Содержание
«Военная Литература»
Биографии
Капитан 1-го ранга В. Макеев

Адмирал Владимир Трибуц

В береговом флагманском командном пункте Краснознаменного Балтийского флота, оборудованном неподалеку от Таллина в бетонном каземате батареи, сохранившейся со времен первой мировой войны, не умолкая, звенели телефоны. Одна за другой поступали телеграммы.

«Атакован торпедными катерами, тону», — радировал шедший с грузом леса транспорт «Гайсма».

«Бомбы упали на военный городок и в районе аэродрома», — сообщал из Либавы командир военно-морской базы капитан 1-го ранга М. С. Клевенский.

«Сброшено шестнадцать немецких мин при входе на Кронштадтский рейд. Фарватер остался чистым», — доложил начальник штаба Кронштадтской базы капитан 2-го ранга Ф. В. Зозуля.

Таких сообщений становилось все больше, и командующий флотом Трибуц приказал немедленно соединить его по телефону с Москвой.

Народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов, выслушав доклад Трибуца, ответил: «Началась война. Германские войска атакуют все наши западные границы».

Получив от наркома необходимые указания, Владимир Филиппович Трибуц, высокий, сухощавый вице-адмирал, подошел к большому столу с картой и, хмурясь, стал ее рассматривать. Теперь все прояснилось: немецкие силы начали боевые действия — телеграммы и пометки на картах свидетельствовали об их широких масштабах. «Срочно подготовить телеграмму по флоту!» — приказал он начальнику штаба контр-адмиралу Ю. А. Пантелееву и через несколько минут подписал ее текст: «Германия начала нападение на наши базы и порты. Силой оружия отражать противника». Трибуц взглянул на часы. Начинался шестой час новых суток — 22 июня 1941 года.

Томившая в последние месяцы неясность в обстановке, ожидание грозных событий остались позади. А томиться было отчего. Трибуц знал о сосредоточении фашистских войск Германии у советских границ, о маневрах вблизи от балтийских баз немецких военных кораблей. [315] Знал о зачастивших на Моонзундские острова «гостях» из Германии. Выдавали они себя за родственников погибших здесь когда-то солдат и офицеров, искали будто бы останки родственников, а сами стремились узнать побольше об укреплениях, держались поближе к военным объектам. В финские порты перебазировались немецкие корабли. А фашистские самолеты стали летать в устье Финского залива и к Либаве.

Начало военных действий Балтийский флот встретил в определенной готовности. Командование, штаб и политуправление флота успели немало сделать: освоены новые места базирования, проведены учения, тщательно разработаны оперативные документы. Первоначальный ход войны подтвердил правильность принятого Трибуцем решения, согласно которому в конце мая крейсеры, эсминцы и большинство подводных лодок были переведены из передовой базы Либавы в более отдаленную и лучше оснащенную средствами противовоздушной обороны Ригу, а из Таллина в тыловой Кронштадт — линкор «Марат» и минный заградитель «Ока».

С 19 июня руководящие работники флота и соединений разместились на командных пунктах, корабли получили все необходимое для боя. 21 июня в 20 часов позвонил Кузнецов. «Не исключено, что ночью Германия нападет на нас, — сказал нарком. — Приказываю привести флот в боевую готовность». К исходу дня все части флота — корабли, авиация, береговая оборона — изготовились к отпору противнику.

Теперь флот пришел в движение: подводные лодки вышли на позиции, бомбардировщики вылетели для минных постановок, усилился дозор надводных кораблей.

В шесть утра из Главного штаба ВМФ поступил приказ поставить мины в устье Финского залива и начать развертывание кораблей для действий на коммуникациях противника. Отдав необходимые распоряжения, Трибуц направился на корабли, чтобы встретиться с командирами, политработниками, краснофлотцами.

Настроение моряков, доложили командующему на кораблях, боевое, особенно на тех, что должны были уходить в море. Из гавани он заехал на КП флота и вернулся в Таллин, чтобы быть на заседании ЦК Компартии и Совета Народных Комиссаров Эстонии.

Вечером — снова телеграммы, указания, звонки. Один из них, наверное, в другое время заставил бы порадоваться. Из Ленинграда сообщили, что у него родилась дочь. [316] Он отреагировал на этот звонок, как на другие, обычные, не требующие его вмешательства, коротким «хорошо». Личное уходило на второй план. С женой он встретился только в 1942 году — она прилетела к нему в блокированный Ленинград. Дочку впервые увидел, когда ей исполнилось два годика...

Многое из того, что намечалось в мирное время по развертыванию флота на случай войны, теперь оказалось неосуществимым: военные действия приняли совсем иной ход, чем предполагалось. Балтийцы готовились к наступательным действиям в устье Финского залива, а вместо этого с первых дней войны кораблям пришлось участвовать в защите побережья и военно-морских баз. И все же флот не только оборонялся, но и наступал. 23 июня балтийские летчики нанесли мощный удар по немецкому порту Мемель, 25-го совершили налеты на 19 аэродромов на территории Финляндии и Норвегии, на которых базировался 5-й воздушный флот Германии. Подводные лодки ставили мины на коммуникациях врага. С-11 потопила вражеский надводный корабль, Щ-307 — подводную лодку, С-4 — военный транспорт. Флотская авиация нанесла ряд мощных ударов по вражеским военно-морским базам.

Враг, имевший значительное превосходство в силах, наступал. В конце июня позвонил Кузнецов и приказал: «Таллин, Ханко, острова Эзель и Даго удерживать до последней возможности». Трибуц принял решительные меры по усилению этой возможности: спешно достраивались батареи, оборудовалась противодесантная оборона и позиции для сухопутных частей. Первые попытки противника захватить некоторые острова были успешно отражены.

Командующий флотом много времени проводил в соединениях, особенно там, где усложнялась обстановка. Таким местом в начале июля стал полуостров Ханко (Гангут). Днем и ночью здесь гремела артиллерийская перестрелка, настойчивее становились атаки противника на всем 22-километровом участке перешейка полуострова.

Вечером 10 июля Трибуц вместе с начальником тыла флота генерал-майором М. И. Москаленко на торпедных катерах прибыли на полуостров. Ознакомившись с обстановкой, Трибуц поставил гарнизону задачу, которая на первый взгляд казалась, пожалуй, необычной — развернуть наступательные действия. (Ото в условиях полуокружения и при ограниченных силах и средствах!)

— Противник наступает на Карельском перешейке, [317] создает угрозу Ленинграду, — говорил Трибуц командующему обороной Ханко генералу С. И. Кабанову. — Ваша задача: оттянуть на себя как можно больше войск противника. Своей активностью заставьте врага усилить противостоящую Ханко группировку.

Конечно, такую задачу можно было решить только наступательными действиями. Встречи и беседы с защитниками полуострова убедили Трибуца, что он прав. Гангутцам по плечу более активная борьба. Но нужна была и помощь им. По указанию Трибуца на Ханко доставили боеприпасы, артиллерийскую батарею, продовольствие. Пришли туда и некоторые корабли. Это намного усилило гангутцев — теперь они могли не ждать ударов, а наносить их. Десанты с Ханко захватили свыше десятка островов. Находясь западнее всех фронтов, далеко в тылу врага, герои Ханко наступали.

Вскоре после возвращения с Ханко командующему флотом доложили о крупном вражеском конвое, шедшем к Ирбенскому проливу. В воздух поднялись бомбардировщики, в море вышли торпедные катера и эскадренные миноносцы. По замыслу командующего, комбинированный удар должен был не только нанести урон кораблям и транспортам врага, но и воспрепятствовать использованию коммуникаций в районе Риги для снабжения немецких войск. С рассветом 13 июля торпедные катера и авиация флота нанесли первые удары по врагу. За два дня они потопили катер, повредили два больших и 23 малых корабля и судна.

Бой был выигран, что называется, по всем статьям, и все же командующий не полностью удовлетворен. Он считал, что успех мог оказаться большим, если бы четче организовали взаимодействие авиации и кораблей, лучше сработала разведка. Эсминцы же так и не нашли конвоя. Трибуц строго указал командирам соединений на допущенные ошибки, подчеркнул перспективность комбинированных ударов разнородных сил по врагу.

Уже через несколько дней события подтвердили, что необходимые выводы сделаны. 26 июля оперативный дежурный штаба флота доложил о конвое, в котором было два транспорта и 18 охранявших их кораблей.

Командующий приказал выслать против конвоя бомбардировщики и отряд торпедных катеров. Большой танкер получил повреждения и загорелся. Конвой сбавил ход. В это время атаковали торпедные катера. Они уничтожили второй транспорт. [318]

* * *

«Фашисты хотят быстро захватить Прибалтику, ударить по Ленинграду, лишить флот баз, захватить или уничтожить корабли. На их стороне преимущество на суше, господство в воздухе, финский флот и базы — вся стратегическая обстановка. Трудно началась для нас война, а все-таки врага бьем», — говорил Владимир Филиппович в беседах с командирами.

Да, балтийцы били врага не только на море, но и на его собственной территории. Контр-адмирал Пантелеев удивился, когда Трибуц, встретив его довольной улыбкой, сказал совсем неожиданно:

— Будем бомбить Берлин!

— Берлин? — переспросил Юрий Александрович.

— Да, да, не удивляйтесь.

В строгом секрете разрабатывалась операция. Самолеты могли долететь до немецкой столицы лишь с острова Эзель. Туда и перебазировали дальние бомбардировщики, на тральщиках доставили бомбы.

В ночь на 8 августа 15 тяжело груженных самолетов поднялись в ночное небо. На запад их вел командир полка Е. Н. Преображенский. В ярко освещенном Берлине прогрохотали взрывы, заполыхали пожары. Фашистское руководство заявило, что столицу Германии бомбила английская авиация. Но вскоре из сообщения Совинформбюро весь мир узнал, что первые мощные удары по Берлину с воздуха нанесли советские летчики — балтиец Е. Н. Преображенский и его боевые друзья.

В последующие дни, вплоть до 4 сентября, были нанесены новые удары по фашистской столице. За девять налетов летчики КБФ сбросили на Берлин более трехсот бомб.

Но война была континентальная, и действия флота исходили из задач, решаемых на сухопутье. В Советской Прибалтике сложилось трудное положение. Оставлены были Либава и Клайпеда, Рига и Виндава. Балтийцы и воины сухопутных подразделений мужественно сражались под Таллином. Немецко-фашистское командование было вынуждено снять с Ленинградского направления три дивизии и перебросить их в Эстонию.

Положение города все больше осложнялось. С рассказа об этом и началась беседа командующего с новым, назначенным в середине августа членом Военного совета флота корпусным комиссаром Н. К. Смирновым.

Оба они знали друг друга несколько лет — со времени, когда Владимир Филиппович возглавлял штаб Балтийского [319] флота, а Смирнов работая в Главном политическом управлении Народного комиссариата Военно-Морского Флота.

— Дела, понимаете, невеселые, — говорил командующий. — Смотри, что получается: противник явно стремится выйти к южному берегу Финского залива на участке Кунда — Нарва и таким образом окружить Таллин, отрезать его от Ленинграда. Другая группа его войск рвется к Таллину с юга. Наши воины не могут остановить противника: корпус генерала Николаева измотан, отступает с боями от самой границы. А больше тут и войск нет.

— А держаться надо! — ответил Смирнов.

Он передал слова А. А. Жданова, с которым разговаривал перед приездом в Кронштадт: «Гитлер рвется к Ленинграду и с потерями считаться не будет. Вот и делайте отсюда выводы. Флот должен сейчас удерживать Таллин во что бы то ни стало. Он должен оттянуть на себя часть вражеских войск с сухопутного фронта и преградить доступ противнику к Ленинграду с моря. Так полагает Ставка».

— Подобные указания получены и по линии наркомата, — ответил Трибуц. — Положение очень сложное. Таллин — в тылу у вражеских аэродромов и баз. Но оборонять его будем до последней возможности. А возможности наши небеспредельны. — Командующий помолчал, а затем переключился на другую мысль: — Флот продолжает действовать. Для кораблей минная и воздушная опасность сейчас главное. Противник не вводит в бой крупные корабли, минирует наши фарватеры. А у нас мало современных тральщиков.

Смирнов молча кивнул. Он ясно понимал недосказанное. Да, при прорыве флота из Таллина и длительном переходе тральщиков понадобится много. Оба они думали о том, о чем пока не принято было говорить ни в штабе, ни в политуправлении: о возможности оставления столицы Эстонии. Как провести флот через минные поля, когда на счету каждый тральщик!..

К руководившему обороной Таллина Трибуцу стекались доклады о героизме защитников города — о подвигах пехотинцев и моряков, авиаторов и эстонских рабочих. И все же превосходство врага сказывалось. Когда ему доложили, что противник перерезал дорогу на Ленинград, он понял, что теперь Таллин долго не удержать. Правда, дальнейшим сопротивлением еще можно было [320] отвлечь побольше вражеских сил от Ленинграда. А это в сложившихся условиях было важной задачей.

Матросы, солдаты, отряды эстонских рабочих дрались с врагом ожесточенно, мужественно. В последние дни обороны столицы Эстонии по решению Военного совета с кораблей было снято двести коммунистов — заместителей политруков, партгрупоргов, комсоргов боевых частей и других партийных активистов, которые были распределены по частям и подразделениям как политбойцы. Их приход укрепил оборонявшие Таллин войска.

Проводив очередную группу моряков на передовую, Трибуц ехал по опустевшим улицам, мимо закрытых магазинов и заваленных мусором панелей. Над домами висел густой дым — горели пригороды. Слышались взрывы вражеских снарядов и ответные залпы кораблей. В Минной гавани выстроилась группа курсантов училища имени М. В. Фрунзе.

— Не скрою — на горячее дело идете, — обратился к курсантам Трибуц. — Бейте врага, как били ваши отцы и деды. В боях под Таллином помните о Ленинграде! За землю советскую, за родное Балтийское море — ура!

Дружное «ура!» курсантов, чеканный шаг их колонны взволновали адмирала. «Под пули приходится посылать цвет флота, завтрашних командиров кораблей и боевых частей, — с грустью думал он. — Эти курсанты могли бы и сейчас, по крайней мере, повести в бой отделения и взводы». Навстречу этой мысли шла другая: «В бой брошены наиболее стойкие, подготовленные подразделения. Такие люди не отойдут. Это нужно сейчас».

Позже адмирал приказал доложить, как бьются курсанты. Фрунзевцы сражались стойко, геройски. У памятника «Русалка» два вооруженных пулеметами отделения девять часов отражали вражеские атаки.

Все же сказалось превосходство противника в силах. Ему удалось прорваться в город. Уже под артиллерийским огнем маневрировали в бухте корабли. Рушились и горели дома, гибли жители. В те дни Трибуц побывал на командном пункте батарей, заехал в полевой лазарет. На траве лежали и сидели раненые. Когда адмирал подошел к ним, красноармейцы и краснофлотцы встали.

— Сидите, товарищи! — сказал Трибуц и обратился к краснофлотцу с забинтованной головой: — Где вас ранило?

— Недалеко отсюда. Минами фашист забрасывает. [321] Пьяные идут, гады. Мы их бьем, а они лезут... Как атаку отобьем, мины точно град сыплются.

Адмирал подозвал медсестру. Девушка-эстонка плохо говорила по-русски, но командующий понял, что ждут транспорт для отправки раненых в госпиталь. Трибуц приказал своей охране освободить грузовик и отвезти раненых.

Крейсер «Киров», лидер «Минск», эскадренные миноносцы мощным огнем поддерживали контратаки и оборону. Там, где рвались их снаряды, крепче держались бойцы. Враг понимал, что главная сила защитников базы — флот, и стремился уничтожить корабли. По «Кирову» в один из дней было выпущено 600 снарядов, на другой день его атаковали 18 «юнкерсов», но крейсер остался в строю, как и другие корабли, нанося ответные удары по врагу.

И все же от боя к бою таяли силы защитников города. 25 августа Трибуц доложил главнокомандующему Северо-Западного направления К. Е. Ворошилову и наркому Н. Г. Кузнецову, что все оружие брошено на боевые участки, с кораблей сняты все люди, без которых можно обойтись, но под давлением превосходящих сил противника кольцо вокруг Таллина сжимается. Оборона в нескольких местах прорвана. Резервов для ликвидации противника нет. Корабли на рейде находятся под обстрелом.

26-го поступил приказ Ставки эвакуировать главную базу флота. Теперь на плечи Трибуца легла новая, более тяжелая, чем прежде, боевая задача: организация прорыва Балтийского флота в Кронштадт. Кораблям и судам предстояло пройти свыше трехсот километров по узкому, усеянному минами заливу, который простреливался противником с обоих берегов. Им угрожали также торпедные катера, подводные лодки, армады вражеских бомбардировщиков.

Авиация флота, перебазировавшаяся под Ленинград, не могла прикрыть корабли на самом опасном участке прорыва — от Таллина до острова Гогланд: ограничивал радиус действия истребителей.

Каким же путем уходить, прорываться к Ленинграду? Трибуц остановился на наиболее реальном плане: двигаться мимо мыса Юминда за тральщиками, чтобы уменьшить минную опасность, от береговой артиллерии врага и атак торпедных катеров отбиваться артиллерией кораблей, от авиации прикрываться огнем, активным маневром. [322] «Положение русских безнадежное. Они закупорены в Таллине, как в горле бутылки, и единственное, что им оставалось, — это затопить свои корабли и пробиваться по суше в Ленинград», — вещал английский радиообозреватель.

Шли бои, и одновременно велась погрузка на корабли и суда войск, артиллерии, боеприпасов, имущества, выставлялось минное заграждение, уничтожалось то, что не должно было достаться врагу. Взлетали в воздух арсенал и нефтебаки, башни батарей и склады. По специально проложенной ветке к морю подводились и сбрасывались в воду паровозы и вагоны.

С болью в сердце Трибуц отдавал приказ о взрывах. Вместе с тем он распорядился вывезти запасные части для механизмов кораблей, сталь, цветные металлы, электрооборудование, провода, другое флотское имущество. (Во время блокады это позволило почти два года ремонтировать корабли без завоза технического имущества в Ленинград из тыла страны.)

Руководство флота перешло с берегового командного пункта на крейсер «Кирова. По решению Трибуца из боевых кораблей были созданы три отряда: главные силы, отряд прикрытия и арьергард. Корабли не просто уходили в тыловую базу, но и охраняли транспорты.

Густо заминированный противником район надо было обязательно пройти засветло, когда легче обнаруживать мины и уклоняться от них. Бои шли уже в черте города, разрывы вражеских снарядов все больше приближались к причалам, а редкий для августа шторм не утихал, не выпускал корабли в море.

Временами налетал мелкий дождь. Кажется, он и сделал волну пониже, помягче. И тогда 28 августа командующий передал приказ: «Флоту в 12.00 начать движение». С якоря снялся первый конвой, за ним второй. В 16 часов рейд покинули главные силы флота. Они вышли впереди всех конвоев. Флагман «Киров» двигался в охранении эскадренных миноносцев. Впереди шел ледокол «Суртыль», за ним эсминец «Гордый», позади подводная лодка С-5.

Предвестником бед пролетел в стороне вражеский самолет-разведчик. И вскоре появились немецкие бомбардировщики. «Юнкерсы» кружили над кораблями и, замыкая круг, пикировали. Корабли отстреливались и маневрировали. Артиллерия «Кирова» заставила замолчать вражескую батарею на мысе Юминданина. Но не снаряды [323] были страшны. Как и предвидел командующий, главной была минная опасность. Тральщики подсекали мины, и они плыли навстречу кораблям.

Грохот взрывов, лай зениток, завывание пикирующих бомбардировщиков, фонтаны воды и огня от тяжелых снарядов береговой немецкой артиллерии — в таком сопровождении шли корабли. С командирского мостика «Кирова» Трибуц увидел чудовищный фонтан из воды, пара, вздыбившегося металла над тем местом, где только что плыл корабль, которым он сравнительно недавно командовал, — взорвался флагманский миноносец «Свердлов», прикрывавший флагман слева.

Налетела на мину подводная лодка, шедшая следом за «Кировым», — ее сразу же поглотило море. Взрыв выбросил на поверхность лишь несколько человек. Их подобрали. На эсминце «Гордом» группа моряков билась с заливавшей его водой. Боролся с пожаром «Казахстан», на борту которого было пять тысяч человек. Но растянувшийся на 15 миль караван продолжал пробиваться на восток.

Доклады наблюдателей и сигнальщиков «Кирова» следовали один за другим:

— Мина справа по курсу! Мина слева по борту!

Правый параван (устройство для защиты корабля от якорных мин) не смог перебить трос, на котором крепилась мина, и темный шар потянуло к борту. Корабль застопорил ход. Трибуц спустился с мостика, чтобы поближе увидеть, насколько велика опасность для крейсера. Круглый шар вздымался на волнах, то приближаясь к кораблю, то отдаляясь от него. К борту с шестами бросились краснофлотцы и стали осторожно отводить мину.

— Отрезать параван! — приказал командир корабля капитан 2-го ранга М. Г. Сухоруков.

Краснофлотец, спустившись за борт, обрезал стальной ус. Мина, покачиваясь, проплыла вдоль борта и скрылась. Корабль пошел вперед, и снова мина, на этот раз в левом параване. Командир распорядился отрезать и его.

— Самолеты справа!

— Торпедные катера по носу!

Уклоняться было трудно, корабль шел по минному полю. Трибуц то и дело посматривал в бинокль. Он видел происходившее или узнавал по докладам. А они были безрадостными. За три часа подорвалось на минах три миноносца. Тяжелее всего транспортам: скорость небольшая, слабые вооружение и маневренность. [324]

Все внимание экипажей находившихся в пределах видимости других кораблей на флагман, на высокого, подвижного, чуть горбившегося адмирала, что вел по грозному, рвущемуся минному полю флот. А он видел происходившее, понимал, что путь дальше в наступающей темноте, когда не станет видно главного врага — плавающих мин, принесет новые потери. Но если встать на якорь, дождаться наступления утра, чтобы обходить мины, снова закружат над караваном фашистские бомбардировщики. А когда корабли стоят, не приближается и цель похода...

Гибли корабли, оказывались в воде люди. Кто ухватился за спасательный круг, кто за обломок мачты, а кто и за плавающую мину. Может быть, это и повлияло на окончательное решение адмирала, хотя согласно Корабельному уставу выполняющие боевые задачи корабли спасением людей не занимаются.

Разные измерения у одного и того же слова — «мужество». Матрос или старшина, стреляющий из пулемета, орудия в пикирующий самолет или отталкивающий шестом мину, любой, кто с честью выполнял свой долг под бомбежкой или артиллерийским обстрелом, проявлял мужество. Тут речь идет об одной, своей жизни. В этом отношении командующий в период перехода находился практически в равных с подчиненными условиях. Но это было лишь одной стороной его дела. Другой, более важной, были тысячи и тысячи жизней людей, судьба кораблей и флота. В таких условиях для принятия решения нужно мужество рядового бойца, помноженное на мужество военачальника. Они проявились в простом и единственно верном решении командующего флотом: остановиться, встать на якорь, привести корабли в порядок, спасать людей.

Двенадцать тысяч человек подняли из воды и перевезли на остров Гогланд корабли только спасательного отряда, которому в первую очередь поручалось оказывать помощь терпящим бедствие.

С мостика адмирал осмотрел ночной горизонт. Блестела черная в темноте вода. Кораблей не было видно. Вокруг — ни огонька. Безукоризненная светомаскировка, а на кораблях кипела работа. Что готовил грядущий день?

С рассветом флот двинулся вперед. И снова все повторилось: пикирующие самолеты, мины, вздымающиеся столбы воды. К счастью, минное поле оказалось пройденным. «Шестьдесят миль, которые мы шли до того места, [325] где нас встретили флотские истребители, были самыми трудными в моей жизни», — рассказывал позже Трибуц, К 17 часам главные силы флота прибыли в «морскую столицу» — Кронштадт. В штабе флота командующий сказал члену Военного совета:

— Утром поедем к Ворошилову и Жданову. Доложим обстановку на флоте.

— Невеселый доклад получится, — ответил тот.

— Доложим всю правду. Что заслужили, то и получим.

Перед докладом в Смольном Трибуц решил выспаться. Но, видимо, сказалось нервное перенапряжение во время похода, и он никак не мог уснуть. В памяти всплывали картины пережитого, но вскоре они сменились более отдаленным прошлым. Почему-то вспомнилось детство…

* * *

Родился Владимир Филиппович в Петербурге в июле 1900 года. Его предки — крепостные крестьяне из Минской губернии. (По капризу барина многие в деревне носили: немецкую фамилию Трибуц.) После отмены крепостного права из нищей деревни они перебрались в Петербург. Но и здесь они жили бедно.

Когда сын окончил трехклассную школу, родители, с трудом насобирав денег, отдали его учиться в Петровское высшее начальное четырехклассное училище. Позанимавшись в нем три года, юный Трибуц поступил в военно-фельдшерскую школу, где были бесплатными питание и обмундирование.

Последние экзамены Трибуц и его однокурсники сдавали уже вскоре после Великой Октябрьской социалистической революции. В декабре 1917 года Владимир Филиппович был назначен в госпиталь в Петрограде младшим лекарским помощником, а уже в начале 1918 года он добровольно вступил в Красную гвардию. Ровесник века стал и ровесником по прохождению военной службы наших Вооруженных Сил. Он участвовал в боях с немецкими оккупантами под Нарвой, где рождалась в первых победоносных боях молодая Красная Армия.

В годы гражданской войны Трибуц служил в первом Северном летучем отряде революционных моряков Балтики. В мае 1918 года военмор Трибуц сражался уже под Астраханью, где против власти Советов поднялись кулацкие банды.

По приказу В. И. Ленина в 1919 году для усиления обороны южных границ Советской Республики на Каспий [326] были переброшены корабли с Балтики. Миноносцем «Деятельный» тогда командовал И. С. Исаков (впоследствии адмирал флота Советского Союза). На этот корабль в составе пополнения и прибыл Трибуц. Характеристика молодого военного моряка пополнилась новыми строками: участвовал в боях за освобождение Баку, Махачкалы, Энзели. Экипаж канонерской лодки «Ленин», куда был затем переведен Владимир Филиппович, избрал его в Бакинский Совет рабочих и крестьянских депутатов.

Возрождавшемуся после тяжелой и разрушительной гражданской войны Военно-Морскому Флоту нужны были люди не только с боевым опытом, но и с глубокими знаниями. В начале 20-х годов Трибуц был направлен на учебу в военно-морское училище, носящее ныне имя М. В. Фрунзе. После его окончания в 1926 году служил командиром взвода в Балтийском флотском экипаже, затем был назначен на линейный корабль «Парижская коммуна» командиром башни главного калибра.

Служба на «Парижской коммуне» явилась важной ступенью в жизни Владимира Филипповича. Здесь в 1928 году он был принят в партию, на этом корабле он сформировался как советский военно-морской командир. Незаурядные способности и трудолюбие, любовь к флотской службе определили быстрое продвижение Трибуца по службе. В 1929 году он стал вторым помощником командира корабля и старшим вахтенным начальником.

Тогда же, в 1929 году, экипажу выпало суровое испытание. «Парижская коммуна» вместе с другим кораблем совершила поход с Балтики на Черное море. Линкор попал в жесточайший шторм. Владимир Филиппович возглавлял верхнюю команду корабля, рискуя жизнью, выполнял обязанности. Волны заливали палубу, срывали накрепко прикантованное имущество. Корабль клало с борта на борт. Но моряки сумели преодолеть шторм, исправным привести свой корабль в Севастополь. Оценка деятельности Владимира Филипповича дана в надписи, которая была выгравирована на серебряной пластинке, прикрепленной к подаренному ему маузеру: «Стойкому защитнику пролетарской революции т. Трибуцу В. Ф. от РВС СССР».

Затем служба на другом линкоре — знаменитом «Марате», после чего Владимиру Филипповичу был доверен самостоятельный пост — он был назначен командиром эсминца «Яков Свердлов».

Опыт накопился большой и разносторонний, а возраст был таким, когда говорят: все еще впереди. И молодой командир эсминца был направлен в Военно-морскую академию, которую окончил в 1932 году. Видимо, впрок пошла учеба. В 1936 году Владимиру Филипповичу пришлось расстаться с эсминцем. Ему была доверена ответственная должность начальника отдела в штабе Краснознаменного Балтийского флота. В феврале 1938 года Трибуц стал начальником этого штаба.

Служба в штабе подготовила Владимира Филипповича к еще более ответственной работе. В апреле 1939 года он был назначен командующим Краснознаменным Балтийским флотом. Было ему тогда 39 лет...

* * *

Потеряв надежду уснуть, Владимир Филиппович досадовал: «Нашел время для воспоминаний!» И все же воспоминания шли своим чередом, пока не достигли того, с чем утром Трибуц должен был явиться в Смольный, — доложить об итогах прорыва флота из Таллина. Владимир Филиппович стал готовиться к поездке в Ленинград.

Днем, когда машина неслась по Ленинграду, Трибуц с интересом рассматривал улицы. Город стал строгим, опоясался окопами и баррикадами. В парках и скверах стояли зенитные орудия, окна подвалов, первых этажей зданий были закрыты мешками с песком. Да, думал он, надо докладывать не только о прорыве, но и соображения о включении кораблей и частей флота в общую систему обороны города.

В этот день в Ленинград приехали представители ГКО и Ставки Верховного Главнокомандования. Среди прибывших был и нарком ВМФ Кузнецов. Кратко и строго доложил Трибуц о таллинском переходе. Итоги его были одобрены. И действительно, боевое ядро флота сохранено, и это было главным. Балтийцы становились в общий строй защитников Ленинграда.

На другой день в Кронштадте Кузнецов и Трибуц поднялись по широкой лестнице в штаб флота.

— Живы! — показал Трибуц на старинные часы на лестничной площадке. — А во многих комнатах после перехода хозяев нет, погибли.

— Да, — вздохнул Кузнецов. — Хороших людей потеряли. Но ведь каков переход! Боялся за флот, ох как боялся!

В кабинете Трибуца с темно-синими, словно сказочное летнее море, обоями и старинной мебелью собрались члены Военного совета. Трибуц вновь доложил о переходе, [328] но теперь уже подробно, с деталями — наркома интересовало все.

Затем состоялась встреча народного комиссара Военно-Морского Флота с командирами соединений — участниками похода.

— Вы, конечно, много пережили, — говорил Кузнецов. — Я не был с вами и не во всем еще разобрался. Но, видимо, вы сделали все, что было в ваших возможностях. Управление флотом было твердое, уверенное.

Это была заслуженная оценка. Немалыми оказались потери во время прорыва кораблей и судов, но поставленная флоту задача — прорваться в район Ленинграда — была выполнена, крупная морская операция завершилась успешно. Переход был не бегством, а продуманным, необходимым отступлением, в котором личный состав проявил огромную выдержку и силу духа, а командиры соединений во главе с командующим — высокое искусство руководства прорывом крупных сил флота в крайне тяжелой боевой обстановке. Их опыт во многом был использован в организации охраны крупных конвоев при эвакуации Одессы и Севастополя.

Немецко-фашистские войска упорно рвались к Ленинграду. Бои шли в пригородах. В этот кризисный момент командующим Ленинградским фронтом был назначен генерал армии Г. К. Жуков. Командующему Балтийским флотом он приказал: «Корабли поставить на Неву. Всей артиллерией поддерживать 42-ю армию. Зенитки — на прямую наводку и бить по танкам. Половину моряков — в окопы. Срок два дня!»

Командующий флотом нервничал: послать на сухопутье половину людей, лишиться специалистов, которых долго готовили, было непросто. Многие корабли становились небоеспособными без машинистов, минеров, электриков, сигнальщиков, связистов. Но Трибуц понимал и другое: фронту нужны бойцы. Причем немедля, сегодня. Он выполнил приказ, оставив лишь артиллеристов у орудий.

Шли в бой моряки, гремели корабельные орудия. Это для того, чтобы жил Ленинград, а значит, и флот.

Оставшиеся на кораблях краснофлотцы, морские пехотинцы и артиллеристы, летчики, командиры и политработники поклялись ленинградцам, Родине, партии биться за Ленинград до последней капли крови, до последнего вздоха. В клятве балтийских моряков, опубликованной в газете «Ленинградская правда» за подписями командующего [329] КБФ В. Ф. Трибуца и членов Военного совета Н. К. Смирнова и А. Д. Вербицкого, говорилось:

«Балтийцы бьются с врагом на всех подступах к городу Ленина; морские бригады на сухопутье, корабли в море, самолеты в воздухе разят врага, нанося ему жестокие потери. Мы даем вам священную клятву: пока бьется сердце, пока видят глаза, пока руки держат оружие — не бывать фашистской сволочи в городе Ленина».

Клятву балтийцы сдержали. В самый критический момент обороны Ленинграда сказала свое веское слово артиллерия флота. Кронштадтские форты, береговые и железнодорожные батареи и корабли создали могучий огневой заслон на южных и юго-западных окраинах города. Флот решал несвойственные ему задачи — отражал врага, рвавшегося в Ленинград с суши, но и в столь необычных условиях проявилось умелое руководство командующего. Крупный специалист в области оперативного искусства, незаурядный тактик, Трибуц по-деловому, объективно оценивал обстановку, понимал, какие задачи являются главными на том или ином этапе, и успешно решал их. Характерен в этом отношении день 20 сентября 1941 года, когда ему пришлось лично командовать взаимодействующими в бою за город Белоостров силами артиллерии и авиации флота. Враг вынужден был отступить. С этого рубежа и началось наступление в 1944-м.

Не добившись уничтожения главных сил флота на переходе из Таллина, враг решил расправиться с ними непосредственно в базах. В сентябре на корабли обрушились частые бомбежки. Кронштадт обстреливался из тяжелых орудий.

По решению командующего Военный совет и штаб флота перебрались в казармы частей береговой обороны. Это было сделано своевременно. На следующий день снаряды попали в бывшее здание штаба.

Трудным для флота оказалось 23 сентября. Около полудня в Кронштадте раздался сигнал воздушной тревоги. Поднявшись на холм, насыпанный над командным пунктом, Трибуц в бинокль увидел самолеты, идущие к кораблям со стороны Петергофа. Сигналы тревоги заглушили вой и взрывы бомб, выстрелы зенитных орудий кораблей и частей ПВО.

Командующему доложили, что бомбы упали на территории Морского завода, госпиталя, у пирсов подводных лодок. Позвонил Жданов, спросил, жив ли. Трибуц доложил обстановку и попросил прислать истребителей. Закончив [330] разговор, он вернулся на холм и увидел высокий столб черного дыма. Понял, горит нефть, значит, попадание в корабль. Офицер штаба доложил, что бомба попала в носовую часть линкора «Марат».

Владимир Филиппович сел в машину и, несмотря на разрывы бомб и падающие осколки зенитных снарядов, поехал в гавань, на корабль, где три года служил старшим помощником. Его стремление немедленно попасть на «Марат» объяснялось не только любовью к этому линкору, беспокойством о судьбах людей. Корабль был крупнейшим на Балтике, где грозная артиллерия не раз ставила огненный заслон наступающему врагу, но заехать на причал было нельзя: вражеские самолеты штурмовали корабли. Пешком адмирал отправился к линкору и увидел, что носовая часть с первой орудийной башней оторвана и утонула. К кораблю спешили спасательные буксиры. Осевший на грунт корабль продолжал вести зенитный огонь.

Осмотрев «Марат», адмирал вернулся на командный пункт. Потери оказались тяжелыми: поврежден и сел на грунт лидер «Минск», две бомбы попали в крейсер «Киров», затонули подводная лодка М-74, буксир и транспорт. Но противнику снова не удалось достичь главной цели — расправиться с основными силами флота.

Гитлеровцы кричали на весь мир, что Балтийского флота больше не существует, а «несуществующий флот» продолжал наносить удары по вражеским войскам. Корабли развернули орудия в сторону берега и разили моторизованные колонны и пехоту противника. Даже «Марат», который больше не выходил в море, своей крупнокалиберной артиллерией стоял преградой на пути врага.

Ленинград оборонялся и наступал. Четыре десанта высадил флот. Наиболее крупный в ночь на 5 октября в Петергоф. Командующий лично провожал десантников. Он подошел к краснофлотцу, обвязанному, как в гражданскую войну, пулеметными лентами.

— С какого корабля?

— Краснофлотец Доронин. С «Авроры». Командующий спросил о настроении, о готовности к бою.

— В гроб загоним!

— Значит, воевать будем по-балтийски?

— Только так, товарищ командующий!

С гордостью смотрел Трибуц на моряков. Знал, что [331] будут они биться до последнего. И действительно, балтийский десант отвлек от города значительные силы и нанес гитлеровцам немалый урон.

Те, кто встречался с Трибуцем в то время, отмечали его необычайную работоспособность. Трудно было сказать, когда он отдыхал. И днем, и вечером, и ночью — доклады, вводные, приказы, распоряжения, и по каждому вопросу следовало оперативное, верное решение. Как правило, оптимальное в создавшихся условиях: взрывчатку добыть из старых глубинных бомб и снарядов, уплотнительную резину для подводников изготавливать в специально оборудованной мастерской... Пусть любой из этих вопросов не главный для командующего, но в условиях блокады каждый из них вдруг приобретал особое значение, и Трибуц вникал, казалось бы, даже в мелочи.

Трибуца все больше тревожил вопрос: как быть с Ханко? Вспомнился переход из Таллина — за излишнее промедление расплачивались кораблями, транспортами, а главное — людьми. Было ясно: оставлять Ханко придется. За 240 миль от Кронштадта пополнение и боезапас по льду не доставишь. Да и в городе всего в обрез. Что можно провести в караванах сейчас и что зимой, когда станет залив... Разница большая...

Обстановка под Ленинградом не позволяла усилить гарнизон Ханко. Больше того, в конце октября штаб фронта снова потребовал от флота людей. Трибуц предпринял важный шаг: послал четыре корабля на Ханко. Они повезли снаряды, немного бензина, консервированную кровь и почту. Больше командующий флотом не смог дать ничего, но забрал людей. И тяжелораненых, и пополнение — на Ораниенбаумский плацдарм.

Вскоре пришло указание Ставки об эвакуации гарнизона Ханко. Ее осуществление проводилось в чрезвычайно сложных условиях. Оба побережья Финского залива находились в руках противника; здесь действовали его значительные силы, а на море были выставлены плотные минные заграждения. Выдержка и искусство моряков-балтийцев вновь превозмогли суровое испытание. С 26 октября по 2 декабря с Ханко ушло девять конвоев. Они доставили в Ленинград более 22 тысяч воинов с вооружением, техникой и продовольствием. Врагу так и не удалось ступить на землю «красного Гангута», пока он не был эвакуирован по приказу командования. Из глубокого вражеского тыла, через минные поля, толстый [332] лед, отражая удары «юнкерсов», прошли караваны судов.

Тысячи защитников Ханко пополнили ряды воинов, отстаивающих Ленинград.

Адмирал встречал героев-ханковцев в Кронштадте. Горячими, проникновенными словами приветствовал он героев. Пять с лишним месяцев отважный гарнизон Ханко стойко сражался с превосходящим противником. Сковав до двух вражеских дивизий, он оказал значительную помощь войскам, оборонявшим Ленинград. «Высшим мужеством, стойкостью и упорством гордится каждый советский патриот», — говорилось в приказе войскам Ленинградского фронта в связи с эвакуацией Красного Гангута.

В первый военный год необычайно рано — в конце октября — пришла зима в Ленинград, сковав льдом Финский залив, запорошив снегом улицы, площади и проспекты. Холод и голод ворвались в дома, остановились многие фабрики и заводы. Замерз водопровод, прекратилась подача электроэнергии. Через забитые фанерой окна в ленинградские квартиры все чаще заглядывала смерть.

Были предприняты все меры, чтобы прорвать блокадное кольцо. Вернули Тихвин, в котором противнику пришлось похозяйничать всего несколько дней. Когда враг был остановлен, начались наши контрудары. В бой вступали дивизия за дивизией, порой без танков, при слабой артиллерийской поддержке. В тяжелые, кровопролитные бои шли воины, чтобы сберечь жизни детей, женщин, стариков. К сожалению, соединиться с Большой землей не удалось. Не хватило сил.

Однажды Трибуца вызвал Жданов для доклада об обеспеченности флота продовольствием и горючим.

— Кулаки вы, дорогие товарищи! — пошутил он, просматривая документы. — Смотрите, сколько у вас хлеба, мазута, консервов, шоколада... Побольше бы нам таких запасливых, веселее бы жить стало.

До того, как встал лед на заливе, с кронштадтских складов в Ленинград перевезли немало продуктов, нефти, угля. Это была небольшая, но все же ощутимая помощь измученному голодом и холодом городу. Как-то Трибуц посетил Невскую Дубровку, плацдарм, где вместе сражались краснофлотцы, красноармейцы и юнги-мальчишки, одетые в морские шинели. Здесь на каждом метре взрывались снаряд или мина, а плотность [333] вражеского огня составляла 25 пуль на квадратный метр.

Показывая на искореженную, перепаханную взрывами землю, на обломки разбитых при попытках переправиться шлюпок и баркасов, старшина-сверхсрочник говорил адмиралу о готовности сражаться до последнего дыхания, выполнить любой приказ. В конце беседы у него вырвалось: «Скорее бы на свои коробочки!» Вернуться на свои «коробочки» (так моряки часто называли корабли) мечтали все моряки, но как самоотверженно они бились на суше! И какая за этим стоит работа партии с людьми в предвоенные годы! Как много сделано, чтобы вырастить вот такое поколение, как этот младший командир!

В конце 1941 года штаб и политуправление флота перебазировались из Кронштадта в Ленинград — поближе к стоящим в Неве кораблям. В здании электротехнического института имени В. И. Ульянова-Ленина на улице профессора Попова разместились отделы и службы, а флагманский командный пункт флота находился рядом, в небольшой церквушке.

Из окон штаба был хорошо виден знаменитый Ленинградский ботанический сад. Не раз Трибуц, останавливаясь у окон, смотрел на погибшие пальмы, замерзшие после того, как осколки фашистской бомбы разбили стеклянные оранжереи. Глядя на мертвые, покрытые инеем деревья, командующий думал о вмерзших в лед на Неве кораблях, о большом некомплекте людей на флоте. Многие специалисты ушли на сухопутный фронт. Без них «коробочки» не могут плавать. Когда на суше велись решающие бои, шла речь о судьбе Ленинграда, было закономерно, что из моряков создавались части или брали пополнение в армейские подразделения, порой не считаясь с нуждами флота. Теперь иная обстановка. Ленинград выстоял. Живет и готов к борьбе флот. Трибуц решил переговорить со Ждановым, поскольку от него — члена Политбюро, секретаря ЦК ВКП(б), члена Военного совета фронта, которому был подчинен флот, — зависело многое.

— Андрей Александрович, балтийцы только в минувший месяц доставили с Ханко и дали фронту более 22 тысяч закаленных воинов-кадровиков, — начал командующий флотом при встрече со Ждановым. — Теперь, надеюсь, от нас будут требовать меньше людей...

Жданов понимал, что командующий флотом ведет [334] речь не о прошлом, а о будущем, добивается, чтобы корабли могли плавать, пополнились специалистами. Есть, конечно, и другие нужды у моряков, и он ответил:

— Заходите, потолкуем. За зимой идет весна.

Трибуц понял, что нужны обоснованные предложения о предстоящих действиях флота — их готов выслушать и изучить Военный совет фронта. Теперь требовалось четко сформулировать предложения, определить наиболее эффективные способы действий флота в конкретно сложившейся обстановке.

На заседании Военного совета флота подвели итоги сорок первого года. Общий результат был удовлетворительным: флот сохранен, нанесен значительный ущерб врагу, помог выиграть важный этап битвы за Ленинград. Выступавшие говорили и о недостатках кампании: не всегда удачно взаимодействовали разнородные силы, слабо прикрывала корабли авиация, в решающие дни прорыва из Таллина мало оказалось тральщиков. Рассматривались и отдельные вопросы, касавшиеся действий флота в 1942 году. О них думал командующий не раз. И не об отдельных вопросах. Нужна была генеральная линия, определявшая основное направление использования сил флота в новой кампании. Об этом Трибуц однажды и завел разговор с новым начальником штаба флота Юрием Федоровичем Раллем и начальником политуправления Владимиром Александровичем Лебедевым.

— Приближается Новый год. Мы ремонтируем корабли. А для чего? Где они будут плавать? — напрямую поставил вопрос Лебедев.

— Флот в кольце, прорыв в море для боя крайне затруднителен, — закончил Ралль. — А действовать нужно. Подводные лодки многое могут сделать.

— Вот-вот, — прервал Трибуц. — Воевать в открытом море на подводных лодках! А всем остальным — надводным кораблям, авиации и береговой артиллерии — обеспечивать успех подводников и решать, конечно, другие боевые задачи.

Владимир Филиппович высказал то, что выносил за последние недели и о чем думал только что, по пути из здания штаба Ленинградской военно-морской базы — Адмиралтейства к штабу флота, и беспокойство, владевшее им вот уже несколько дней, ушло. Говорили они долго и о многом. Трибуца радовало, что Ралль и Лебедев поняли его, загорелись его идеями.

И хотя эта беседа не была официальным совещанием, [335] в ней определились многие наметки плана боевой учебы, судоремонта и последующих практических боевых действий в операциях 1942 года.

— Что ж, Юрий Федорович, сосредоточьте штаб на подготовке проекта конкретных предложений Военному совету фронта. — Этим указанием Раллю Трибуц как бы подвел итог беседы.

Предложение командования Балтийского флота о действиях в 1942 году 9 января было утверждено Военным советом Ленинградского фронта. В его решении подчеркивалось, что зимний ремонт и подготовка к весенним боевым действиям являются главной задачей КБФ и ленинградской судостроительной промышленности. Трибуца особенно радовал пункт решения, согласно которому на корабли возвращались ранее посланные на фронт специалисты. Новых ведь за два-три месяца не подготовить. Флот готовился к летней кампании в сложнейших условиях первой блокадной зимы. Моряки и рабочие заводов, голодные и усталые, сутками не выходили из цехов и с кораблей, замерзая, под открытым небом, ремонтировали механизмы и корпуса кораблей, но до конца исполняли свой долг. А на кораблях доукомплектовывались экипажи, командиры занимались в классах торпедной стрельбы, шла учеба по специальности с краснофлотцами и старшинами.

Зимой 1942 года на Ленинградском фронте и на флоте развернулось снайперское движение. Член Военного совета флота Смирнов предложил командующему переключить активность людей на лучшее использование штатного оружия. Почему бы не подготовить снайперские батареи? Почему бы не поднять до снайперского уровня стрельбу торпедами? Конечно, пушка не винтовка, но повысить меткость огня, качество подготовки оружия можно и нужно. Командующий поставил этот вопрос на совещании командиров и военкомов. Работа на флоте в этом направлении была проведена большая. Не все батареи стали снайперскими, но многие научились накрывать врага с первых залпов.

Надежным щитом Ленинграда и Ладоги, прикрывавшим город и ледовую дорогу от воздушных налетов врага, были авиаторы. В воздушных боях прославились летчики авиаполка Б. И. Михайлова. 21 февраля 1942 года В. Ф. Трибуц вручил им гвардейское знамя. Обращаясь к стоявшим в строю авиаторам, командующий сказал:

— Партия и правительство поручили мне вручить вам, доблестным защитникам Ханко, Таллина и Ленинграда, гвардейское знамя. Передаю его боевому командиру полка.

Подполковник Михайлов, приняв знамя, поцеловал его и взволнованно сказал:

— Родина, слушай нас!

Опустившись вслед за командиром полка на колено, авиаторы повторяли клятву балтийских летчиков:

— Родина, пока наши руки держат штурвал самолета, пока глаза видят землю, стонущую под фашистским сапогом, пока в груди бьется сердце и в жилах течет кровь, будем драться, громить, истреблять нацистских зверей, не зная страха, не ведая жалости, во имя полной и окончательной победы над фашизмом.

Трибуц вспомнил те осенние дни, когда командование фронта возложило ответственность за прикрытие Ладоги с воздуха на авиацию Балтийского флота. Была создана специальная группа, большую половину ее составляла балтийская авиация. Летчики, надежно охраняли «Дорогу жизни», в Ленинград поступало все больше продовольствия. Он не ошибся, перебросив к Ладожскому озеру этот полк.

Подумалось о людях, что защищали ледовую трассу.

Старшего лейтенанта Алексея Лазукина тяжело ранило в бою. Он довел самолет до аэродрома и посадил его. Умирая, летчик попросил передать его машину Анатолию Кузнецову. Тогда же, на другой день после смерти боевого друга, группа, в которой летал Кузнецов, сбила три вражеских истребителя и шесть бомбардировщиков.

Когда адмирал прощался с авиаторами, подполковник Михайлов сказал командующему:

— Балтийцы сделают все, чтобы ни один фашист не дошел ни до Ленинграда, ни до Берлина!

Командование противника не оставило надежду уничтожить Балтийский флот. Аэрофотосъемка вмерзших в лед Невы кораблей дала более или менее точное их расположение. На льду озера, неподалеку от Новгорода, сажей и углем немецкие солдаты нарисовали изображения кораблей в натуральную величину, и вражеская авиация произвела учебные налеты.

На ровном озерном льду, как и в штабных бумагах, все проходило гладко. Когда же в предвечерних сумерках 4 апреля группы по 25-30 самолетов приблизились [337] к городу и Неве, их встретили дружным, сосредоточенным огнем зенитчики. Враг отступил, решив прибегнуть к другой тактике. Утром 5 апреля начался усиленный артиллерийский обстрел Ленинграда по квадратам. Вскоре огонь был перенесен на районы, прилегающие к Неве, ее основным протокам, и на судостроительные заводы.

Трибуц не ушел из кабинета в убежище, к обстрелам он привык давно. От близкого взрыва снаряда в кабинете вылетели стекла. К счастью, их осколки никого из находившихся у командующего не задели.

— Гитлеровцы думают, что подавили обстрелом наши зенитки. Теперь будет массированный налет, — сказал Владимир Филиппович начальнику штаба. — Распорядитесь, чтобы надежнее прикрыли корабли, строго соблюдали маскировку.

— Уже сделано. Истребители флота вместе с истребителями ПВО фронта находятся в воздухе, — доложил Ралль.

— Авиации оставаться над кораблями до полного отражения удара.

Налет на корабли был долгим, массированным. Но немецкой воздушной армаде снова не удалось выполнить задачу. При отражении налетов 4 и 5 апреля советские летчики и зенитчики сбили 26 бомбардировщиков. Замаскированные под береговые постройки и причалы корабли остались в строю, продолжалась их усиленная подготовка к выходу в море.

Не менее важным, чем судоремонт, было решение оперативно-тактических вопросов, связанных с предстоящими боями. Как лучше выполнить их? Командующий пригласил командира дивизиона подводных лодок капитана 2-го ранга В. А. Егорова.

— На мой взгляд, выходить можно весной, — говорил комдив. — Минная обстановка улучшится, так как часть мин сорвется и будет унесена льдами.

— Какие трудности вы предвидите в использовании наших сил? — спросил Трибуц.

Егоров взял со стола остро отточенный карандаш, обвел им малые глубины у побережья.

— За этой зоной надо следить особенно внимательно, — заметил он. — К ней уже в прошлом году прижимались транспорты противника.

Командующий понял основную, пока еще не высказанную мысль: подводные лодки не всегда могут атаковать [338] на малых глубинах, и это была одна из главных трудностей борьбы с вражескими конвоями.

— Пустили утку, — продолжал комдив, — будто Балтийский флот приказал долго жить, затонул, а сами боятся его. С небольших глубин кто их сможет выгнать? Пока берег в их руках — никто. Ну разве в какой-то мере авиация. Говорю командирам: неделями выжидайте свой трофей, потому что рано или поздно любому конвою приходится менять глубины во время перехода.

Командующий и флотский командир советовались также по вопросам управления кораблями с берега, взаимодействия разнородных сил флота. Предложения опытного подводника были учтены при разработке штабом оперативных планов.

В апреле сорок второго Трибуца вызвал Н. Г. Кузнецов, Первый вопрос: как прошла зима? Командующий флотом рассказал о героизме ленинградцев, о ходе ремонта, не скрывая трудностей.

— Люди работают, не имея ни одного спокойного часа, под постоянным воздействием противника, — говорил он, — сейчас даже выход из Невы через Морской канал будет опасным боевым походом и потребует прикрытия батарей и обязательно авиации.

Трибуц развернул карту. Нанесенная на нее обстановка показывала, что противник удерживал южное побережье залива до пригорода Ленинграда Урицка, на севере — до старой государственной границы и мог обстреливать город и корабли.

— Некуда выдвинуть даже посты воздушного оповещения, и поэтому налеты вражеских самолетов здесь будут внезапными. А противник подтянул к городу большое количество бомбардировщиков, а в Стрельну и Петергоф — истребители для их прикрытия.

Трибуц рассказал о резком усилении врагом противолодочной обороны — дополнительных сетевых и минных заграждениях, усилении средств наблюдения, постановках мин с надводных кораблей, подводных лодок и самолетов.

— Трудновато придется! — заметил Кузнецов. — Как думаете действовать?

— Противодействие противника будем преодолевать с помощью авиации, тральщиков, катеров-охотников от пирса и до выхода в нашу маневренную базу на Лавенсари. А затем — скрытый самостоятельный переход подводных лодок... Их действия рассчитываются на максимальную [339] автономность. На авиацию флота возлагаем задачу заставить корабли противника уходить с мелководья дальше в море, где их смогут атаковать подводные лодки.

Кузнецов расспрашивал о многом, вникал в детали и в целом одобрил действия и планы командования флотом. Обещал помочь горючим. Оно было получено к началу навигации.

В апреле 1942 года на заседании Военного совета флота Трибуц выступил с докладом об обстановке на море, подчеркнул значение умелых тактических решений и изучения организации противолодочной обороны противника. Командиры соединений подводных лодок доложили о ходе подготовки к выходу в море.

Но вот настало время вступать в бой главным силам. Командование флота тщательно подготовило наступление подводников через вражеские минные поля и противолодочные заграждения. Три эшелона подводных лодок один за другим в течение навигации должны были прорваться в открытое море.

На основе изучения особенностей противолодочной обороны противника, тактики его действий Трибуц принял решение: выход и возвращение в базу каждой лодки планировать как операцию, тральщикам очищать от мин фарватеры, катерам-дымзавесчикам задымлять их, береговой обороне подавлять батареи врага, авиации прикрывать с воздуха переходы. На остров Лавенсари последнюю точку, откуда выходили и куда возвращались лодки, — для обеспечения их действий Трибуц послал командира дивизиона Полещука.

В начале июня в плавание вышла подводная лодка Щ-304, построенная в тридцатые годы на собранные комсомольцами страны средства. В течение трех суток корабль под командованием капитана 3-го ранга Я. П. Афанасьева прошел четыре линии минных заграждений, передал по радио разведывательные данные и, торпедировав крупный транспорт, открыл счет балтийских подводников в их наступлении на втором году войны.

Первым всегда труднее. Они прокладывают дорогу другим, встречаются с неизвестным, добывают бесценный опыт. За Щ-304 прошли другие корабли. Нелегко пришлось многим лодкам, но, казалось, через непреодолимые препятствия шли они к победе. Подводная лодка под командованием Осипова потопила пять вражеских [340] судов. Два крупных транспорта противника уничтожила подводная лодка под командованием И. В. Травкина. Многое перенесли экипажи: бомбежки глубинными бомбами и кислородное голодание, скрежет минрепов по стали корпусов лодок, когда каждую секунду может грянуть взрыв, и отсутствие горячей пищи (это после многомесячной суровой блокады!). Корабль Травкина имел такие повреждения, что Трибуц приказал ему вернуться в базу досрочно.

Командующий, члены Военного совета приехали встречать героев в Кронштадт. Ранним утром 8 августа на пирсе выстроились шеренги моряков. Оркестр заиграл встречный марш. Победителей ласково приветствовало солнце.

Первым к командующему подошел командир Щ-406 Осипов. В кожаной куртке, с рыжими бакенбардами, он был похож на летчика прошлого десятилетия. Выслушав рапорт, командующий обнял командира корабля.

— Вы настоящий подводник, — сказал Трибуц.

Потом он расцеловал командира Щ-303 Травкина. Тот докладывал о потоплений транспортов, а командующий рассматривал бледные, осунувшиеся лица краснофлотцев и командиров. Его взгляд остановился на вмятинах на корпусах, пробитой взрывами глубинного боя надстройке на лодке Травкина.

Вскоре командиров ряда подводных кораблей пригласили в Смольный на Военный совет Ленинградского фронта. По разложенным на столе картам И. М. Вишневский, Е. Я. Осипов, И. В. Травкин и С. П. Лисин доложили о боевых подвигах и победах. Когда выступили командиры, Жданов и Трибуц говорили о том, что враг сообщил о потоплении тридцати русских подводных лодок в Балтийском море. Выходило, что присутствующих «потопили» уже по нескольку раз.

— Каждый транспорт врага, потопленный в Балтийском море, лишает фашистские войска, блокирующие Ленинград, свежих резервов, срывает разбойничьи планы гитлеровцев взять город штурмом. Так и передайте своим товарищам, — сказал на прощание Жданов.

Командующий флотом был доволен. Дерзкие, умелые действия семи лодок первого эшелона получили высокую оценку руководства. Подводные корабли показали себя как мощный род сил нашего флота, способный вести самостоятельные боевые действия с длительным отрывом от баз. [341]

Готовя выход второго эшелона подводных кораблей, Трибуц решил расширить район действий и на север, и на юг Балтики, бить врага там, где он не ждал удара. Было разработано несколько вариантов перехода и возвращения кораблей.

Первым вышел подводный минный заградитель Л-3 («Ленинец-3») под командованием П. Д. Грищенко. Трибуц решил послать лодку именно такого типа потому, что она обладала высокими мореходными качествами, имела мощное вооружение: торпеды и трубы для постановки мин. Эти лодки могли выходить далеко в открытое море.

Лодка прорвалась на меридиан Берлина и поставила мины (позже стало известно, что на них подорвались два транспорта и шхуна) и затем, атаковав конвой, одним залпом торпед потопила два транспорта. Однако Л-3 была обнаружена противолодочными силами противника. Ее долго преследовали и бомбили вражеские корабли. Оказались поврежденными компас и радиостанция, с лодкой никак не могли связаться береговые радисты. Кончился расчетный срок пребывания корабля в море, и кое-кто из работников штаба предложил доложить в Ставку о гибели Л-3. Командующий флотом не согласился. Он верил в мастерство экипажа, талант командира — флегматичного внешне, но настойчивого, терпеливого Грищенко. Приказал в любое время суток докладывать о первой же весточке с лодки. И вот ночью позвонил командир соединения подводных лодок А. М. Стеценко и, радуясь, не по-уставному доложил:

— Живы! Все в порядке! Запрашивают перед входом в Финский залив. Семь побед!

Да, в этом походе экипаж Л-3 потопил семь крупных транспортов и боевых кораблей. Командующий представил к наградам всех его матросов, старшин и командиров орденами и медалями.

Подводная лодка Щ-309, которой командовал И. С. Кабо, одновременно атаковала транспорт и эскадренный миноносец. Командир выпустил торпеды в эсминец, затем в находившийся за ним транспорт. Результат стрельбы с лодки наблюдать не могли, но слышали два взрыва. Лодка ушла от преследования и вернулась в Кронштадт, а между тем о ее потоплении сообщил противник.

В победах подводников был и труд моряков катеров-тральщиков, обеспечивавших безопасные переходы, и [342] труд авиаторов, наносивших удары по подстерегавшим наши подводные корабли дозорам противника, отгонявших его авиацию от мест всплытия лодок.

Высокие морально-боевые качества, готовность к подвигу и выучка подводников создавали на кораблях особую атмосферу мужества и стойкости. Трибуц записал в рабочей тетради после доклада командира подводной лодки «Леит» А. М. Матиясевича: «Свыше десяти часов на грунте в отравленном воздухе. Это выше человеческих возможностей. А экипаж работал, и не все имели кислородные приборы...»

Произошло это так. Подводная лодка потопила два вражеских транспорта. Но, заметив перископ, на «Леит» помчался сторожевой корабль, надеясь таранить лодку. Она стала уходить на глубину, вокруг уже стали взрываться глубинные бомбы. От сотрясения корпуса в аккумуляторной яме замкнуло контакт. Возникла искра. Громыхнул взрыв. Над головой тридцать метров воды и вражеские противолодочные катера, а в лодке пожар. Помещения стали заполняться удушливым дымом.

Когда Матиясевич докладывал о происшедшем, Трибуц с удивлением смотрел на него. Он многое повидал в гражданскую и в Отечественную войны, но о таком слышал впервые. Он представил сорванные взрывом люки аккумуляторных батарей, вздутый горбом палубный настил, разбитую радиорубку, клубящийся дым, которому некуда уходить из лодки, и тугую струю воды, хлещущую под огромным давлением из сорванного клапана шахты лага.

Отличная выучка, мужество моряков победили огонь и воду. Когда лодка всплыла, вражеских катеров вблизи не оказалось.

Чтобы усилить удары по врагу, Трибуц решил, не ожидая возвращения лодок второго эшелона, послать в море корабли третьего. Перед развертыванием 16 лодок этого эшелона в середине сентября собрался Военный совет флота, куда были приглашены командиры ряда соединений. Командующий откровенно сказал о трудностях предстоящих походов: об усилении противолодочной обороны противника в Финском заливе, о бдительной охране конвоев, возросшей активности вражеской авиации. С учетом этого он приказал изменить места встреч подводных лодок, возвращавшихся из похода, рекомендовал командирам лодок использовать плохую погоду, чтобы сделать штормовую Балтику союзником, [343] всплывать при сильной волне, когда противник возвращает противолодочные корабли в базы.

Чтобы дезориентировать врага, Трибуц дал указание тральщикам в светлое время суток работать на второстепенных фарватерах, а действительное траление вести ночью. Особое внимание он обратил на мероприятия по активизации легких сил и авиации флота в борьбе против кораблей врага.

Боевые действия третьего эшелона лодок у вражеских берегов нанесли значительный ущерб транспортному флоту противника. 24 октября 1942 года «Правда», оценивая успехи балтийских подводников, писала:

«...В сложных условиях ведет свою изумительную борьбу Краснознаменной Балтийский флот. Его корабли в трудных условиях наносят врагу страшные по своей силе удары, достанет его в самых потаенных местах».

Шли ко дну торпедированные транспорты с оружием и боеприпасами, о горючим и продовольствием, с танками и солдатами. Не могли перевозить грузы многие суда, потому что при появлении советских подводных лодок получали приказ укрыться в портах до особого распоряжения, а его часто приходилось ждать очень долго.

В кампании 1942 года подводники флота уничтожили и повредили 60 транспортов и несколько боевых кораблей. Несмотря на привлечение крупных сил и средств, противник так и не добился решающего успеха в борьбе с нашими подводными кораблями. Советские подводники нарушали перевозки войск и техники для вражеской группы армий «Север» и стратегического сырья в Германию, оказав этим существенную помощь войскам фронта и флоту, оборонявшим Ленинград.

После провала попыток захватить Ленинград штурмом Гитлер надеялся голодной блокадой вынудить город к сдаче. Немецкое командование считало, что пути снабжения его отрезаны. Западный берег Ладожского озера и значительная часть восточного побережья у финнов, южный берег от Шлиссельбурга и далее на восток у немцев. Движение советских судов по узкому водному пространству находилось под контролем немецкой авиации и артиллерии.

В Смольном часто обсуждались задачи и действия входившей в состав Балтийского флота Ладожской военной флотилии. «Подвезут продовольствие, значит, живем» — так определил положение Жданов. Командующий [344] флотом побывал на Ладоге, и вскоре здесь развернулось строительство причалов, пирсов, стоянок. Мешали штормы, атаки вражеских самолетов, но корабли и суда делали свое дело.

Когда озеро замерзло, по льду пролег ледовый тракт — знаменитая «Дорога жизни». В Ленинград потянулись сначала санные обозы с хлебом, с 22 ноября — грузовики. Трибуц приказал направить на Ладогу лучших летчиков, шоферов, инженерные части. С апреля 1942 года грузы снова повезли моряки. К навигации на ленинградских заводах построили немало барж. За лето и осень были подвезены запасы, исключавшие повторение голода.

22 октября командующий флотом Трибуц, командующий Ладожской флотилией В. С. Чероков и командующий ВВС КБФ М. И. Самохин собрались ехать из поселка Осиновца в поселок Новая Ладога, на командный пункт флотилии. В этот момент им доложили, что враг с быстроходных катеров и десантных барж обстреливает остров Сухо. Трибуц поняла, что, захватив остров, враг перережет Ладожскую трассу. Он приказал послать в район боя штурмовики.

В течение всего дня Трибуц был в Новой Ладоге, вместе с командующим флотилией руководил действиями сил. Несколько раз ему звонил начальник Генерального штаба А. М. Василевский. Командующий флотом докладывал, что моряки дали должный отпор противнику. И действительно, несмотря на низкую облачность, авиация нанесла успешный удар по вражеским кораблям. Гарнизон острова решительной контратакой сбросил противника в озеро. Было уничтожено 16 десантных судов и одно захвачено. В районе высадки сбито 15 самолетов врага. «Дорога жизни» продолжала действовать.

После разгрома врага на острове Сухо Ладожская военная флотилия полностью господствовала на озере. Она обеспечивала прочное положение флангов нескольких армий, успешные перевозки в Ленинград всего необходимого для города и фронта.

Новые большие события на озере происходили в период наступления советских войск в июне 1944 года. Приехав на Ладогу, Трибуц рассмотрел решение командующего флотилией о десанте на занятое врагом побережье, одобрил высадку на ограниченный с флангов реками плацдарм, что облегчало оборону на нем наших частей. Адмирал приказал шире использовать артиллерию [345] кораблей и штурмовую авиацию, усилил истребительное прикрытие места высадки. По его распоряжению для авиации и корабельной артиллерии были подготовлены схемы с указанием целей и рубежей, по которым предстояло вести огонь.

С началом операции командующий флотом вышел на морском охотнике вслед за кораблями десантного отряда. Когда катер подошел к району высадки, Трибуц увидел, что суда и тендеры остановились неподалеку от берега. Адмирал приказал ускорить десантирование. При поддержке корабельной артиллерии, авиации флота и фронта десантники захватили плацдарм. Трибуц поторопил второй эшелон десанта и вернулся на командный пункт флотилии, чтобы ускорить переброску резервов.

В последующие дни противник яростно контратаковал наши войска, стремясь сбросить их с плацдарма. Использовать авиацию в помощь десантникам не удавалось из-за плохой погоды. Командующий приказал усилить поддержку десанта корабельной артиллерией. Продвигаясь вперед, наши воины перерезали железную и шоссейную дороги. Противник не смог маневрировать резервами, отступал по лесам, бросая тяжелое оружие и технику.

В октябре 1943 года Трибуц собрал совещание руководящего состава. Командиры и политработники соединений не знали о причинах вызова к командующему. То, что он сказал, заставило их заволноваться.

— Я только что с совещания в Смольном, — начал адмирал. — Наступательную операцию по окончательному освобождению Ленинграда от блокады приказано готовить уже сейчас. Авиации и артиллерии флота в ней отводится самая значительная роль. Дела предстоят серьезные.

Трибуцу из выступления командующего становилось ясно, что день разгрома врага под Ленинградом недалек. Он поставил задачи перед артиллеристами, авиаторами, корабельными соединениями, штабными специалистами, при этом подчеркнув большое значение партийно-политической работы в операции. На кораблях и в частях началась усиленная подготовка к предстоящим боям.

Одной из задач, поставленных командующим Ленинградским фронтом перед Трибуцем, в это время являлась переброска на Ораниенбаумский пятачок 2-й ударной армии генерала Федюнинского. Дело это было очень [346] сложным: сроки сжатые, фарватеры мелководные, высадочных средств мало, места погрузки, выгрузки и перехода противник может обстреливать.

Как лучше организовать перевозку, Трибуц решил определить на месте. В Кронштадт он отправился, полагая, что член Военного совета должен на месте ознакомиться с условиями, в которых предстояло действовать. Шли на катере из Лисьего Носа по трассе будущих перевозок частей и техники 2-й ударной армии.

— Командующий фронтом считает, что если перевозку проведем удачно и скрытно, то это уже почти половина решения задачи по разгрому противника. Важно, чтобы вражеское командование не раскрыло нашего замысла. А как это сделаешь, если все просматривается? — говорил командующий члену Военного совета у Кронштадтской пристани.

И словно в подтверждение его слов в нескольких шагах от прибывших разорвался снаряд. Трибуц и Смирнов укрылись у кирпичного здания — снаряды продолжали рваться. Думалось обоим об одном: маленький катер, маленькая группа людей, и тех заметили, обстреляли. А перебросить предстоит армию!

Перевозки Трибуц решил производить по ночам, а если из-за ледовой обстановки будут задержаны до рассвета, то применять дымы для подавления противника, держать в готовности артиллерию, авиацию, наиболее крупные караваны судов сопровождать боевыми кораблями.

С 5 ноября начались ночные перевозки войск. Людей в Ораниенбаум доставляли из Лисьего Носа, технику, пока не образовался толстый лед, — из Ленинграда. Трибуц часто бывал на командном пункте, откуда шло руководство транспортной операцией. Однажды ночью ему доложили, что сильный ветер вызвал подвижку льда, и в Невской губе льдами зажало 18 судов, буксировавших баржи с людьми и техникой. Приближалось утро, и надо было принимать срочные меры, чтобы спасти караван от вражеской артиллерии и авиации. Командующий флотом позвонил генералу Самохину:

— Пусть твои летчики обеспечат надежную дымовую завесу. Иначе беды не миновать.

С рассвета и до ночи летали в тот день штурмовики над караваном судов. Фашисты не могли увидеть, что происходит на льду залива, но все же открыли артиллерийский огонь. Трибуц приказал из орудий бить по немецким батареям, их атаковали бомбардировщики и [347] штурмовики. Существенных потерь наши суда не понесли. Следующей ночью их доставили в Ораниенбаум.

Всего в ноябре и декабре в сложнейших условиях на Ораниенбаумский плацдарм была переброшена 2-я ударная армия — свыше 50 тысяч бойцов, 800 орудий и минометов, 200 танков и бронемашин, 2 тысячи автомобилей, 25 тысяч тонн боезапаса и других грузов, а также дивизион железнодорожной артиллерии — восемь транспортеров тяжелых орудий, три паровоза с тендерами и 27 железнодорожных вагонов.

В середине ноября Трибуца и Смирнова вызвал командующий фронтом. В кабинете находились члены Военного совета фронта Жданов и Кузнецов, начальник штаба Гусев, командующие армиями. Говоров доложил о замысле операции по полному снятию блокады, о задачах фронта и флота.

С этого момента началась усиленная подготовка к операции. Флоту предстояло не только продолжать перебазировать 2-ю ударную армию. Его важнейшим делом было содействие сухопутным войскам в разрушении узлов обороны противника, взаимодействие с войсками в разгроме вражеской стрельненско-петергофской группировки, авиационная поддержка дивизий непосредственно в боях.

«Наступление» — это слово было на устах у всех моряков флота, от командующего до кока. Но лишь ограниченная группа людей знала о его задачах и масштабах. Многое в те дни Трибуц делал сам, исходя из известных ему общих задач. По его указанию было создано пять ударных артиллерийских групп. Дальнобойные морские орудия нацеливались не только на первую, но и на вторую линию вражеской обороны. Ряд кораблей и железнодорожных батарей перебазировались поближе к линии фронта.

В ночь на 13 января командующий флотом находился на Лисьем Носу, продолжая организовывать переброску частей 2-й ударной армии. Неподалеку от пристани он встретил командующего армией Федюнинского.

Командарм был озабочен, взволнован. Владимир Филиппович понимал его состояние: армия сосредоточена на пятачке, и с него должен быть нанесен удар, которому предстояло определить развитие событий под Ленинградом.

— Не сомневайтесь, Иван Иванович, — успокаивал его Трибуц, — вся наша авиация и артиллерия с рассвета [348] четырнадцатого в вашем распоряжении, в том числе не меньше сотни стволов крупных калибров.

На машине через залив командующий флотом и командующий армией проехали в Кронштадт, а оттуда на буксире в Ораниенбаум...

Утро 14 января выдалось тихим, туманным. Когда рассвело, сняли маскировочные сетки с орудий. Медленно поднялись вверх стальные направляющие реактивных установок, длинные жерла орудий и застыли, готовые к бою. Словно неведомый исполин натянул гигантский лук, гибкая шестидесятипятикилометровая дуга которого проходила по Ораниенбаумскому плацдарму от Старого Петергофа до Лебяжья, а тетива — по Кронштадту и его могучим фортам.

В это время командующий флотом находился на наблюдательном посту артиллерийской группы у переднего края. В 9 часов 35 минут командир флотской артгруппы обратился к адмиралу:

— Разрешите начинать?

Трибуц протянул ему руку:

— Действуйте!

К вражеским позициям понеслись огненные стрелы — реактивные снаряды, басовито, раскатисто заговорила артиллерия. Над укреплениями противника взметнулись клубы черного дыма, заполыхали ослепительные вспышки, задрожала, застонала промерзшая земля.

То натягивалась, то снова опускалась тетива огромного лука, на врага обрушивались снаряды артиллерии 2-й ударной армии, кронштадтских фортов, балтийских линкоров и крейсеров. В большой морской бинокль Трибуц наблюдал, как точно ложились снаряды. Взлетали над землей бревна и многопудовые камни вражеских блиндажей и дотов, вырванные с корнями деревья и кусты.

О чем думал тогда командующий флотом? Может быть, об осени сорок первого, когда он делал все, чтобы сохранить этот плацдарм, от которого во многом зависела судьба флота, о морских пехотинцах, что стояли здесь насмерть. Или вспомнил, как метался тогда по пятачку у вековых сосен, решая, где разместить небольшой аэродром, артиллерию, зенитные части. Или, может быть, память воскресила поврежденный «Марат», артиллерия которого нанесла немалый урон врагу. Или, возможно, о прорыве блокады в 1943-м, когда артиллерия флота так [349] же вот громила вражеские укрепления и помогла войскам фронта...

Больше часа над узким десятикилометровым участком предстоящего прорыва бушевал огненный смерч. А когда он стих, вперед пошли пехота и танки.

Трибуцу доложили, что в наблюдательный пункт, где только что находился командарм Федюнинский, попал снаряд.

— Что командующий? — занервничал Владимир Филиппович.

— Не пострадал. Он в то время ушел за изгиб траншеи.

Адмирал успокоился. Все шло нормально. Он был уверен в успехе наступления. Подготовились полностью. Силы фронт и флот накопили. Он побывал на кораблях и фортах, видел — все предусмотрено, все подготовлено. По информации Говорова знал, что и у фронта полная готовность и уверенность в успехе. Ждали хороших вестей, и они приходили. Тем более неожиданным был доклад о серьезной задержке у деревни Подпорожье, где у маленькой речушки застряли или были сожжены более двух десятков наших танков. Доложили, что часть вражеских огневых средств не подавлена. На наблюдательный пункт поступили просьбы: открыть огонь. 16 раз повторились короткие артиллерийские удары.

Для организации взаимодействия сухопутных войск, флота и авиации на командном пункте 2-й ударной армии находился командующий фронтом генерал Говоров. Через начальника штаба он сообщил Трибуцу, что авиация сухопутных войск летать не сможет, ее аэродромы закрыл туман, пришедший с Ладоги. Над Ораниенбаумом тоже висели низкие облака, и Говоров не приказывал, а просил летчиков флота нанести удары по неподавленным огневым точкам, поддержать пехоту с воздуха.

Трибуц знал, что операции летчиков фронта начались за день до начала общего наступления. Дальние бомбардировщики нанесли удары по железнодорожным узлам и местам сосредоточения фашистских войск. Ночью флотские тяжелые самолеты бомбили вражеские коммуникации, пункты управления. И теперь план был рассчитан на максимальные возможности авиации. Оставались только базировавшиеся на Ораниенбаумском пятачке штурмовики. Как это у них получится? Погода была явно нелетной: облака нависли над землей на высоте 50-100 метров.

— Хочу уточнить, — спросил по телефону Трибуц начальника штаба ВВС флота полковника А. М. Шугинина, — можно ли летать над полем боя, видно, куда бить, машины в воздухе не столкнутся?

— Сможем летать, если пехотинцев поддерживать одиночными самолетами, — ответил Шугинин. — На цели будем наводить по указаниям наступающих.

— Действуйте! — приказал адмирал.

Весь день кипел горячий бой. На десять километров продвинулись 14 января дивизии ударной армии, сокрушив первую линию вражеской обороны.

Зимний день рождается медленно, но быстро угасает. Убедившись, что наступление 2-й ударной армии развивается успешно, командующий фронтом решил вернуться в Ленинград, чтобы с рассветом быть в 42-й армии, которой предстояло атаковать врага на другой день. Уезжая с плацдарма, Говоров от имени Военного совета фронта объявил благодарность всем экипажам морской авиации, совершившим боевые вылеты для поддержки пехоты и танков.

В ночь на 15 января флотская артиллерия вела огонь по вражеским батареям, уничтожала и подавляла их. А командующий флотом отправился в Ленинград на КП фронта.

Ранним утром вместе с Говоровым Трибуц поднялся на чердак здания. Через морозную дымку в стереотрубу просматривались Пулковские высоты, был виден передний край вражеской обороны. Но вот залпы орудий сотрясли воздух, докатились до центра Ленинграда. С опаской выходили из домов, выглядывали из окон жители: не стреляет ли снова по городу враг? Но снаряды не рвались на улицах, и люди поняли: свершается наконец долгожданное.

Грохот орудий был столь сильным, что на командном пункте фронта не разговаривали, а переписывались между собой или объяснялись знаками. А после почти двухчасовой артподготовки, прижимаясь к огненному валу, двинулись на Пулковские высоты части 42-й армии.

Из штаба армии Трибуца попросили, чтобы флотская артиллерия ударила по одной из высот в районе Красного Села, где крепким «орешком» оказались долговременные укрепления. Орудия 406 миллиметров и главного калибра крейсера «Максим Горький» помогли расколоть «орешек». На высоте адмирал увидел огромные взрывы и пожар. [351] Лишь на первом этапе наступления балтийские артиллеристы обстреляли 876 целей.

Больше двух лет немецко-фашистские войска создавали укрепления под Ленинградом. Сеть траншей прикрывалась широкими минными полями, противотанковыми рвами и надолбами. Десяток, а то и полтора дотов и дзотов приходилось на километр фронта. «Неприступным северным валом», «стальным кольцом» называли свою оборону гитлеровцы. И все это «неприступное», «стальное», «долговременное» было сокрушено нашими воинами фактически за два-три дня. На пятый день наступления у Ропши соединились войска 42-й и 2-й ударной армий, образовав единый фронт наступления.

Операция под Ленинградом и Новгородом положила начало историческим победам нашей армии в 1944 году. За полтора месяца наступательных боев наши войска продвинулись на 150-300 километров, полностью сняли с Ленинграда блокаду, избавили город от вражеских обстрелов. Раньше история не знала примера, когда бы блокированный с суши и моря флот активно участвовал в операции, завершившейся полным разгромом противника ударом из кольца блокады. В организации этого удара немалая роль принадлежала и Трибуцу.

Эта операция вошла как яркая страница в историю Вооруженных Сил. Ее успех создал благоприятные условия для освобождения Прибалтики и Карельского перешейка, способствовал расширению операционной зоны деятельности Балтийского флота.

«Именно прежде всего новые задачи флота предстоит обсудить в наркомате», — подумал командующий флотом, когда ему после завершения Ленинградско-Новгородской операции сообщили о вызове в Москву.

Принявший Трибуца Кузнецов сказал, что его вызывает Сталин, и успокоил: речь пойдет о развертывании активных, наступательных действий на море.

Сталин рассказал о положении на фронтах и перспективах наступления советских войск, говорил о необходимости шире использовать флот.

— Теперь у моряков появилась возможность проявить себя на море, — сказал Сталин и предложил командующему высказать свое мнение.

Трибуц ответил, что флот по своему техническому состоянию и подготовке личного состава будет готов, как только залив очистится ото льда. Самым большим препятствием для плавания остаются мины, отметил он. Кроме [352] того, при проведении морских операций следует предусмотреть возможность активных действий на Балтике немецкого флота,

И присутствовавший на беседе Кузнецов, и командующий флотом высказали мнение, что в первую очередь должна действовать флотская авиация на коммуникациях противника, а в тех районах, где смогут плавать наши корабельные соединения, они будут поддерживать наступление сухопутных частей артиллерийским огнем и высадкой десантов, особенно при освобождении Карельского перешейка и островов Выборгского залива.

Все предложения по действиям флота были одобрены. Верховный Главнокомандующий предупредил, однако, чтобы напрасно не рисковали большими кораблями. Задача — борьба на коммуникациях противника, защита своих морских сообщений, охрана занятого побережья.

Сталин поинтересовался, чем может флот содействовать наступлению на Карельском перешейке. Трибуц доложил, что враг еще угрожает нашим кораблям с северного и южного берегов Финского залива.

— Ну, эту территорию он скоро утратит, — заметил Сталин.

— Что же касается артиллерии флота, — доложил Трибуц, — то ее действия ограничены дальностью огня орудий.

— Покажите на карте, — попросил Верховный Главнокомандующий и, увидев, что район удара достаточно отдален от побережья, добавил: — Ну что же, это тоже будет большая подмога сухопутным войскам...

Командующий флотом смотрел на карту, где стрелы действий сухопутных войск показывали, что в течение полугода будут освобождены Таллин и Рига, а на северном побережье Финского залива — Выборг, и видел, что открываются новые возможности для действий еще скованного невдалеке от Ленинграда флота.

С хорошим настроением вернулся на Балтику. Чтобы сберечь время и быть ближе к местам боевых действий, он приказал штаб флота перебазировать из Ленинграда в Кронштадт.

Новая оперативно-стратегическая операция, в которой участвовал флот, проводилась на Карельском перешейке. Предстояло разгромить основные силы врага, все еще угрожавшие Ленинграду из Карелии. 9 июня 1944 года советские войска перешли в наступление. Флотская артиллерия 156 раз открывала огонь по врагу. Десять часов [353] бушевал огненный шторм, поднятый крупнокалиберными орудиями линкора «Октябрьская революция», крейсеров «Киров», «Максим Горький» и другими кораблями. Наносили удары морские летчики, железнодорожная артиллерия. Сухопутные войска двух наступающих армий заняли многие важные опорные пункты, прорвали с ходу линию Маннергейма и 20 июня овладели Выборгом.

Наши войска освободили значительную часть Карельского перешейка, но острова Бьеркского архипелага оставались в руках противника. Командующий Ленинградским фронтом Говоров в разговоре с Трибуцем о значении островов Бьеркского архипелага заметил:

— Я не могу оставаться с такими укреплениями врага на фланге армии. Да и флоту, полагаю, острова нужны.

Командующий флотом понимал, что находившиеся на островах войска противника ухудшали положение на приморском фланге фронта, знал, что огонь вражеских батарей мешал проходу кораблей в Выборгский залив, где им предстояло содействовать нашим наступавшим войскам.

Началась подготовка к операции — сосредоточение высадочных средств, перебазирование войск. Следовало определить, где высаживаться. Трибуц при решении этого вопроса спросил Ралля, командовавшего Кронштадтским морским оборонительным районом (начальником штаба флота стал Петров), как он смотрит на разведку боем самого близкого к побережью острова Пийсари. Предложение Трибуц мотивировал тем, что там оборона слабев и войск меньше.

— Неплохая идея! — согласился Юрий Федорович. — Удар в тыл вражеской обороны всего архипелага, а потом с тыла же удар на Тиуринсари. И знаете, о Берке финнам придется самим уйти...

Чтобы отвлечь внимание противника, за час до выхода отряда была произведена демонстрация высадки с противоположного направления — к берегу шли наши катера.

Штурмовики подавили вражеские батареи. Под прикрытием дымовой завесы началась высадка на остров Пийсари. Другие острова не смогли обороняться, «Значение этой победы, — писал впоследствии Трибуц, — выходило за пределы тактического успеха. Главный итог этой победы был весомей. Заняв острова Бьеркского архипелага, мы вышли к глубоководному фарватеру [354] Тыл войск фронта оказался обеспеченным, а мы получили выгодные позиции для дальнейших действий — освобождения островов Выборгского залива».

Освобождение островов Выборгского залива началось неудачно. Хотя десант и смог высадиться на один из этих островов, силы гарнизона противника атаковали десантников. На плацдарм и корабли полетели вражеские снаряды. В бой немедленно вступили авиация и железнодорожная артиллерия балтийцев. Все же десант пришлось ? островов снять.

Командующий флотом снова выехал в штаб армии. Сюда же прибыл командующий Ленинградским фронтом Говоров. Были проанализированы допущенные ошибки. Оказалось, что недооценили возможности противника, недостаточно устойчивой оказалась связь между взаимодействовавшими силами. Новый план операции предусматривал одновременную высадку на всех трех островах. Были проведены усиленные тренировки десантников. Политорганы и партийные организации провели беседы на кораблях и в частях об опыте освобождения островов Бьеркского архипелага, о передовой роли коммунистов и комсомольцев, приводили примеры мужества и геройства.

Утром 4 июля десанты двинулись вперед под плотным прикрытием истребителей и артиллерии. Трибуц, члены Военного совета через узкий пролив наблюдали за ходом высадки на ближайший из островов. Поступили донесения об успехе. Вдруг перед наблюдательным пунктом упали снаряды.

Все прижались к основанию валуна. К счастью, скоро обстрел прекратился.

Трибуц приказал усилить удары авиации. Врага бомбили пикирующие бомбардировщики, штурмовики. 200 стрельб провела балтийская артиллерия. Видимо, она и заставила замолчать батарею, под обстрел которой попала группа командующего флотом. В течение двух дней были заняты острова, потоплено и повреждено несколько боевых кораблей и транспортов.

К 10 июля все острова Выборгского залива были очищены от противника. Начальник штаба представил отчет об операции.

— Бои кораблей и батарей в связи с географическими условиями велись на коротких дистанциях. Широко использовалась маскировка, выгоды тактического характера, связанные с применением самоходной морской артиллерии. [355] Авиаторы сумели на таком активном и тесном театре безошибочно находить врага.

Что касается минной обстановки и задач траления, — продолжал начальник штаба, — то в этом году придется затралить и уничтожить мин не меньше, чем за три предыдущие кампании, взятые вместе.

Предвидевший необходимость «прогрызать» гогландскую минную позицию, командующий поправил:

— Вдвое больше! Вдвое! Так и ориентируйте командиров соединений, иначе с моря в Таллин и в Рижский залив не попадем.

В нашей литературе немного рассказывается об операции Балтфлота летом 1944 года по уничтожению южного фланга гогландской минной позиции, которую противник оборудовал в течение всей войны.

А именно ее уничтожение было главным в боевой деятельности флота до начала операции по освобождению Прибалтики.

Когда балтийцы протраливали фарватеры, противник стремился снова закупорить их минами. 17 августа флотилия немецких миноносцев вошла в Нарвский залив, чтобы сорвать очистку его от мин. Ошибка привела к тому, что немецкие корабли попали на свое же минное поле. Погибло три миноносца, четвертый получил повреждения. Советские моряки подобрали 107 матросов и офицеров противника. Попал в плен и командир флотилия.

За навигацию только в Нарвском заливе было уничтожено свыше тысячи мин. Операция по прорыву вражеской минной позиции позволила обеспечить безопасность наших коммуникаций и боевую деятельность кораблей в Балтийском море.

Терпя поражение за поражением, противник яростно защищался. В 1944 году заметно возросла активность его подводных лодок, участились случаи проникновения их в восточную часть Финского залива. Командующий приказал усилить разведку и противолодочную оборону. Было выявлено, что в заливе одновременно находились две-три немецкие и одна-две финские лодки. Их присутствие, однако, вначале мало чем подтверждалось. Но вдруг погибло по неизвестным причинам судно «Коллектор».

Трибуца взволновала и гибель судна, и незнание причин потери. Не было известно, что явилось причиной гибели: то ли мина, то ли торпеда. «Бури не было, значит, меньше вероятность встречи с сорванной с якоря миной... [356] Все-таки подводная лодка», — крепло мнение Трибуца. Он приказал командующему Кронштадтским морским оборонительным районом усилить бдительность дозорной службы, особенно наблюдение за подводными лодками, и провести контрольное траление, чтобы убедиться, что в том районе мин нет.

Мнение Трибуца подтвердилось уже через несколько дней и результатами траления, и новым тревожным донесением. Получил сильное повреждение дозорный катер МО-304. Как выяснилось, на катере около двух часов ночи 18 июля гидроакустик уловил шум винтов подводной лодки. Поиск не дал результатов. Катер вернулся на линию дозора, и вдруг грянул взрыв.

Небольшой корабль был атакован двумя торпедами. Одна нашла цель, а другая взорвалась у берега. Катеру оторвало носовую часть до рубки, но он остался на плаву и задним ходом пришел в базу. Вскоре получил повреждения и другой морской охотник. Такого, чтобы подводная лодка атаковала столь малую цель, как катер, в практике боевых действий на море еще не бывало. Удивляло и то, что ни в одном из случаев наши моряки не видели следы торпеды — пузырьков воздуха на поверхности воды. Тут было над чем подумать: пенный след мог не заметить один наблюдатель, двое. Но чтобы его не заметили десятки людей на разных кораблях, такого быть не могло. Постепенно сложилось мнение, что противник нападает на катера не для обозначения своей боевой активности, а спешит опробовать какой-то новый вид торпедного оружия, но не находит более крупных целей.

— Подловить бы нам одну подводную лодку, потопить ее, а потом поднять, — говорил начальник штаба флота Петров. — Вот тогда и стало бы нам ясно, какие у фашистов торпеды...

Эта мысль не раз приходила и командующему. Оставшись после ухода Петрова один, он надолго задумался. Все, казалось бы, сделано. План усиления противолодочной обороны должен был способствовать успеху в борьбе с вражескими подводными лодками. Торпедные катера ставили минные заграждения в финских шхерах. В дозоры посылают по два малых охотника. Им приказано не стопорить моторы, не ложиться в дрейф. Усилены действия авиации, она ищет лодки в море, бомбит места базирования. В готовности все противолодочные средства на плавающих кораблях.

Но чувство удовлетворения не приходило. Слишком [357] много «белых пятен» было еще в утвержденном командующим плане. И словно нарочно новая беда: 30 июля был потоплен дозорный катер МО-105. Узнав о его гибели, Трибуц помрачнел, вызвал штабных специалистов, потребовал от командования Кронштадтского морского оборонительного района еще более активных действий, улучшения поиска лодок.

И не зря говорится — кто ищет, тот найдет. Работа командующего, штаба, всех моряков дала результаты. Корабли дивизиона катерных тральщиков заметили перископ подводной лодки. Причем эти катера не имели глубинных бомб для уничтожения лодок. Катер вызвал МО-103. Тот подошел уже через несколько минут. Сигнальщик катера обратил внимание на едва различимую «дорожку» пузырьков, которую могли создать на глубине винты сумбарины. Гидроакустик доложил о подводной лодке. Малый охотник точно положил глубинные бомбы. На поверхности воды появились матрацы, подушки, другие предметы, а вскоре и люди — шестеро в спасательных жилетах. В числе пленных оказался и командир корабля капитан-лейтенант Вернер Шмидт. Выяснилось, что была потоплена подводная лодка У-250 — новейшая в немецком флоте.

Сведения о лодке и пленных были переданы из Койвисто, куда пришли катера, в штаб флота. Командующий был в Ленинграде, и радостную весть ему лишь в полночь сообщил прямо на пристани встречавший его заместитель начальника штаба флота, имевший приказ докладывать о немецких лодках в любое время суток.

Адмирал приказал срочно поднимать лодку. Для этого был создан специальный судоподъемный отряд. Водолазы, обследовавшие корабль, установили: лежал он на глубине 33 метров, опершись днищем на скалистую отмель. Надо было скрыть подъем лодки от противника, поэтому работы велись в темное время суток. И все же в район потопления попытались прорваться вражеские торпедные катера, его обстреливали береговые батареи. Замысел врага состоял в том, чтобы глубинными бомбами уничтожить затонувший корабль, не дать советским морякам поднять его. Но противнику не удалось прорваться через дозоры.

Но вот лодка в доке. Из нее извлекли судовые документы, цифры, инструкции. И то, что было важнее всего, — торпеды нового образца, техническую документацию к ним. Таким образом, предположение Трибуца и работников [358] штаба о новом оружии противника подтвердилось. Это были самонаводящиеся торпеды Т-5, названные немцами «королями заборов». С помощью этих торпед вражеское командование собиралось поставить блокирующий забор вокруг Англии и также добиться успеха на других театрах военных действий.

Нужно было узнать секрет нового оружия, изучить его устройство, разгадать тактику применения, разработать способы борьбы с ним. Флотские специалисты проявили глубокие знания, с риском для своих жизней разоружили торпеду. Ведь ясно было, что на оружии стоят самоликвидаторы. Минеры разобрались в приборах, в устройстве торпеды, принципах действия механизма. Для взрыва торпеде было необязательно попадать в цель. Электромагнитные взрыватели срабатывали и на определенной дистанции.

Командующий флотом наградил орденами и медалями всех моряков, участвовавших в потоплении лодки и раскрытии ее секретов. Не зря он торопил и с изучением торпед У-250, с разработкой тактики действий против новых торпед — понимал значимость того, что удалось раскрыть флотским специалистам.

Находка на дне моря приобрела международное значение. 30 ноября 1944 года в личном и строго секретном послании британский премьер-министр писал И. В. Сталину:

«...Адмиралтейство просило меня обратиться к Вам за помощью по небольшому, но важному делу. Советский Военно-Морской Флот информировал Адмиралтейство о том, что в захваченной... подводной лодке были обнаружены две германские акустические торпеды Т-5. Это единственный известный тип торпед, управляемых на основе принципов акустики, и он является весьма эффективным не только против торговых судов, но и против эскортных кораблей. Хотя эта торпеда еще не применяется в широком масштабе, при помощи ее было потоплено или повреждено 24 британских эскортных судна, в том числе 5 судов из состава конвоев, направляемых в Северную Россию...

Изучение образца торпеды Т-5 было бы крайне ценным для изыскания контрмер. Адмирал Арчер просил советские военно-морские власти, чтобы одна из двух торпед была немедленно предоставлена для изучения и практического использования в Соединенном Королевстве...» [359]

В конце послания указывалось, что английское адмиралтейство предоставит Советскому Военно-Морскому Флоту «все результаты своих исследований и экспериментов с этой торпедой».

К этим вопросам руководители двух стран возвращались в письмах 14 и 23 декабря 1944 года. Но состояние торпед, получивших повреждения при бомбежке лодки, не позволяло транспортировать хотя бы одну из них в Англию. Союзникам была предоставлена возможность изучить новое секретное морское оружие непосредственно на Балтике.

В конце июля 1944 года войска Ленинградского фронта освободили город Нарву, но развить успех не удалось. Немецко-фашистское командование считало участок между Финским заливом и Чудским озером воротами в Прибалтику и Восточную Пруссию и создало здесь прочные оборонительные рубежи. Командование Ленинградского фронта решило обойти «ворота». Посоветовавшись с Трибуцем, Маршал Советского Союза Говоров предложил Ставке Верховного Главнокомандования передать его фронту тартуский участок 3-го Прибалтийского фронта, перебросить туда 2-ю ударную армию через озеро и выйти в тыл нарвской группировке противника.

Ставка согласилась на операцию. Трибуц доложил командующему фронтом, что на озере сформирована бригада кораблей. Он предложил произвести переход судов и кораблей по озеру и высадку под усиленным прикрытием авиации, создать мощную артиллерийскую группу для удара по району высадки. Говоров одобрил его предложения, обещал учесть все, что относится к сухопутным войскам.

К середине сентября речные корабли перевезли на западное побережье Чудского озера главные силы 2-й ударной армии — более 100 тысяч человек и боевую технику. С 14 сентября фронт и флот перешли в наступление на Таллин. Успешно шла вперед 2-я ударная армия. С нарвского участка противнику пришлось отойти.

При эвакуации Таллина последними его покидали торпедные катера, и первыми они вернулись в столицу Советской Эстонии, вступив туда одновременно с нашими танкистами и пехотинцами. 13 октября моряки вернулись в Ригу. В боях участвовали воины латышского батальона, воевавшего на Ораниенбаумском плацдарме и защищавшего дорогу на Ладоге.

Победы на Карельском перешейке и на южном берегу [360] Балтийского моря имели важное политическое и стратегическое значение: вскоре прекратила боевые действия и вышла из войны Финляндия.

23 сентября — на другой день после освобождения Таллина, снова ставшего главной базой флота, — туда прибыл Трибуц. Но недолго он пробыл в столице Эстонии. Вскоре он выехал в части, чтобы организовать высадку на Моонзундские острова. Скорейшее освобождение этого архипелага зависело от Балтийского флота, точнее, его возможности быстро переправить 8-ю армию Ленинградского фронта на Моонзунд. Для участия в десанте Трибуц выделил флотское соединение под командованием контр-адмирала И. Г. Святова, придал ему для перевозок бронекатера, торпедные катера и катерные тральщики.

В те дни адмирал Трибуц неотлучно находился на кораблях и в частях, которые готовились к десанту. В Палдиски он побывал в дивизионе торпедных катеров и в роте морских пехотинцев, готовившихся к высадке на остров Вормси. Хорошая подготовка позволяла надеяться на успех.

Командующий флотом и начальник штаба фронта решили в ночь на 29 сентября высадить на остров Муху усиленную разведку. Удалось выяснить, что на острове до 500 солдат и офицеров противника, в том числе саперы.

— Саперы? — недовольно переспросил разведчиков Святов. — Держат, чтобы подорвать дамбу Муху — Сааремаа.

Чтобы достигнуть большей внезапности, Трибуц предложил высадить десант на Муху немедленно, на сутки раньше запланированного срока. Надеялся, что, возможно, удастся предотвратить взрыв дамбы. После короткой артподготовки высадка была произведена. Она оказалась неожиданной для врага. Противник отступил, однако успел произвести частичное разрушение дамбы.

Все же действия моряков и сухопутных сил оказались поистине молниеносными. Были заняты острова Вормси, Мухуме, Хиума, Сааремаа и другие. На захват Моонзундского архипелага фашисты потратили несколько месяцев, а освобождены они были за три недели. Балтийский флот получил возможность действий на всем морском театре. «Не зря моряки издавна говорят, — подумал Трибуц, — что, кто владеет Моонзундом, владеет Балтикой».

При подготовке и проведении всех боевых операций [361] дружно работали командиры и политработники по воспитанию личного состава. Трибуц большое внимание уделял партийно-политической работе, добивался того же от командиров соединений. На заседаниях Военного совета часто обсуждались вопросы политработы в наступательных боях, в которых участвовали корабли флота. Начальник политуправления Краснознаменного Балтийского флота в годы войны генерал-майор Лебедев позже так писал об участии в партийно-политической работе Трибуца в тот период:

«Командующий КБФ В. Ф. Трибуц в своей деятельности опирался на военкомов и политработников флота, заслушивал их доклады о политико-моральном состоянии личного состава, давая указания, на каких вопросах, когда и где необходимо акцентировать особое внимание в партийно-политической работе».

С конца 1944 года действия на коммуникациях противника стали основной задачей флота. Для этого командующий, штаб использовали и авиацию, и легкие силы, и подводные лодки.

Наибольший успех среди балтийских подводников выпал на долю лодки с «несчастливым» тринадцатым номером. В ночь на 30 января 1945 года подводная лодка С-13, которой командовал А. И. Маринеску, в Данцигской бухте атаковала шедший в сильном охранении транспорт «Вильгельм Густлов». На борту транспорта водоизмещением свыше 25 тысяч тонн, потопленного С-13, находилось 6 тысяч гитлеровцев, в том числе 3700 подводников. Ими можно было бы укомплектовать десятки экипажей подводных кораблей.

Через несколько дней лодка отправила на дно военный транспорт «Генерал Штойбен» водоизмещением 14 660 тонн, на котором находилось свыше 3 тысяч гитлеровцев. Всего экипаж лодки уничтожил до 10 тысяч: фашистов — по численности целую вражескую дивизию.

Говорят: кто армию имеет, тот одну руку имеет, у кого есть еще и флот, тот имеет две руки. Эта старая истина снова помолодела в неумолчной сумятице боев против немецкой группировки в Курляндии. В январе 1945 года в городке Паланге встретились командующий 1-м Прибалтийским фронтом генерал Баграмян и командующий Краснознаменным Балтийским флотом адмирал Трибуц. Они подробно определили планы ударов по врагу, договорились о взаимодействии сухопутной и морской артиллерии и авиации, чтобы не выпустить из «котла» фашистские войска. [362]

Гитлеровцы всеми силами цеплялись за порты. Еще в декабре 1944 года на совещании германского главного командования подчеркивалось, что потеря Мемеля поставила бы под еще большую угрозу базы, районы боевой подготовки лодок и пути следования конвоев. Гитлер предложил командовавшему флотом Деницу «бросить все, что есть у флота, для обороны Мемеля». Но вскоре стало ясно, что Мемель не удержать, и 21 января 1945 года в ставке Гитлера обсуждался вопрос о его эвакуации. По предложению Деница было принято предложение о разрушении гавани. Но врагу не удалось завершить задуманное. В конце января — начале февраля 1945 года наши войска овладели Мемелем, Куршской косой и отрезали с суши восточнопрусскую группировку противника, города Кенигсберг и Пиллау. Окружены были также вражеские войска в районах Данцига и Гдыни.

Морской путь оказался для врага единственным надежным источником пополнения, снабжения или эвакуации войск. В этих условиях обстановка обязывала флот к активным действиям в южной и западной Балтике.

Для руководства силами флота в этом районе был создан Юго-Западный оборонительный район. В его состав вошли торпедные катера, железнодорожная артиллерийская бригада, бригада ПВО, бригада тральщиков, бригада морской пехоты и другие соединения и части.

В течение ночи на 24 марта на выносном пункте управления командующего флотом в Паланге были решены все организационные вопросы, утверждены структура и штаты органов управления и спецслужб, произведены все назначения. У Юго-Западного морского оборонительного района не было оргпериода — все части действовали по поставленным заранее задачам. Это объединение успешно действовало и при штурме города и крепости Кенигсберг.

Перед решающими боями за город Трибуц побывал у командующего 3-м Белорусским фронтом Маршала Советского Союза Василевского. Маршал попросил помочь действиями авиации, железнодорожной артиллерии и кораблей. Как это было лучше сделать? По решению комфлота балтийская авиация наносила удары по вражеским кораблям, вытесняла немецкий флот из Данцигской бухты, чтобы он не мог помочь Кенигсбергу. К крепости перебазировались морская авиация, торпедные и сторожевые катера, железнодорожная артиллерия.

Флотские части внесли свой вклад во взятие «неприступной [363] крепости прусского духа». В ходе штурма балтийские летчики и артиллеристы сокрушали вражеские укрепления, наносили удары по кораблям и транспортам в Кенигсбергском канале и в порту Пиллау. Враг заявлял, что Кенигсберг продержится не менее, чем русский Севастополь, но всего лишь через четыре дня он вынужден был капитулировать. Высоко оценивая участие флотских соединений в штурме, маршал Василевский поблагодарил их за отличные действия.

После овладения Кенигсбергом Трибуц предложил быстрее овладеть крепостью Пиллау, чтобы отступающий противник не успел разрушить порт — его можно было использовать для базирования наших кораблей. Адмирал доложил свои соображения Василевскому, в них большую роль отвел морскому десанту. Но десант в Пиллау не понадобился. Город был занят без него. Командующий флотом решил использовать подготовленные для десантирования силы, высадив их с обеих сторон косы Фрише-Нерунг с запада и востока.

Силы западного десанта, врезавшегося в гущу фашистских войск, то брали пленных больше, чем была численность десанта, то вдруг вместе с пленными оказывались в окружении. Ведя ожесточенный бой, десантники продвигались на соединение с войсками 11-й гвардейской армии, наступавшей со стороны Пиллау. Встречными действиями гвардейцев и десантников была разгромлена крупная группировка врага.

А через несколько дней встал вопрос о крупном десанте на датский остров Борнхольм, на котором насчитывалось 12 тысяч немецких солдат. По приказанию командующего флотом поближе к острову — в Кольберг (ныне Колобжег) — перебазировались пикирующие бомбардировщики, соединение торпедных катеров, три дивизиона катерных тральщиков, морские охотники.

8 мая адмирал Трибуц по радио потребовал от гарнизона капитуляции. А когда ответа не поступило, по военным объектам был нанесен удар с воздуха. Ранним утром 9 мая шесть торпедных катеров с десантом вышли к острову Борнхольм. По пути в открытом море они пленили группу немецких кораблей. Один из катеров вынужден был сопровождать пленников к Кольбергу, а пять подошли к острову. Корабли отшвартовались в порту. Немецкий майор — адъютант коменданта острова — заявил прибывшим, что, если через 20 минут катера не уйдут, они будут расстреляны. [364]

Капитан 2-го ранга Д. С. Шавцов — начальник штаба Кольбергской военно-морской базы — ответил:

— Условия будем ставить мы. Никакие переговоры вестись не будут, спасти гарнизон может только безоговорочная капитуляция.

Десантники заняли порт, телефонно-телеграфную станцию и аэродром. Для поддержки десанта над островом барражировали наши самолеты, а на другой день на Борнхольм доставили 600 пехотинцев. Враг капитулировал, не успев совершить своих черных дел — взорвать важные объекты и утопить баржу, на которую были погружены попавшие в неволю советские люди.

В тот же день командир Юго-Западного оборонительного района вице-адмирал Н. И. Виноградов получил от командующего флотом «добро» на прорыв в Либаву. В 10.20 утра катера подошли к гавани. Катерники видели на пирсах четырехствольные пулеметы и растерянные лица солдат, пораженных дерзостью балтийцев. Десант с катеров взял под охрану военно-морские объекты и судоремонтный завод. Вскоре враг начал складывать оружие.

Через пять часов после прорыва десантников в город вступили наши сухопутные части.

Так завершились боевые действия на Балтике, длившиеся от первого и до последнего дня войны, — все 1418 дней и ночей Великой Отечественной.

В течение всей войны Краснознаменный Балтийский флот с честью решал поставленные перед ним стратегические и оперативные задачи, являлся надежным щитом, прикрывавшим с моря один из наиболее ответственных участков советско-германского фронта.

Совместные действия сухопутных сил и флота сорвали гитлеровские планы захвата Ленинграда — это было основной задачей флота в течение длительного времени. Затем началось наступление войск и флота, и по мере расширения операционной зоны увеличивались масштабы действий кораблей и авиации. В результате немецкий флот нес значительные потери.

Противник не решался нападать с моря на наше побережье, не создал угрозы для приморского фланга советских войск — в этом огромная заслуга воинов-балтийцев.

Разработка целого ряда операций знаменовала собой новое слово в развитии оперативного искусства и стратегического использования флота. И здесь важное слово [365] принадлежало командующему КБФ адмиралу Трибуцу, под чьим руководством всю войну действовал Краснознаменный Балтийский флот, замечательные боевые дела которого Родина в послевоенные годы отметила вторым орденом Красного Знамени.

Еще два года после победного майского дня, по существу, продолжалась война на Балтике — война с минами. В Финском заливе их было поставлено до 70 тысяч, в Балтийском море — свыше 80 тысяч мин и минных защитников. Да, трудились как на войне.

Трибуц командовал Балтийским флотом до мая 1947 года. Затем был заместителем главнокомандующего войск Дальнего Востока по ВМС, с 1949-го — начальником Гидрографического управления Военно-Морских Сил. В 1951 году Владимир Филиппович на преподавательской работе — начальник кафедры и факультета Военной академии Генштаба. Три года, с 1957 по 1960 год, Трибуц работал адмирал-инспектором инспекции ВМФ Главной инспекции МО СССР.

Родина высоко оценила заслуги Владимира Филипповича Трибуца перед Вооруженными Силами. Он награжден двумя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, двумя орденами Ушакова 1-й степени, орденом Нахимова 1-й степени, многими медалями.

После ухода в отставку в 1961 году Трибуц руководил одним из секторов Всесоюзного института научной и технической информации. Он стал доктором исторических паук, активно вел общественную работу. Его перу принадлежит более 200 статей и четыре книги. Яркие мемуары, содержательные, глубокие статьи адмирала Владимира Филипповича Трибуца и сегодня в нашем боевом строю. Дышащие героикой военных будней, наполненные громадным жизненным и боевым опытом, они учат любить морскую службу, флот, нашу Отчизну.

30 августа 1977 года Владимир Филиппович окончил свой жизненный путь. Имя его навсегда осталось в ряду выдающихся полководцев и флотоводцев Великой Отечественной войны.

Содержание