Экипажи пикировщиков под его командованием смело расчищали путь наступавшей пехоте. С земли часто передавали: «Молодцы! Действуете отлично».

В руках Ракова ПЕ-2 из бомбардировщика нередко превращался в штурмовик. Наши сухопутные войска в районе Ропши, Волосова и Елизаветина не раз наблюдали, как пилотируемый Раковым самолет устремлялся в пике, летчик сбрасывал бомбовый груз, а затем на бреющем полете обстреливал гитлеровцев из пулемета.

Очень трудным оказался налет на железнодорожный мост за Нарвой. К пикировщикам с земли отовсюду тянулись белесые трассы. Но с боевого курса сворачивать уже было нельзя. Раков и на этот раз остался верен своему правилу и сбросил бомбы на цель, лишь снизившись до предела.

Позднее летевшие сзади командира пилоты рассказывали [250] ему:

— Одна ваша бомба упала на мост, другая — у самых устоев на полотне дороги. Взрывы взметнулись очень высоко. Мы подумали, что вы взорвались. Но смотрим — летите!

Однако пикировщик Ракова был настолько искалечен, что штурман ожидал команды покинуть самолет. Только хладнокровие, выносливость, мастерское управление помогли Ракову дотянуть до своей территории и посадить самолет на своем аэродроме.

В июне 1944 года В. И. Раков был назначен командиром гвардейского авиационного полка пикирующих бомбардировщиков. Вооруженный богатым опытом, он с присущей ему энергией взялся за повышение боевой выучки летчиков.

Об одном из наиболее выдающихся подвигов В. И. Ракова в официальном документе того времени говорится: «16.7.44 г. гвардии подполковник Раков, преодолевая сильный заградительный огонь зенитной артиллерии, с группой самолетов пробился к цели в военно-морскую базу Котка и точным бомбовым ударом с пикирования потопил вражеский броненосец береговой обороны».

Фашисты, когда им пришлось туго на побережье Финского залива, решили ввести в действие флагманский корабль «Ниобе». Своей артиллерией он должен был поддержать потрепанные в боях сухопутные части. Но поправить дела на фронте с помощью броненосца гитлеровцам не удалось. Раков долго охотился за «Ниобе». И вот стало известно, что корабль прибыл в военно-морскую базу. Наконец-то! В приподнятом настроении, с твердой решимостью во что бы то ни стало потопить броненосец, Раков вылетел во главе 28 пикирующих бомбардировщиков. Одновременно с их вылетом группа «лавочкиных» блокировала соседний с базой вражеский аэродром, чтобы авиация гитлеровцев не могла помешать бомбовому удару по кораблю.

Ракову была известна система огневой защиты вражеского порта, над которым он не раз летал. Он предвидел, что встретит труднопреодолимую стену заградительного огня, и заранее подготовился к этому. Машины поднялись в воздух. Передовое звено гвардейцев повел сам Василий Иванович. Ему предстояло первому сбросить бомбы и сбросить так, чтобы накрыть броненосец, иначе могли бы оказаться безрезультатными все последующие атаки пикировщиков.

Под крыльями краснозвездных самолетов простиралась безбрежная гладь родной Балтики. Вскоре показалась знакомая панорама порта. Командир по радио приказал: «Приготовиться к атаке!» Самолеты легли на боевой курс. Враг открыл бешеный [251] орудийный и автоматный огонь со всех береговых батарей, прикрывавших базу. Ожесточенная стрельба велась и зенитными орудиями броненосца. К самолетам протянулись огненные трассы. Черные шапки разрывов повисли в небе. Но тщетны были усилия врага! Прорвав огневую завесу, Раков уверенно повел гвардейцев прямо на цель. С первого захода звено Ракова накрыло броненосец бомбами, и он перестал стрелять. Второе звено летчиков, которых вел в атаку гвардии майор Пономаренко, метким попаданием двух бомб окончательно решило судьбу корабля. «Ниобе» загорелся, через несколько минут последовал сильнейший взрыв. Окутанный дымом и объятый пламенем броненосец накренился и начал тонуть. Около 300 гитлеровцев вместе с кораблем нашли себе могилу на дне моря.

При выполнении этого задания отличились также гвардейцы, которых вели в бой гвардии капитан Усенко и командиры звеньев Аносов и Калашников.

С любовью и уважением отзывался полковник Раков о лучших, смелых и мужественных людях своей части. А они, в свою очередь, гордились тем, что воевали под командованием столь прославленного боевыми делами офицера. В полку стал традиционным девиз командира Ракова, являвшийся непреложным законом боевой жизни летчиков-гвардейцев: «В бою с курса не сворачивать, драться до последнего вздоха». И каждый стремился следовать вдохновляющему примеру офицера-коммуниста Ракова, свято выполнить клятву, данную при развернутом гвардейском знамени: «Своими бомбовыми ударами мы будем истреблять врага. Нет и не будет ему от нас пощады до тех пор, пока в нашей груди бьется сердце и в жилах течет кровь...»

С большим воодушевлением и чувством законной гордости за своего командира и за свой полк встретили воины известие, что их командир В. И. Раков за отличное выполнение боевых заданий, высокое летное мастерство, за мужество и отвагу, проявленные в боях с врагом, Указом Президиума Верховного Совета СССР награжден второй медалью «Золотая Звезда».

О славных делах В. И. Ракова и его летчиков советский народ не раз узнавал затем из сводок Совинформбюро.

Так, 19 сентября 1944 года летчики под командованием Ракова нанесли массированный удар по одной из военно-морских баз, по военным кораблям и транспортам, занимавшимся перевозками в Прибалтике, В то время гитлеровское командование стремилось всеми силами удержать порты в Прибалтике, через которые еще могла осуществляться связь между Германией и группировкой войск в Латвии и Эстонии. [252]

Самолеты, ведомые гвардии полковником Раковым, уже на подходе к цели встретили сильное сопротивление. Помимо зенитного огня район прикрывался вражеской авиацией. Однако балтийские соколы прорвались к судам, стоявшим на базе, и нанесли точный бомбовый удар. В результате этого налета гитлеровцы потеряли три транспорта и три подводные лодки. Кроме того, были серьезно повреждены два транспорта, разрушены многие портовые сооружения — склады, пирсы и плавучий док. В разыгравшихся при этом воздушных боях наши истребители сбили 19 самолетов противника.

В годы Великой Отечественной войны дважды Герой Советского Союза В. И. Раков сделал десятки боевых вылетов. Бесстрашный советский летчик потопил 12 вражеских кораблей различных классов. На его подвигах во славу Родины воспитываются воины-авиаторы.

С. Федосеев

Во славу русского оружия

РЕЧКАЛОВ ГРИГОРИЙ АНДРЕЕВИЧ

Григорий Андреевич Речкалов родился в 1920 году в деревне Зайково Ирбитского района Свердловской области в семье крестьянина. По национальности русский. Член КПСС с 1942 года. В Советской Армии с 1938 года. В 1939 году окончил Пермскую военную авиационную школу.

В годы Великой Отечественной войны Г. А. Речкалов участвовал в боях на Южном, Северо-Кавказском, 1, 2 я 4-м Украинских фронтах, был командиром звена, эскадрильи, штурманом, а затем командиром авиационного полка. Провел 122 воздушных боя, в которых лично сбил 56 самолетов и в групповых боях — 5 самолетов противника.

24 мая 1943 года Г. А. Речкалову присвоено звание Героя Советского Союза. 1 июля 1944 года он удостоен второй медали «Золотая Звезда». Награжден также многими орденами и медалями Советского Союза. После Великой Отечественной войны генерал-майор авиации Г. А. Речкалов окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию, а затем занимал ряд ответственных должностей в Военно-Воздушных Силах Советской Армии. С 1959 года находится в запасе, живет и работает в Москве. Написал книги «Дымное небо войны», «В гостях у молодости» и «В небе Молдавии».

Все, кто был свободен, собрались в тот день на стоянке. Южное июльское солнце палило нещадно. Обветренные, загорелые лица авиаторов за несколько дней жары еще больше потемнели, а в глазах светится радость побед. Вот и тот, кого ждут. Он еще в воздухе, заходит на посадку, но его уже узнали: на фюзеляже истребителя алеют нарисованные пятиконечные звездочки — знак боевого мастерства, счет сбитых вражеских самолетов.

Как только летчик подрулил машину к стоянке и выключил мотор, десятки рук подхватили его и стали высоко бросать вверх.

— Григорий, поздравляем!

— Ура, Грицько! — неслось по аэродрому.

— Братцы, дайте дух перевести! Расскажите толком, в чем дело, — пытаясь вырваться из крепких рук друзей, кричал Григорий Речкалов, летчик-истребитель, Герой Советского Союза.

— Вот так Грицько! Силен друг! Тебя же наградили второй «Золотой Звездой». Теперь зарабатывай, брат, пятьдесят четвертую на самолете! — сказал Герой Советского Союза Борис Глинка и обнял Григория.

Разом нахлынули смущение и радость от восторженных похвал, летевших со всех сторон. Он растерянно отвечал на рукопожатия боевых друзей, горячо благодарил их. Вспомнил детство, фабзауч, завод, как получал комсомольскую путевку в Свердловский аэроклуб и слова ребят: «Смотри, Гриша, не подкачай».

«Что ж, не придется краснеть перед своими земляками», — сказал он себе.

Подъехала машина. Григорий Речкалов шагнул ей навстречу, чтобы доложить командиру полка о выполнении боевого [255] задания. Но тот не дал ему говорить, тоже обнял и поцеловал. Потом протянул Григорию телеграмму. Высшее командование поздравляло его с высокой наградой. Речкалов, присев у капонира на выгоревшую траву, написал ответ: «Сердечно благодарю за поздравление. Высокую награду партии и правительства оправдаю в борьбе против немецко-фашистских захватчиков. Буду драться еще крепче во славу русского оружия и моей Родины!»

Это было в июле 1944 года. К тому времени летчик-истребитель Речкалов совершил уже сотни боевых вылетов, отправил в последнее пике 53 фашистских самолета. А началась его боевая жизнь так...

22 июня 1941 года Григорий Речкалов вернулся из города, куда его посылали на врачебную комиссию проверить зрение. Он не мог различать цвета, и комиссия сделала отрицательное заключение. «Не летать мне теперь», — думал Григорий. Расстроенный, он вышел из вагона на перрон. И тут страшная весть: война. Григорий, не раздумывая, прямо с вокзала, вскочил в кузов первой попавшейся автомашины, поехал на полевой аэродром. Полк уже вел боевые действия против гитлеровцев на юго-западе Украины. Войдя к командиру полка, Григорий доложил о своей печали. Тот, прочитав заключение, сказал:

— Эка беда, цвета не можешь различать! Чужой самолет от своего отличишь?

— Отличу, товарищ командир.

— Так вот, видишь, — показав рукой в окно, продолжал командир, — вон стоит «чайка» номер 13, садись и летай.

Вместе с другими летчиками Речкалов в первый день шесть раз, а во второй семь штурмовал на своей «чайке» вражеские войска. Пересев затем на И-16, он сопровождал бомбардировщики и штурмовики, вел воздушные бон. И вот первая радость: в воздушном бою Григорий сбил фашистский самолет Ю-88; 12 «юнкерсов» несли бомбовый груз, чтобы сбросить его на Кишинев. Три советских летчика, в их числе и Речкалов, врезались в их строй и смелыми атаками заставили разгрузиться далеко от цели.

Однажды, когда истребители сопровождали «чайки», штурмовавшие фашистскую колонну, в кабине самолета Речкалова раздался сухой треск, по лицу потекла кровь, правая нога сползла с педали. Еле дотянул он до аэродрома, с трудом посадил машину, но вылезти из кабины сил уже не хватило.

Несколько месяцев Григорий пролежал в госпиталях, перенес три операции. А как только раны затянулись, стал упрашивать [256] врача выписать его в часть. Как-то раз врач сердито сказал:

— Хорошо, выпишем, но дадим ограничение, будете летать в тылу на легких самолетах.

Через несколько дней Речкалов приехал в летную школу. Первым долгом он спросил:

— Что у вас за самолеты?

— Только У-2, — ответил офицер штаба.

— Значит, произошла ошибка, — нервно проговорил Речка-лов и, взяв в руки свой чемоданчик, уехал обратно в штаб ВВС округа.

— Вы что, для смеха туда меня направили? Ведь я истребитель! — наседал он на офицера, выдавшего ему предписание ехать в школу.

Но тот был неумолим. Лишь командующий ВВС округа после долгого разговора разрешил послать Речкалова в запасной истребительный полк, в котором шло переучивание летчиков на «лагги» и «яки». Но Григория тянуло туда, где были его товарищи-однополчане, на фронт. Он пишет рапорт с просьбой направить его в действующую армию. Ему отказывают. Пишет второй, третий... И тут стала беспокоить нога: осколок. Уложили Речкалова на операцию. Больше двух недель он провел в госпитале. А когда выписался, пришел к командиру полка проситься в отпуск, на родину. До этого были случаи, когда летчики, получая отпуск, уезжали на фронт, в свою часть. Командир полка, приняв Речкалова, сказал:

— Ладно, ты на костылях никуда от меня не уйдешь.

И отпустил. Григорий заехал на пару дней в Свердловск, к родным, и еще с костылем в руке отправился в район Ростова-на-Дону, где воевал его родной полк.

В поезде ему кто-то дал свежий номер газеты. Из нее он узнал, что полку присвоено наименование гвардейского. Григорий обрадовался, ему не терпелось встретиться с боевыми друзьями и вместе с ними под гвардейским знаменем громить фашистских, захватчиков.

Вновь фронт, боевая жизнь. Григорий Речкалов быстро вошел в нее. Осваивая накопленный летчиками полка опыт, он ищет и применяет новые тактические приемы воздушного боя, смело сражается с врагом. В течение короткого времени совершает более сотни вылетов, штурмовыми действиями уничтожает десятки автомашин, артиллерийских орудий, железнодорожных вагонов и много живой силы противника; в 20 воздушных боях, проведенных за это время, Речкалов сбил шесть вражеских [257] самолетов — четыре лично и два в группе. В конце декабря 1942 года за эти успешные действия Речкалов был награжден орденом Красного Знамени.

На фронт шли новые самолеты. Получил их и 16-й гвардейский истребительный полк. Днем и ночью летчики осваивали новую машину. В апреле 1943 года, в самый разгар воздушного сражения на Кубани, вступили в бой.

Стояли весенние солнечные дни. В кубанском небе с рассвета до поздней ночи носились десятки своих и чужих самолетов. «Не было ни одного вылета, — вспоминает Григорий Речкалов, — чтобы мы не вели бой. Вначале фашисты действовали нахально. Выскочит группа, навалится, смотришь, то один, то другой наш самолет, загоревшись, летит к земле. Но мы быстро разгадали тактику фашистских летчиков и стали применять новые приемы: ходить парами, а не звеньями, лучше использовать для связи и наведения радио, эшелонировать группы самолетов так называемой «этажеркой». Именно в эти дни в нашем полку родился «соколиный удар», разработанный Александром Ивановичем Покрышкиным». Григорий Речкалов, служивший тогда в эскадрилье Покрышкина, был его верным помощником.

...Восьмерка истребителей летела в сторону линии фронта, сопровождая штурмовики. Вдруг внизу слева появились девять МЕ-109 и десять МЕ-110. Не заметив советских истребителей, они пошли в атаку на штурмовики. Речкалов понял, что нельзя терять ни секунды. Мгновенно прозвучала команда: «В атаку!» Круто пикируя, советские летчики сверху внезапно сваливаются на «мессершмитты». Речкалов видит, как силуэт вражеского самолета все увеличивается в прицеле. Невольно рука стремится нажать гашетку. Но разум подсказывает: «Рано, рано, бить — так наверняка, с небольшой дистанции». Фашистский летчик пытается резко отвернуть, но поздно. Огненная трасса прошивает его машину.

«Как кстати пришелся «соколиный удар»», — думает Речкалов и, используя большую скорость, развитую за счет крутого пикирования, набирает высоту, чтобы снова атаковать вражеские самолеты...

Это была уже вторая воздушная схватка, проведенная над кубанской землей 21 апреля 1943 года восьмеркой Речкалова. Как и первая, она закончилась полной победой: «мессершмитты» не смогли прорваться к советским штурмовикам. Потеряв несколько машин, они убрались восвояси. Две из них были сбиты Григорием Речкаловым. [258] День за днем прибавлялись пятиконечные алые звездочки на самолете Речкалова и выстраивались в одну общую линию. На Кубани их добавилось 19!

В жестоких схватках с врагом Григорий понял основную заповедь истребителя: «Обнаруживай противника первым. С атакой не спеши — выжди момент. Атакуй наверняка, с близкой дистанции, одной очередью».

Однажды восьмерка истребителей под командованием Речкалова прикрывала наземные войска в районе реки Молочной. Когда время патрулирования почти истекло, Речкалов заметил внизу справа большую группу «юнкерсов» — не меньше 50.

Они были километрах в пятнадцати от линии фронта. Их прикрывали два звена истребителей.

— Атаковать в лоб, — решает Речкалов.

Такое решение строилось на внезапности и на использовании всей мощи огня ударной группы.

— Клубов, прикрой нас, идем в атаку, — передал он ведущему второй четверки и, перестроив свою группу в «пеленг», ринулся в лоб противнику. С дистанции 200 метров он сбил ведущего фашистов. Почти одновременно загорелся еще один Ю-87. Его зажег летчик Г. Г. Голубев. Не прекращая огня, советские истребители прошли через весь строй бомбардировщиков. Шестерки, в которых было сбито по самолету, сбросив свои бомбы, начали уходить. Весь строй Ю-87 рассыпался.

Сделав боевой разворот, Речкалов со своим ведомым снова очутился выше бомбардировщиков. Но в этот момент в хвост его самолета стала заходить пара «мессеров». Это заметил старший лейтенант В. Жердев и решил связать их боем. Одного он сбил на вираже. Увидев, что Жердев отбивает «мессеров», Речкалов, пикируя, поймал в прицел ведущего пары бомбардировщиков и нажал гашетку. Меткая очередь прошила еще один «юнкерс».

Фашисты заметались. Воспользовавшись паникой, Речкалов вогнал очередь в третьего Ю-87, который взорвался в воздухе от собственных бомб.

Советские летчики уничтожили в этом бою пять «юнкерсов» и один «мессершмитт». Речкалову удалось сбить три самолета.

Вскоре Григорий Речкалов появился на аэродроме с орденом Александра Невского на груди. Это была награда Родины за успешные победы в бою с превосходящими силами противника.

...Как-то поздно вечером в полк пришел приказ: вылетами нескольких пар истребителей «свободных охотников» не допустить [259] действий вражеских самолетов- «охотников», транспортных и связных машин, нарушить движение железнодорожных эшелонов, одиночных автомашин и т. д. Утром Речкалов со своим ведомым получил задание на «свободную охоту». Страстно любил он вот так лететь над полем боя или далеко в тылу врага выискивать самостоятельно цели и внезапно уничтожать их...

Шел воздушный бой. Речкалов, зайдя на высоту 5 тысяч — 6 тысяч метров, наблюдал за ним. Вдруг два МЕ-109, очевидно, тоже «охотники», набирая высоту, пошли на нашу территорию. Речкалов пропустил их под собой, а затем спикировал и сзади короткой очередью с дистанции 50 метров зажег один самолет. Второй ушел на свою территорию.

Незадолго до изгнания гитлеровцев из Крыма Речкалов «охотился» над морем за транспортными самолетами, подвозившими для окруженного врага боеприпасы, горючее и продовольствие. В один из хмурых дней он заметил три Ю-52.

«Бензин везут в Крым», — подумал летчик. И он не ошибся. Когда сбитые им и его ведомым два «юнкерса» рухнули в море, по воде побежало огромное пламя.

В дни войны Григорий Речкалов писал своим землякам-свердловчанам: «Дорогие друзья, свердловские комсомольцы! Комсомол воспитал во мне два самых ценных качества: горячую любовь к Родине и жгучую ненависть к ее врагам. Сила этих чувств двигала мною с первых дней войны, с первых встреч с врагом.

Воздушный бой длится минуты. Победу одерживаешь в какое-то мгновение. И в это мгновение перед тобой проходит вся жизнь, в это мгновение сильнее ощущаешь, как дорога тебе Родина. Кубанские плавни и запорожские степи, сады Украины и горы Урала — это все моя Родина, это все я защищаю от врага».

Шли дни и месяцы. Наши войска продвигались все дальше на запад, освобождая родную землю от фашистских захватчиков, громя их в собственном логове. Гитлеровцы бросали в бой новые резервы, и нашим летчикам приходилось в день участвовать в двух, трех, а то и в четырех воздушных боях. В них принимал участие и Григорий Речкалов.

...Полк был в боевой готовности. Неожиданно прилетел командир дивизии гвардии полковник А. И. Покрышкин. На командном пункте он раскрыл карту и объяснил задание.

— В этот район, — показывая на карте, начал он, — двинулись наши танки. Наверное, через несколько минут появятся [260] там «фокке-вульфы», надо не допустить их туда, прикрыть действия танкистов. Ясно? Вылетайте!

«Я дал команду, — рассказывает Речкалов. — Не прошло и пяти минут, как мы были в воздухе. Под нами показались горы, прикрытые снегом. Мы знали, что немецкий аэродром находится где-то в этих горах. И вот на их белом фоне мы увидели силуэты вражеских самолетов. Это были «фокке-вульфы-190», которые использовались не только как истребители, но и как бомбардировщики-штурмовики. Атаковать аэродром нам не удалось: навстречу поднялись фашистские истребители.

Мы завязали бой с четверкой «фокке-вульфов». Березкин и Сухов, ворвавшись в строй немецких самолетов, сразу сбили по одному ФВ-190. Мы уже приготовились свести счеты с оставшимися двумя самолетами, когда сверху на нас свалились еще восемь «фокке-вульфов». Они спешно сбросили бомбы и вступили в бой с нами. Мне удалось сбить одного из них, а другой, которого я атаковал сбоку, начал удирать. Я бросился в погоню...

На шестнадцатой минуте боя нам удалось разогнать «фокке-вульфов». Пять из них были сбиты».

По всей стране гремела боевая слава отважных летчиков части, которой командовал трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин. В ее рядах сражались многие прославленные герои. Они с честью пронесли свое боевое гвардейское знамя по фронтам Великой Отечественной войны. Среди них был и дважды Герой Советского Союза майор, ныне генерал-майор авиации запаса Григорий Речкалов.

Евг. Долматовский

Александр Родимцев

РОДИМЦЕВ АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧ

Александр Ильич Родимцев родился в 1905 году в селе Шарлык Шарлыкского района Оренбургской области в бедной крестьянской семье. По национальности русский. Член КПСС с 1929 года. В Советской Армии

с 1927 года. В 1932 году окончил Военную школу имени ВЦИК. Участвовал в гражданской войне в Испании, в освобождении Западной Белоруссии.

Звание Героя Советского Союза А. И. Родимцеву присвоено 22 октября 1937 года за образцовое выполнение особого задания. В 1939 году он окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе.

В годы Великой Отечественной войны А. И. Родимцев командовал 13-й гвардейской ордена Ленина стрелковой дивизией, которая входила в состав 62-й армии, героически защищавшей Сталинград. Затем он командовал гвардейским стрелковым корпусом, дошел до столицы Чехословакии — Праги. 2 июня 1945 года А. И. Родимцев был удостоен второй золотой медали Героя Советского Союза. Он награжден также многими орденами и медалями. Избирался депутатом Верховного Совета РСФСР второго созыва и депутатом Верховного Совета СССР третьего созыва.

После войны окончил Высшие академические курсы при Академии Генерального штаба, командовал соединением. В настоящее время генерал-полковник А. И. Родимцев находится на ответственной должности в рядах Советской Армии. Он автор нескольких книг.

На центральной площади районного села Шарлык, широко раскинувшегося на просторах Оренбургской степи, установлен бюст дважды Героя. Люди старшего поколения помнят того, кто изваян из бронзы, босоногим мальчишкой из бедняцкой семьи Ильи Родимцева, помнят его сапожным подмастерьем.

Давно, в 1927 году, сельский парень Александр Родимцев был призван на действительную, покинул родные места. С тех далеких времен не пришлось Александру на долгий срок вернуться в родную хату. Приезжал он домой солдатом на побывку. Приезжал курсантом; рассказывал, как стоял на часах в дверях Мавзолея. Приезжал красным командиром. Еще до войны, полковником, приехал он сюда, как обычно. И только из газет узнали односельчане, что их земляк заслужил высокое звание Героя.

А после Великой Отечественной войны приехал генералом на открытие своего бронзового бюста дважды Героя. И родня — а ее здесь больше полсела — говорила о том, что бюст вроде бы и похож, но трудно узнать в бронзе светловолосого и светлоглазого оренбургского казака.

Здесь выбирали Александра Ильича Родимцева в Верховный Совет СССР, здесь он бывает всегда, когда выкроится несколько свободных деньков. А в Москве квартира генерала — это нечто вроде постоянного представительства села Шарлык. По какому бы делу ни поехали земляки в столицу, есть у них в Москве родной дом.

Но самого хозяина шарлыкские казаки редко застают в Москве. Он на службе, в армии, живет по-солдатски.

Великая Отечественная война застала полковника Родимцева в маленьком городке на Украине. Он командовал авиадесантной [263] бригадой, осваивая новую воинскую специальность. Ведь начинал он в кавалерии, а в далекой стране, боровшейся за свою свободу, был добровольцем-пулеметчиком. Авиадесантники очень гордились своим командиром — Героем Советского Союза. Родимцев никому не рассказывал о себе, но среди подчиненных ему бойцов ходили легенды о капитане республиканской армии Испании, преградившем фашистам путь в Университетский городок в Мадриде. Капитан заменил на посту пулеметчика и заставил фашистов откатиться вспять.

Говорили о том, что Родимцев — один из тех, кто сделал знаменитой маленькую испанскую речку Харама, ставшую непроходимым для врага рубежом.

Да, Родимцев был на Гвадалахаре, был под Брунете и под Теруэлем. Красноармейцы срочной службы, пехотинцы, с достоинством носившие голубые петлички десантников, видели в своем командире образец и пример. И настала пора им, двадцатилетним, доказать, что они достойны своего командира.

Десантники были брошены на оборону Киева. Еще не пришло время использовать авиадесантные части по их прямому назначению. А впрочем, прямое назначение этих солдат был подвиг, и они совершили его.

Красноармейцы под командованием Родимцева сосредоточились на главной улице Киева — Крещатике. И когда гитлеровские генералы уже заготовили телеграмму о том, что Киев захвачен ими, родимцевцы нанесли фашистам встречный удар. 20 дней августа сорок первого года авиадесантный корпус, в который входила бригада Родимцева, вел ожесточенные бои, то и дело переходившие в рукопашные схватки. Поддерживаемые артиллеристами, десантники продвигались за сутки метров на 800. Но они шли на запад. Шли на запад в августе 1941 года! Кто участвовал в Отечественной войне, никогда не забудет этот трагический месяц, поймет, что значило для той поры — идти на запад. Десантники прошли с непрерывными боями 15 километров на запад, чтобы держать оборону в Голосеевском лесу, этом Университетском городке Киева.

Таково боевое крещение солдат, которыми командовал Родимцев. Геройство их командира передалось этим молодым, никогда доселе не воевавшим парням.

На исходе августа бригада была выведена севернее Киева, для того чтобы продолжать обучение авиадесантной специальности. Но в то время быстро менялись обстоятельства, и 1 сентября десантники Родимцева опять оказались в бою. Они стали на реке Сейм и не дали фашистам пройти ни шагу, пока не были [264] полностью окружены. Слаженными действиями корпус прорвал крепкое кольцо и в трехдневных боях, нанося врагу огромные потери, вышел из окружения. К опыту боев на реке Хараме прибавился опыт боев на реке Сейм. Тогда еще полковник, командир бригады, не знал, что придется ему вести бои на Волге, но был твердо уверен, что он будет форсировать Вислу и Одер, увидит Эльбу. Облик генерала Огнева в известной пьесе «Фронт», появившейся в те времена, воспроизводит много черт, присущих Родимцеву, в части которого бывал не раз Александр Корнейчук.

Я приехал в дивизию, которой командовал Александр Родимцев, на исходе 1941 года. Дивизия эта была создана из той самой воздушнодесантной части, что воевала в Киеве и на Сейме. Мне приходилось и раньше встречаться с Героем Советского Союза Александром Ильичом Родимцевым, но в заснеженных полях Курской области я впервые увидел его в боевой обстановке. Да, мы были уже в центре России, но атмосфера в дивизии как-то счастливо не соответствовала тяжелейшему положению, сложившемуся на фронте. В войсках готовились к наступлению. Командир дивизии взял меня с собой на передовую. Мы пришли к бойцам, которыми командовал юный герой Олег Кокушкин, за полгода войны трижды награжденный орденом Красного Знамени. Я слышал, как Кокушкин и Родимцев разговаривали с бойцами, залегшими на скользком, покрытом наледью снегу.

— Холодно. А как согреться, товарищ комдив?

— Двинемся вперед, возьмем город Тим — согреемся и Новый год справим, — как-то по-домашнему отвечал Родимцев.

— Огонь впереди сильный, товарищи командиры...

— Значит, надо его пройти поскорее.

Эта наступательная операция завершилась успехом. Тим был взят.

Имя Родимцева широко известно в нашем народе, и славу его принято связывать с боями за волжскую твердыню. Но я потому так подробно остановился на начальном периоде войны, что для 13-й гвардейской дивизии мужество было подготовлено суровыми боями, явилось продолжением боев на Крещатике и под Тимом, а для ее командира — и продолжением боев в Университетском городке Мадрида и под Гвадалахарой.

А 13-я гвардейская дивизия под командованием генерал-майора Александра Родимцева после боев под Харьковом находилась в резерве на левом берегу Волги. Гвардейцы волновались: горько им было находиться в тылу, когда на подступах к [265] Сталинграду шли такие тяжелые бои. Но сам Родимцев был спокоен, вернее, ничем не выдавал своего волнения. В красноармейской гимнастерке с генеральскими петлицами, в простой пилотке, с рассвета до глубокой ночи отрабатывал он с бойцами тактику уличного боя.

Отличительным свойством генерала всегда было веселое спокойствие, отнюдь не наигранное, очень естественное. Имевший за плечами к тому времени уже 15 лет армейской службы, прошедший путь от солдата до генерала, окончивший Военную академию имени Фрунзе, настоящая «военная косточка», комдив не утратил какого-то очень задушевного, почти домашнего тона в разговоре с бойцами. Он умел без прибауток, без заискивания разговаривать с рядовым бойцом и офицером как с равными прежде всего по ответственности за судьбы Родины.

Положение в районе Сталинграда стало очень тяжелым начиная с двадцатых чисел августа 1942 года. Но самые тяжелые дни наступили в середине сентября. Вот тогда 13-я гвардейская дивизия получила приказ сосредоточиться в районе Красной Слободы и переправиться в центр города.

Эта переправа гвардейской дивизии уже вошла в историю, о ней немало писалось. Но вновь и вновь заставляет часто биться сердце воспоминание об этой переправе через Волгу. Дивизия переправлялась в том месте, которое гитлеровцы выбрали для себя; здесь они намеревались входить в побежденный город. Прямо в острие главного удара врага вонзилось острие нашей 13-й гвардейской. Дивизия шла туда, где уже сосредоточились сотни танков противника, отборные пехотные дивизии. На том берегу реки, как свидетельствуют воспоминания маршалов Еременко и Чуйкова, нами уже были пущены в бой последние силы.

Эта единственная в своем роде переправа под ураганным огнем противника не могла быть поддержана нашим артиллерийским огнем — попали бы в своих. Из простреленных баков нефтехранилища в Волгу вылилось горючее. Река пылала, огонь гасили лишь фашистские снаряды, разрывавшиеся повсеместно.

Сквозь этот сплошной огонь двигались бронекатера Волжской флотилии, баржи, лодки, баркасы с гвардейцами.

Если вы бывали в Волгограде в последние десятилетия, вы знаете прекрасную набережную, гранитными террасами спускающуюся к реке. Вот в этом месте переправлялась 13-я гвардейская дивизия. На буксирном катере, названном почему-то японским именем «кавасаки», пересек Волгу и штаб дивизии [266] во главе с генералом. Штаб замыкал переправу и переправлялся уже днем, то есть в условиях удесятеренной опасности.

Потеряв немало бойцов при форсировании Волги, 13-я гвардейская стала одной из равноправных частей, защищавших город. Рядом с ней находились другие дивизии и бригады, каждая из которых не менее, чем 13-я гвардейская, достойна быть прославленной в песнях и легендах.

Гвардейцы Родимцева с ходу вступили в бой, чтобы в составе 62-й армии отстоять великий город. Я бывал несколько раз в этой дивизии в период обороны волжской твердыни. Не будучи военным специалистом, я, однако, не мог не увлечься той военной наукой, которой беспрерывно был занят командир дивизии. Возвращаясь с передовой, он вместе с офицерами штаба склонялся над картой, становясь одновременно учителем и учеником. В беспрерывном грохоте артиллерийских разрывов и автоматной стрельбы, бывших звуковым фоном этой битвы от ее начала до конца, Родимцев своим спокойным, «домашним» голосом разбирал каждый эпизод сражения, ставил задачи, взвешивал «за» и «против». Так было и в штольне, где не хватало кислорода, и в «трубе», где штабистов заливало водой.

Я уже говорил о спокойствии генерала. Мне не приходилось видеть его раздраженным. Но восхищенным я его видел. Восторженно говорил Родимцев и о действиях других дивизий, и об их командирах, и о подчиненных ему воинах.

Я не буду повторять историю «дома сержанта Павлова». Этот подвиг бойцов 13-й гвардейской широко известен. Два месяца оборонял маленький гарнизон руины дома, ставшие неприступной крепостью. Я хочу лишь вспомнить, что сержант Павлов узнал о том, что он Герой, только летом 1945 года в Германии, в дни демобилизации. После того как он был тяжело ранен в «своем доме» и эвакуирован в госпиталь, он несколько раз возвращался на фронт (в другие части), чтобы отважно сражаться, снова получить ранение, вылечиться и опять вступить в бой. Однажды он в период затишья увидел выпуск кинохроники «Дом Павлова», но никому не сказал, что это — дом, названный его именем.

Этот факт характеризует одного из гвардейцев дивизии Родимцева, может быть, не менее ярко, чем его подвиг в пылающем городе на Волге. Так воспитывал генерал гвардейцев своей дивизии, начиная с себя самого.

К числу невероятных, поразивших мир подвигов 13-й гвардейской нельзя не отнести бой за городской вокзал. Здесь погибли все сражавшиеся и, пока были живы, вокзал не сдали. [267] Я помню надпись на стене: «Здесь насмерть стояли гвардейцы Родимцева».

Это писалось не после боев — начертали это бойцы, истекавшие кровью, но продолжавшие биться.

Господствующая высота города на Волге — Мамаев курган, на вершине которого теперь высится статуя матери-Родины и разрастается парк Вечной славы, был взят штурмом гвардейцами дивизии. Чтобы уточнить роль дивизии в обороне города-героя, я позволю себе лишь еще раз напомнить читателю, что к моменту переправы дивизии через Волгу на берегу, в районе центральной набережной, уже хозяйничали фашистские автоматчики. Тогда гвардейцам удалось отбить несколько улиц, занять вокзал и ряд центральных кварталов. Центр города так и не достался врагу — его отбили и удержали в руках гвардейцы 13-й дивизии.

«Родимцев будет барахтаться в Волге», — орали рупоры немецких радиомашин. А генерал в почерневшем от дыма полушубке и солдатской шапке проходил на командные пункты полков и батальонов. Скажем прямо, это были не длинные тропинки, но каждый метр грозил гибелью. Сколько атак фашистов отразила дивизия? Это, пожалуй, невозможно сосчитать.

Помню, к 25-й годовщине Октябрьской революции дивизия подводила итоги. Некоторые цифры сохранились в памяти: сожжено 77 танков, уничтожено более 6 тысяч вражеских солдат и офицеров. Позже пленные войск Паулюса показали гораздо более внушительные цифры. Но в дивизии всегда «занижались» цифры успехов.

В те дни собравшиеся в Лондоне испанские республиканцы прислали Родимцеву телеграмму. В ней говорилось: «Славная защита Сталинграда народом и Красной Армией... является символом непоколебимости человеческой свободы».

Генерал находился в городе с момента переправы до победы. 26 января он вместе с группой бойцов вышел на звуки артиллерийской канонады, доносившейся с запада. В батальонах дивизии оставались тогда лишь десятки гвардейцев, и они устремились вслед за генералом. Я видел, как Родимцев вручил знамя бойцам дивизии Н. Т. Таварткиладзе, прорвавшимся в город с берегов Дона. Это было самодельное знамя; на куске красного кумача фиолетовым карандашом было написано: «От гвардейской ордена Ленина 13-й стрелковой дивизии в знак встречи 26 января». Я не знаю, где сейчас это знамя, но мне кажется, что оно является исторической реликвией Великой Отечественной войны. Его передача в руки бойцов, пришедших с запада, [268] символизировала рассечение окруженной в районе Сталинграда группировки противника на две части.

За бои в районе Сталинграда Герой Советского Союза генерал Родимцев был награжден орденом Красной Звезды. Отсюда начался путь генерала и руководимого им соединения на запад. Генерал был назначен командиром корпуса, в состав которого вошла 13-я гвардейская. Боевой путь корпуса проходил по тем местам, где воевала авиадесантная бригада, а в дальнейшем — 87-я стрелковая дивизия, ставшая 13-й гвардейской. Корпус дрался под Харьковом, освободил Полтаву и Кременчуг, форсировал Днепр.

Отправным пунктом для начала этого пути была знаменитая Прохоровка, бои на Курской дуге. Бой под Прохоровкой вошел в историю как одно из грандиознейших танковых сражений. Иногда в рассказах о Прохоровке отходит на второй план роль пехоты. А роль эта была велика и серьезна, ведь одни танки не смогли бы справиться с полчищами врага, пытавшимися использовать Курский плацдарм для решительного наступления, запланированного противником на лето 1943 года.

Танковые соединения Советской Армии вышли в эту битву рука об руку с пехотинцами Родимцева. А затем снова бои развернулись на украинской земле.

Большое значение на этом участке фронта имело освобождение города и железнодорожного узла Знаменки. Дивизии корпуса получили наименование Полтавских и Кременчугских, командиру было присвоено звание генерал-лейтенанта.

Вместе со своими войсками вошел генерал и в тот маленький город, где до войны дислоцировалась авиадесантная бригада. Много рек лежало на его пути по территории Родины: Ворскла, Псел, Днепр, Буг, снова Буг — он извилист, — наконец, Днестр. И каждый раз, выходя на берег, генерал вспоминал самую трудную переправу в его жизни — переправу через Волгу и далекие реки Эбро и Хараму. Но на войне воспоминания нужны лишь для действия. И в полевой книжке командира корпуса все это записывалось сухо и деловито — форсирование рек... Без поддержки артиллерии... При поддержке артиллерии... Под воздействием авиации противника... С немедленным разворачиванием боевых порядков и захватом плацдарма на правом берегу... Есть и такая запись: форсирование водной преграды под воздействием штурмующей и бомбардирующей авиации до 600 самолетовылетов в день...

Лето сорок четвертого года памятно бойцам гвардейского корпуса форсированием Вислы в районе Сандомира. На знаменитом [269] Сандомирском плацдарме фашисты бросили против корпуса Родимцева четыре танковые дивизии, одну механизированную и две пехотные. Но разве можно было столкнуть в Вислу тех, кого не удалось столкнуть в Волгу?

Корпус укрепился на Сандомирском плацдарме, отсюда он совершил смелый рывок и, прорвав сильно укрепленную позиционную оборону противника, преследовал врага до Одера, с ходу форсировал Одер. Много тяжелых дней было на этом пути. Я не видел Родимцева в унынии. В суровый момент у него только вырывалось откуда-то из оренбургских степей взятое слово «шайтан».

Мокрую европейскую зиму 1945 года Родимцев встречал уже на территории Германии. Он готовил войска к решительному рывку, к наступлению, завершившемуся 24 апреля 1945 года выходом на Эльбу в районе города Торгау.

Под стенами этой замшелой крепости гвардейцы встретились с войсками союзников. Встреча вошла в историю. Американские солдаты, военный путь которых во второй мировой войне был значительно легче и короче нашего пути, удивлялись выправке, здоровью и молодцеватому виду гвардейцев, только что вышедших из ожесточенного боя. Это был большой праздник, радостная встреча, и, казалось бы, для Родимцева и его корпуса, прошедших дорогами войны более семи с половиной тысяч километров, война уже закончилась. Но нет! Корпус получил приказ повернуть на юг, в тяжелом бою он взял бессмысленно разрушенный бомбардировкой союзников Дрезден. Но и здесь 7 мая война для Родимцева еще не закончилась.

Корпус получил новый приказ — стремительным броском на юг освободить ряд городов Чехословакии и помочь Праге, где уже вспыхнуло пламя народного восстания. Быстрота и мощность этой операции кажутся сейчас невероятными: ведь войска корпуса участвовали в апреле — мае 1945 года в тяжелейших боях, каждый из которых казался последним и завершающим. Но не успевал закончиться один бой, как возникала необходимость ринуться в новую, еще более сложную битву.

В Москве уже гремели торжественные залпы победного салюта, уже в здании Инженерной школы в Карлсхорсте немецкий фельдмаршал Кейтель дрожащей рукой подписал акт о полной капитуляции, а корпус под командованием Родимцева еще сражался в горах Чехословакии.

Гвардейцы ворвались в Терезин, где тысячи узников уже были согнаны для расстрела — чехи, русские, мадьяры, жители [270] многих стран Европы. Опоздай гвардейцы на полчаса, на пятнадцать минут, все было бы кончено.

В этот момент генералу доложили: в толпе собранных на расстрел рожает женщина. Родимцев приказал немедленно доставить ее в медсанбат 13-й гвардейской дивизии, уже подошедшей к Терезину. После боя Родимцев прибыл в медсанбат и узнал, что узница из Венгрии, изможденная, весящая всего около 40 килограммов, родила девочку. Это было событие, взволновавшее всех жителей Терезина. По корпусу прошла весть: девочка и мать живы, ребенка назвали русским именем Валя.

Забегая на много лет вперед, скажу, что Валя Бадаш, гражданка Венгерской Народной Республики, преподаватель Будапештского университета, и генерал-полковник Александр Родимцев являются почетными гражданами города Терезин в Чехословакии и встречались там на праздновании очередного Дня Победы.

Но тогда их встреча в медсанбате 13-й гвардейской дивизии была одноминутной. Войска ринулись к Праге и через несколько часов уже сражались за ее освобождение.

Но и здесь Великая Отечественная не закончилась для Александра Родимцева и корпуса, находившегося под его командованием. Надо было спешить на помощь пылающему городу Кладно.

Лишь 13 мая раздалась команда зачехлить орудия.

Боевой путь десантной бригады, затем 87-й стрелковой дивизии, ставшей 13-й гвардейской, и, наконец, корпуса, в который входили 13, 95 и 97-я гвардейские дивизии, исчислялся семью с половиной тысячами километров. К этим семи с половиной в Чехословакии прибавилось еще пятьсот.

Победы бригады, дивизии, а затем корпуса не были только личным успехом их командира.

Всегда, когда я бывал в штабе Родимцева, я видел его окруженным верными товарищами — политработниками и штабистами, начальниками служб и родов войск. Принимая решение, командир подолгу советовался с ними, совместно с ними вырабатывал план операции.

И не случайно, что политработники 13-й гвардейской дивизии М. С. Шумилов, Г. Я. Марченко, А. К. Щур стали генералами в огне боев.

Бывают подвиги, делающие бойца героем в удивительно короткий срок: один день — форсирование реки, одна ночь — горящий танк, мгновенная, беспримерно смелая атака. Но есть [271] подвиги, которые не определишь днем, мгновением. Вторая «Золотая Звезда» загорелась на груди генерала Александра Родимцева как отсвет тысячи подвигов, совершенных бойцами его соединения, выпестованными и руководимыми им. Разумеется, Родина учла и личную храбрость генерала — героя всегда и во всем.

Все эти годы генерал занимался воспитанием войск, воспитанием солдат. Выпестованный армией, ставший в ее рядах комсомольцем и коммунистом, он считается в военной среде человеком легендарной личной храбрости. Как свидетель подтверждаю: да, для генерала Родимцева понятия «страх» не существует. Но не безрассудство, а спокойный, точный расчет всегда руководил им в боевой обстановке. По счастливой случайности ни одна пуля, ни один осколок ни разу не задел его. Он вышел из войны молодым человеком, с едва серебрящейся головой и веселыми юными глазами в тяжелых, словно набухших от четырехлетней бессонницы веках. Он и сейчас продолжает службу в наших Вооруженных Силах. Второй ромб, свидетельствующий об окончании Высшей военной академии, появился на его мундире рядом со многими орденами, которыми наградила его Родина, крестами и звездами, которыми отметили его доблесть иностранные государства.

Посещая своего старого боевого товарища, я всегда вижу на его письменном столе стопы исписанной бумаги, папки с рукописями. Когда вырвется свободное время, генерал записывает малые и великие события своей боевой жизни. Это не мемуары в узком смысле этого слова, а скорее рассказы бывалого человека. Немало книг Александра Родимцева уже пришло к читателю. Это — итог пятнадцатилетнего труда — книга «Под небом Испании», это рассказы для детей «Машенька из Мышеловки», документальные повести «На последнем рубеже», «Люди легендарного подвига», «Твои, Отечество, сыновья».

Меня всегда удивляет память генерала. Когда в 1968 году на берегах Волги праздновалось 25-летие Сталинградской победы, на места боев приехало более ста бывших гвардейцев 13-й дивизии. Каждого из них генерал называл при встрече по имени, с каждым ему было о чем вспомнить.

Торжества в Волгограде подошли к концу. Мы уже собрались отправляться из гостиницы на вокзал, когда в дверь номера постучали. Вошел немолодой, чуть сгорбившийся человек, представился:

— Гвардии рядовой.

Генерал сразу узнал его — встречались в полку, которым командовал И. А. Самчук.

Бывший гвардеец легендарной дивизии, оказывается, последние четыре года работает на Мамаевом кургане, там, где был ранен и награжден когда-то. Он теперь принял участие в создании монумента на Мамаевом, на его долю выпало высекать на граните имена его товарищей в зале Вечной Славы.

Гвардеец вынул из авоськи большую банку варенья и вручил ее генералу со словами:

— От нашей гвардейской семьи.

О том, как хорошо знает Родимцев каждого своего солдата, свидетельствует и новая его книга. Генерал пишет о рядовом артиллеристе Быкове, отличившемся еще в сражениях под Харьковом, воевавшем в Сталинграде и погибшем на Курской дуге. Первые публикации о Герое Советского Союза Быкове вызвали отклик — нашлась жена героя, тоже бывший гвардеец 13-й, сообщила, что сын героя служит сейчас в армии. Родимцев поехал в Киевский военный округ, нашел солдата и сына солдата, выступил в части с воспоминаниями об отце рядового срочной службы.

Книга о Быкове называется «Останутся живыми».

И сейчас, приезжая в войска, генерал считает своим долгом звать солдат, учить их так, чтобы им передалась непреклонность защитников Мадрида, Киева, Сталинграда, героев Сандомирского плацдарма и освобождения Праги.

Леонид Кудреватых

Зрелость таланта

РОКОССОВСКИЙ КОНСТАНТИН КОНСТАНТИНОВИЧ

Видный советский военный деятель Константин Константинович Рокоссовский родился в 1896 году в городе Великие Луки в семье железнодорожного машиниста. По национальности поляк. Член КПСС с 1919 года. Участник первой мировой войны 1914 — 1918 годов и гражданской войны 1918 — 1920 годов. В 1929 году окончил курсы усовершенствования высшею начальствующего состава при Военной академии имени М. В. Фрунзе. В этом же году принимал участие в боях на КВЖД.

В годы Великой Отечественной войны К. К. Рокоссовский командовал корпусом, армией и войсками Брянского, Донского, Центрального, 1-го и 2-го Белорусских фронтов. 29 июля 1944 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза, 1 июня 1945 года он удостоен этого звания вторично. Награжден орденом «Победа», семью орденами Ленина и многими другими орденами и медалями СССР, а также многими иностранными орденами. В июне 1944 года К. К. Рокоссовскому присвоено звание Маршала Советского Союза.

После войны был главнокомандующим Северной группой войск. С 1949 по 1957 год К. К. Рокоссовский — заместитель председателя Совета Министров и министр национальной обороны Польской Народной Республики, член Политбюро Польской объединенной рабочей партии, депутат сейма. С 1957 по 1968 год он находился на ответственной работе в Министерстве обороны СССР. Был депутатом Верховного Совета второго, пятого, шестого и седьмого созывов. На XXII и XXIII съездах партии избирался кандидатом в члены ЦК КПСС. В 1968 году из печати вышла его книга «Солдатский долг». В том же году К. К. Рокоссовский умер.

Первое впечатление, пожалуй, самое верное, самое надежное. Добрый, умный или злой, неукротимый в работе или равнодушный к окружающим, грубый, не терпящий возражений или мягкий в беседе, умеющий слушать, но непреклонный в решениях — эти и многие другие качества человеческой натуры порой раскрываются при первой встрече, при недолгом разговоре, а потом при каждом новом случае свидания проясняются, становятся более отчетливыми и зримыми, но, как правило, подтверждают первое впечатление.

В годы Великой Отечественной войны корреспондентские фронтовые дороги не раз приводили меня к К. К. Рокоссовскому. Встречались мы с ним и после войны. Многое о Константине Константиновиче я слышал от командармов, армии которых находились под его фронтовым руководством, от офицеров и солдат, бывших свидетелями и участниками многих операций, вдохновителем которых он был.

И все же первая или первые встречи с К. К. Рокоссовским неизгладимы в памяти. Они относятся к лету 1941 года.

В начале августа мы, группа журналистов-известинцев, приехали в штаб 101-й танковой дивизии, которая держала оборону возле Минского шоссе, под Ярцевом. Дивизия входила в недавно сформированную армейскую группу. В боевых донесениях, да и в наших корреспонденциях это соединение часто именовалось «группа генерала Рокоссовского».

Перед группой генерала Рокоссовского была поставлена задача: сорвать намерения немцев продвинуться в сторону Дорогобужа и Вязьмы. С первых же дней сформирования этой группы в ее штаб зачастили военные журналисты и писатели. [275]

Это и понятно: армейская группа блестяще решала поставленные перед ней задачи активной обороны. Люди, встречавшие в газете два слова: «активная оборона», особенно те, кто жил и трудился в тылу, не представляли себе, что такое активная оборона во всей ее сущности. Даже многие из нас, военных журналистов, свободно употреблявших термин «активная оборона», не всегда отчетливо понимали ее смысл и значение. Я, например, подробно и обстоятельно о значении активной обороны впервые услышал из уст Константина Константиновича Рокоссовского.

Но вначале о первой встрече.

Мы пробирались в боевые подразделения, державшие оборону в левой зоне от Минского шоссе. Петляя по тропинкам, что избороздили фронтовой лес, мы набрели на артиллерийские батареи, расчеты которых вели огонь по противнику, укрывшемуся за лощиной и обстреливавшему наши части. В районе нашей батареи тут и там рвались снаряды. Увидев, как мы блуждаем в этой кутерьме, артиллеристы просто втащили нас в блиндаж.

Пока шла горячая артиллерийская перестрелка, мы, естественно, отсиживались в укрытии. А потом вышли к расчетам орудий. Вот тут-то и услышали первый рассказ о генерале Рокоссовском. Командир дивизиона, узнав, кто мы такие, спросил:

— Вы нашего генерала еще не видели? Не беседовали с ним?

— Пока не довелось.

— Обязательно побывайте у него. Рокоссовский — это настоящий боевой генерал! Такой будет любим, за ним бойцы пойдут в огонь и в воду. Я давно в армии и знаю, с чего начинается любовь бойцов к своему командиру.

— Откуда у вас такая уверенность в генерале Рокоссовском? — спросил я командира дивизиона.

В ответ собеседник поведал историю об утреннем бое. Западнее, километра за полтора отсюда, большая лощина. За эту лощину разыгрался настоящий танковый бой.

С противоположных опушек леса на лощину вышли и схлестнулись в лобовую сотни две танков, почти поровну с каждой стороны. Это была схватка горячая, молниеносная, с обоюдными большими потерями. Никакого выгодного результата она не принесла ни нам, ни немцам. Лощина, как была, так и осталась ничейной. Передовые подразделения — советские и немецкие — сохранили за собой опушки леса по обе стороны, а в лощине и по ее склонам догорали десятки танков. [276]

Вскоре после танкового боя на передний край прибыл командующий группой генерал-майор К. К. Рокоссовский. Изучив обстановку, он сказал: «Лощина будет за тем, кто сегодня влезет в остовы танков, оставшихся тут. А за кем будет лощина, под контролем того будет и противоположная опушка леса. Мы первыми должны овладеть лощиной. Нам необходимо первыми забраться в остовы танков. И мы это сейчас сделаем!»

Пехотным подразделениям, укрывшимся в окопах на восточной опушке лощины, был отдан приказ: «С боем ворваться в металлические чрева танков!»

— Приказ — приказом, а дело — делом, — продолжал рассказывать командир артиллерийского дивизиона. — Несколько раз пехотные подразделения пытались подняться в атаку, но тщетно. Вся лощина простреливалась противником. Вот тут-то и проявил себя как боевой начальник командующий нашей группой. Генерал Рокоссовский появился на опушке леса во весь рост. Его увидели все. «Бойцы, за мной, в атаку!» — крикнул генерал. И точно какая-то магическая сила подняла всех бойцов. Всех, до единого! С криками «ура!» пехота ринулась в лощину. Командиры подразделений как бы приняли эстафету от генерала и повели бойцов вперед. А генерал вскоре был уже на командном пункте и оттуда руководил всей операцией. После такой атаки, конечно, лощиной прочно завладела наша пехота. А теперь вот мы, артиллеристы, выкуриваем фашистов и с западной опушки.

Рассказ командира артиллерийского дивизиона был для нас как бы иллюстрацией к понятию «активная оборона». Но не только это запало в память. После сообщений Совинформбюро о поражениях и потерях, которые терпели части и соединения Красной Армии в конце июня и в июле, после того, как мирное население, бойцы и младшие командиры с горькой обидой осуждали многих военачальников, не сумевших подчинить своей воле войска и удержать их на оборонительных рубежах, от командира артиллерийского дивизиона мы услышали рассказ о генерале, рассказ, в котором прозвучали не только искренний восторг поведением старшего командира, но и глубокое уважение к нему.

Побеседовав с артиллеристом, мы, естественно, захотели во что бы то ни стало встретиться с К. К. Рокоссовским, поговорить с ним. В тот же день, к вечеру, мы оказались в лесу, где прятались от немецких воздушных пиратов танки 101-й дивизии, которой командовал известный по Халхин-Голу бравый офицер Герой Советского Союза полковник Г. М. Михайлов. Полковник [277] принял нас радушно, но рассказать о минувших здесь боях ничего не мог — дивизия только что вышла на рубеж обороны.

На полянке был оборудован своеобразный стол: в центре круговой траншейки, глубиной до полуметра, прямо на земле, покрытой газетами, стояли незатейливые яства для ужина. Опустив ноги в траншейку и присев на ее бровку, мы оказались как бы за столом. За этим столом мы и слушали неторопливый рассказ полковника Михайлова об известных боях на Халхин-Голе. К импровизированному столу подбежал адъютант полковника:

— Прибыл генерал-майор Рокоссовский.

Вскоре на полянке показался высокий, худощавый, как говорят, ладно скроенный и крепко сшитый генерал. Мы поднялись, представились. Рокоссовский присел за стол и начал беседу. И его выправка, и речь, строй речи, лексикон — все как-то подчеркивало высокую культуру. Ласковый взгляд. Крупные руки с пальцами рабочего. Мягкий голос, сдержанная улыбка. Во всем чувствовалось что-то застенчивое и удивительно привлекательное. Слушая Константина Константиновича, мы забывали, что находимся на войне, что перед нами командующий армейской группой.

Вернувшись в штаб фронта, мы с радостью рассказывали товарищам по перу о том, что видели Рокоссовского, что разговаривали с ним, что узнали, как он ведет себя на переднем крае, и конечно же передали сказанное им за ужином.

«Командир любой степени, — говорил Рокоссовский, — должен обладать большой силой воли и чувством ответственности. Важно, чтобы он мог преодолеть боязнь смерти, заставить себя находиться там, где его присутствие необходимо для дела, для поддержания духа войск, даже если по занимаемому положению там ему не следовало бы появляться». Мы понимали, что этими словами генерал для нас и в первую очередь для себя объяснял собственное сегодняшнее поведение на опушке леса у лощины, когда он поднимал пехоту в атаку.

Вскоре К. К. Рокоссовский был назначен командующим 16-й армией, представлявшей уже значительную силу: в нее входили шесть дивизий, танковая бригада, тяжелый артиллерийский дивизион и другие части. Теперь мы ездили в 16-ю армию, встречались с командармом, как со старым знакомым. Сколько интересных и глубоких по мысли бесед осталось в памяти от встреч с ним. Вот одна из них.

Дождливый сентябрьский день 1941 года. Штаб 16-й армии расположился в лесу. Командующий жил в палатке. Там он нас и принял. Мы сидели за столом, командарм — на койке. Как раз [278] над его плечом в брезенте палатки была дырка. Через дырку на плечо генеральского кителя одна за другой падали капли. Рокоссовский, разговаривавший с нами, ни разу не шевельнулся, не сдвинулся, он как бы не замечал этих капель. Он веско излагал перед нами свою точку зрения на причины неудач и поражений в первые недели войны. Помню, Константин Константинович, загибая один за другим пальцы, говорил при этом: «во-первых», «во-вторых», «в-третьих», подробно обосновывая каждое свое положение. Выдержки из этой беседы позднее появились в газете «Известия» — они легли в основу статьи генерала. Тогда Рокоссовский говорил нам и такое:

— И вы, журналисты, а с вами и наша печать в какой-то мере тоже повинны в неудачах и поражениях первых недель войны. В чем эта вина? Вы способствовали распространению паники как в армии, так и в народе. Примеры? Пожалуйста. Я помню, в дни финской войны в первых корреспонденциях с фронта, напечатанных в газетах, кое-кто нагонял страх: везде финские «кукушки», они остаются в тылу наших наступающих войск, прячутся на деревьях и подстерегают воинов; эти «кукушки» неуловимы, бьют наших почем зря; больше того, кое-кто уверял читателей: все финны — снайперы. Потом, видимо, поняли, что такое повествование о войне ничего хорошего принести не может, и печатание подобных «водевилей», нагоняющих тоску и страх, прекратилось. А в эту войну? В первые ее недели? О чем кричали многие журналисты? О немецких парашютистах, высадившихся в тылу наших войск; о немецких мотоциклистах, прорвавшихся в наш тыл. Выбросились три парашютиста, а нам казалось — уже сотня, тысяча, а то и целый полк. Об этом шумели, кричали везде. Прорвались пять немецких мотоциклистов в наш тыл, а мы кричали: окружены!..

У страха всегда глаза велики, — продолжал генерал. — Паника в наших рядах — первый помощник противника. Иногда, делая из мухи слона, мы своими баснями помогали сеять панику и в армии, и в тылу. Поэтому возьмите и на себя часть вины в неудачах и поражениях в первые недели войны. Роль печати велика во всех условиях жизни, а во время войны в особенности. Ведь не случайно у нас печать зовут мощным оружием партии. Нехорошо приукрашивать победы, но еще хуже сеять панику, раздувать легенды о поражениях.

Позднее мы часто вспоминали эту беседу с К. К. Рокоссовским. Она как-то по-своему осветила роль военного журналиста и еще раз утвердила необходимость определенной тенденции при подборе фактов, взятых из окружающей нас действительности, [279] при оценке событий, непременно такой оценки, которая укрепляла бы боевой моральный дух читателей как в армии, так и в тылу.

Но вернемся еще раз к термину «активная оборона». В той же памятной беседе в сентябре 1941 года генерал К. К. Рокоссовский говорил:

— На рубеже 16-й армии происходит нечто символическое: мы стоим в районе деревни Кровопусково. Деревня, можно сказать, ничейная. Чтобы не давать немцам покоя, то есть вести активную оборону, мы часто беспокоим противника, ведем боевые действия, создаем впечатление о возможности серьезной и большой операции именно на этом участке. Вольно или невольно немцы вынуждены держать здесь солидные силы и постоянно вводить их в бой. А схватки у нас происходят как раз в деревне Кровопусково. Вот в этой-то деревне мы и пускаем немцам кровь.

В героические недели и месяцы зимних сражений 1941/42 года, получивших в военной истории название «Битва под Москвой», 16-я армия, которой командовал К. К. Рокоссовский, была на одном из самых горячих участков. В этой армии действовали и своими подвигами заслужили бессмертную славу 3-й кавалерийский корпус под командованием Л. М. Доватора, 316-я стрелковая дивизия, которой командовал И. В. Панфилов, прибывшая из Сибири 78-я стрелковая дивизия — в ту пору ею командовал полковник А. П. Белобородов — и многие-многие другие.

Этот период в военной биографии К. К. Рокоссовского можно назвать решающим. Здесь, в битве под Москвой, проявился человеческий и полководческий характер будущего Маршала Советского Союза. Примечательно и то, что на это время судьба свела К. К. Рокоссовского с Г. К. Жуковым, назначенным командующим Западным фронтом. Оба генерала — командующий фронтом и командующий армией — не только хорошо знали друг друга, но и долгие годы дружили, хотя время часто их разлучало. Встретились они еще в 1924 году в Ленинграде, в Высшей кавалерийской школе. В тридцатые годы К. К. Рокоссовский в Минске командовал дивизией в кавалерийском корпусе С. К. Тимошенко, а Г. К. Жуков был командиром полка в этой дивизии. За полгода до войны генерал армии Г. К. Жуков командовал округом, а генерал-майор К. К. Рокоссовский — корпусом в том же округе.

В начале марта 1942 года, когда 16-я армия, развивая наступление, освободила город Сухиничи, К. К. Рокоссовский [280] был тяжело ранен осколком снаряда, влетевшим в окно штаб-квартиры армии. Командарма доставили в Москву, в госпиталь. Это было его третье ранение за годы службы в армии. А служить в армии сын варшавского железнодорожного машиниста начал еще в годы первой мировой войны. Первое пулевое ранение К. К. Рокоссовский получил в ночь на 7 ноября 1919 года, когда он командовал отдельным уральским кавалерийским дивизионом. Дивизион зашел в тыл колчаковцев, разгромил штаб их группы, захватил много пленных. В минуту схватки с колчаковским генералом Воскресенским К. К. Рокоссовский был ранен в плечо. Не поздоровилось и Воскресенскому. Рокоссовский нанес ему смертельный удар шашкой. Второе ранение — в июне 1921 года на границе с Монголией, когда 35-й кавалерийский полк, которым командовал К. К. Рокоссовский, атаковал унгеровскую конницу. Командир красного полка зарубил несколько вражеских всадников, но и сам был тяжело ранен в ногу. И вот — третий раз, через двадцать с лишним лет...

Первый год войны был годом тяжелых испытаний и невозвратимых потерь. Но этот год был и великой школой мужества. В боевых условиях армия воспитывала и выделяла из своей среды такие командные кадры, которые, встав во главе дивизий, корпусов, армий и фронтов, не только удержали свои войска перед полчищами гитлеровцев, но и наносили врагу удар за ударом, а потом повели свои войска на запад вплоть до победного окончания войны в Берлине.

В числе талантливых военачальников был, конечно, и К. К. Рокоссовский. В июле 1942 года он стал командующим Брянским фронтом. Гитлеровцы уже вышли к Дону, рвались к Волге. Шли упорные бои за Воронеж. Брянский фронт прикрывал оголяющиеся тылы с севера и вел отвлекающие боевые действия, врезаясь во фланги немецких соединений, рвущихся на восток.

Однажды, вернувшись из передовых частей в деревню Нижний Ольшанец, расположенную в пятнадцати километрах восточное Ельца — здесь размещался штаб Брянского фронта, — я пришел к недавно принявшему командование фронтом К. К. Рокоссовскому. Часовые и адъютант меня знали, поэтому сразу пропустили в комнату, служившую кабинетом и спальней генерала. Я вошел без предупреждения. За столом генерала не было. Не было его и в постели. Я осмотрелся. Из-под кровати торчали ноги. А вскоре появился и сам генерал. Он, немного смущенный, поздоровался и [281] сказал:

— Лежал, читал книгу. Задремал, а она вывалилась из рук. Между стеной и кроватью провалилась. Вот достал...

Очень хотелось узнать, какая это была книга. Пока шла наша беседа, я несколько раз бросал взгляд на лежавшую на столе книгу. Она очень напоминала томик известных изданий «Академия», выходивших у нас в конце двадцатых годов. А беседа наша, если можно сказать так, носила общий характер.

Расспросив, где я был и что видел, — а был я в войсках армии генерала Н. Е. Чибисова и наблюдал активную оборону в районе деревни Сурикова в действии, где наши части здорово поколошматили противника, — Рокоссовский посоветовал:

— Съездите в 13-ю армию к Николаю Павловичу Пухову. Отличный генерал, энергичный, предприимчивый. У него хорошая военная подготовка и богатый практический опыт. В его армию недавно прибыла стрелковая бригада. Посмотрите, как воюет эта бригада.

Конечно, я поехал в 13-ю армию и в «беспокойную», как ее звали на фронте, бригаду. И был очень рад рекомендации. С 13-й армией я подружился надолго, и с командиром бригады, тогда полковником А. А. Казаряном, впоследствии генерал-майором, Героем Советского Союза, фронтовые пути-дороги сводили меня не раз. Поездка в бригаду дала мне многое, я увидел смелых воинов, которые не давали противнику передышки: то шли в разведку боем, то бесшумно подкапывались под окопы противника, заставляя его уступать позиции, то отправлялись в глубокую разведку и приволакивали с кляпами во рту немцев самых различных воинских званий.

Командование Брянским фронтом для К. К. Рокоссовского было недолгим, послужило как бы своеобразной школой. Потом он командовал фронтами на многих решающих рубежах битвы с германским фашизмом.

В сентябре 1942 года, когда обстановка на Сталинградском направлении резко обострилась и противник, развивая наступление в междуречье между Доном и Волгой, кое-где даже прорвался к Волге, К. К. Рокоссовский был вызван в Ставку Верховного Главнокомандования. Ему приказали принять командование Сталинградским фронтом, который вскоре был переименован в Донской.

Как известно, впоследствии на воинов Донского фронта под командованием К. К. Рокоссовского выпала историческая миссия: принять участие в ноябрьском наступлении под Сталинградом, закончившемся полным окружением 6-й немецкой армии, а потом в разгроме и пленении окруженной армии немецкого [282] фельдмаршала Паулюса. С этой миссией войска фронта справились отлично, а командовавший ими генерал Константин Константинович Рокоссовский снискал любовь и уважение не только в руководимых им войсках, но и у всего советского народа.

2 февраля 1943 года сдались в плен остатки окруженной в районе Сталинграда немецкой группировки — всего свыше 90 тысяч пленных, в том числе 2500 офицеров, 24 генерала во главе с фельдмаршалом Паулюсом. Да и трофеи оказались огромными. 3 февраля командующий Донским фронтом допрашивал пленных, разъезжал по полям минувших боев. На 5 февраля в Сталинграде готовился городской митинг в ознаменование одержанной победы. Но Рокоссовскому не довелось не только выступить, даже присутствовать на этом митинге. 4 февраля он был вызван в Ставку. Штаб и управление Донского фронта переименовались в Центральный. Нужно было спешно передислоцировать огромное штабное хозяйство из-под Сталинграда в район Ельца, куда также перебрасывались 21-я, 65-я общевойсковые армии и 16-я воздушная армия, входившая до этого в Донской фронт.

Перед командующим новым фронтом была поставлена задача: развернуться между Брянским и Воронежским фронтами, которые в это время развивали наступление, и нанести глубоко охватывающий удар во фланг и тыл орловской группировки врага.

Через несколько дней штаб и управление Центрального фронта были уже в районе Ельца. 12 февраля правый сосед — Брянский фронт — перешел в наступление и местами продвинулся на 30 километров, но вскоре вынужден был остановиться, в частности на подступах к Малоархангельскому. 13-я армия в ходе боев была передана из Брянского в Центральный фронт.

В это время я находился в частях 13-й армии. По глубоким снежным траншеям, проложенным в разных направлениях, мы на «эмке» пробрались в городок Малоархангельск и попали в штаб полковника А. А. Казаряна. Его бригада получила значительное пополнение и была переформирована в дивизию.

Закончив бой за городок, полки дивизии, выполняя приказ командования, закреплялись на занятых рубежах, окапывались. Гостеприимный Андроник Абрамович Казарян угостил обедом. Обычно лаконичный в суждениях, он за обедом разговорился:

— Вы уже знаете, что наша 13-я армия из Брянского фронта передана в Центральный? А кто командует Центральным? [283] Тоже знаете. Долж